Сергей Чувашов
Щупальца разума. Как в СССР и России пытались измерить душу, подключить мозг к компьютеру и договориться с нейронами

Введение: Мечта о психической энергии

Человеческий разум всегда был последней и самой загадочной границей. Если звезды можно измерить телескопом, а атом – разбить на частицы, то как измерить мысль? Как взвесить воспоминание, зафиксировать мечту или подключить провода к сознанию? В XX веке, веке торжества физики и техники, на этот вызов бросила вызов страна, одержимая идеей пересоздания мира и самого человека – Советский Союз.

Наши путешествие начинается не с нейрочипов и искусственного интеллекта, а с дореволюционных лабораторий, где Иван Сеченов и Иван Павлов заложили краеугольный камень – учение о рефлексах. Они низвели душу с философских небес на твёрдую почву физиологии, заявив: все процессы психики имеют материальную основу и подчиняются законам. Эта идея стала еретическим откровением и одновременно – идеологическим козырем для новых властителей России.

Большевики, захватив страну, мечтали не только о новом обществе, но и о «новом человеке». Чтобы его построить, нужно было понять механизм «машины», которой является мозг. Наука о высшей нервной деятельности из чисто академической дисциплины превратилась в стратегический полигон. Речь шла уже не просто о понимании, а об управлении: можно ли, воздействуя на нервные процессы, создать человека будущего – рационального, лишённого предрассудков, с «советским супермозгом»? А можно ли, идя дальше, вычленить и использовать таинственную «психическую энергию» для связи на расстоянии, чтения мыслей или управления биороботами?

Эта сага – о грандиозных попытках и болезненных тупиках, о гениях, опередивших время, и о тех, кого раздавила идеологическая машина. Мы пройдём от «башен молчания» Павлова до секретных лабораторий Минобороны, изучавших телепатию; от первых в мире операций по вживлению электродов в человеческий мозг до современных нейрохоккеев и декодеров снов. Это история о том, как в России и СССР с упрямой, иногда пугающей прямотой пытались протянуть щупальца разума в самую суть сознания и найти ответ на главный вопрос: можно ли мысль измерить? Попробуем найти его вместе.

Эпоха великих школ и идеологического пресса (1920-1950-е)

Павлов и его башня молчания: Не только собаки

Имя Ивана Петровича Павлова навсегда вписано в историю золотыми буквами и прочно связано с образом слюнявой собаки, слышащей звонок. Однако «условный рефлекс» был для него не целью, а инструментом, ключом к куда более амбициозной задаче – созданию точной науки о высшей нервной деятельности (ВНД), которая охватила бы и животное, и человека.

В Колтушах, под Ленинградом, выросли необычные сооружения – «Башни молчания». Это были специальные звукоизолированные лаборатории-камеры, призванные оградить подопытных (собак, а позже и обезьян) от любых случайных раздражителей. Здесь, в стерильной тишине, можно было изучать чистую работу коры больших полушарий, подобно тому, как физик изучает частицу в вакуумной камере. Павлов, лауреат Нобелевской премии по физиологии и пищеварению (1904), радикально сменил фокус: его теперь интересовал не желудок, а «главные начальники» организма – мозг и психика.

Но Павлов не остановился на животных. В 20-30-е годы его школа предприняла смелые, хотя и спорные, попытки применить учение о ВНД к человеку. В поле зрения павловцев попала психиатрия. Они интерпретировали неврозы как «сшибку» (конфликт) основных нервных процессов – возбуждения и торможения. Шизофрению пытались объяснить как хронический гипноидный (заторможенный) фазовое состояние коры, а истерию – как патологическую преобладаемость подкорки над ослабленной корой.

На базе созданного в 1918 Института экспериментальной медицины и позднее Биостанции в Колтушах велась работа с «трудными» детьми и пациентами психиатрических клиник. Лечение строилось на идее выработки правильных условных связей и охранительного торможения. Например, для лечения невроза у ребенка могли создавать строгий, повторяющийся режим дня (систему условных ритуалов), чтобы стабилизировать шаткие нервные процессы. Это был грубый, механистический, но удивительно последовательный подход: человеческая психика рассматривалась как сложнейшая, но в конечном счёте познаваемая и управляемая рефлекторная машина.

