Мэл Зикс
Нить, перо и кисть

Пролог

Дождь за окном не шумел – он шипел. Мелкая, назойливая изморозь, превращавшая Питерский переулок за стеклом в размытую акварель, где фасады домов расплывались, как мокрый картон, а фонари были лишь желтыми кляксами на сером листе. Внутри кофейни, в углу у самого окна, было сухо, тепло и пахло горьковатым эспрессо, корицей и старой бумагой.

Виктор прислонил лоб к прохладному стеклу, оставив на нём мутный отпечаток. Перед ним на столике стоял остывающий раф, а рядом лежал раскрытый скетчбук с плотной, зернистой бумагой. На странице, подхваченной полуслучайными линиями, уже проступал контур – неясный, как размышление. Вихрь штрихов, похожий то ли на спираль, то ли на воронку.

– Твой дождь сбежал со страницы и теперь пытается залить весь город, – раздался голос слева. – Жалобно так. Как будто плачет, что его неправильно нарисовали.

Виктор обернулся. Екатерина подпирала щеку кулаком, смотря на него через край своего чая с бергамотом. В её карих глазах плескалась теплая усмешка. Прядь темно-каштановых волос выбилась из небрежного пучка и касалась щеки.

– Он не плачет, – парировал Виктор, отрывая взгляд от её губ, чуть тронутых блеском. – Он смотрит. И ждёт, когда все отражение в лужах станет достаточно четким, чтобы в него можно было провалиться.

– Ого, – протянула Катя, отпивая чай. – Уже мрачно. С утра так. Не хватало только, чтобы твоя воронка засосала последний пончик из этого кафе. – Она кивнула на прилавок, где владелец заведения и по совместительству бариста, действительно сокрушенно разглядывал почти пустую вазочку.

Виктор фыркнул. «С утра» – было условностью. Они просидели тут уже часа три, с тех пор как закончили обход редакций, получив очередной вежливый отказ. «Ваш стиль слишком… нервный для массового рынка», – сказали ему. «Ваша поэзия требует слишком подготовленного читателя», – сказали ей. Они вышли на улицу под начинающийся дождь, и Катя молча взяла его за рукав, потянув в знакомую дверь. Без слов. Она всегда знала, когда ему нужно просто помолчать, а когда – выговориться. Сегодня он молчал. И рисовал.

– Скучно? – спросил он, вертя в пальцах карандаш.

– Со мной? Всегда, – она улыбнулась, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок. – Но у нас же есть план «Б» на случай творческого и коммерческого краха.

– Игра? – оживился Виктор.

– Игра, – подтвердила Катя, вытаскивая из своего объёмного, вечно забитого блокнотами и книгами рюкзака тонкий, изящный блокнот в тёмно-синей коже. – Я начинаю. Правила прежние: слово, ассоциация, набросок, строчка. Цепочка миров. Кто первый собьется или скажет что-то банальное – платит за пончики. Если они ещё остались.

– Держись, Катя. У меня сегодня мрачно-глубинное настроение, – пошутил Виктор, перелистывая страницу скетчбука на чистый лист. Его пальцы, испачканные графитом, уже чесались.

Катя закрыла глаза на секунду, прислушиваясь к стуку капель по стеклу.

– Дождь, – сказала она, открывая глаза. В них вспыхнул азарт.

Мозг Виктора сработал мгновенно, выхватывая из потока сознания не логичный образ, а ощущение.

– Зеркало в луже, – выпалил он и тут же наклонился над листом. Карандаш заскользил, оставляя жирный, уверенный кривой овал – лужу. Внутри, несколькими лёгкими штрихами, он наметил отражение фонарного столба, раздваивающееся, как в кривом зеркале. А вместо самого фонаря, в небе лужи, он нарисовал несколько пар точек, смотрящих в разные стороны. Глаза.

Катя наблюдала за движением его руки, её собственный взгляд стал острым, анализирующим. Она подхватила блокнот, вывела изящным почерком его ассоциацию, а ниже, не задумываясь, добавила:

«Хрустальный страж, чей взор печален,

Шаги он помнит, лица же – нет.

Вот образы, в пыли оставленных печалей,

И блеск, поглощённый бездной прежних лет.

