Игорь Прокопенко
Дорогой Вилли. Тайный товарищ Брежнева

© Прокопенко И. С., текст, фото, 2026

© АО «Телекомпания Формат ТВ», фото, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Предисловие

Однажды в резиденцию канцлера ФРГ в Западном Берлине вошёл подтянутый человек и, попросив провести его в кабинет статс-секретаря, протянул рыжий портфель:

– Посылка для вашего канцлера.

– Что там? – опешил статс-секретарь.

– Миллион долларов… На покупку депутатов бундестага. Наш просил передать.

Статс-секретарь пошел синими пятнами. Оглянулся по сторонам и зловещим шепотом прошипел:

– Слава, ты что, с ума сошел? Нас всех посадят!

В это трудно поверить, но тот, кого статс-секретарь правительства ФРГ Эгон Бар так запросто назвал Славой, был не кто иной, как журналист и одновременно генерал-майор КГБ Вячеслав Кеворков. И он действительно привез канцлеру Германии миллион долларов. Просто Брежнев, по-мужски, решил помочь другу Брандту, когда узнал, что оппозиция в бундестаге покупает голоса депутатов, чтобы объявить канцлеру импичмент.

Уважаемый читатель! Сейчас у тебя в руках книга, которая, без преувеличения, уникальна.

Во-первых, это роман – захватывающий политический детектив, в котором, как ты уже убедился, есть всё: государственные тайны и шпионаж, любовь и коварство, дипломатия и разведка. И все это – на фоне самых романтических и сладких 60-х годов прошлого века.

Во-вторых, по этой книге снят прекрасный сериал с участием замечательных актеров: Сергея Марина, Кирилла Кяро, Игоря Черневича, Мариэтты Цигаль-Полищук и других. Серого кардинала Кремля Суслова играет всесоюзный Шарапов – заслуженный артист России Владимир Конкин, а Брежнева – народный артист России Сергей Маковецкий.

Должен сказать, что работа Маковецкого – одно из самых неожиданных и, на мой взгляд, самых достоверных прочтений образа настоящего, реального Брежнева.

Брежнев вошел в историю как комичный старец – и это несправедливо. Никто не сделал для сохранения мира, который мы разрушаем только сейчас, столько, сколько сделал он. От просмотра этого сериала – на платформах или на телеканале – вы получите настоящее удовольствие.

И, наконец, третье достоинство и романа, и сериала – их абсолютная достоверность. Я много лет занимаюсь документальным кино и точно знаю: реальная жизнь порой подбрасывает такие сюжеты, на которые не способна самая изощренная фантазия сценариста.

Что я хочу сказать, уважаемые читатели, зрители, друзья: наша история – именно из этого ряда. Поэтому во второй части книги, сразу после финала романа, вас ждет документальное изложение тех же событий – рассказанное реальными историческими личностями, ставшими прототипами героев.

А теперь – о том, откуда все это взялось.

История началась лет тридцать назад, когда я получил возможность общаться, работать и дружить с людьми, от деятельности которых в мире зависело очень многое. Сегодня я с гордостью вспоминаю этих людей – и с горечью, потому что почти всех их уже нет.

Этот роман, эта книга, сериал и документальное расследование – дань памяти тем, кто не позволил погрузить планету в горнило ядерной войны, кто сделал наш мир безопаснее и подарил нам почти сорок лет спокойствия и мира.

Ваш Игорь Прокопенко

Эту историю мне рассказали:

ВЯЧЕСЛАВ КЕВОРКОВ, сотрудник внешней разведки КГБ СССР, представитель Брежнева

СЕРГЕЙ КОНДРАШОВ, генерал-лейтенант внешней разведки. В то время – начальник немецкого отдела КГБ в Берлине

МАРКУС ВОЛЬФ, начальник внешней разведки ГДР

ЭГОН БАР, выдающийся немецкий политик, лидер СДПГ, статс-секретарь правительства Вилли Брандта

ГАБРИЭЛА ГАСТ, начальник управления внешней разведки ФРГ, агент Маркуса Вольфа

ДЕЙВ МЁРФИ, начальник советского отдела ЦРУ в Западном Берлине

Часть первая. Дорогой Вилли (роман)

Глава 1. Пятнадцать минут до конца света

Из окна неуютной съемной квартиры в муниципальном центре Манхэттена открывался вид на величественный небоскреб на Парк-Роу, сорок один, – бывшую штаб-квартиру газеты The New York Times, некогда служившей рупором лжи о Советском Союзе. Даже валивший с полудня густой снег не мог скрасить этот симметричный до тошноты пейзаж.

Пожилой седовласый мужчина отвел цепкий взгляд от высокого окна и вернулся к сборам. Отражение его широкой фигуры в добротном пальто на мгновение задержалось в окне, словно пойманное в капкан из света и стекла.

Неприметная дорожная сумка легко вместила умывальные принадлежности, смену белья и пушистый свитер. Под ним пряталась тонкая папка с секретными документами. Мужчина решительно застегнул клапан, подхватил сумку и вновь подошел к окну, прощаясь с суетливым городом. Затем стремительно вышел из комнаты, будто кто-то его преследовал.

Так и было. Из неприметного золотисто-коричневого «Форд Таунус», остановившегося на углу, вышли агенты, присланные главой советского отдела ЦРУ в Западном Берлине Дейвом Мёрфи. Впереди двигалась молодая женщина, чуть поодаль не отставали двое мужчин: долговязый, похожий на бывшего волейболиста, и коренастый, с перебитым носом. Оба были в одинаковых утепленных плащах и фетровых шляпах. Водитель остался в машине.

Пара зевак, сидевших за зеленой стойкой старого ирландского паба, меланхолично проводила оценивающими взглядами длинноногую Марту в короткой норковой шубке, надетой поверх обтягивающего изумрудного платья. Она стремительно прошла мимо: ни один волос не выбился из густого, темно-русого каре с легким медным отливом.