Эта мощная, монолитная школа породила не только открытия, но и догмы. Павловский «рефлекторный детерминизм» стал каноном, а любое отступление от него рисковало быть объявленным ересью. Главным еретиком и конкурентом выступил Владимир Михайлович Бехтерев со своей «объективной психологией» и идеей комплексного изучения мозга. Их противостояние было не только научным, но и зачастую личным, и трагический, не до конца ясный финал Бехтерева в 1927 году навсегда оставил вопрос о природе этой конкуренции открытым. Однако именно павловская школа, с ее железной логикой и поддержкой властей, искавших простые материалистические объяснения всему, стала официальным фундаментом, на котором – и против которого – будет развиваться вся дальнейшая советская нейронаука.

Именно в этих «башнях молчания» родилась мечта о полном контроле над психикой. Следующим шагом, который предстояло сделать уже ученикам Павлова в послевоенную эпоху, была попытка не просто объяснить, но и напрямую подключиться к этому рефлекторному механизму, заговорив с мозгом на языке электрических импульсов.

Методологический раскол: Рефлексология vs. Комплексный подход

Если Павлов, с его «башней молчания» и строго контролируемыми экспериментами над собаками, стремился к выявлению элементарных законов высшей нервной деятельности, то Бехтерев мыслил масштабнее. Его «Объективная психология» (позже переименованная в рефлексологию) была заявкой на создание всеобъемлющей науки о человеке, основанной исключительно на внешне наблюдаемых, объективных данных – рефлексах, сочетательных и двигательных.

Ключевое различие заключалось в объекте и методе:

Павлов и его школа фокусировались на слюноотделительном рефлексе как модельном процессе, изучая корковые механизмы условных связей в почти стерильных лабораторных условиях.

Бехтерев и его последователи изучали широкий спектр сочетательно-двигательных рефлексов у животных и человека, рассматривая личность как целостную систему, неразрывно связанную с социальной средой. Его подход был междисциплинарным по замыслу, интегрируя данные неврологии, психологии, психиатрии и даже социологии.

Это противостояние было не просто личным соперничеством двух титанов. Это был спор о будущем всей советской науки о поведении: должна ли она быть сведена к физиологии отдельных процессов или стать комплексной наукой о человеке.

«Мозговой» проект: Институт мозга

Воплощением бехтеревской программы стал Государственный рефлексологический институт по изучению мозга имени В. М. Бехтерева, основанный в 1927 году в Ленинграде. В отличие от физиологических лабораторий Павлова, Институт мозга задумывался как уникальный научный комплекс, где изучение структуры (анатомия и гистология мозга) неразрывно сочеталось с изучением его функций (рефлексология, клиническая неврология и психиатрия).

Бехтерев планировал создать при Институте «пантеон мозга» – коллекцию мозга выдающихся людей (ученых, писателей, художников) для поиска морфологических коррелятов гениальности. Этот проект, опередивший свое время, был прямым вызовом редукционизму, демонстрируя веру в то, что высшие проявления человеческого духа могут и должны изучаться объективными методами. Институт стал главным оплотом «объективной психологии» и символом альтернативной павловскому пути научной школы.

Трагический финал и загадочные обстоятельства

Триумфальное открытие Института мозга в 1927 году стало одновременно и кульминацией, и точкой отсчета к трагическому финалу. 23 декабря 1927 года Владимир Михайлович Бехтерев скоропостижно скончался в Москве, куда приехал для участия в Первом Всесоюзном съезде невропатологов и психиатров.

Обстоятельства его смерти до сих пор вызывают вопросы и окружены версиями, ставшими частью исторического мифа:

Официальная версия: Смерть от пищевого отравления (вероятно, отравленных консервов) на фоне обострения сердечно-сосудистых проблем.

Конспирологическая версия: Политическое убийство. Согласно ей, Бехтерев, консультировавший Сталина и поставивший ему (по некоторым слухам) диагноз «паранойя», был устранён по приказу вождя. Прямых документальных доказательств этому нет, но слухи упорно циркулировали в научной среде.

Версия «научного заказа»: Смерть могла быть результатом закулисной борьбы научных кланов, стремившихся устранить влиятельного конкурента в борьбе за ресурсы и идеологическое доминирование.