Лишь взоры ввысь застывшие ловит зеркала гранит,

Но в тех зрачках – хладная пустота,

Где отсветы былых миров навек застыли,

И память без лица – на сердце пустота.».

Виктор замер, его взгляд застрял на строчке «хладная пустота». Он посмотрел на свои «глаза» в луже, и ему показалось, что они смотрят не вверх, а внутрь, в самое ядро бумаги. – Это не дыра, – выдохнул он. – Это вход. Бездна… она не вниз уходит. Она – внутри. Прямо здесь. – Его голос звучал так, будто он делал открытие не для Кати, а для самого себя. – Его карандаш ожил с новой силой. Он превратил отражение столба в нечто вроде арки или входа. А из центра лужи, от этих глаз, потянул вниз, вглубь бумаги, сужающуюся спираль, туннель. Штриховка стала гуще, темнее, создавая иллюзию глубины. Это была не просто дыра. Это был портал.

– Внутренняя бездна, – Катя закусила нижнюю губу, её брови сдвинулись. Она писала быстро, почти не глядя, слова текли сами.

«Исход – в падении. В сухом признании:

Что дна нет – только твердь, что ждёт внизу.

Что я – лишь взгляд в колодец мирозданья,

Где на конце струится свет иному глазу.

Здесь стена – лишь тишина, ставшая окном.

Зеркало – лишь дверь, забывшая затвор.

И тот, кто пал, становится крылом,

Найдя для полёта точку пустоты, где есть простор.»

Виктор оторвался от рисунка, чувствуя, как слова Кати «стать крылом» отзываются эхом в его спирали. Он посмотрел на неё, на её лицо, озарённое внутренним светом мысли, который был ярче любого фонаря за окном.

– Оно не просто затягивает, – сказал он тихо, почти благоговейно. – Оно приглашает. Твои строки… они превращают мой портал в дверь. А дверь существует для того, чтобы её открыли. Ты понимаешь? Мы только что… мы не нарисовали картинку. Мы начертили дверной проём. Как будто у каждого нашего отражения есть своя жизнь, своя версия города, где мы… где мы просто тени.

– Город двойников! – воскликнула Катя, и её глаза загорелись.

«…Сквозь туман тихих площадей,

В отблеске фонарей вечерних,

Манят стены магических тайн,

Город двойников беззаботных.

Здесь проходит строка границы,

Между жизнью реальной и иной,

Отраженья витают птицы,

Нити судеб ведут домой.

Каждое окно таит сказку,

За стеклом судьбы дремлют,

Этот город-призрак, загадку,

Нам открыл художник-поэт.»

– «Город двойников беззаботных»… – повторил Виктор, и его карандаш ожил, несясь по бумаге, как бы откликаясь на зов ее строк. Он рождал силуэты зданий, кривых, наклонных, отражающих не реальность, а ее искаженную, «призрачную» копию.

– Или опережая! – воскликнул он. – Представь, твой двойник из этого стиха… он уже знает твой следующий шаг. Он – не тень, а твое предчувствие, обретшее форму. Страх, который стал дорогой. Желание, которое нарисовало себе целый город, чтобы ждать тебя в нём. – Представь, ты идёшь по своему городу, а в луже видишь, как твой двойник уже свернул за угол, который ты еще только собираешься свернуть. Он знает, куда ты идёшь. Он – твое предчувствие, твой страх, твоё… желание.

– Желание убежать от самого себя, – прошептала Катя, и её голос стал тише, задумчивее. Она писала:

«Но он не злится. Он – усталость взгляда,

Эхо прошлых лет, угасших огней.

Он ждёт, чтоб зритель услышавший однажды

Приветствовал другого, ставшего добрей.

Пусть тот, кто в зеркало всмотрелся ясно,

Поглядит вглубь, встретив знакомый взгляд.

Тогда узнает он тревоги минувшие раны,

И тени чувств, спящих невнятно назад.».

– «…И тени чувств, спящих невнятно назад», – прошептал Виктор, и его рука сама потянулась к скетчбуку. Он смотрел на почти готовый рисунок – хаотичный, перегруженный, но на удивление цельный. Город-отражение, населённый «трепетными птицами» ее строк, уходящий в спиральную бездну. И в центре, у входа, две фигурки. Его карандаш будто решил за него: у той, что изящнее, в руке появился не перо, а четкий, почти архитектурный ключ.