Марта на секунду замедлила шаг, пропуская агентов Мёрфи в широкие деревянные двери с витражами Тиффани. Губы в красной помаде скривились усмешкой в предвкушении скорой победы.

Как только девушка нырнула вслед за агентами в полутьму подъезда, мужчина с дорожной сумкой спустился по пожарной лестнице и, пробежав через узкий переулок вдоль здания, сел в припаркованное у аптеки такси. Нерасторопный водитель-индус еще не успел завести мотор, когда преследователи выскочили из подъезда, беспомощно оглядывая улицу. Долговязый первым заметил такси и бросился в переулок догонять его.

Низкие каблуки их лакированных ботинок еще стучали по нью-йоркской мостовой, когда Марта разъяренной пантерой запрыгнула в подогнанный водителем «Форд», прорычав: «Гони!» Золотисто-коричневый автомобиль влился в поток машин, дав коротким гудком сигнал долговязому и коренастому двигаться следом.

Отдышавшись, агенты направились к стоянке такси. Она располагалась за пабом, и, проходя мимо, они невольно заглянули в окно: везунчики потягивали темный пенный «Гиннесс», а за стойкой хлопотала рыжеволосая ирландка с ослепительной улыбкой и точеной фигурой. Вот если бы их собачья жизнь в этот холодный день холодной войны тоже была такой!

* * *

Центральный вокзал Нью-Йорка, как всегда, был полон людей. Пассажиры тащили ручную кладь. Проводники встречали их у вагонов как часовые.

В этом гаме, криках смазливого лоточника с сигаретами «Кэмел» и настойчивых гудках поездов никто не замечал погони за пожилым мужчиной, начавшейся, едва он вышел из такси. Умело лавируя в потоке людей, его неутомимо преследовали женщина в черной шубке и верзила, который ее привез. На перроне к ним присоединились долговязый и коренастый, за ними последовали местные полицейские.

Пожилой мужчина бежал по перрону к переходу на соседний поездной путь. Там, на платформе, стояла скамейка, на которой сидел и невозмутимо читал The New York Times его связной. Он как раз поднялся навстречу мужчине, но заметил слежку и сделал вид, что нагнулся за оброненной зажигалкой.

Пожилой мужчина с сумкой прекрасно знал, что за ним гонятся. Оценив ситуацию как безнадежную и отчаянную, он послал связному предостерегающий взгляд и бросился за угол, к неприметной нише, где стояла мусорная урна.

Здесь преследуемый раскрыл сумку, нащупал под шерстяным свитером папку, бросил ее в урну и вновь помчался по просматриваемой части перрона. Он не успел сделать и пары шагов, как путь ему преградил агент. Мужчина оглянулся в надежде найти выход, но увидел второго агента. В этот момент появилась женщина. Бежать было некуда. С мрачной решимостью мужчина закусил воротник, скрывающий капсулу с ядом.

Последнее, что он ощутил, были горечь цианида и впившиеся в язык осколки. Сознание угасло мгновенно. Пока преследователи, сжав кулаки, замерли, не в силах оторвать взгляд от забившейся в предсмертных конвульсиях жертвы, связной беспрепятственно подошел к урне, достал оттуда папку и скрылся в здании вокзала.

Преследователи беспомощно окружили мертвеца. Долговязый с кислой миной пощупал его пульс и покачал головой. Подоспели полицейские. Все трое одновременно достали жетоны ЦРУ, заставив стражей порядка отступить.

Тонкие руки Марты заскользили по пальто покойного. Коренастый распотрошил сумку. Долговязый вывернул карманы брюк.

– He hasn’t anything, and he wasn’t able to transmit anything[1], – с досадой произнесла женщина.

Агенты Мёрфи кивнули. На перроне распласталось мертвое тело советского агента. Его дорожная сумка оказалась заполнена обычными вещами. Они не успели, и женщина поняла это первой. Резко поднявшись, она с раздражением пнула багаж покойника.

* * *

По Фрунзенской набережной скользили бледные лучи скупого зимнего солнца. Высокие дома величественной сталинской застройки застыли вдоль укрытой снегом Москвы-реки. В их окнах, за тюлевыми занавесками, жены партийной элиты СССР, повязав фартуки, уже фаршировали щук и варили говяжьи языки к ужину. На противоположном берегу раскинулись парк имени Максима Горького и Нескучный сад.

Из здания вышел статный мужчина в брюках с лампасами и лакированных ботинках Он направился к черной «Волге», припаркованной неподалеку. Караул отдал честь. Мужчина едва заметно поднял правую руку: к запястью был пристегнут портфель. Водитель встрепенулся, увидев его у машины, и сел прямо, спешно заводя мотор. Мужчина заглянул в салон. На заднем сиденье дремал военный курьер.

– Солдат спит, служба идет, – пробурчал военный и, освободившись от портфеля, застегнул его на запястье курьера. Тот резко дернулся, собираясь отдать честь, но мужчина махнул рукой.

«Волга» двигалась вдоль Москвы-реки в сторону Воздвиженки. Снег валил так плотно, что улицы терялись из виду. Водитель вглядывался в мельтешение хлопьев за лобовым стеклом, борясь со сном и усталостью. Курьер молча смотрел в окно, наблюдая, как школьники топчутся в сугробах перед особняком Арсения Морозова – фантастическим замком с кружевными башенками и лепниной, словно сошедшим со страниц сказки.

Пухлый мальчик в ушанке хрустнул льдом и от страха прикусил язык. На дружный издевательский хохот пионеров обернулись прохожие.

Вячеслав Варданов вздрогнул. Громкий смех показался дурной приметой. Заходить в особняк, где располагалась редакция журнала «Культура и жизнь», расхотелось. Но было поздно: несколько мужчин в очках с толстой оправой и серых свитерах крупной вязки под распахнутыми дубленками курили на крыльце и уже заметили его. Каждый сотрудник редакции считал себя недооцененным Хемингуэем.

– Привет! – раздался за спиной чуть осипший от мороза голос Никиты.

– Здорово!

Они вошли в здание вдвоем.

