Вячеслав Гусев
На краю: история одной любви

Глава 1

Стрелки часов перевалили за шесть, а в отделе по‑прежнему тихо — лишь монотонный стук клавиш да редкое шуршание бумаг. Я откладываю последнюю папку, провожу ладонью по гладкой поверхности стола. Всё на местах. Порядок — моя маленькая крепость, мой способ держать хаос на расстоянии.

За окном — серость позднего ноября. Дождь стекает по стеклу, размывая огни улиц в бесформенные пятна. Завтра отпуск. Мысль о море греет, но не до конца — где‑то внутри сидит привычная тревога, как холодный камешек. Как всегда перед чем‑то большим.

Достаю из сумки блокнот, листаю страницы: билеты, бронь отеля, список вещей. Всё чётко, по пунктам. Люблю, когда всё под контролем. Пальцы скользят по бумаге — каждая запись на своём месте, каждая деталь учтена.

Телефон молчит. Это хорошо. Это значит — можно выдохнуть. Хотя бы на пару дней.

Тишину разрывает резкий звонок.

— Анна, выезд. Тело. Адрес скину, — голос диспетчера ровный, будто речь о пробке.

Пальцы сжимают ручку сумки. Сердце бьётся чуть быстрее, но я заставляю себя дышать ровно.

— Что известно?

— Женщина. Квартира. Подробности на месте.

Я собираю вещи на автомате: пальто, перчатки, блокнот. В голове уже крутятся типы преступлений — бытовое, заказное, маньяк? Всё не случайно. Всегда есть паттерн. Где‑то прячется логика, нужно лишь её найти.

В машине включаю радио — белый шум, чтобы не слышать собственные мысли. За окном мелькают огни, капли стучат по крыше, словно отсчитывают секунды.

«Кто‑то следит», — шепчет внутренний голос. Но я отгоняю его. Пока рано.

Оцепление. Синий свет мигалок режет темноту, окрашивая мокрый асфальт в нереальные тона. Приглушённые голоса, скрип подошв по мокрому асфальту.

Выхожу из машины. Воздух пахнет дождём, металлом и чем‑то ещё — сладковато‑приторным. Кровь.

— Здесь, — кивает оперативник, указывая на подъезд.

Дом старый, с обшарпанными стенами. На первом этаже — дверь с разбитым стеклом. Я надеваю перчатки, делаю шаг внутрь.

Тишина. Такая, что слышно, как стучит кровь в ушах.

Внутри — запах сырости, пыли и этого приторного оттенка. Пол скрипит под ногами, словно предупреждает. Впереди — приоткрытая дверь в комнату.

Я останавливаюсь на пороге, втягиваю воздух. Всё не случайно. Каждый звук, каждый запах — часть картины. Нужно лишь увидеть целое.

Комната в беспорядке: перевёрнутый стул, осколки вазы на полу, книги, рассыпанные, как кости. Но кое‑что явно выстроено намеренно.

Тело женщины лежит в центре. Руки сложены на груди, словно она уснула. Лицо спокойное, почти умиротворённое. Но это обман. Смерть не бывает спокойной.

На стене — символы. Чёрные, будто выведенные кровью. Линии переплетаются, образуют узор, от которого мороз по коже. Они напоминают что‑то… что‑то из прошлого. Но я не могу ухватить связь.

— Кто‑нибудь трогал? — спрашиваю, не оборачиваясь.

— Нет, — отвечает эксперт. — Ждём вас.

Я достаю фотоаппарат, начинаю снимать. Руки не дрожат. Это работа. Только работа.

Но где‑то внутри — ледяной шёпот: «Это не просто убийство. Это послание».

Приближаюсь к телу. На шее — тонкий порез, аккуратный, почти хирургический. Одежда не порвана, не смята. Всё слишком… чисто. Слишком продумано.

Взгляд снова падает на символы. Один из них — круг с пересекающей линией — кажется знакомым. Где я видела это раньше?

— Время смерти? — бросаю эксперту.

— Около четырёх часов назад. Точный интервал уточню позже.

Я киваю, но мысли где‑то далеко. «Знак из прошлого», — всплывает в голове. Но чьего прошлого?

Делаю шаг назад, оглядываюсь. Окно. На полу — едва заметный отпечаток обуви. Не наш.

«Кто‑то был здесь до нас», — думаю, фотографируя след.

И в этот момент понимаю: это только начало.

Я медленно обхожу комнату, фиксируя каждую мелочь. Взгляд цепляется за окно: рама приоткрыта, на полу — чёткий отпечаток подошвы. Не наш. Ни у кого из команды нет такой обуви.

Присаживаюсь, фотографирую след под разными углами. Кто‑то вошёл или вышел через окно. Зачем? Чтобы оставить символы? Или… чтобы что‑то забрать?

Рядом, в луже света от фонаря, блестит крошечный осколок. Стекло? Брошь? Поднимаю пинцетом, кладу в пакетик. Слишком аккуратно сломано. Всё не случайно.

— Анна, ты в порядке? — окликает эксперт.

— Да. Просто… тут что‑то не сходится, — отвечаю, не оборачиваясь.

В голове крутятся обрывки старых дел. Где я видела такой узор? Почему он кажется знакомым? Память словно скользит по краю разгадки, но не хватает последнего штриха.

Эксперт подходит, протягивает отчёт:

— Время смерти — между двумя и тремя ночи. Один точный удар в сонную артерию. Кровь пустили уже после.

Я киваю, но глаза снова тянутся к стене. Символы. Круг с пересекающей линией. Волнистая черта. Точки. Они складываются в… что? В послание? В предупреждение?

— Ты слушаешь? — голос эксперта возвращает меня в реальность.

— Да, конечно. Спасибо.

Но мысли где‑то далеко. Это не просто убийство. Это спектакль. Кто‑то хочет, чтобы мы увидели определённый образ. Кто‑то играет с нами.

«Знак из прошлого», — шепчет внутренний голос. Но чьего прошлого?

Я выхожу на лестничную клетку. Холодный воздух бьёт в лицо. Нужно подышать. Собраться.

Прислоняюсь к стене. В ушах — эхо слов эксперта: «Один точный удар».

Кто так умеет? Бывший хирург? Боец? Или… кто‑то, кто делал это раньше?

Достаю блокнот. Листаю страницы старых дел. Пальцы замирают на фотографии женщины. Год назад. Та же техника. Тот же… почерк?

Поднимаю голову. В конце коридора — тень. Она исчезает за поворотом.

Я не одна.

Телефон вибрирует в кармане. Шеф.

— Анна, слушай внимательно, — его голос звучит напряжённо. — Это дело передают особому консультанту.

— Почему? Я уже на месте, веду осмотр…

— Это не обычное убийство. Он знает больше, чем мы.

— Кто «он»? — спрашиваю, но в ответ — тишина.

— Он приедет через час. Жди. И… будь осторожна.

Звонок обрывается. Я сжимаю телефон. «Будь осторожна». Почему он это сказал? Потому что дело странное? Или потому что консультант — это угроза?

Оглядываюсь на символы. Всё не случайно. Кто‑то следит. Кто‑то уже знает, что я здесь.

Дверь открывается без стука. Он входит тихо, почти бесшумно. Высокий, плечи широкие, взгляд — как лезвие. Осматривается, не говоря ни слова.

— Вы кто? — спрашиваю резко.

Он поднимает глаза. В них — ни тени удивления.

— Максим. Консультант.

Голос низкий, ровный. Никакой суеты. Никакой вежливости.

Он проходит мимо меня, останавливается перед символами. Долго смотрит. Потом произносит:

— Это начало.

— Что именно? — я делаю шаг вперёд, загораживая ему обзор. — Что вы знаете?

Он поворачивается ко мне. В глазах — тень боли. Или это игра света?

— То, чего вы пока не видите.

Между нами — тишина. И искра. Недоверие. Напряжение.

Я чувствую: он уже всё понял. Но не скажет. Пока не скажет.

А за окном — дождь. И чьи‑то шаги. Или это только эхо?

Я делаю шаг вперёд, загораживая ему путь к стене с символами.

— Объяснитесь. Почему вы здесь? Что значат эти знаки?

Максим медленно поворачивает голову. Взгляд — холодный, оценивающий.

— Ты увидишь pattern, когда будет слишком поздно.

— «Pattern»? — я сжимаю кулаки. — Говорите нормально! Я веду расследование, а вы…

Он чуть приподнимает бровь, будто удивляясь моей вспышке.

— Ты привыкла искать ответы в протоколах. Но здесь другое. Это не цепочка улик. Это послание.

— Чьё? — я почти кричу, но тут же беру себя в руки. — Кто‑то играет с нами. И вы знаете больше, чем говорите.

Он молчит. В его глазах — тень боли, которую он тут же прячет за маской равнодушия.

— Время покажет, — бросает он и отходит к окну.

Я замираю, глядя ему в спину. В груди — знакомый ком: злость на его уклончивость и… что‑то ещё. Страх? Нет. Скорее — раздражение от того, что он видит меня насквозь.

Почему я так остро реагирую? Потому что он прав? Потому что за всеми моими протоколами и уликами — пустота? Я боюсь не раскрыть дело. Боюсь, что за этой пустотой — я сама.