– Ключ, – сказал он голосом, в котором не было вопроса, только утверждение открытой истины.

– Что?

– Не перо. Ключ. Ты написала «встретив знакомый взгляд». Чтобы встретить – нужно открыть. Что? Дверь между «жизнью реальной и иной»? Свою собственную… реальность?

Катя посмотрела на фигурку на его рисунке, потом на свои исписанные листы. На её лице появилось выражение легкого изумления, смешанного с восторгом.

– Вик… – голос Кати дрогнул. Она смотрела то на фигурку с ключом, то на свои исписанные листы, где «нити судеб ведут домой». – Это же… готовая история. Мы не просто играли. Мы… нащупали нить. Это сюжет о двух творцах, которые обнаружили, что все их идеи, все их «тени чувств» – не фантазии. Это сигналы. Из мира, который ты нарисовал, и который я… описала. Они решают в него спуститься. Чтобы… чтобы найти источник. Или чтобы разбудить спящие назад чувства. Спасти свои же собственные, заблудившиеся в отражениях, мысли.

Они замолчали, оба пораженные тем, что только что родилось в обычный дождливый день в кофейне. Это был не просто розыгрыш, не упражнение. Это было откровение. То самое редкое состояние, когда двое людей, дополняя друг друга, создают нечто, превосходящее их обоих.

– Знаешь, – тихо сказал Виктор, откладывая карандаш, – иногда мне кажется, мы не придумываем истории. Мы как… радисты. Которые ловят сигналы. Откуда-то из…

– Из другого места или другого мира? – закончила за него Катя, и её улыбка стала мягкой, почти нежной. Она дотянулась через стол и положила свою ладонь поверх его, испачканной графитом. – Не заносись, Виктор. Хотя… – она понизила голос до шёпота, игривого и доверительного, – сегодняшний сигнал был очень четким. Просто у нас хорошая связь.

Ее пальцы осторожно переплелись с его. Простой жест, но в нём была вся их история: поддержка в минуты неудач, радость от совместных находок, тихое понимание, что они – одна команда. На двоих.

Виктор сжал ее ладонь в ответ, чувствуя под пальцами шершавую кожу и теплые костяшки. Он посмотрел в окно. Дождь почти прекратился. Лужи на асфальте, мерцающие под редкими проблесками света, действительно казались теперь дверями. Иллюзорными, хрупкими, но дверями.

– Надо будет это как-то оформить, – сказала Катя, наконец отпуская его руку и принимаясь аккуратно вырывать исписанные листы из блокнота. – Новый зин. Самый лучший.

– «Город Отражений», – предложил Виктор, закрывая скетчбук с тем самым рисунком.

– Или «Цепочка Миров», – улыбнулась она. – В честь игры.

Они собрали вещи, расплатились. Бариста, подсчитав выручку, кивнул им на прощание. На пороге кофейни они задержались на секунду, глядя на освеженный, вымытый дождем город. Воздух пах озоном и надеждой.

– Завтра? – спросил Виктор, натягивая капюшон худи.

– Как всегда, – ответила Катя, поправляя шарф. – У меня уже есть идея для первой главы. Про ключ.

Она встала на цыпочки и быстро, почти нежно, поцеловала его в щёку.

– Не теряй сегодняшний настрой. Он волшебный.

Потом развернулась и пошла в сторону метро, её фигура растворилась в вечерней толпе. Виктор тронул пальцами место, которого коснулись её губы, и улыбнулся про себя. В кармане его куртки лежал скетчбук с рисунком, который казался теперь не просто фантазией, а картой. Картой места, которого не существует.

Он ещё не знал, насколько он прав. Он не знал, что их игра уже перестала быть игрой. Что «другой слой реальности» – не метафора. И что «ключ», который он сегодня нарисовал, очень скоро понадобится не для метафоры, а для того, чтобы вступить в отчаянную гонку за тем, что дороже всего на свете. За тем самым светом в её глазах, который только что помог ему поймать самый четкий сигнал в его жизни.