Проходя мимо высокого окна, Варданов увидел свое отражение: все еще крепкое тело бывшего боксера и чуть скучающее выражение на лице. Оно оставалось неизменным даже в часы шумных застолий в компании Алексея Аджубея, где гуляли все журналисты «Комсомольской правды» и «Известий».

* * *

Варданов с Никитой поднимались по лестнице, привычно перекрикивая шум редакции. Никита поморщился, услышав откуда-то свою фамилию, и заговорил нарочито громко:

– Слава, у тебя нет какой-нибудь готовой статьи про балет?

– Где я и где балет? – Варданов смотрел вопросительно. Морщины на высоком лбу собрались в неровную гармошку.

– Шуйский из Большого театра вроде твой приятель? – уточнил Никита.

Варданов настороженно кивнул.

– Я для «Советской культуры» писал очерк про него, – продолжал Никита, – а он, гад, в Штатах остался. – Его лицо стало кислым. – Статью убрали, но нужно что-то вставить по теме. – Он развел руками. – А времени нет.

Голос Варданова засочился сарказмом:

– Твои статьи, Никита, тем и хороши… Замени фамилию, даты и названия. Ничего не изменится.

Он похлопал приятеля по плечу и, смахнув с ладони капли от растаявшего снега с воротника Никиты, пошел к своему кабинету. Обиженный Никита остался за спиной.

– Ты помнишь, что должен мне пятерку? – догнал неожиданно злой окрик.

– Сегодня у меня расчет за перевод и аванс за книгу. Так что минут через пятнадцать отдам, – невозмутимо откликнулся Варданов и свернул к белой двери с надписью «Бухгалтерия».

Никита недоверчиво постучал ботинком по ковровой дорожке. Главбух редакции носила фамилию Честная – худшая судьба для человека, работающего в окружении литераторов. Редакторы мысленно правили ее фамилию на Нечестная, писатели называли Наичестнейшая, критики и вовсе предпочитали эзопов язык. Варданов же часто просто заходил к ней поупражняться в остроумии.

Ольга Петровна, много лет прослужившая на Путиловском заводе и не понаслышке знакомая с фольклором простых работяг, негодующих по поводу «единодушной подписки на государственный заем», благосклонно принимала вардановский сарказм за воркование. Ему одному она наливала чай с коньяком и отвечала на тонкую иронию раблезианскими шутками, к которым иногда из любви к искусству прибавляла аванс.

Черная «Волга» уже миновала Красную площадь, объехав длинную очередь туристов, и бесшумно вкатилась в Спасские ворота. К машине твердым шагом подошли крепкие молодые люди в штатском – работники Кремля. Первый бесшумно открыл портфель, пристегнутый к руке курьера, и достал оттуда папку. Именно эта папка была передана советскому связному под носом агентов Мёрфи на Центральном вокзале Нью-Йорка. Как боевой офицер, он не впервые держал в руках вещь, стоившую человеку жизни, но никогда ещё вещь не была настолько ценной.

Стоявший рядом второй невольно потер запястье, вывихнутое в их последнюю встречу с Мартой. Он бы многое отдал, чтобы увидеть сейчас ее лицо.

* * *

В кабинете главного редактора издательства «Иностранная литература» стоял треск печатной машинки. Полная, увенчанная седым перманентом машинистка в шерстяном платье, насупившись, ловила каждое слово начальника, ходившего из угла в угол с курительной трубкой в руке.

Его голос с узнаваемой интонацией Левитана, в такт которому качалась тонкая цепочка на очках машинистки, торжественно звучал в кабинете: «За время оккупации Вьетнама американскими агрессорами выросло новое поколение молодых вьетнамских писателей… Нет. – Он досадливо потер лоб, ткнув себя трубкой в глаз. – Нет! Да. „Вьетнам, и „вьетнамский, два раза. Давай так: за время оккупации Вьетнама американскими агрессорами выросло новое поколение молодых писателей маленькой, но гордой коммунистической страны.»

Машинистка согласно застучала клавишами и не обернулась, когда в кабинет, распахнув дверь, стремительно вошел сердитый Варданов.

– Здравствуй, Эдик!

Предчувствуя бурю и точно понимая ее причину, редактор в мольбе поднял глаза к потолку:

– Здравствуй, Слава!

Машинистка правильно истолковала его кивок. Она послушно встала, собрала листы и покинула кабинет.

– Мне в бухгалтерии сказали, что денег нет и не будет! – зарычал Варданов. – Якобы это твое распоряжение!

Мужчина коротко вздохнул и пригласил Варданова присесть. Разговор обещал быть непростым.

– Из Берлина звонил Ханке… Не мне! – Он показал пальцем наверх. – Жаловался, что ты переврал его роман.

Варданов положил ногу на ногу, сплел руки на груди и усмехнулся.

– Конечно, переврал. Во-первых, Ханке пишет плохо; во-вторых, он сам переврал факты. Я сделал из его графоманской рукописи, по крайней мере, произведение, отдаленно похожее на правду. Ну, Эдик, согласись, лучше ведь стало?!

Главред устало и нехотя кивнул.

– Это наше с тобой мнение, но Ханке – заслуженный литератор ГДР, коммунист, и мы должны переводить его слово в слово. – Его речь прервалась вздохом. – Слава, ты уже не в первый раз позволяешь себе подобные вольности, а ведь я предупреждал и просил делать все, как надо.

Он положил трубку у малахитового пресс-папье с бронзовой ручкой и, достав из стола напечатанный листок, вяло бросил его Варданову:

– А это заключение Главлита по твоей книге переводов.

Варданов брезгливо взял бумагу и бегло прочел.

– Мы с тобой договаривались: ты переводишь Ханке, Фогеля и… – Главный редактор наморщил лоб, попытавшись вспомнить.

– Кто там еще у них пишет. – Он поднял палец вверх: – Келлера!!! А я выбиваю для тебя заказ на перевод Винклера!

– Что значит «выбиваю»?! Винклер – второй Ремарк! – возмутился Варданов.