Какой бы ни была истинная причина, смерть Бехтерева была мгновенно использована его оппонентами. Его школа, лишившись харизматичного лидера и протекции, стала мишенью для критики со стороны набиравшей силу павловской ортодоксии, которая в 1930-50-е годы была возведена в СССР в ранг единственно верной «материалистической» науки о поведении.

Наследие и «реабилитация»

После смерти Бехтерева его «Объективная психология» была объявлена «идеалистической» и «механистической», а Институт мозга переориентирован. Однако идеи Бехтерева, казалось бы, погребённые под монолитом павловского учения, оказались невероятно живучими.

Они проросли в:

Нейропсихологии (через труды его ученика Александра Лурии, создавшего теорию системной динамической локализации функций, прямо противостоящую узкому локализационизму).

Психофизиологии и биологической обратной связи.

Комплексном (биопсихосоциальном) подходе в современной неврологии и психиатрии.

Таким образом, Бехтерев проиграл битву за официальное признание в своей стране при жизни, но во многом выиграл войну за умы в долгосрочной исторической перспективе. Его трагический финал символизирует не только личную драму учёного, но и драму науки, пытающейся сохранить целостность и комплексность в эпоху, требующую простых догм и однозначных ответов.

1. Идеологический контекст: почему «кибернетика – продажная девка империализма»?

В конце 1940-х – начале 1950-х гг. в СССР началась кампания против кибернетики, которую официальная идеология объявила «лженаукой» и «буржуазной идеалистической концепцией». Основные претензии были таковы:

«Механицизм» и «идеализм»: Кибернетика, изучая управление в живых организмах и машинах, сравнивала мозг с компьютером (или наоборот). Это трактовалось как «вульгарный материализм» и «механицизм», упрощающий сознание до схемы, а также как «идеализм», поскольку допускала аналогии между живым и неживым, что противоречило диалектическому материализму.

Антимарксизм: Идея саморегулирующихся систем и «обратной связи» якобы противоречила марксистскому учению о первичности материи и вторичности сознания, а также отрицала роль социальных факторов.

Космополитизм: Кибернетика была западной наукой, связанной с именами Норберта Винера, Клода Шеннона, и развивалась в контексте создания первых ЭВМ, что автоматически делало её подозрительной.

Статья в «Кратком философском словаре» 1954 года давала официальное определение: кибернетика – это «реакционная лженаука, возникшая в США после Второй мировой войны и получившая широкое распространение и в других капиталистических странах; форма современного механицизма».

Последствие: это на десятилетия затормозило развитие в СССР:

Вычислительной техники и программирования.

Когнитивных наук и искусственного интеллекта.

Нейронаук, особенно тех направлений, которые пытались моделировать работу мозга с помощью математики и кибернетических принципов (нейронные сети, теория управления).

Исследования мозга были вынуждены вестись в рамках «правильной» павловской физиологии (учение о высшей нервной деятельности) и в строгих материалистических рамках, что сужало методологию.

2. Борьба с «физиологическим идеализмом»

Параллельно шла борьба с «физиологическим идеализмом» – обвинениями в идеализме против физиологов, чьи взгляды выходили за рамки догм.

Самым известным процессом стала «Павловская сессия» Академии наук и Академии медицинских наук СССР в 1950 году. На ней была разгромлена «псевдонаучная» школа академика Л.А. Орбели (ученика Павлова), обвинённая в отходе от учения Павлова и в идеализме. Критике подверглись и другие видные учёные.

Орбели и его последователи изучали эволюцию функций нервной системы, роль подкорковых структур и вегетативной нервной системы, что было объявлено «идеалистическим» отступлением от материалистического учения Павлова о высшей нервной деятельности (коре головного мозга и условных рефлексах).

Итог: установилась идеологическая монополия догматического «павловского учения», что заморозило развитие целых разделов нейрофизиологии, генетики поведения и смелых теорий.

3. Эксперимент Леонида Васенко: «перекрёстное кровообращение» собак

В этой жёсткой атмосфере некоторые учёные пытались искать новые пути в рамках дозволенного. Опыты физиолога Леонида Васенко в 1950-х годах – яркий пример.

