Гоча Алёшович
КУРСАНТ БАТУМСКОЙ МОРЕХОДКИ

Глава 1

1.Море зовет

Жигули ВАЗ-2103 цвета морской волны — ирония судьбы или чей-то тонкий расчёт — неспешно вкатился на территорию училища и занял своё законное место. Слева от парадного входа, под сенью платанов, где пыль казалась благороднее.

— Смотри, «Волга» начальника приплыла, — услышал я шёпот сзади.

— Какая «Волга»? Это «Жигули». Третья модель.

— Для нас, салага, это всё равно что фрегат. Не отсвечивай.

За рулём сидел Бидзина Орагвелидзе. Расстояние от его квартиры до ворот училища можно было измерить не метрами, а секундами. Но начальник предпочитал сохранять видимость благополучия. И дистанцию. Всегда. Он вышел, притворил дверцу с мягким щелчком. Поправил фуражку.

— Доброе утро, товарищ начальник училища! — рявкнул дежурный по КПП, вытягиваясь в струнку. — За время моего дежурства происшествий не случилось! Дежурный по КПП курсант Джаши!

Орагвелидзе кивнул, не глядя, и медленно направился к парадному входу. Со стороны — упитанный, добродушный мужчина с мягкими чертами лица. Он больше напоминал уважаемого главврача, чем «отца-командира» той самой легендарной и страшной «мореходки».

«Ты помнишь, как всё начиналось. Всё было впервые и вновь.»

— Морская специальность, — сказал я отцу, разглядывая журнал «Морской флот». — Обеспеченная жизнь. Офицер запаса. Загранка. Посмотреть мир.

Отец молча курил, глядя куда-то мимо меня. Потом спросил:

— А слухи эти… что там нормально не учат… правда?

— Чего ты, пап, — махнул я рукой. — Армия. Дисциплина. Училище имени маршала!

Он тяжело вздохнул:

— Ладно. Твоя жизнь. Только смотри… не сядь ты там, в самом деле.

Я тогда не понял, о каком «сидении» он говорит.

Море звало. Но не романтичным баритоном из радиоприёмника. Оно звало глухим гулом в ушах, едким запахом мазута и водорослей, туманной перспективой уйти за линию горизонта. Побег от скучной, предсказуемой земли казался гениальным планом.

Но летом 84-го Батумскому мореходному училищу имени маршала инженерных войск А.В. Геловани (БМУ) не повезло. Сверху пришла директива: закрыть военную кафедру. А ведь именно она была приманкой для тех, кто не хотел служить в советской армии. Четыре года — и ты офицер запаса. Можно было сходить пару раз «за бугор», а потом обосноваться на берегу в тёплом местечке. Попасть сюда раньше было всё равно что выиграть в лотерею. Нужно было быть либо гением, либо «Буратино» с толстым кошельком.

Как говаривали потом местные батумцы: «Пока русские офицеры стояли на мостике, училище ещё держалось. А как свои пришли… началось. За поступление платили, как за бочку чёрной икры в „Интуристе“. Вилли Токарев не зря пел — в Америку дешевле было уплыть, чем в ваше БМУ поступить». И ему, кстати, так и не удалось.

Всё кончилось с закрытием кафедры. Золотой ручеёк иссяк. И вот этим летом у стен мореходки собралась разношёрстная толпа, у которой не было ни денег, ни блестящих знаний.

— План трещит, товарищ начальник! — сухо доложил Орагвелидзе его зам по учебной части. — Если не наберём, сократят финансирование. А потом и нас самих…

— Набирайте, — без выражения сказал начальник, глядя в окно на пустой плац. — Всех. У нас сильный педагогический состав, всех выучим. Лишь бы места были заняты.

Итог был плачевен. На первом общем построении старшина четвертой роты, костлявый, как рея, урюк-армянин, склонился к уху своего друга Вавилова и прошептал:

— Вань, ты видишь это стадо? Это же статья 213-я УК на нашу голову. Банда, а не курсанты.

С началом занятий выяснилась и причина нашего массового попадания сюда. Мы все мечтали «сесть». Только пути расходились. Одни грезили о том, чтобы сесть на пароход и уйти в рейс, другие же мечтали буквально сесть в тюрьму. Культ «воров в законе» был тогда в Грузии альтернативной религией.

В первую же ночь в экипаже, в душном девятиместном кубрике, раздался хриплый голос здоровенного детины из Якутска:

— Эй, пацан. А водка у тебя есть?

— Нет, — буркнул я.

— Жаль. А деньги есть? Сгоняешь за портвешком. Для знакомства.

— Денег нет.

Наступила тишина. Потом тот же голос, уже без дружелюбия:

— Завтра будут. Понял?

Наше общежитие очень быстро перестало походить на учебное заведение. Оно напоминало зону. Пока в России пионеры хотели стать космонавтами, здешние мальчишки грезили о воровской романтике.

— Ты зачем сюда поступил? — спросил меня сосед по койке, тощий парень из Кутаиси.