Часть 1. Фальшивая нота. Глава 1. Белое пятно

Прошла неделя. Небо было затянуто белыми, почти серыми, облаками, но без дождя, как натянутый над городом холст, на котором художник так и не решился сделать первый мазок. Виктор и Катя сидели в кафе, прорабатывая идею, рожденную неделей ранее в потоке ассоциаций и линий. Это было уже другое место – крошечная кофейня, спрятавшаяся в арке старого питерского дома. Интерьер здесь дышал сонной книжной пылью. Свет падал из высокого, узкого окна с витражной вставкой, окрашивая столы в призрачные синие и багровые пятна. Стены от пола до потолка были заняты стеллажами, груженными не бутафорскими, а настоящими, потрепанными временем томами в кожаных и картонных переплетах – от собраний сочинений Тургенева и Чехова до философских трактатов с позолотой на корешках. Воздух пах не только горьковатой арабикой, но и старой бумагой, воском и едва уловимым ароматом лаванды, исходящим от засушенных букетиков в углах полок. Даже стулья здесь были не привычные, как в рядовом кафе, а тяжёлые, дубовые, с готическими спинками, а на столе между ними вместо бумажной салфетницы стояла чернильница с высохшим пером. Казалось, время здесь текло медленнее, обволакивая посетителей тишиной, нарушаемой лишь шелестом страниц, скрипом половиц и тихим перебором струн из колонок – играли какие-то забытые лютневые сонаты. Это была почти музейная реконструкция кабинета ученого конца XIX века, где даже современный кассовый аппарат был искусно спрятан за фасадом старинного бюро.

– Я же говорю, нужно добавить больше мрачности. – настаивал Виктор. – Сейчас это в тренде, многие авторы сейчас делают так, и я не имею в виду каких-то зомбаков или вампов туда вставлять, скорее больше мистики и загадочности.

– У нас такое не примут! – парировала Катя. – Ты вспомни, что было с последним твоим комиксом на коленке, который про стаю ворон. Это было стильно, не спорю, но я не знаю с чего ты решил, что сейчас такое популярно. Время готических историй подошло к концу, издательства все реже интересуются такими произведениями.

– Ты хочешь, чтобы это была веселая история с бегающими по светящейся траве единорогами? – С легкой усмешкой выпалил Виктор.

– Да нет же! Какие еще единороги! Это должна быть фантастическая история, но не с радужными помоями и не с угнетающим мраком.

Они спорили еще какое-то время, потом принялись молчать. Продолжалась эта тишина еще минуты две, в кафе играла музыка, за окном все также клубилась серость.

Потом Виктор спросил, будет ли Катя еще кофе. Она грустно кивнула головой и отвела взгляд. Он поднялся из-за стола и пошел к кассиру-бариста.

Это было не сильно дорогое заведение, но и для голодного художника оно не очень подходило. Цены здесь не кусались, конечно, однако можно было неплохо раскошелиться, если сильно засидеться. Виктор не был бедным, с заказами на арты у него все было достаточно неплохо, – он успевал отдавать по две-три работы в неделю. Вырученных средства хватало чтобы ходить в такие вот кофейни время-от-времени вместе с Катей или с кем-нибудь из друзей.

– Один латте с карамельным сиропом и капучино с ореховым. – сказал он кассиру, и добавил, – с собой.

Он хотел поймать мысли, но они тут же улетучилась, вытесненная творческим зудом, который никак не отпускал его после разговора с Катей. «Не мрак и не радуга». Что-то среднее. Абстракция? Нет, для их истории нужно повествование. Может, игра с перспективой? Сделать город-лабиринт не мрачным, а сюрреалистически-геометричным? Как де Кирико, только в духе комикса.

Он машинально протянул карту, даже не слыша вопроса про оплату, взгляд его скользнул по полкам с книгами за стойкой. Томик Булгакова с потрепанным корешком. «Рукописи не горят». Иронично. Их собственная рукопись пока что тихо «тлела», не в силах разгореться. Может, Катя права? Может, ему стоит меньше упрямиться и пойти на компромисс, чтобы история наконец сдвинулась с мертвой точки? Но компромисс в творчестве для него всегда отдавал предательством, смазанным штрихом, который портит всю композицию.