– Его роман – сорокового года! – Голос редактора стал сухим и жестким. – Ты понимаешь, что у власти был Гитлер?!

– Винклер – антифашист! – сжал кулаки Варданов.

– А живет в ФРГ! – Взгляд редактора становился колючим при каждом упоминании оплота послевоенного фашизма. – Короче, или ты переводишь этих… Как их там… Ну, ты понял… или. Другой работы для тебя нет!

Какое-то время оба мужчины молчали. Варданов кивнул, скомкал ответ Главлита, положил бумагу во внутренний карман пиджака. Вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.

Оставшись один, главный редактор тяжело вздохнул и обернулся к портретам членов Политбюро КПСС, словно ища у них поддержки.

* * *

На столе в зале заседаний Кремля лежала та самая папка, которую только вчера достали из урны на вокзале в Нью-Йорке. За столом сидели секретари компартий, заведующие отделами, обласканные званиями герои СССР и министры.

Заведующий Международным отделом ЦК Борис Николаевич Пономарев обводил соседей цепким профессорским взглядом. Петр Ефимович Шелест, Первый секретарь Компартии Украины, некогда предавший благоволившего ему Хрущева, не внушал доверия. Первый секретарь Компартии Белоруссии Петр Миронович Машеров, обаятельный, умевший слушать, сохранивший тонкий ум военного разведчика, напротив, казался человеком достойным, но при этом себе на уме, обходительным и хитрым.

Его соратник и формально самый могущественный из всех присутствующих, Председатель Совмина Алексей Николаевич Косыгин, был хмур. Человек, который никогда и никому не был «своим», кроме советского народа, и рассматривал власть только как инструмент служения и преодоления трудностей, презрительно оценивал нервозность Арвида Яновича Пельше, председателя Партийного контроля и бывшего Первого секретаря ЦК КП Латвии. Этот заядлый театрал поощрял в республике постановки опер «Саломея» и «Лоэнгрин» Рихарда Вагнера.

Напротив Пономарева занял место Первый секретарь Компартии Казахстана Динмухамед Ахмедович Кунаев. Цепкий хозяйственник, он истово радел за целостность республики. Его стараниями аграрная мощь Казахской ССР росла из года в год.

От мыслей его отвлек кашель Андрея Антоновича Гречко. Маршал Советского Союза третий день переносил на ногах грипп. Сидевший рядом с ним Дмитрий Федорович Устинов желал соседу сибирского здоровья каждый раз, когда тот чихал в платок.

Остроты Устинова откровенно забавляли двух маршалов – главкома ракетных войск стратегического назначения Николая Ивановича Крылова и героя Гражданской войны Семена Михайловича Буденного. Шутку Буденного с пулеметом, выставленным в чердачном окне в день ареста, знали все присутствующие, а потому его побаивались. Не стала исключением и группировка Леонида Ильича Брежнева и его выдвиженцев – главы МИДа Андрея Андреевича Громыко и главы КГБ Юрия Владимировича Андропова.

Обмен взглядами прервала речь начальника ГРУ. Генерал Ивашутин постучал указкой по карте СССР, занимавшей целую стену, и кивнул на папку. – Из абсолютно надежного источника, – заговорил Петр Иванович, – нами получен совершенно секретный план Пентагона.

Сидящие за столом переглянулись. Голоса зашуршали одобрительно.

– Это план, – продолжал Ивашутин, – о размещении на территории ФРГ в обход международных соглашений ракет с ядерными боеголовками. Это сделает возможным нанесение ядерного удара по СССР с ядерных баз ФРГ…

В зале повисло тягостное молчание. Брежнев, который до этого момента читал лежавшие перед ним бумаги, поднял взгляд на Ивашутина. Лишь Суслов, очевидно, не услышал ничего неожиданного. Широкое лицо с мятыми щеками и высокими скулами не выражало ни удивления, ни ужаса. Понимающие кивки в такт словам Ивашутина отвлекали товарищей от мыслей, что Суслов вдумчиво считывает их реакцию.

– Подлетное время какое? – сориентировался первым Кунаев.

– Пятнадцать минут до Центрального командного пункта, Главного штаба и Управления главнокомандующего Ракетными войсками стратегического назначения СССР, – мрачно ответил Ивашутин.

Сидевший рядом с Леонидом Ильичом Буденный что-то зло прошептал себе в усы. Стенографистка замерла в нерешительности. Суслов с видом хозяина положения милостиво кивнул ей, дозволяя сделать секундный перерыв. Все заметили, что он перехватил лидерство у своего соперника – Брежнева.

– Мы не успеем даже ответить, если что… – пробормотал Кунаев.

– Не успеем. Какие будут мнения, товарищи? – деловито прервал его Суслов.

– Предлагаю обратиться по дипломатическим каналам к руководству США за разъяснениями, – откликнулся Косыгин. – Сообщить, что мы знаем об их планах. Думаю, нелишним было бы подготовить ноту протеста по поводу агрессивных замыслов.

Буденный сердито перебил:

– Какую еще ноту?! Ноты пускай симфонический оркестр выражает! Да и клали они прибор на наши протесты.

Стенографистка вновь подняла голову и прекратила стучать по клавишам.

Суслов кивнул ей:

– Прошу вас, Семен Михайлович, подбирать выражения.

Буденный хмыкнул, давая понять, что от его выражений масштаб подобных событий не зависит.

Стенографистка продолжила печатать. Суслов посмотрел на переставшего кашлять Гречко:

– Что скажет товарищ маршал?

Гречко принялся шумно вставать со стула.

– Товарищи члены Политбюро, Леонид Ильич! Данный план американцев считаю опасным! Но! – Он предупредительно поднял палец. – Ударить они могут, если будут уверены, что мы не ждем от них удара… Могут, потому что американцы думают, что мы, Советский Союз, зажирели, что мы, товарищ Косыгин, уже не те, что победили фашистскую гидру. Они теперь думают, что нам бы только посытнее пожрать.