— Море, — честно ответил я.

Он хрипло рассмеялся:

— Море? Брат, тут не море. Тут — мореходка. Это тебе не океан бороздить. Это — выжить. Первая наука — не навигация. Первая наука — понять, кто тут смотрящий, кто шестёрка, и как самому не стать «петухом». Учись, генацвале. Лоцию местных нравов осваивай. Она посложнее мировой будет.

Он оказался прав. Море было где-то там, за высокими грязными окнами. А здесь, в этом кипящем котле страхов, амбиций и пота, начиналась наша настоящая морская жизнь.

После первой бурной ночи, когда выспаться так и не удалось, наш первый курс судоводительского отделения приступил к учёбе. В семь утра нас выгнали на плац.

— Рота, смир-р-рно! — голос старшины Арсена резал рассвет. — Первый день, красавчики. Сейчас узнаете, что такое дисциплина. Кругом! Шагом марш!

Мы брели, спотыкаясь, в такт его командам.

— Левой! Левой! Раз-два-три! Курсант, ты что, на танцы пришёл? Ноги выше!

Потом началась учёба. Первая пара — высшая математика. Преподаватель, сухой мужчина в очках, без эмоций объявил:

— За семестр нужно освоить основы математического анализа. Первое: понятие производной. Откройте тетради.

В углу кто-то громко зевнул и выматерился по-грузински.

— Кто это позволил себе? Вон! — ткнул преподаватель пальцем. — И завтра с командиром роты ко мне.

В классе воцарилась гробовая тишина. Из-под парты донёсся шёпот:

— Вано, ты понял что-нибудь?

— Ни бум-бум. Какое, нафиг, море? Тут про развод какой-то…

Класс весело заржал.

День превратился в кошмарное путешествие по кабинетам.

— Физика, — стонал я, бредя по коридору.

— Не физика, а пиз…дец, — поправил меня сосед по койке, Гоги, бледный парень из Кутаиси. — Иди быстрее, а то опоздаем.

В классе теории устройства судна инженер-капитан показывал на плакате:

Это — форштевень. Это — ахтерштевень. Это — киль. Запомните, как «Отче наш». Курсант Джабашвили, повтори.

— Фор… штевень. Ахтер… — Джабашвили, громила в два метра ростом, запнулся.

— Не ахтер, а ахтерштевень! Садись, два!

Местные ребята переглянулись. Один, с хитрой рожей, начал что-то быстро писать на клочке бумаги, свернул его в плотную трубочку и передал вперёд. Записка пошла по рукам. Тот, кто её получал, разворачивал, читал и сразу, как по команде, вскидывал голову, уставившись на потолочную лампочку в центре аудитории. На лице у него застывала смесь глупого ожидания и недоумения. В зале, видя эту реакцию, уже сдержанно похихикивали. Обманутый, покраснев, с глупой улыбкой передавал записку дальше. Следующая жертва проделывала то же самое: читала, взгляд — на лампочку, пауза — и по его лицу разливалось осознание дури. Смех нарастал, становясь уже не сдержанным, а гулким, давящим.

Записка добралась до коренастого. Он прочёл, посмотрел на лампу, ничего не увидел, но заржал громче всех, шлёпнул себя по лбу и швырнул бумажку соседу. Смех превратился в раскатистый хохот, который уже было не остановить. Дежурный лейтенант оторвался от газеты, нахмурился.

— Что за безобразие? Кто это устроил? Тишина, я сказал!

Лейтенант тяжко вздохнул, встал и, нависая над рядами, вырвал бумажку у очередного «читателя». Тот замер, пытаясь сдержать конвульсии смеха.

В наступившей внезапной тишине лейтенант развернул записку и прочёл вслух, медленно, сбиваясь, не понимая соли:

— «Кто… повесил… женские трусы… на лампочку?»

— Это что за похабщина?! — рявкнул он, скомкав бумажку. — Чья работа?!

Ответом был взрыв. Смех, который уже невозможно было сдержать, вырвался наружу — грохочущий, животный, очищающий. Смеялись все: и местные, затеявшие игру, и русские, над которыми смеялись минуту назад, и даже сам лейтенант, внезапно фыркнув и махнув рукой.

— Всё, всё… Кончай цирк! — с трудом выдавил он, отворачиваясь, но плечи его всё ещё вздрагивали. — Продолжайте заниматься. Тишина.

Но тишины уже не было. Было счастливое, детское хихиканье, расползавшееся по аудитории. Мы хохотали до слёз, до боли в боках. В этот момент не было ни своих, ни чужих, ни блатных, ни тихонь. Была просто кучка пацанов, нашедших в духоте вечера идиотский повод забыть, где они находятся.

Потом нас погнали на ужин. В столовой, как ни странно, царил порядок. У раздачи стоял толстый дядька в белоснежном халате и напевал грузинскую песню.

— Давай быстрее, мореплаватели! — бубнил он, шлёпая ложкой кашу.