Сжимаю блокнот так, что пальцы белеют. Нужно взять себя в руки. Но мысль уже царапает: «А если он знает то, чего не знаю я? И если это знание — про меня?»

За окном — дождь. Капли разбиваются о карниз с глухим стуком. Этот звук будто отбивает ритм моих сомнений.

— Вы ведь были здесь раньше, — говорю, не оборачиваясь. — В этом деле. Или в чём‑то похожем.

Он не отвечает. Только поворачивает голову, и в профиль его лицо кажется высеченным из камня — резкие линии, холодный взгляд.

— Правда всегда выходит наружу, — произносит он наконец. — Даже если её прячут десятилетиями.

— И что тогда? — я делаю шаг к нему. — Когда она выйдет? Что будет со всеми нами?

Он смотрит на меня долго, будто взвешивает каждое слово.

— Кто‑то получит то, что заслужил. А кто‑то — то, чего боялся.

Максим задерживается у стены. Его пальцы скользят по линии символа — медленно, почти нежно.

— Он всегда любил театральность, — шепчет он, будто забыв, что я рядом.

— «Он»? — я подступаю ближе. — Кто это?

Он замирает у символа, проводит пальцем по линии. Голос становится тише, почти шёпот:

— Он не просто убивает. Он… восстанавливает справедливость. В своём понимании.

— Справедливость? — я делаю шаг ближе. — Для кого?

Он не отвечает. Но в его глазах — тень чего‑то давнего. Боли. Вины.

«Он знает. Он был там. Где‑то в прошлом, где этот „он“ уже оставил след», — мысль бьётся в голове, как птица в клетке.

— Кто «он»? — повторяю я, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.

Но он уже разворачивается, делает шаг к двери.

— Проверь старые дела. Может, найдёшь связь.

— С чем? — я тяну руку, пытаясь остановить его. — С вашими тайнами?

Он останавливается на пороге, бросает через плечо:

— С тем, что уже было. С тем, что он не смог забыть.

Дверь за ним закрывается. Я остаюсь одна перед символами. «Он всегда любил театральность». Кто этот «он»? И почему Максим говорит так, будто знает его?

Решаю: завтра же запрошу доступ к его биографии. Что‑то здесь не сходится.

В комнате — тишина. Только капли дождя стучат по подоконнику. Я закрываю глаза, пытаясь собрать мысли в кучу.

«Что я знаю? Женщина убита точным ударом. Символы на стене. Отпечаток чужой обуви. Осколок стекла. Записка „Следующая“. И этот Максим…»

Каждый фрагмент — как осколок зеркала. Отражает что‑то, но целого образа пока нет.

Я возвращаюсь к телу. Ещё раз осматриваю карманы жертвы. В одном — смятая записка. Одно слово: «Следующая».

После находки записки я замираю. В комнате — запах сырости и чего‑то ещё. Слабый, но знакомый.

Где я чувствовала это раньше?

Закрываю глаза. Картинка вспыхивает: детская комната. Запах лекарств. Страх. Холодные руки матери, её шёпот: «Не смотри. Просто не смотри».

Резко открываю глаза. Это не связано. Не может быть связано.

Но мысль уже въелась: «Он знает. Он знает, где болит».

В голове — обрывки старых дел. Женщины. Все — с репутацией. Все — «неприкасаемые».

Что их связывает? Деньги? Власть? Или… что‑то личное?

Смотрю на светлый волос в пакетике. Не её. Слишком светлый, слишком тонкий. Я аккуратно снимаю его пинцетом, кладу в пакетик.

«Кто‑то был здесь до нас. Кто‑то оставил этот волос. Зачем?»

Телефон вибрирует в кармане. Сообщение. Открываю — и кровь стынет в жилах.

Фото моей квартиры. Подпись: «Ты следующая».

Руки дрожат. Я оглядываюсь. Окно. Дверь. Кто‑то видел меня здесь. Кто‑то знает, где я живу.

«Кто следит?» — мысль бьётся в голове, как птица в клетке.

Прячу телефон. Нужно сохранять спокойствие. Но внутри — ледяной вихрь.

Делаю глубокий вдох. Запах сырости. Лекарств. Страха.

Нет. Это не мой страх. Это его. Он оставляет следы. Запахи. Слова.

Дом встречает тишиной. Я медленно закрываю дверь, проверяю замок — дважды, трижды. Прохожу по коридору, заглядываю в каждую комнату.

Окно на кухне чуть приоткрыто. Я резко захлопываю его, задёргиваю шторы. Ткань шуршит, как шепот.

В спальне достаю из сейфа пистолет. Кладу на тумбочку. Рядом — телефон. Экран тёмный, но я знаю: сообщение ждёт.

Сажусь в кресло. В комнате темно, только свет фонаря пробивается сквозь щель в шторах. Полоска света ложится на пол, как лезвие.

Сижу в темноте, и мысли крутятся, как лезвия.

Почему я не позвонила маме? Она бы сказала: «Аня, ты слишком много берёшь на себя». Почему не позвонила подруге? Она бы ответила: «Ты всегда одна. Это не жизнь».

Пистолет на тумбочке — не защита. Это символ. Символ того, что я не верю ни в чью помощь. Даже в свою.

За окном — дождь. Капли стучат по стеклу, будто отсчитывают время.

Я сжимаю пистолет. Холодный металл успокаивает. Кожа чувствует его тяжесть, его обещание: «Ты не одна».

Камера медленно отдаляется. Я — в темноте, в тишине, в ожидании.

Где‑то там, за пределами этой комнаты, кто‑то уже готовит следующий шаг.

А я сижу и жду. Потому что знаю: он придёт.

Потому что «следующая» — это я.

Проснулась я с пистолетом в руке — привычка, въевшаяся в кости за последние сутки. За окном едва брезжил рассвет, окрашивая асфальт в серовато‑лиловые тона. В груди всё ещё пульсировала тревога — та самая, что не отпускала с момента, когда на телефон пришло анонимное послание: «Ты следующая».

Я приподнялась на локте, стараясь не шуметь. Взгляд скользнул к окну — и замер. У обочины, в тени старого клёна, притулился тёмный автомобиль. Слишком неподвижный, слишком внимательный.

Сердце пропустило удар. Я медленно потянулась к смартфону, включила камеру. Приближение — номера размыты, но ракурс удачный. Щёлк. Ещё один кадр. И ещё.

«Они не просто следят — готовят следующий ход», — пронеслось в голове. Я сжала пистолет крепче. Холодный металл успокаивал, будто шептал: «Ты не одна».

В отделе было шумно, как на вокзале в час пик. Я едва успела разложить бумаги, когда дверь с грохотом распахнулась.

— Мне нужен полный доступ к материалам дела, — голос Максима резанул, словно лезвие.

Он стоял в проёме — высокий, напряжённый, с этим своим взглядом, от которого мурашки шли по спине. Шеф, сидевший за соседним столом, поднял голову:

— Максимов, ты не имеешь полномочий…

— Имею, — перебил Максим, доставая из кармана удостоверение. — Особый статус. Дело переведено в федеральное ведение.

Я почувствовала, как внутри закипает злость. Кровь прилила к щекам, пальцы сжались в кулаки.

— Это моё расследование! — шагнула вперёд. — Я первая обнаружила тело, я веду дело!

Максим даже не посмотрел в мою сторону. Его взгляд был прикован к шефу, голос — холодный, без эмоций:

— Правила здесь не работают. Время — вот что важно. А время убивает жертв.

Шеф вздохнул, провёл рукой по лицу. В его глазах — усталость, будто он уже проиграл эту битву.

— Анна, отдай материалы. Это выше моей компетенции.

Я сжала кулаки. «Он что‑то скрывает», — мелькнуло в голове. Но спорить было бесполезно. Слова застряли в горле, как острые камешки.

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Я раскладывала документы, стараясь не смотреть на Максима. Он прислонился к подоконнику, скрестив руки на груди. Лучи солнца падали на его лицо, подчёркивая резкость черт.

— Ты действуешь по протоколу, — заговорил он наконец. — А убийца — нет.

Я резко повернулась. В груди — огонь, в голове — гул.

— Протокол — это то, что держит нас в рамках закона!

— А закон держит нас в мёртвой зоне, — он шагнул ближе. Его тень накрыла стол, будто отрезая меня от прошлого. — Пока ты заполняешь бланки, кто‑то рисует эти символы на новом теле.

Его глаза — тёмные, жёсткие — впивались в меня, словно пытались прочесть мысли. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Ты предлагаешь игнорировать доказательства? Нарушать процедуры?

— Я предлагаю думать быстрее, чем он. — Максим наклонился к столу, уперевшись ладонями в поверхность. Его голос стал тише, но от этого — страшнее. — Ты видела эти знаки. Они не случайны. Это система.

Я замолчала. В его словах была логика, но что‑то внутри сопротивлялось. «Он слишком уверен. Слишком резв. Что он знает, чего не знаю я?»

Склад пах сыростью и ржавчиной. Лучи солнца пробивались сквозь разбитые окна, выхватывая из полумрака пыльные стеллажи. Воздух был густым, будто застыл во времени.