– Вы, Андрей Антонович, считаете, что советский народ, чтобы быть сильным, должен быть голодным? – с иронией в голосе заметил обидевшийся на такой выпад Косыгин.

– Советский народ лучше вас, товарищ Косыгин, знает, что ему лучше, – ответил не понимавший иронии и пасовавший перед словесными играми Гречко.

– Товарищи, давайте ближе к теме, – повысив голос, призвал к порядку Суслов.

– Андрей Андреевич… Как называется план? У американцев, – обратился к Громыко Брежнев.

Тот сверился с бумагами:

– «Невозможное».

Брежнев расслабленно усмехнулся:

– Вот видите. Они сами в него не очень верят.

За столом раздались смешки. Все будто выдохнули.

– В конце, в сносках и примечаниях, сказано, что ядерные боеголовки будут поставлены в Германию, – Ивашутин прищурился, читая текст внизу страницы, – не позднее 30 января. А сегодня, товарищи… конец декабря.

В наступившей тишине раздался уверенный голос Брежнева:

– Давайте рассмотрим предложение товарища Косыгина и обнародуем этот документ.

– Американцы отбрешутся! – махнул рукой Буденный. – В первый раз, что ли? – Затем серьезно добавил: – А потом ударят по нам.

Ивашутин согласно кивнул:

– Мы считаем, что в обнародованные нами документы на Западе никто не поверит. Мы только раскроем нашего резидента в США, а Пентагон просто изменит план. Мы раскроем карты, и американцы их перетасуют.

– И ударят по нам, – повторил с нажимом Буденный.

Брежнев едва заметно поморщился.

– Пятнадцать минут подлетного времени – это наш гарантированный проигрыш в ядерной войне, товарищи. Мы обязаны защитить советский народ, – твердо произнес Суслов.

За окном поднялся ветер. Снег полетел в окно, будто бросился в атаку.

* * *

Варданов вслушивался в гул метели за окном: он был благодарен непогоде за возможность отвлечься от созерцания коллег.

От его стола можно было легко дотянуться до трех таких же заваленных бумагами рабочих мест, где стучали по клавишам творческие партии редакции. Эксцентричная, в тяжелых серьгах и самовязанном пончо, переводчица мексиканской литературы Ира Семина. Миниатюрная, с неровными широкими стрелками китаистка Ольга Курышова. Молодой талантливый арабист Владлен Бузлов в неизменном горчичном вельветовом пиджаке.

Парень нервно дымил сигаретой, с усталым сочувствием глядя на Варданова; наконец, протянул ему листок бумаги:

– Слав, мы не можем одолжить тебе денег. Ты и так всем должен. Вот список. В общей сложности, восемьдесят семь рублей тридцать копеек. – Варданов хмуро посмотрел в бумагу, а Владик продолжил: – Извини.

Варданов вышел. За его спиной равнодушно застучали пишущие машинки.

В коридоре его догнал вездесущий Никита.

– Слышал, – Никита не замечал тяжелого взгляда, – главный тебя обломал.

Варданов понимающе кивнул:

– Я отдам.

– Да ладно… – помялся Никита. – Мне не к спеху.

Варданов серьезно кивнул:

– Спасибо.

Никита посмотрел на него, упиваясь моментом:

– Вот ты смеешься надо мной. Дескать, ты творец, а я бумагу мараю.

Варданов нахмурился:

– Я не творец. Я переводчик.

Никита покачал головой:

– А ведь все не так. Просто не нужно на рожон лезть. Может, я и пишу под копирку, но зато многим талантам помогаю. Японцев, которые под запретом были, первым в СССР перевел, американцев тоже. Нужно быть гибче. – Он приложил руки к груди и проникновенно посмотрел на Варданова: – Понимаешь?

Варданов остановился и мрачно глянул на Никиту.

– А иначе что тебе остается? – продолжал тот. – На Запад бежать, как Шуйскому? И что там?

Варданов молчал, подавленный насмешкой в глазах Никиты.

– Сколько надо? – Тот нанес последний удар.

Варданову хотелось уйти, но листок с долгом, который показали коллеги, повелевал сдаться.

– Тридцать.

Никита достал из кармана кожаный, без единого залома портмоне, полный червонцев, и протянул Варданову три купюры:

– Взаимопомощь – это главное. Кстати, я тут собираюсь про австрийских поэтов писать… Ты ведь в теме?

Варданов молчал.

– Поможешь?

Рука Никиты с червонцами застыла в воздухе. Повисла пауза. Затем, видно, что-то для себя решив, Варданов забрал деньги.

– Ну, вот и славно, – улыбнулся Никита, похлопал Варданова по плечу совсем так, как сделал это сам Варданов двадцать минут назад, и пошел к своему кабинету. Позже, выпуская дым в форточку, он увидел своего должника, отходившего от цветочного ларька с букетом нежно-розовых пышных гвоздик. «Give me the luxuries and I can do without the necessities.[2] Тоже мне, Оскар Уайльд!» – усмехнулся про себя Никита.

* * *

В зале заседаний Политбюро светила хрустальная люстра, заменявшая свет рано уходившего зимнего солнца.

– Мы должны быть в равных условиях. До нас – пятнадцать минут, и до них – пятнадцать минут. Причем паритет должен быть именно с американцами. То, что мы можем разнести Бонн, их вообще не волнует, – говорил Громыко.

Суслов внимательно посмотрел на Гречко:

– Мы можем это обеспечить? Равные условия?

– Если отправим подводные лодки, – с готовностью ответил тот.

– Новый Карибский кризис? Мощности нам хватит? – спросил Брежнев.

– Докладываю, Леонид Ильич! – снова начал тянуть время Гречко. – По военной мощи СССР уже может на равных тягаться с США. У американцев не так уж и много ядерных ракет. – Он обратился ко всем, словно вступал в бой с их раздражением. – А у нас?! – Маршал победоносно обвел слушателей взглядом – Как думаешь, Леня? Сказать, сколько у нас ядерных ракет?

– Не надо, Андрюха! Не пугай! – вздохнул Брежнев.