Мы получали свои порции и старались сесть в углу. За соседним столом собрались местные, громко разговаривая по-грузински. Один из них, коренастый парень с пышным лицом, крикнул через весь зал:

— Эй, Сашка! Принеси нам хлеба!

Сашка, к которому было обращено, покраснел, но встал и принёс.

— Молодец, — усмехнулся коренастый. — Теперь соль.

Когда Сашка принёс соль, его уже ждали:

— А где мой компот? Не видишь, у человека компота нет?

После ужина многие прятали еду. Гоги показал на мою краюху хлеба в кармане:

— Лучше съешь сейчас. Иначе эти шакалы всё равно отберут, а тебя «чуханом» сделают.

Мы вернулись в экипаж.

— Эй, новенький! — ко мне подошёл тот самый коренастый. Его звали Гия. — Покажи, что у тебя есть.

— Ничего нет, — буркнул я.

— А это что? — Он ловко вытащил из-под моей подушки пачку «Космоса». — О, куришь! Будешь делиться с друзьями?

— Отдай.

— А что ты сделаешь? — Гия оглянулся на своих двух приятелей. — Объяснить тебе, как тут живут?

Я замолчал. Гия усмехнулся:

— Умный. Завтра принеси ещё. И деньги не забудь. Для общего дела.

Кто пытался сопротивляться, того «учили». После отбоя из туалета доносились приглушённые звуки:

— Будешь ещё умничать?

— Нет…

— На колени. И извинись.

— Простите…

— Громче!

После полуночи начиналось «веселье». Приблатнённые ходили по кубрикам.

— Смотри-ка, спит, как сурок! — кто-то кричал. — Давайте разбудим!

Между пальцами ноги просовывали тлеющую газету — «велосипед». Через минуту раздавалось:

— Твою мать! Горю!

Хохот. Беготня. Вонь гари.

Иногда поджигали матрасы. Однажды проснулся от крика соседа:

— Я горю! Помогите!

Мы вскочили, сбили тлеющий матрас на пол, затоптали. В темноте сияли довольные лица Гии и его компании.

— Что, спать мешаем? — спрашивал Гия. — Извините, нечаянно.

Утром кто-то обнаружил, что брюки исчезли, а тельняшка висит в окне, насквозь мокрая от росы.

— Опять эти уроды, — бормотал Сашка, отжимая одежду. — Скоро ходить будет не в чем.

А жара стояла невыносимая. В душном кубрике невозможно было дышать.

— Откройте окно, хоть чуть-чуть! — просил кто-то.

— Нельзя, — отвечал дежурный. — Приказ. Только форточки.

Боялись, что мы повыпрыгиваем из окон или простудимся?

Мы спали на мокрых простынях, просыпались от жажды или от криков. Однажды ночью Гия разбудил меня, тыча пальцем в грудь:

— Вставай. Пойдём со мной.

— Куда?

— Мало ли куда. Пойдём — и всё.

Я встал и пошёл за ним. Он привёл меня в туалет, где уже ждали двое.

— Стоять, — сказал Гия. — Ты мне не понравился. Слишком умный. Надо это исправить.

Один из его приятелей достал из кармана раскладной нож.

— Будешь молчать? — спросил Гия.

Я кивнул.

— Правильно. А теперь снимай штаны.

— Что?

— Ты слышал. Или хочешь, чтобы тебе «помогли»?

В этот момент дверь туалета с треском распахнулась. На пороге стоял старшина Арсен с фонариком.

— Ага! — сказал он спокойно. — Ночные прогулки. Любители. Всё, свободны. Завтра разберёмся.

Гия и его приятели быстро исчезли. Арсен посмотрел на меня:

— Иди спать. И запомни: жаловаться — только хуже будет. Разбирайся сам. Или научись не попадаться.

Я вернулся в кубрик. Спать уже не мог. До утра смотрел в потолок, слушая храп соседей и думая о том, что море, ради которого я сюда приехал, стало казаться не целью, а несбыточной, далёкой сказкой. А реальность была здесь, в этом душном, вонючем, жестоком кубрике, где выживание стало главным предметом.

2. Лоция местных нравов

Следующее утро началось не с горна, а с пинка в бок.

— Вставай, красавец. Командир роты хочет тебя видеть, — над койкой нависал старшина Арсен. Его лицо не выражало ничего, кроме усталой повинности. — Быстро одевайся. Гюйс надеть. Без пятен.

В коридоре, на сквозняке, пахло хлоркой и сыростью. Мы шли молча, и только сапоги Арсена отбивали чёткий, равнодушный ритм по бетонному полу. Я пытался сообразить, что скажу. Жаловаться? Это было бы самоубийственно. Молчать? Значило признать, что всё так и будет продолжаться.

Командир нашей, второй роты, капитан Церетели, оказался невысоким, сухопарым мужчиной с острым, как у хищной птицы, профилем. В его кабинете — «каюте» — пахло табаком, книжной пылью и влажным сукном. Он сидел за столом, разбирая какие-то бумаги, и не поднял головы, когда мы вошли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.