Я шла вдоль рядов, внимательно осматривая каждый сантиметр. Взгляд зацепился за царапину на полке — ровную, почти аккуратную.

— Смотри, — позвала я Максима. — Это не износ. Кто‑то провёл чем‑то острым.

Он подошёл, прищурился. Его пальцы коснулись края царапины, будто пытались прочесть послание.

— Или оставил метку, — пробормотал он, наклоняясь к полу. — Запах.

Я принюхалась. Еле уловимый, но явный — химический привкус, будто ацетон.

— Может, растворитель? — предположила я.

— Или реагент, — Максим выпрямился. Его глаза блеснули. — Ты видишь случайность. Я вижу систему.

Я хотела возразить, но он уже шагал к выходу. «Слишком близко», — подумала я, глядя на его спину. И не только в пространстве.

В машине повисла напряжённая тишина. Я вела, стиснув руль. Максим смотрел в окно, лицо — маска. Его профиль был чётким, как вырезанным из камня.

— Почему тебя уволили? — спросила я вдруг. Слова вырвались сами, будто ждали момента.

Он не обернулся. Голос — ровный, но в нём — скрытая боль:

— Потому что знал слишком много. И слишком мало мог доказать.

Я покосилась на него. Его пальцы сжимали край куртки, будто пытались удержать что‑то невидимое.

— Это связано с тем делом десять лет назад? С бандой, которую ты…

— Не надо, — резко оборвал он. — Это прошлое.

Я молчала. «Он что‑то скрывает. Но что?» Ветер свистел в приоткрытом окне, будто пытался донести ответ.

Вернувшись в отдел, я погрузилась в базы данных. Пальцы бегали по клавиатуре, пока глаза сканировали строки. И вдруг — стоп.

Имя жертвы. Знакомое. Слишком знакомое.

Я открыла архивное дело — 10 лет назад. Список контактов банды. Среди них — тот же человек.

Сердце застучало быстрее. Я оглянулась — Максим стоял у кофемашины, спиной ко мне. Его силуэт казался чужим, будто принадлежал другому миру.

«Стоит ли говорить? — метались мысли. — Если он знал её… если это его прошлое…»

Я закрыла файл. Решение пришло само: пока — молчать.

Телефон зазвонил, когда я наливала кофе. Номер скрыт.

— Ты лезешь туда, куда не следует, — голос искажён, будто через фильтр. — Остановись, пока не поздно.

Я замерла. Рука с кружкой дрогнула. Кофе плеснулся на стол, растекаясь тёмной лужицей.

— Кто вы? — выдохнула я.

Тишина. Затем — щелчок. Гудки.

— Что случилось? — Максим шагнул ко мне, хмурясь. Его взгляд скользнул по моему лицу, будто сканировал.

Я не успела ответить. Он схватил меня за руку — крепко, почти больно.

— Ты не одна, — сказал твёрдо. — Понял?

В этом жесте — не только забота. Властность. Сила. И что‑то ещё. «Слишком близко».

— Переезжай в охраняемую квартиру, — Максим стоял в дверях моего кабинета, руки в карманах. Его силуэт заполнял проём, будто закрывал выход. — Это не просьба.

Я фыркнула, складывая бумаги.

— Я не бегу от теней.

— Тени иногда кусаются, — его взгляд стал жёстче. В нём — тревога, но и упрямство. — Ты получила предупреждение. Это не игра.

Я подняла глаза. В его лице — что‑то новое. Не отчуждённость. Забота. Но и вызов.

Мы смотрели друг на друга. Секунда. Две. Три.

И вдруг — невысказанное понимание. Словно невидимая нить натянулась между нами.

— Я справлюсь, — тихо сказала я.

Он кивнул. Не согласился. Но отступил.

Я ехала домой, несмотря на все предупреждения. Улица плыла в огнях фонарей, ветер свистел в приоткрытом окне. Запах дождя смешивался с бензином, создавая странный, тревожный аромат.

И вдруг — зеркало заднего вида. Тёмный силуэт. Тот же автомобиль.

Рука дрогнула на руле. «Они не отстают».

Я набрала Максима.

— За мной следят. Чёрный седан, номера…

— Едь к площади, — его голос — сталь. — Я выезжаю.

Я бросила телефон на сиденье. Педаль газа — в пол.

Машина рванула вперёд. За спиной — вой мотора. Погоня началась.

Поворот. Ещё один. Задние фары мелькают в зеркале. Я виляю между машинами, сердце — в горле.

— Давай, давай… — шепчу, выжимая максимум.

Внезапно — резкий звук. Удар.

Чёрный седан теряет управление, скользит по асфальту, будто конькобежец на раскатанном льду. Я торможу, выскакиваю из машины.

Секунду — тишина. Затем — скрежет металла. Машина срывается в реку.

Я бегу к краю. Вода смыкается над крышей, вспучивается бурым пузырём. Время будто замедляется: капли висят в воздухе, фары гаснут под водой, как глаза утопленника.

Из воды — фигура. Водитель. Он выбирается, отплёвывается, его взгляд — холодный, расчётливый — на мгновение встречается с моим. В этом взгляде — ни страха, ни раскаяния. Только ледяной расчёт. Затем он исчезает в темноте, растворяется в лабиринте переулков.

— Анна! — Максим подбегает, хватает меня за плечи. Его пальцы впиваются в кожу, но я почти не чувствую боли. — Ты цела?

Я киваю. Но тут — острая вспышка. Смотрю на руку: порез стеклом, кровь струится по запястью, капа

— Чёрт, — Максим срывает галстук, сворачивает его в жгут. Движения резкие, но точные — будто он делал это сотни раз. — Держи.

Я прижимаю ткань к ране. Кровь проступает сквозь пальцы, тёплая и липкая. Запах железа заполняет ноздри.

— Надо в больницу, — говорю, но голос звучит слабо, будто издалека.

— Держись, — он поддерживает меня, ведёт к машине. Его ладонь на моей спине — твёрдая, надёжная. — Ты сильнее, чем думаешь.

Его пальцы дрожат. Голос срывается. И в этот момент злость тает. Я вижу не подозреваемого. Не чужака. Человека. Который боится за меня.

«Слишком близко», — шепчет внутренний голос. Но теперь это не пугает. В его прикосновении — что‑то почти интимное, будто невидимая нить, связавшая нас в момент опасности, не разорвалась до сих пор.

Мы садимся в машину. Максим ведёт, его взгляд то и дело скользит ко мне.

— Почему ты приехал так быстро? — спрашиваю я, пытаясь сосредоточиться на боли, а не на тепле его ладони.

— Я был рядом, — коротко отвечает он. — Следил.

— За мной? — я резко поворачиваюсь, забыв про рану.

Он не отвечает. Только сжимает руль крепче. В зеркале заднего вида — наши отражения: два человека, связанные общей тайной, общим страхом.

Больница. Белый потолок. Запах антисептиков — резкий, стерильный.

Я открываю глаза.

В полумраке палаты у моей кровати сидит Максим. Голова склонена, лицо расслаблено — он спит, сжимая мою руку. Его пальцы тёплые, сильные. В этом прикосновении — что‑то почти интимное, будто невидимая нить, связавшая нас в момент опасности, не разорвалась до сих пор.

Я осторожно высвобождаю ладонь, стараясь не разбудить его. Взгляд падает на тумбочку.

Там — конверт. Белый, без марки.

Сердце замирает. Я тянусь к нему, разворачиваю.

Фото. Та самая жертва — женщина с символами на коже, которую мы нашли на складе. Но теперь на снимке есть надпись, выведенная чёрными чернилами: «Он знает правду».

Буквы плывут перед глазами. «Кто? Максим? Или кто‑то ещё?»

Я перевожу взгляд на него. Он вздрагивает, просыпается.

— Анна? — голос хриплый, сонный. — Ты в порядке?

Я не отвечаю. В голове — вихрь мыслей. «Он что‑то скрывает. Это не случайность. Кто‑то ведёт свою игру — и мы оба в ней пешки».

— Кто ты на самом деле? — шепчу я, не отрывая взгляда от его лица.

Он молчит. Только глаза — тёмные, непроницаемые — смотрят в мои. В них — тайна. В них — ответ, которого я пока не могу прочесть.

Камера медленно отдаляется, оставляя вопрос висеть в воздухе. Где‑то за окном — шум города, далёкие сирены, гул жизни, которая продолжается, несмотря на то, что чья‑то рука уже готовит следующий ход.

А мы — всё ещё в игре.

Выхожу из больницы — солнце бьёт в глаза, резкий, почти оскорбительный свет, словно пытается выжечь из памяти последние часы. У палаты ждёт Максим. В руках бумажный стакан с кофе и толстая папка, перетянутая резинкой. От кофе поднимается тонкий пар, смешиваясь с запахом антисептика.

— Нам нужно поговорить, — говорит он тихо, протягивая мне стакан. — Время кончается.

Я беру кофе, чувствую тепло сквозь картон. Взгляд невольно задерживается на его пальцах — они слегка дрожат, будто он с трудом удерживает себя в руках. «Он что‑то не договаривает», — мелькает в голове. Но голос звучит ровно:

— Куда едем?