В зале раздался хохот. Суслов с трудом дождался, когда он стихнет, и заговорил горячо, раздраженно:

– Предлагаю немедленно отправить к берегам США флотилию подводных лодок с ядерными ракетами на борту.

– Подожди, подожди, Михаил Андреевич… – выставил руки перед собой Брежнев. Его растерянное лицо обратилось к Ивашутину:

– Товарищ Ивашутин, а немцы в курсе, что американцы собираются бить с их территории?

Суслов смерил его раздраженным взглядом.

Ивашутин только помотал головой:

– Нет, не в курсе. Согласно статье семь Американо-германского договора американцы не обязаны ставить немцев в известность о своих действиях на территории Германии.

Брежнев вскинул голову. Суслов поймал его взгляд и развел руками: дескать, вот видишь, ничего тут не попишешь.

– Какое это имеет значение? – между тем с нажимом продолжал Суслов. – Кто за отправку атомных подводных лодок к берегам США и предъявление ультиматума?

Его рука первой взметнулась в воздух.

– А если они наплюют на наш ультиматум? – осторожно предположил Брежнев.

– Нанести упреждающий ядерный удар. Ну, может, не изо всех орудий, а так, пугнуть, – стукнул кулаком по столу Буденный.

Все обернулись к нему с немым вопросом, пытаясь понять, шутит ли закаленный в боях старик.

– Вернемся к голосованию, – спокойно продолжил Суслов. – Кто за отправку атомных подводных лодок к берегам США и предъявление ультиматума?

Все, кроме Косыгина, подняли руки. Брежнев и Андропов не отреагировали. Все посмотрели на них.

Леонид Ильич медленно положил ладони на стол, нерешительно сплел пальцы. Юрий Владимирович, помедлив, все же поднял руку.

– Большинством голосов принимается мое предложение, – сухо подытожил Суслов и обернулся к стенографистке – Прошу внести в стенограмму. На этом предлагаю расширенное заседание Политбюро считать закрытым. – Его голос стал издевательским. – Ты не против, Леонид Ильич?

Брежнев промолчал, затем едва заметно помотал головой.

Стулья вокруг с шумом отодвигались. Разговоры переходили на бытовые темы.

Стенографистка собирала напечатанные листы, думая о маленьком сыне. Он сейчас играл в пирамидку-петушка у пожилой соседки. Не октябренок. Не пионер. Не комсомолец. Не знает фразы: «А завтра была война…».

* * *

Варданов вышел из лифта и остановился перед дверью в квартиру Веры с ключом наготове. Попытался улыбнуться, но даже без зеркала было очевидно, что попытка не удалась. Он выглядел как мужчина, не способный заработать на кусок хлеба, с цветами, купленными на деньги от подлеца.

Он попробовал еще, затем еще. Наконец открыл дверь и вошел внутрь.

– Вера!!! Душа моя!

Он вспомнил шум прибоя в морской раковине, которую они привезли этим летом из Коктебеля и положили у зеркала как обещание каждый август проводить у моря. Считаные недели назад эта раковина была символом их близости. Теперь держала платежки за газ, воду и свет.

Варданов поднял голову и увидел Веру. Она замерла на пороге комнаты в модном халате с китайским рисунком. Халат подчеркивал ее женственную фигуру и оттенял еще не расставшуюся с загаром кожу.

Вячеслав, как всегда, залюбовался ее длинными, каштановыми, чуть растрепанными волосами до середины спины, озорными карими глазами с черными стрелками на широком выразительном лице со вздернутым носиком, перченным веснушками.

Они познакомились на пляже в Сочи, где она ела мидии в кафе, сняв неудобные туфли. Оба были с другими людьми, о которых с утра уже и не вспомнили, потому что с момента, когда их взгляды встретились, до восхода над бескрайним морем золотого солнца прошла целая жизнь.

Вспомнив тот день, Варданов приблизился и вручил цветы. Она прильнула лицом к кудрявым и трепетным лепесткам гвоздик, вдыхая их аромат.

– А почему мы еще не готовы?! – Варданов провел рукой по ее нежной щеке, шутливо журя, как ребенка. Она была совсем юной с этими цветами в руках и улыбкой, полной счастливого ожидания. – Нас ждет столик в Доме литераторов, и нам есть что праздновать!

Она захлопала в ладоши:

– Ура! Книгу напечатают?

Варданов кивнул, и Вера бросилась к нему на шею. Он почувствовал запах ее духов. Когда-то она вычитала в «Советском экране» слова Мэрилин Монро: «Единственное, что я надеваю на ночь, это капелька Chanel № 5». С тех пор Вера наносила парфюм на мочки ушей даже перед мытьем посуды.

– У тебя есть двадцать минут! – прошептал он.

– Это у тебя есть двадцать минут, – маняще ответила она, обнимая его и целуя в губы.

Спустя некоторое время Варданов стоял в душе, глядя в одну точку, не в силах пошевелиться. Наконец он заставил себя выключить душ. Но кран несколько раз провернулся, и его ошпарило кипятком.

Варданов вскрикнул, осторожно закрыл кран, но, заметив, что вода продолжает капать, выругался:

– Что за день? Вот же черт!

Он решительно отдернул ванную шторку. Должны же неприятности кончиться на сегодня, в конце концов?!

* * *

На третьем этаже Сенатского дворца светились три окна. В «Высоте», как называли соратники кабинет Брежнева, пахло сигаретным дымом.

Леонид Ильич чиркнул зажигалкой, и очередная сигарета «Житан» разгорелась в его руке. Он нервно закурил и вновь взял со стола листок с постановлением Политбюро.

Сидящий напротив него Андропов мрачно наблюдал за раздраженным чтением:

– Вначале решают отправить лодки, потом решат нанести упреждающий ядерный удар! Я Суслова знаю. – Брежнев поднял усталые глаза на Юрия Владимировича.

Тот увидел в них минутное бессилие. На большее, насколько он знал, Леонид Ильич был не способен.