Терминал пискнул, вернув его к реальности. Он сунул карту в карман, не глядя на сумму. Финансовые подсчеты он всегда откладывал на потом, предпочитая жить с ощущением, что денег «в общем-то хватает», чем с точной, давящей цифрой в голове. Главное – сейчас были средства на материалы и на вот эти редкие совместные вечера в таких местах, где можно думать вслух, не боясь косых взглядов.

– Ваш кофе, – улыбнулась бариста, ставя перед ним два бумажных стакана. Виктор взял их, ощутив приятный, почти живой жар через картон. Катя любит, когда латте обжигающе горячий, – отметил он про себя, уже поворачиваясь к их столику у окна. И чтобы пенка была плотной, как холст. Он мысленно готовил аргументы, как мягко, но убедительно доказать ей, что нотка мрачности – это глубина, та самая «хладная пустота» из её же стихов. Нужно просто найти правильные слова. Он сделал шаг, и в этот момент его взгляд, скользнувший по залу в поисках её знакомого профиля, наткнулся на белую, четко очерченную фигуру, сидящую напротив Кати.

Всё. Все мысли о композиции, о перспективе, о температуре кофе – всё вылетело из головы, как воздух из проколотого шарика. В сознании осталась только одна, резкая, графическая картинка: чужая спина в идеально сидящей рубашке, загораживающая Катю. И ее лицо, обращенное к незнакомцу, с выражением, которого Виктор не видел у неё уже несколько дней – оживленным, вовлеченным, заинтересованным. Творческий зуд моментально сменился другим, низким и знакомым чувством – чувством вторжения в отлаженную, хрупкую систему их мира. Он сжал стаканы так, что картон слегка промялся, и медленно пошёл вперёд, лицо его стало спокойным, почти бесстрастным.

В голове уже крутились мысли о том, кто мог быть тот незнакомец. Катя была достаточно популярна в узких кругах. Хоть ее стихи еще не выпустило ни одно крупное издательство, но она уже успела выступить в нескольких клубах и даже побывать на одном андеграундном рэп-баттле, в интернете же она вела канал, под псевдонимом, где публиковала свои словесные эксперименты.

– Я вам не помешал? – на тембр ниже спросил Виктор.

– Нет, что ты, – весело ответила Катя, – познакомся, – это Максим.

Парень посмотрел на Виктора, привстал и протянул руку. Выглядел он достаточно спортивно, подкаченные руки и грудь, которые были каким-то чудесным образом втиснуты в белую рубашку с дорогими на вид запонками. Блондинистые волосы были аккуратно уложены на бок.

Виктор поставил кофе на столик и пожал руку. Рукопожатие получилось каким-то небрежным, – Максим не приложил силы и сделал это как-то вяло. И Виктор заметил, что вставать с его места этот гость не собирается.

Не растерявшись, взял стул из-за соседнего столика поставил его сбоку стола между Максимом и Катей, сел рядом.

– О чем болтаете? – с любопытством спросил Виктор.

– Оказывается Максим сюда часто заходит, сидел вон за тем столиком, – Катя показала пальцем, – мы с ним не знакомы, но, как он сказал, видел меня в клубе, где я была на батле. Вот сыпет мне комплименты, уверяет, что из меня получится настоящая звезда.

– Да я говорю тебе, ты всех порвешь, ты этого пройдоху тогда просто смешала с грязью. Чтобы так с ходу сочинять – это надо настоящий талант иметь.

– По правде говоря, я не особо то люблю с кем-то воевать. Это был обычный эксперимент. Я больше по обычным стихам.

– Как эта, как ее там, Цветаева, что ли? – Максим вопросительно уставился на Катю.

– Сейчас уже никто, как Цветаева не пишет, Серебряный Век прошел. – тихо и со вздохом ответила Катя.

– Какой еще такой серебряный? – уточнил у нее Максим.

– Это такой период в истории поэзии, который следовал за золотым. Закончился примерно в начале двадцатого века. В школе же проходят. – С умным видом подхватил разговор Виктор.

– Ты что ли тоже поэт? – прищурившись посмотрел на него Максим.

– Нет, – слегка усмехнулся Виктор, – так, рисую всякое, комиксы, полноценки, коммишки.

– А, художник значит, и что уже продаешь свои комиксы?

– Комиксы пока не продаю, – чуть поперхнувшись ответил Виктор, – не сильно везет с издателями.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.