— Есть место. Безопасное.

Он открывает передо мной дверь машины, и я сажусь, вдыхая запах кожи и кофе. Где‑то внутри — странное смешение тревоги и… доверия. Словно стою на краю пропасти, но кто‑то держит меня за руку.

В машине я закрываю глаза, и перед внутренним взором вспыхивает та ночь. Максим спит у моей кровати, сжимая мою руку. Его лицо расслаблено, но даже во сне в уголках губ — напряжённая складка, будто он продолжает бороться с невидимым врагом.

А потом — конверт на тумбочке. Фото жертвы. Надпись: «Он знает правду».

Что именно он знает? И почему не говорит?

Я открываю глаза. Максим ведёт молча, взгляд сосредоточен на дороге. Руки на руле — сильные, с выступающими венами, словно высеченные из камня. «Это цепочка, — думаю я. — Каждое звено ведёт к следующему, но кто‑то очень хочет, чтобы мы поверили в ложную связь».

Мы останавливаемся у заброшенной кафешки на окраине. Внутри — пыльные столики, запах старого кофе и жареного масла, будто время здесь остановилось десять лет назад. Максим ставит папку на стол, открывает.

— Десять лет назад я работал под прикрытием, — начинает он, не глядя на меня. — Внедрялся в банду, торговавшую оружием. Завязал контакты, собирал данные.

Его голос ровен, но в глазах — тень боли, глубокая, как трещина в льду.

— Всё пошло не так, когда я узнал, что внутри есть «крот» из управления. Кто‑то сливал информацию. Я пытался вычислить, но… — он замолкает, сжимая кулаки так, что костяшки белеют. — Меня выгнали. Сказали — нарушил протокол. На самом деле — слишком близко подобрался к правде.

Я слушаю, отмечая несостыковки. Даты в его рассказе не совпадают с теми, что я видела в архивах. Имена — некоторые отсутствуют в официальных отчётах.

«Он что‑то не договаривает, — повторяю про себя. — Но почему?»

Дома я достаю ноутбук, открываю папки с архивными делами. Экран мерцает, словно сопротивляется моим попыткам проникнуть в прошлое. Сверяю даты, имена, маршруты.

И вижу: в его рассказе — пробелы. Там, где должно быть упоминание о встрече с информатором, — пустота. Имя одного из связных — отсутствует в базе.

Я записываю вопросы в блокнот, но не спешу их озвучивать. Хочу увидеть, скажет ли он сам.

«Это цепочка, — думаю, перелистывая страницы. — Каждое звено важно. Но кто‑то очень хочет, чтобы мы поверили в ложную связь».

За окном темнеет. Ветер стучит в стекло, будто пытается что‑то сообщить. Я закрываю ноутбук, но мысли не отпускают. «Кто он на самом деле?»

Звонок разрывает тишину, как лезвие. Коллега — голос напряжённый, с хрипотцой:

— Анна, найдено тело. Тот же символ на коже.

Внутри — ледяной укол страха. «Это не случайность».

Я перевожу взгляд на Максима. Он уже стоит у двери, лицо — маска, непроницаемая, как сталь.

— Кто? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ.

Он молчит секунду, затем тихо:

— Она помогала мне. Десять лет назад.

Я чувствую, как земля уходит из‑под ног. «Кто‑то стирает следы», — понимаю я. Но чьи? Его? Или тех, кто за ним охотится?

На месте преступления — холод, запах крови и сырой земли, будто сама природа скорбит. Тело лежит у старого склада, руки сложены на груди, на коже — тот же символ, что и на первой жертве.

Максим подходит ближе. Его лицо — белое, почти прозрачное, словно он видит призрак из прошлого. Он смотрит на лицо погибшей, и я вижу, как сжимаются его кулаки, будто он пытается удержать крик внутри.

— Это Лена, — шепчет он. — Она передавала мне данные. Говорила, что внутри банды есть «крот».

Я молчу. В его голосе — боль, настоящая, без притворства. Впервые я понимаю: он действительно потрясён. «Он не играет, — думаю я. — Он потерял человека, которому доверял».

Но тут же — новый вопрос: «Если он не виноват, то кто?»

Ветер шевелит волосы, несёт запах гари, будто предупреждает о грядущей буре. Где‑то вдали — вой сирен, как плач по ушедшим. Мы стоим вдвоём, а вокруг — тени прошлого, которые становятся всё длиннее, словно пытаются нас поглотить.

Глава 3.

В квартире жертвы — затхлый запах пыли и застоявшегося воздуха, будто время здесь остановилось годы назад. Мы осматриваем комнату методично, почти молча, словно два призрака, ищущие ответы в мёртвом пространстве. Я открываю шкаф, и из‑под стопки белья выпадает конверт — будто сама судьба подбрасывает нам новую загадку.

— Максим, — зову я, чувствуя, как холодеют пальцы, будто ледяные нити страха оплетают запястья.

Он подходит, берёт конверт. На лицевой стороне — его имя, выведено чёрными чернилами, аккуратно, с какой‑то зловещей тщательностью, словно автор письма хотел, чтобы каждая буква врезалась в память.

Внутри — лист бумаги. Я читаю вслух, и голос дрожит, будто струна перед разрывом:

— «Ты думал, что спрятался. Но долг не прощают. Следующее — твоё имя».

Максим сжимает письмо в кулаке так, что бумага хрустит, будто ломаются последние нити самообладания. Лицо — маска, но я вижу, как пульсирует вена на шее, отсчитывая удары его внутреннего хаоса.

«Это доказательство его вовлечённости? — мечусь между мыслями. — Или ловушка, расставленная кем‑то другим?»

— Кто мог это написать? — спрашиваю, глядя ему в глаза, пытаясь разглядеть там хоть искру правды.

Он не отвечает. Только взгляд — тяжёлый, напряжённый, словно груз невидимых тайн — говорит больше слов. В нём — бездна, в которую страшно заглянуть.

В машине тишина давит на уши, будто вакуум, поглощающий все звуки мира. Я бросаю ему письмо на колени, и оно ложится, как обвинение.

— Объясни, — голос звучит резче, чем я хотела, но сдержаться невозможно.

Он резко тормозит у обочины, поворачивается ко мне. В глазах — ярость и боль, смешанные в смертельный коктейль.

— Я не предатель, — голос низкий, почти шёпот, но в нём — сталь. — Но кто‑то очень хочет, чтобы ты в это поверила.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «Он что‑то не договаривает. Но почему?»

— Ты говорил, что тебя выгнали за нарушение протокола. А теперь — долг. Что ещё ты скрываешь? — слова вырываются, как пули, но я не могу остановиться.

— То, что может убить нас обоих, — он запускает двигатель, и мотор рычит, будто живое существо, готовое к бегству. — Если ты хочешь знать всё — доверяй. Но не сейчас. Сейчас мы должны выжить.

Наши взгляды скрещиваются. В моём — сомнение, острое, как лезвие. В его — отчаяние, глубокое, как океан. «Это цепочка, — думаю я. — Каждое звено ведёт к следующему, но кто‑то очень хочет, чтобы мы поверили в ложную связь».

Дома я включаю ноутбук. Экран мерцает, словно подмигивает мне, но система загружается странно — медленно, с ошибками, будто сопротивляется моему вторжению.

Я открываю папку с материалами дела — файлы перемешаны, некоторые удалены. Кто‑то искал что‑то конкретное, оставив после себя хаос, как следы зверя в лесу.

Сердце стучит в горле, будто пытается вырваться наружу. Я набираю номер Максима.

— Мой ноутбук взломан. Кто‑то был здесь, — голос дрожит, но я стараюсь держать себя в руках.

Его ответ короткий, без эмоций, как удар ножа:

— Собирай вещи. Здесь небезопасно.

Я оглядываюсь. Тени в углах кажутся живыми, будто шепчут что‑то на забытом языке. «Кто‑то очень хочет, чтобы мы поверили, что Максим — цель. Но что, если цель — я?»

Быстро складываю документы, беру пистолет. В кармане — конверт с письмом. «Долг. Что это значит?» Мысли крутятся, как листья в вихре, но ответа нет.

Он приезжает через 20 минут. В глазах — усталость и решимость, словно он балансирует на грани между отчаянием и надеждой. Мы молча собираем вещи, складываем в сумку, будто готовимся к последнему бою.

— Куда поедем? — спрашиваю, застёгивая молнию, и звук застёжки режет тишину, как нож.

— Есть место. Не идеальное, но пока безопасно, — отвечает он, и в голосе — тень чего‑то, что я не могу разгадать.

В полумраке кухни его рука случайно касается моей ладони. Я замираю. Тепло его кожи — неожиданное, почти запретное, как прикосновение к огню. Он отступает на шаг, но взгляд задерживается на моём лице, будто пытается запомнить каждую черту.

— Нам нужно держаться вместе, — говорит тихо, и в этих словах — больше, чем просто призыв к выживанию. — Иначе не выживем.

Я киваю. В этом мгновении — что‑то большее, чем союз. Что‑то, что пугает и притягивает одновременно, как магнит, разрывающий душу на части.