– Ни Суслов, ни Романов не воевали. У нас в Политбюро почти никто не воевал. Война – не парад Победы. Легко сказать «ядерный удар». – Брежнев с силой затушил сигарету в тяжелой пепельнице. – У меня внук в пионеры вступает! Я хочу, чтобы потом комсомол у него был и целая жизнь впереди!

– Если бы вы возразили Михал Андреевичу, я бы вас поддержал, Косыгин бы вас поддержал, – уверенно сказал Андропов и осторожно добавил: – Остальные товарищи, возможно, тоже.

Брежнев отрицательно помотал головой:

– Нет. Не поддержали бы. Ты же знаешь, как они разговаривают… – Он раздраженно передразнил, кривляясь: – «…вы, конечно, правы, Леонид Ильич, но.» – Его голос стал глухим и мрачным. – Думаешь, я не знаю, почему меня протащили на генсека? Знаю: со мной удобно. Я не конфликтный. – Повисла пауза. – Ну и пусть так думают. Пока. Не время еще публично возражать Михал Андреичу. – Брежнев обвел глазами светлые панели на стенах, дотронулся до настольных часов в виде корабельного штурвала. – Один на один попробую. Пойду к нему, поговорю.

– О чем? – настороженно спросил Андропов.

– Думаю, нам надо договариваться с немцами. С западными немцами.

Андропов уверенно покачал головой:

– Он не поддержит.

Брежнев не слушал, опять погрузившись в бумаги, как делал всегда перед важными переговорами. Его лицо было сосредоточенным и почти сердитым.

* * *

Часы с кукушкой, зажатые книжными стеллажами с многотомными трудами Ленина, Маркса и Энгельса, пробили шесть, и Суслов опустился на резной стул, с тяжелым вздохом всовывая в добротные калоши старые, но старательно начищенные ботинки с немного стоптанным каблуком.

Внимательно оглядев стол, не остались ли на виду важные бумаги, Михаил Андреевич надел видавшее виды пальто и каракулевую шапку-пирожок. Они служили ему долгие годы, зимой и летом, в прямом смысле. После перенесенного в молодости туберкулеза он всю жизнь боялся рецидива и защищался от сквозняков как мог: всегда закрытые окна в автомобиле, плащ и калоши даже в июльский зной.

Взяв потертый портфель и погасив свет, он открыл дверь и застыл, столкнувшись на пороге с поздним гостем.

– Михаил Андреевич, разговор есть, – невозмутимо произнес Брежнев.

Суслов с раздражением вскинул руку и посмотрел на часы.

– Шесть часов. Конец рабочего дня, – сказал он.

– Ненадолго, – перешагнув порог, заявил Брежнев.

Суслов нехотя снял пальто и калоши, бережно пристроил портфель на тумбу и занял место за рабочим столом. Брежнев сел напротив, чувствуя себя насекомым, упавшим в воду. Суслов не моргая вопросительно смотрел на него.

– Вы обратили внимание на слова Ивашутина? Немцев используют втемную, – начал гость.

Михаил Андреевич со спокойствием удава кивнул.

– Я думаю, надо провести переговоры с Германией, – подытожил Брежнев.

– Леонид Ильич, мы приняли решение большинством голосов! Зачем сейчас об этом говорить? – не скрывал удивления Суслов.

– Ну, проголосовали и проголосовали, – пожал плечами Брежнев, – давайте еще раз проголосуем. Мира с Западом можно достичь путем переговоров и сотрудничества. Поговорим с немцами: им нужен наш газ – нам нужны их машины, станки, технологии. Если мы объединимся, будет и мир, будет и благосостояние. А то, что мы строим коммунизм, а они капиталисты, не беда. Вот только сегодня ночью придумал: «Политика мирного сосуществования»… Красиво звучит?

Суслов не сводил с него тяжелого, мрачного взгляда.

– С одной стороны, Леонид Ильич, вы правы. – Михаил Андреевич пожал плечами. – Но посмотрите с другой. Каждый раз сближение с Западом приносило нашей Родине только горе. Наше стремление к переговорам Запад всегда воспринимает как слабость! Они понимают только силу, поэтому и нам нужно демонстрировать силу.

– Демонстрируя силу, мы должны быть готовы ее применить. Вы действительно готовы нанести ядерный удар, Михаил Андреевич? – парировал Брежнев. – Мы удар, они удар, и потом всё, сгорим.

– Они свернут, Леонид Ильич, – уверенно заявил Суслов, – они испугаются. Они всегда сворачивают, потому что за нами правда и Ленин. За Западом только деньги.

– Михаил Андреевич, они хотят воспользоваться немцами, – гнул свое Брежнев. – Давайте и мы ими воспользуемся: на официальном уровне предложим им переговоры. Не думаю, что они заинтересованы в том, чтобы устраивать ядерный полигон из своей страны.

– Если вы соберете Политбюро, я буду против, – резко сказал Суслов.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Брежнев коротко кивнул и вышел.

В своем кабинете он вспомнил пальто Михаила Андреевича, висевшее на тяжелой треноге у двери, и свою шутку про одежду товарища Суслова, которая так стара, что остальным членам Политбюро стоит скинуться ему на гардероб. «Не оценил шутку старик!»

* * *

Варданов вышел из душа, вытирая полотенцем голову и все еще злясь на сломанный кран. На полу в спальне стоял его открытый чемодан. Дверцы некогда торжественно переданной ему секции шкафа были распахнуты настежь, полки пусты. Его вечные костюмы, теплые свитера, нелепые галстуки, всегда не парные носки были свалены в кучу на диване.

Рядом сидела Вера и сжимала в руке то самое помятое заключение Главлита. Ее глаза были полны слез.

– Я случайно его нашла. Просто хотела повесить пиджак, а тут написано, что никакой книги не будет, – с упреком произнесла она.

– Вер, – неуклюже начал он. – Это ничего не значит. Эдик все нападки отбил. Так что.

– Слава, хватит врать, – попросила она. – Ты опять влез в долги и хочешь устроить праздник, хотя никакого повода нет!