Суть эксперимента:

Двум собакам (донору и реципиенту) хирургически соединяли кровеносные системы (например, сонные артерии и яремные вены), создавая модель «общего кровотока».

Затем у одной из собак (реципиента) вызывали какое-либо состояние: стресс, болевое раздражение, вводили стимуляторы или транквилизаторы.

Наблюдали за реакцией второй собаки (донора), у которой не было прямого воздействия, но чья кровь теперь смешивалась с кровью возбуждённого или угнетённого партнёра.

Цель и значение:

Гуморальная регуляция психических состояний: Эксперимент напрямую изучал, как химические вещества (гормоны, нейромедиаторы, продукты метаболизма), циркулирующие в крови («гумор» – жидкость), передаются от одного организма к другому и влияют на его эмоциональное состояние, возбудимость, поведение. Это была попытка найти материальный (химический) субстрат психических процессов.

В рамках дозволенного: Исследование не вторгалось в «идеалистические» сферы кибернетики или сложного моделирования мозга. Оно было сугубо физиологическим, «материалистическим», продолжало традиции павловских опытов, но на новом уровне.

Предтеча современной психоэндокринологии: Эти работы были ранними и важными шагами в понимании роли гуморальных факторов в стрессе, эмоциях и поведении, задолго до расцвета нейрохимии.

Эта глава истории показывает, как идеологический контроль и борьба с «лженауками» (кибернетика) и «идеализмом» на десятилетия изолировали советскую науку о мозге от мировых тенденций. Учёные были вынуждены либо заниматься безопасной, но ограниченной догматической проблематикой, либо, как Васенко, искать сложные обходные пути для изучения фундаментальных вопросов. Цена – потерянное время, отставание в ключевых областях и несостоявшиеся открытия. Реабилитация кибернетики в СССР началась только после 1955-1956 годов, но отставание уже было критическим.

1. Исследование и тренировка вестибулярного аппарата (борьба с "космической болезнью")

Это была проблема №1 для мозга в невесомости.

Суть проблемы: В невесомости нарушается привычная связь между зрением, вестибулярным аппаратом (во внутреннем ухе) и проприорецепцией (ощущением тела). Мозг получает противоречивые сигналы, что вызывало у многих космонавтов тошноту, дезориентацию, потерю аппетита – синдром космической адаптации.

Методы ИМБП:

Вращающиеся кресла (Барани, Кориолиса): Космонавтов раскручивали с разной скоростью и в разных плоскостях, чтобы "научить" мозг игнорировать ложные сигналы от вестибулярной системы.

"Качели Хилова" (оптокинетическая стимуляция): Кресло с закрытыми глазами вращалось, а перед космонавтом двигался зрительный фон. Это создавало конфликт "зрение-вестибулярка" для тренировки устойчивости.

"Арфа" (1980-е, но корни в 70-х): Уникальная советская разработка – вращающаяся комната, где можно было создавать искусственную гравитацию и моделировать сложные вестибулярные нагрузки.

2. Психофизиологическая подготовка и моделирование стресса

Космонавта готовили к изоляции, монотонии, перегрузкам и работе в экстремальной ситуации.

Сурдокамера (камера тишины и изоляции): Испытуемые (будущие космонавты) проводили в звукоизолированной камере дни и недели. Это проверяло устойчивость психики к сенсорному голоду и одиночеству. Наблюдение велось через окно Гезелла и датчики (ЭЭГ, пульс). Один из самых известных экспериментов – 15-суточная изоляция Валерия Быковского и Бориса Егорова перед полётом "Восхода-1" (1964).

Тренировки на выживание: после посадки мозг и тело могли быть в состоянии стресса. Космонавтов выбрасывали в зимнюю тайгу, пустыню, сажали на плот в океане, чтобы выработать навыки действий в критической ситуации на "автомате".

Тренировки на центрифуге: это была подготовка мозга к перегрузкам на старте и при спуске. Мозг учился сохранять ясность сознания и работоспособность при 8-10 g.

3. Исследования сна и ритмов в невесомости

Учёные ИМБП (А.Н. Лебедев и др.) изучали, как невесомость и отсутствие привычного чередования дня и ночи влияют на структуру сна и циркадные ритмы. Были отмечены проблемы с засыпанием, фрагментация сна.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.