Мы выходим в ночь. Ветер бьёт в лицо, несёт запах дождя, будто природа плачет по нашим потерянным надеждам. Где‑то вдали — сирены, как плач города, который не может нас защитить. «Это цепочка, — повторяю про себя. — И мы — её звенья».

Мы приезжаем в старый склад на окраине. Максим открывает тяжёлую дверь, включает тусклый свет, и тени отступают, обнажая тайны прошлого. В углу — сейф, словно сердце этого забытого места.

Он набирает код. Дверца щёлкает, открывается. Внутри — папки, фото, записи, будто осколки памяти, разбросанные по времени.

— Это всё, что осталось, — говорит он, доставая снимок, и в его голосе — горечь, которую невозможно скрыть.

На фото — группа оперативников. Среди них — Максим, моложе, с жёстким взглядом, будто высеченным из камня. Рядом — мужчина с резкими чертами лица. Подпись: «Погиб в 2014».

Я вглядываюсь. Черты знакомы, будто я видела их во сне. «Где я видела его?» Мысль крутится, как волчок, но не может остановиться.

— Это Кирилл, — Максим проводит пальцем по фото, и прикосновение — как прощание. — Он был моим связным. Но…

— Но? — я поднимаю взгляд, чувствуя, как внутри растёт тревога, как волна перед штормом.

— Его тело не нашли. Только заявление о гибели, — его голос звучит глухо, будто из‑под земли.

Я чувствую, как внутри растёт тревога. «Кто‑то очень хочет, чтобы мы поверили, что он мёртв. Но если он жив…» Мысль обжигает, как молния, оставляя после себя лишь вопросы.

— Почему он выглядит так, будто жив? — спрашиваю я, держа фото в руках, и бумага кажется горячей, будто хранит тепло ушедшего.

Максим молчит. Затем медленно произносит, и каждое слово — как камень, падающий в бездну:

— Потому что кто‑то очень хочет, чтобы мы в это поверили.

Мы сидим в темноте. За окном — мелькает тень, будто призрак прошлого, который не может уйти. Кто‑то наблюдает. Кто‑то ждёт.

Я смотрю на фото, затем на Максима. В его глазах — тайна, глубокая, как колодец. В моей голове — вопросы, острые, как иглы. «Кто он на самом деле? И кто играет с нами в эту игру?»

Камера отдаляется. Мы — две фигуры в темноте, а вокруг — тени прошлого, которые становятся всё ближе, будто хотят поглотить нас целиком.

Вопрос повисает в воздухе, как натянутая струна: кто и зачем воскрешает мёртвых?

Глава 2

Утро встречает нас серым, почти болезненным светом, будто небо само пропитано тревогой. Я включаю телефон — и новости бьют наотмашь, как кулак в солнечное сплетение: взрыв в участке. Улики по делу уничтожены. Экран мерцает, словно пытается стряхнуть с себя эту правду.

Максим стоит у окна, сжимая кулаки так, что костяшки белеют. Его профиль — резкая линия, напряжённая, как струна перед разрывом.

— Они хотят нас изолировать, — говорит он, не оборачиваясь. Голос ровный, но в нём — скрытая буря. — Нужно уходить.

Я молча киваю. В груди — смесь страха и решимости, будто два противоположных ветра схлестнулись в одной точке. «Мы не одни, — думаю я. — За нами следят. Это не случайность».

Мы собираем вещи. Быстро, без лишних слов, будто каждый звук может стать сигналом для охотника. Я стираю цифровые следы, удаляю файлы, сжигаю копии — бумага шипит и чернеет, как раны, которые нельзя залечить.

Максим звонит другу. Голос тихий, но твёрдый, как сталь:

— Нам нужно убежище. На пару дней.

— Уверен, что там безопасно? — спрашиваю я, застёгивая сумку. Звук молнии режет тишину, будто нож.

Он смотрит мне в глаза. В его взгляде — уверенность, но и тень сомнения, как трещина в броне.

— Безопаснее, чем здесь.

«Здесь небезопасно», — повторяет внутренний голос, и эхо его звучит в каждом ударе сердца.

Машина мчит по трассе. За окном — мелькание деревьев, серое небо, редкие огни, будто звёзды, упавшие на землю. В салоне — напряжённое молчание, плотное, как туман.

Я наблюдаю за Максимом. Его пальцы на руле — сильные, с выступающими венами, словно корни древнего дерева. Время от времени он бросает взгляд в зеркало заднего вида.

«Видит ли он кого‑то? — мечусь между мыслями. — Или это просто привычка, въевшаяся в кости?»

Хочу спросить, но молчу. Слова сейчас — лишние. Они могут разбить хрупкое равновесие, которое держит нас на плаву.

На привале мы останавливаемся у заброшенной заправки. Воздух пахнет бензином и осенней сыростью, будто сама земля плачет по ушедшему лету.

Я сажусь на капот, смотрю вдаль. Горизонт размыт, как мои мысли.

— Мой жених хотел сделать предложение, — говорю вдруг. Слова выходят сухими, будто песок, но я продолжаю: — Вместо этого — пуля в затылок.

Максим замирает. Затем садится рядом. Его плечо касается моего — едва заметно, но тепло проникает сквозь ткань.

— Я должен был спасти напарников, — его голос — тихий, почти шёпот, будто он боится разбудить призраков прошлого. — Не смог. Они погибли из‑за моей ошибки.

Мы смотрим друг на друга. В его глазах — та же боль, что живёт во мне, как вечный огонь, который нельзя погасить. «Мы не одиноки в своей боли», — понимаю я.

И впервые за долгое время чувствую — не одну. Будто камень, давивший на грудь, слегка сдвинулся.

Дом встречает нас тишиной, густой, как сироп. Воздух — пыль, дерево, забытый запах лета, будто время здесь остановилось.

Я осматриваюсь. Всё кажется спокойным, но что‑то не так. Взгляд цепляется за сдвинутый стул у стола — мелочь, но она режет глаз, как заноза.

— Здесь кто‑то был, — шепчу я, и голос дрожит, будто лист на ветру.

Максим мгновенно напрягается. Движения — отточенные, уверенные, как у хищника, почувствовавшего опасность. Он достаёт пистолет, проверяет углы, окна, будто сканирует пространство на наличие угроз.

— Не первый раз прячусь, — бросает через плечо, и в этих словах — целая история, которую он не спешит рассказывать.

«Здесь небезопасно, — пульсирует в голове. — Но куда ещё идти?» Мысль крутится, как волчок, но не может найти ответ.

Он расставляет камеры, проверяет окна, ставит ловушки у дверей. Я помогаю — молча, внимательно наблюдая за его точными движениями, будто учусь у мастера.

— Ты делал это раньше, — замечаю я, стараясь скрыть дрожь в пальцах.

— Да, — он не оборачивается. — И не раз.

Я беру датчик движения, закрепляю у входа. Пальцы дрожат, но я заставляю себя сосредоточиться, будто от этого зависит всё.

— Они знают, где мы, — говорю тихо, и слова звучат как приговор.

— Знают, — соглашается он. — Но не знают, что мы готовы.

Ветер стучит в ставни, будто пытается что‑то сказать. Где‑то вдали — крик птицы, резкий, как предупреждение. «Это не случайность, — думаю я. — Всё продумано. Кто‑то очень хочет нас загнать в угол».

Но сейчас — мы хотя бы в укрытии. На время. И это уже что‑то.

Солнце клонится к закату, окрашивая стены дома в тёплые янтарные тона — будто сама природа пытается согреть нас в этом ледяном кошмаре. Мы решаем приготовить ужин — хоть какое‑то подобие нормальной жизни, крохотный островок спокойствия посреди бушующего океана опасности.

Я беру банку консервов, пытаюсь открыть — крышка не поддаётся, скользит в пальцах, будто живая.

— Ну и упрямая, — бормочу, снова дёргая за ключ. Пальцы уже начинают неметь от напряжения.

Максим смеётся — звук такой редкий и драгоценный, что я невольно замираю. Он подходит, забирает банку. Одним движением вскрывает — легко, будто это не металл, а бумага.

— Ты всегда всё можешь? — улыбаюсь, глядя на него. В этот миг его лицо кажется почти беззащитным, лишённым привычной брони.

Он поднимает бровь, в глазах — тень грусти, глубокая, как подводное течение:

— Только не предсказать, кто за нами следит.

Смех замирает на губах, словно оборванная струна. «Мы не одни», — напоминает внутренний голос. Но сейчас, в этом тёплом свете, с запахом жареного лука и звуком его смеха, страх отступает — хоть ненадолго. Будто время замедляется, давая нам передышку.

Когда мы убираем со стола, я случайно касаюсь его плеча. Под пальцами — неровный рубец, шершавый, будто карта невысказанных историй.

— Откуда это? — спрашиваю, не успев сдержать любопытство. Слова вырываются сами, прежде чем я успеваю взвесить их тяжесть.

Максим замирает. Медлит — секунда тянется, как вечность. Затем поворачивается ко мне, и в его взгляде — что‑то хрупкое, почти прозрачное.

— Операция. Пять лет назад. Пуля прошла навылет, — голос дрожит — едва заметно, но я слышу. Впервые вижу его не твёрдым, не собранным — уязвимым, как человек, который слишком долго носил броню.

— Больно было? — шепчу, боясь нарушить хрупкое равновесие этого мгновения.

— Не так, как потом, — он опускает взгляд, и в этой паузе — целая вселенная боли. — Больнее было понять, что всё напрасно.

Я хочу спросить больше, но вижу — он не готов. «Это не случайность, — думаю. — Каждый шрам — часть истории, которую он не хочет вспоминать. Каждый из нас несёт свои раны, скрытые под одеждой и словами».

Мы садимся у окна. За стеклом — тёмный лес, тишина, которая кажется живой, будто слушает нас. Максим смотрит вдаль, будто видит там то, что скрыто от меня — призраки прошлого, которые не отпускают его.

— Всё пошло не так с самого начала, — говорит тихо, и каждое слово — как камень, падающий в бездну. — Кто‑то слил информацию. Мы попали в засаду. Стрельба, крики… Я думал, они живы. Бежал к ним, звал. А когда добрался… — он сглатывает, и я чувствую, как воздух становится гуще, тяжелее. — Их убили ещё до моего прихода.

Я молчу. Не перебиваю. В его голосе — вина, такая тяжёлая, что кажется, она давит на нас обоих, как свинцовое одеяло.

— Ты не мог знать, — говорю наконец, стараясь вложить в слова всю уверенность, которой сама не чувствую. — Ты пытался.

Он качает головой, и этот жест — как признание поражения, которое он носит в себе годами:

— Этого оказалось мало.

«Здесь небезопасно, — пульсирует мысль. — Но и внутри него — тоже. Мы оба ранены, просто по‑разному».

Я долго молчу, собираясь с силами. Затем говорю — слова выходят сухими, будто песок, но я заставляю себя продолжать:

— Я нашла его под дождём. Он лежал в луже. Я думала, это вода. Потом увидела кровь.

Делаю паузу, чувствуя, как горло сжимается, но иду дальше:

— Он так и не сказал того, что хотел. Я даже не знаю, было ли кольцо. Может, он и не собирался… Может, всё это было лишь в моей голове.

Максим протягивает руку. Его пальцы касаются моих — тёплые, сильные, как якорь в бушующем море. Затем он берёт мою ладонь, сжимает — крепко, но бережно, будто держит что‑то невероятно хрупкое.

Мы не говорим ничего. Но в этом прикосновении — всё: боль, понимание, невысказанное «я рядом». Я чувствую, как напряжение понемногу отпускает, будто кто‑то ослабил тугой узел внутри.

Я смотрю на наши руки. «Мы не одни, — повторяю про себя. — Даже если мир рушится, мы — вдвоём. И это уже что‑то».

Поздний вечер. Мы стоим у окна, смотрим на лес. Луна освещает кроны, рисует на земле причудливые тени — будто природа сама создаёт для нас лабиринт, из которого нет выхода.

Я поворачиваюсь к нему. Его лицо — в полумраке, но глаза блестят, как два маленьких огня, которые никто не может погасить. Между нами — считанные сантиметры, и воздух будто сгущается, становится осязаемым.

Я делаю шаг вперёд. Его дыхание касается моих губ — тёплое, прерывистое, как шёпот ветра. Время замирает, и кажется, что весь мир сузился до этого мгновения, до этого расстояния.

И вдруг — хруст веток во дворе. Резкий, как удар. Шорох. Кто‑то идёт.

Мы замираем. Затем одновременно тянемся к оружию — движения отработанные, инстинктивные, будто мы репетировали это сотни раз.

Тишина. Но теперь — напряжённая, острая, как лезвие ножа. Каждый звук — будто гвоздь, вбиваемый в тишину.

«Это не случайность», — бьёт в голове, и мысль пульсирует, как рана.

Мы выходим на крыльцо. Ночь холодная, воздух пахнет сыростью и опавшей листвой — будто сама земля плачет по ушедшему теплу. Ветер пробирает до костей, но я почти не чувствую его — всё внимание приковано к темноте.

В темноте — силуэт. Неподвижный, будто вырезан из тени. Он не двигается, но в этой неподвижности — угроза, которая сжимает сердце в кулак.

Выстрел. Резкий, оглушающий, разрывающий ночь на части. Звук бьёт по нервам, как молот.

Я падаю. Перед глазами — вспышка, ослепительная, как молния. Затем — тяжесть: Максим закрывает меня собой, его тело — щит, который принимает удар вместо меня.

— Жива? — его голос — хриплый, прерывистый, будто он сам только что вернулся с того света.

Я киваю, не в силах говорить. Слова застряли в горле, как острые камни.

Камера отдаляется. Ночь. Дом. Два тела на земле. Ветер колышет ветви, будто шепчет: «Это только начало».

Голос за кадром — тихий, но ледяной:

— Это только начало.

Глава 3

Темнота. Холод земли под спиной — будто сама земля отталкивает меня, не желая принимать в свои объятия. Первый вдох — резкий, будто нож, рассекающий лёгкие.

— Жива? — голос Максима хриплый, прерывистый, словно он сам только что вернулся с того света.

Я киваю, не в силах говорить. В ушах — звон, перед глазами — размытые очертания дома, тёмный силуэт во дворе. «Это не случайность», — бьёт в голове. Кто‑то ждал нас здесь. Кто‑то очень хотел, чтобы мы упали.

Максим приподнимается, тянет меня за собой. Его рука — тёплая, твёрдая — обхватывает моё плечо, как спасательный трос.

— В дом. Быстро.

Внутри — полумрак, запах пыли и железа, будто мы попали в заброшенный склад забытых воспоминаний. Я сажусь на диван, чувствую, как дрожат пальцы — будто листья на ветру.

Максим достаёт аптечку. Его движения — резкие, но точные, отработанные до автоматизма. Он осматривает мою руку — царапина от осколка, неглубокая, но кровоточит, оставляя на коже алые дорожки.

— Больно? — спрашивает, не глядя на меня.

— Нет, — вру. Боль есть, но она где‑то далеко, за стеной адреналина, который гудит в венах, как электрический ток.

Он обрабатывает рану, его пальцы касаются кожи — осторожно, почти нежно. В этот момент я впервые осознаю: он ранен. На плече — тёмное пятно, проступающее сквозь ткань, словно печать судьбы.

— Ты… — начинаю я, и голос дрожит, как натянутая струна.

— Потом, — обрывает он, и в его тоне — сталь. — Сейчас важно, чтобы ты была цела.

Но я уже вижу: он бледнеет. «Мы не одни, — думаю. — И они знают, куда бить».

Когда рана перевязана, мы садимся у окна. За стеклом — тишина, но я знаю: она обманчива, как маска, скрывающая истинное лицо.

— Кто это был? — спрашиваю, глядя на тёмный лес, который кажется живым, дышащим существом.

Максим молчит, затем тихо:

— Не знаю. Но они ждали нас. Кто‑то дал им координаты.

Его голос — ровный, но в глазах — ярость, пылающая, как огонь в глубине вулкана. Я вижу, как сжимаются его кулаки, будто он готов разорвать невидимого врага на части.

— Ты думаешь, это из‑за письма? — я достаю из кармана скомканный листок: «Ты думал, что спрятался. Но долг не прощают». Бумага кажется горячей, будто хранит в себе жар угрозы.

— Возможно, — он отводит взгляд, и в этом движении — целая история недосказанного. — Или из‑за того, что мы слишком близко подошли к правде.

«Правда, — повторяю про себя. — Она где‑то рядом, но мы всё ещё слепы».

Он садится напротив, опирается локтями о колени. В свете лампы — его лицо, измождённое, с тенями под глазами, будто он не спал годами.

— Я не всё рассказал тебе, — говорит тихо, и слова падают, как тяжёлые капли дождя. — О той операции. О том, кто мог быть предателем.

Я молчу. Жду. Воздух между нами становится гуще, будто пропитан невысказанными тайнами.

— Это был не просто слив информации, — продолжает он. — Кто‑то внутри системы. Кто‑то, кому доверяли.

— И ты знаешь, кто? — шепчу, и голос звучит чуждо, будто принадлежит не мне.

Он качает головой:

— Подозреваю. Но доказательств нет. Только тени.

В его голосе — боль, которую он долго скрывал, как драгоценность, которую боится потерять. «Он не предатель, — понимаю я. — Но он знает слишком много».

Мы выходим на задний двор. Здесь — старая костровая яма, покрытая паутиной времени. Максим разжигает огонь. Пламя танцует, отбрасывает на наши лица дрожащие блики, будто рисует на них новые судьбы.

Я сажусь рядом, чувствую тепло, запах дыма, треск веток — звуки, которые кажутся почти забытыми, как мелодия из детства.

— Почему ты помогаешь мне? — спрашиваю вдруг. — Ты мог уйти. Оставить меня разбираться с этим.

Он смотрит на огонь, затем на меня. В его глазах — что‑то, что я не могу назвать, но что заставляет моё сердце биться чаще.

— Потому что ты — единственная, кто видит не подозреваемого, а человека.

Слова повисают между нами, как звёзды в ночном небе. Где‑то вдали — крик птицы, ветер шевелит листья, будто шепчет тайны. «Мы не одни, — напоминает внутренний голос. — Но сейчас — мы вдвоём».

Он протягивает руку, касается моей ладони. Я не отстраняюсь. Тепло его кожи проникает в меня, как обещание чего‑то большего.

Мы возвращаемся в дом. Я ставлю чайник, слышу, как он звенит, набирая воду, будто отсчитывая последние секунды спокойствия.

И вдруг — звук. Тихий, но отчётливый: щелчок замка.

Мы замираем. Время останавливается, как застрявшая стрелка часов.

— Ты закрыл дверь? — шепчу я, и голос кажется чужим, будто исходит из другого мира.

— Да, — его голос — сталь, холодная и острая. — На все замки.

Шаги. Медленные, осторожные, будто кто‑то пробует пол на прочность. Кто‑то ходит по коридору, словно играет с нами в жестокую игру.

Максим берёт пистолет, жестом указывает мне спрятаться за шкафом. Я киваю, сердце стучит в горле, будто пытается вырваться наружу.

Дверь в кухню медленно открывается. «Это не случайность, — мечусь между мыслями. — Они пришли за нами».

Дверь открывается медленно — будто растягивает момент, играет с нашим страхом, как кошка с пойманной мышью. В проёме — силуэт: высокий, плечистый. В руке — пистолет, холодный и безмолвный, словно приговор.

Максим стреляет первым. Выстрел — оглушительный, бьёт по нервам, разрывает тишину на клочки. Незнакомец падает, но тут же перекатывается, отвечает огнём. Пули впиваются в стену, оставляя чёрные отметины, будто следы когтей.

Я пригибаюсь, ищу укрытие. В ушах — звон, в глазах — пляшущие искры. «Мы не одни», — пульсирует в голове. Воздух пахнет порохом и страхом, и этот запах въедается в кожу.

— В подвал! — кричит Максим, прикрывая меня огнём. Его голос — как хлыст, заставляющий двигаться.

Мы бросаемся к лестнице. За спиной — выстрелы, треск дерева, звон разбитого стекла. Каждый звук — как удар в грудь. Я чувствую, как сердце колотится о рёбра, будто хочет вырваться наружу.

Подвал тёмный, сырой. Пахнет плесенью и землёй — будто мы спустились в недра самой планеты. Максим захлопывает дверь, ставит на засов. Движения — резкие, отточенные, будто он делал это сотни раз.

— Ты цела? — его голос — хриплый, напряжённый. В полумраке глаза блестят, как у зверя.

Киваю, хотя руки дрожат, будто листья на ветру. В темноте вижу лишь очертания его фигуры, блеск глаз. Время будто замедляется, растягивая каждую секунду в вечность.

Он достаёт фонарик, светит по сторонам. Луч выхватывает из мрака старые ящики, пыльные коробки, лестницу наверх. Свет дрожит, словно боится заглянуть в самые тёмные углы.

— Здесь есть второй выход? — спрашиваю, стараясь унять дрожь в голосе. Слова звучат глухо, будто пробираются сквозь вату.

— Нет, — коротко. — Но они не знают, что мы здесь.

Тишина давит, как тяжёлая плита. Где‑то сверху — шаги, приглушённые голоса. «Это не случайность», — думаю я. Кто‑то очень хочет нас убрать. Каждый шорох кажется угрозой, каждый вздох — последним.

Свет фонарика падает на его плечо. Кровь проступила сквозь ткань — тёмная, липкая, будто смола. Она медленно растекается, оставляя на коже багровые дорожки.

— Нужно остановить кровь, — говорю, доставая бинты из аптечки. Руки трясутся, но я заставляю себя сосредоточиться.

Он садится на ящик, снимает куртку. Рана — неглубокая, но кровоточит сильно. Капли падают на бетонный пол, образуя маленькие тёмные лужицы.

Мои пальцы дрожат, когда я обрабатываю края. Он не стонет, не морщится — только дышит глубже, будто погружается в медитацию.

— Больно? — шепчу, и голос звучит чуждо, будто принадлежит не мне.

— Терпимо, — отвечает. — Главное, чтобы ты не потеряла сознание от вида крови.

Слабая улыбка. Я отвечаю тем же — коротко, нервно. В этот момент между нами — не только боль и страх. Что‑то ещё. Что‑то, что нельзя назвать словами. Что‑то, что теплее крови и острее лезвия.

Когда рана перевязана, мы садимся у стены. Фонарик бросает на пол тусклый круг света — как остров в океане тьмы.

— Почему они так хотят нас убрать? — спрашиваю я. — Потому что мы знаем?

Максим молчит, затем:

— Потому что мы слишком близко. Они думали, я сломлюсь после того случая. Но я вернулся. И ты…

— Я просто хотела найти правду, — перебиваю. — О смерти жениха. О том, кто стоит за этими убийствами. Слова вырываются, будто камни из обрыва.

— А правда, — он смотрит мне в глаза, и в его взгляде — бездна, — может быть опаснее пули.

Я чувствую, как внутри растёт холод, будто лёд заполняет вены. «Кто‑то очень хочет, чтобы мы поверили в ложную связь», — вспоминаю. Но какая связь — истинная? Где ложь, а где — правда?

Мы изучаем подвал. Стены — кирпич, холодный и шершавый. Пол — бетон, твёрдый, как приговор. Единственный выход — лестница наверх, где сейчас враги. Их шаги звучат, будто отсчёт времени.

— Есть идея, — говорит Максим. — В углу — люк. Возможно, ведёт в дренажную систему.

Я подхожу, толкаю. Скрипит, но поддаётся. Внизу — темнота, запах сырости, воды. Воздух тяжёлый, будто пропитан отчаянием.

— Если это выход, — шепчу, — то куда он приведёт?

— Не знаю. Но оставаться здесь — смерть.

Я киваю. Страх есть, но он уже не парализует. «Мы не одни, — думаю. — Но мы вдвоём. И этого достаточно».

Максим проверяет пистолет, заряжает последний магазин. Металл щёлкает, как зубы хищника.

— Пошли.

Мы спускаемся в узкий туннель. Вода по щиколотку, холодная, как лезвие. Стены — скользкий камень, покрытый мхом, будто кожа древнего чудовища. Фонарик светит слабо, но мы идём вперёд, шаг за шагом. Каждый шаг — как вызов судьбе.

Где‑то позади — крики, выстрелы. Они поняли, что мы ушли. Звуки сливаются в какофонию, будто мир рушится за нашими спинами.

— Далеко ещё? — спрашиваю, задыхаясь. Воздух густой, как сироп, и я глотаю его жадно, будто в последний раз.

— Не знаю, — Максим держит меня за руку. Его пальцы — горячие, живые — единственное, что связывает меня с реальностью. — Но назад пути нет.

Мы выходим в заброшенный колодец. Ночь, звёзды, холодный ветер. Он бьёт в лицо, будто хочет стереть следы страха.

Я поднимаю голову. Свобода? Или новая ловушка? Звёзды молчат, будто хранят тайну.

Максим помогает мне выбраться. Мы стоим, тяжело дыша. Вокруг — лес, тишина, обманчивая, как всё в этой игре. Деревья шепчут что‑то на своём языке, но я не понимаю.

«Это не случайность, — повторяю про себя. — И это только начало».

Камера отдаляется. Два силуэта на фоне ночного неба. Где‑то вдали — вой сирены, будто плач мира, который не хочет нас отпускать.

Голос за кадром:

— Они выжили. Но игра только начинается.

Глава 4

Глава 4.

Утро встречает нас серым, почти болезненным светом, пробивающимся сквозь щели в ставнях. В комнате — затхлый воздух, будто время здесь остановилось давным‑давно. Я проверяю пистолет: патрон в патроннике, предохранитель снят. Движения — отточенные, доведённые до автоматизма.

Максим осматривает камеры, настраивает запись. Его пальцы быстро бегают по кнопкам, но взгляд — напряжённый, словно он пытается разглядеть что‑то за пределами экрана.

Я прячу диктофон в карман, ощущаю его холодный металл сквозь ткань. Он будто вгрызается в кожу, напоминая: сейчас всё решается.

— Если он придёт, мы зафиксируем голос, — говорю, глядя ему в глаза. В их глубине — вихрь эмоций: тревога, решимость, тень сомнения.

Он кивает, но в его взгляде — тревога, глубокая, как пропасть.

— Будь готова отступить, — напоминает он, не отрывая взгляда от экрана монитора. Голос — тихий, но твёрдый, как сталь.

— Мы сделаем это вместе, — отвечаю твёрдо. «Мы не можем ошибиться», — повторяю про себя. Мысль бьётся в голове, как птица в клетке.

Склад встречает нас тишиной и пылью. Воздух густой, пахнет плесенью и ржавым металлом — будто сам дом дышит прошлым, гниющим и забытым. Разбитые окна пропускают тусклый свет, рисуют на полу рваные полосы, похожие на шрамы.

Анна осматривает углы, её шаги едва слышны на засыпанном осколками полу. Я проверяю пути отхода: три двери, два окна на втором этаже. Мозг автоматически просчитывает варианты — как шахматная машина, ищущая лучший ход.

— Слишком тихо, — шепчет она, оборачиваясь. Её голос — как шелест листьев в безветренный день.

Я сжимаю пистолет, ощущаю прохладу металла в ладони. Кожа покалывает, будто от статического электричества.

— Именно это и пугает, — отвечаю, вслушиваясь в молчание здания. «Он играет с нами», — мелькает мысль. Игра, где ставки — наши жизни.

Час тянется, как вечность. Ни звука, ни шороха. Часы на моём запястье тикают — монотонно, безжалостно, будто отсчитывают последние мгновения.

— Надо осмотреть здание, — решаю я. — Возможно, он оставил послание.

Мы идём вглубь, между рядами старых ящиков и ржавых конструкций. Пыль поднимается под ногами, как призраки прошлого. В дальнем углу — тёмное пятно на полу.

Анна замирает. Её лицо бледнеет, будто из него выкачали весь цвет.

— Он был нашим источником, — её голос дрожит, словно натянутая струна.

На полу — тело информатора. Свежая кровь, застывшая лужицей, похожа на чёрное зеркало. Я склоняюсь над ним. Пальцы касаются холодной кожи — и это прикосновение будто обжигает.

— Убит недавно. Кто‑то нас опередил, — говорю глухо. «Это цепочка», — понимаю. Каждое звено ведёт к следующему, но кто‑то очень хочет, чтобы мы пошли по ложному пути.

На груди убитого — белый конверт. Я беру его, пальцы дрожат, будто пытаются вырваться из‑под контроля. Внутри — лист бумаги с одним словом: «Ты виноват».

Бумага хрустит в моей руке, как сухая кость. Лицо каменеет, мышцы сжимаются, будто скованные льдом.

— Это провокация, — Анна берёт меня за руку, её пальцы тёплые, твёрдые. — Не поддавайся.

Я смотрю на неё. В её глазах — не страх, а решимость. «Мы в этом вместе», — вспоминаю её слова. И понимаю: она права.

Анна приседает у окна, всматривается в пыль. Её движения — плавные, как у хищника, выслеживающего добычу.

— Смотри, — зовёт она.

На грязном полу — чёткий отпечаток подошвы. Она достаёт телефон, сравнивает с фото из первого дела. Экран мерцает, отражая её сосредоточенный взгляд.

— Совпадает. Тот же размер, та же подошва, — говорит, поднимая взгляд. В её голосе — холодная уверенность.

Я хмурюсь. Мысли крутятся, как лопасти вентилятора.

— Он оставляет следы намеренно. Хочет, чтобы мы шли по ним, — произношу медленно. «Он играет с нами, — осознаю. — Но мы не пешки».

Мы возвращаемся к машине. Ветер поднимает пыль, несёт запах дождя — свежий, острый, как предупреждение.

— Я пойду один, — говорю твёрдо. — Это моя вина, моя ответственность.

Анна резко поворачивается ко мне, глаза горят, как два уголька.

— Мы в этом вместе. Ты не бросишь меня, — её голос — сталь. — Мы либо выживем вдвоём, либо…

Она не договаривает, но я вижу: она готова идти до конца. В её взгляде — вызов, в котором нет места страху.

Наши взгляды скрещиваются. В её — решимость, в моём — борьба между виной и заботой. «Мы не можем ошибиться, — думаю. — От этого зависит всё».

Я делаю шаг назад.

— Хорошо. Вместе.

Она кивает. На её лице — тень улыбки, едва уловимая, как блик на воде. «Вместе», — повторяю про себя. И впервые за долгое время чувствую: мы — сила. Сила, которую нельзя сломать.

Дорога назад кажется бесконечной — каждая миля тянется, как резиновый жгут, не желая отпускать нас. Шум двигателя — единственный звук в напряжённой тишине, будто мир замер в ожидании чего‑то неминуемого. Я смотрю в боковое зеркало: за нами — никого. Но ощущение слежки не отпускает, словно невидимые пальцы скользят по спине. «Он играет с нами», — проносится в голове, и эта мысль впивается в сознание, как заноза.

Максим паркуется у дома. Я выхожу — и тут же замираю: дверь распахнута, будто дом разинул пасть в беззвучном крике.

— Кто‑то был внутри, — шепчу, чувствуя, как холодеет спина. Кожа покрывается мурашками, будто от ледяного ветра.

Он толкает меня за спину, достаёт пистолет. Металл блестит в тусклом свете, холодный и беспощадный.

— Стой здесь. Не высовывайся, — его голос — как лезвие, острое и безоговорочное.

Я киваю, сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. В ноздри бьёт запах сырости и тревоги — будто сама земля пропиталась страхом. «Это цепочка, — думаю. — Каждое наше действие ведёт к новой ловушке».

Максим входит первым. Я следую за ним, стараясь не шуметь — шаги глушит толстый слой пыли, покрывающий пол. Кабинет — в полном хаосе. Ящики стола выдвинуты, бумаги разбросаны по полу, словно листья после бури. Воздух пропитан запахом разорённой тайны.

Он бросается к сейфу. Дверца сорвана, петли погнуты, полки пусты. Тишина становится осязаемой, давит на уши.

— Всё, что у нас было… пропало, — его голос — глухой удар в тишине. Он бьёт кулаком по стене, костяшки белеют, будто вот‑вот треснут.

Я подхожу, касаюсь его плеча. Кожа горячая, напряжённая, как струна.

— Мы восстановим. У нас есть улики, — говорю, хотя сама не уверена. Слова звучат пусто, будто эхо в пустой комнате.

Он оборачивается, в глазах — боль и ярость, перемешанные в смертельный коктейль.

— Это был единственный ключ к его личности. Теперь мы слепы.

«Мы не можем ошибиться, — повторяю про себя. — Иначе следующая жертва будет нашей». Мысль пульсирует в голове, как рана.

Мы садимся за стол. На нём — осколки прошлого: обрывки бумаг, пустая папка, крошки разрушенной надежды. Пыль танцует в лучах света, будто пытается придать смысл этому хаосу.

— Нужно действовать иначе, — говорю я. — Используем СМИ. Выложим обращение к убийце. Пусть думает, что мы в отчаянии.

Максим хмурится, проводит рукой по лицу, будто стирает усталость. Его плечи тяжелы, как будто на них лежит весь мир.

— Это рискованно. Он может просто исчезнуть. Или ударить ещё сильнее.

— Иначе он будет бить первым, — настаиваю, и голос звучит твёрже, чем я ожидала. — Мы должны перехватить инициативу. Покажем, что не боимся.

Он долго молчит, взгляд блуждает по комнате, словно ищет ответ в этих стенах. Затем кивает — коротко, резко.

— Хорошо. Но если что‑то пойдёт не так — сразу уходим.

«Вместе, — думаю. — Только вместе мы сможем это выдержать». В груди теплеет, будто маленький огонёк пытается разогнать тьму.

Камера включена. Свет лампы бьёт в лицо, слепит, но я не моргаю. Кожа нагревается под искусственным солнцем, но это неважно.

— Мы знаем, что ты следишь, — говорю чётко, глядя в объектив. — Ты хочешь, чтобы мы боялись. Но мы не сдадимся. Покажи своё лицо.

Максим встаёт рядом. Его плечо касается моего — твёрдое, надёжное. Его голос — низкий, твёрдый, как гранит:

— Если ты мужчина, встреться с нами. Один на один.

Мы смотрим друг на друга. В его глазах — решимость, в моих — вызов. Между нами — незримая нить, которая держит нас на краю пропасти.

Я нажимаю «стоп». Затем — «опубликовать». Пальцы дрожат, но я заставляю себя не обращать внимания.

— Готово, — шепчу. — Теперь он знает, что мы идём за ним.

«Он играет с нами, — осознаю. — Но теперь правила устанавливаем мы». Мысль придаёт сил, как глоток свежего воздуха.

Час тянется, как вечность. Мы сидим у компьютера, ждём. Экран мерцает, часы отсчитывают секунды — тиканье проникает в мозг, будто сверло. Каждый удар сердца совпадает с тиканьем, создавая безумный ритм.

Вдруг — уведомление. Письмо. Тема: «Ваша ставка».

Максим открывает вложение. Видео.

В кадре — подвал. Женщина, связанная, с кляпом во рту. Её глаза — полные ужаса, молящие. Они смотрят прямо в камеру, будто пытаются дотянуться до нас через экран.

Голос за кадром — искажённый, холодный, как лезвие:

— Вы хотели игры? Вот ваша ставка. Время на спасение — 12 часов.

Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони, боль — острая, отрезвляющая.

— Это та, кого мы искали? — спрашиваю, хотя знаю ответ. Голос звучит глухо, будто из‑под воды.

Максим качает головой. Его лицо — маска, за которой бушует ураган.

— Не знаю. Но мы найдём её.

Экран гаснет. В комнате — тишина, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Она давит на плечи, на грудь, на разум. «Мы не можем ошибиться», — пульсирует в голове. Каждая секунда — как капля яда, медленно заполняющая чашу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.