Он подошел к ней, опустился на пол, попытался обнять.

– Дорогая…

Она решительно отстранилась.

– Я тебе не дорогая. Почему бы тебе не сказать правду? А? Почему? Ты не доверяешь мне? Думаешь, я с тобой, потому что ты успешный писатель?

– Я не писатель, – в который раз произнес он в этот бесконечный день, – я переводчик.

– Слава, – ее голос зазвучал твердо, – ты меня обижаешь. Я хочу ответственных отношений, а ты не относишься ни к чему серьезно: ни к тому, что между нами, ни ко мне, ни к себе. Мне не нужны твои липовые. – Она запнулась, но смягчать не стала: – Победы и вечный сабантуй.

«О как! – отстраненно отметил Варданов. – Уже презрение».

– Слав, нельзя постоянно жить в карнавале: от этого устаешь! Ты жизнь свою как подстрочник пишешь. Думаешь, чистовик напишется сам по себе? Не напишется!

Обычно писательские метафоры были его вотчиной. Вот они и поменялись ролями, перешли к кульминации трагедии.

Варданов вздохнул:

– Слушай, Вера…

– Нет, Слава. – Ее голос опять дрожал. – Если ты начнешь объяснять, то снова меня уговоришь и все будет по-старому. И дело не в книге. И не в ресторане. Просто я устала! Мне нужно двигаться дальше. А с тобой у меня будущего нет. Слава, уходи, пожалуйста!

Не на такой конец вечера он рассчитывал. Варданов поднялся и на негнущихся ногах покинул комнату.

* * *

Автомобиль Брежнева несся по трассе. Водитель вел лимузин так, чтобы генсек мог насладиться зимой в Подмосковье, когда снег к ночи идет хлопьями, а звезды светят как леденцы, повешенные на новогоднюю елку.

«Западные немцы готовятся к католическому Рождеству, – думал Леонид Ильич, скользя взглядом по непроницаемым лицам охраны. – Это хорошее время, чтобы напомнить им про ценность жизни и доброту. Что бы подумал о ядерных ракетах США под окнами своих костелов их обожаемый Христос?»

Два сотрудника ГАИ отдали машине честь.

«Люди живут своей жизнью. – Брежнев нащупал в кармане сигареты. – И даже не догадываются, как она хрупка и что она у них пока есть». Автомобиль въехал в дачные ворота.

* * *

В отделанной орехом гостиной, соединенной с просторной столовой, царил полумрак. Домработница оставила зажженными только низкий торшер над обеденным столом и настольную лампу на тумбочке у дивана с высокой спинкой.

Леонид Ильич рассеянно поздоровался с ней и уже почти ушел к себе в кабинет, когда его остановил голос внука:

– Дед! – наконец не выдержал мальчик.

Брежнев замер. Морщины на его лице разгладились.

В глазах проступила нежность:

– Привет, Андрюха!

Внук подбежал к Леониду Ильичу. На минуту забыв обо всем, генсек заключил его в крепкие объятия. Их любовь была тем, в чем он был уверен даже в те минуты, когда чья-то злая воля за океаном готовила гибель вверенной ему огромной стране.

– Как школа? – буднично спросил Брежнев.

– Дед, ты чего? – Внук казался ошеломленным и даже немного расстроенным.

– Что? – растерялся дед.

Губа мальчика задрожала от обиды.

– Ну, дед, ты не видишь, что ли? – Он показал висящий на шее алый пионерский галстук – Ты че, забыл? Меня же в пионеры приняли.

Брежнев виновато вздохнул:

– Поздравляю, Андрейка.

И весомо пожал внуку руку.

– Гордись, учись, старайся! – Слова прозвучали буднично и фальшиво, как на сотнях школьных линеек, где ему приходилось бывать.

Внук этого не почувствовал:

– Ты кино обещал!

– Обещал – сделаем. Мне новые картины подвезли, про разведчиков. – Генсек бросил взгляд на часы и направился в кинозал.

* * *

Брежнев с внуком сидели в домашнем кинотеатре – гордости генсека. Перед ними стоял журнальный столик с крепким чаем в стаканах с серебряными подстаканниками, фарфоровой сахарницей и блюдцем с крупно нарезанным лимоном из ботанического питомника в Павлово-на-Оке. В фаянсовой конфетнице лежало домашнее печенье на маргарине. Хрустальная ваза была полна мандаринов.

Леонид Ильич подал знак адъютанту-киномеханику.

– Сначала новости, – сказал Брежнев.

На экране появилась подборка международных новостей, напоминая о секретности угловой пометкой «Для служебного пользования».

С огромного аэродрома стартовала ракета. Невидимый диктор взволнованно произнес:

– Соединенные Штаты Америки произвели испытание новой баллистической ракеты. Как утверждает Пентагон, испытания прошли успешно и данная ракета способна долететь до территории СССР.

Практически перекрикивая толпу людей, шедших по залитой палящим солнцем улице, голос за кадром возвещал:

– В Израиле прошли массовые протесты против визита министра иностранных дел Австрии, бывшего нацистского генерала Курта Вальдхайма.

На плакатах, которые они несли, Андрей с удивлением обнаружил под голубыми звездами надписи с нецензурными ругательствами на русском языке.

– Канцлер Германии Вилли Брандт во время визита в Польскую Народную Республику возложил венки к памятнику жертвам Варшавского гетто, а потом неожиданно встал на колени, тем самым признав вину Германии в злодеяниях фашистов, – почти в религиозном экстазе проговорил диктор. – «Я ощутил, что просто склонить голову будет недостаточно», – в бессильной ярости цитирует признание «канцлера покаяния» The New York Times.

Леонид Ильич не отрываясь смотрел на стоящего на коленях высокого и худого Брандта. Вернее, Герберта Фрама, как его называли, стараясь уязвить, оппоненты, недовольные курсом на «восточную политику», предполагавшую сближение с ГДР и СССР.

В досье на первого канцлера, лидера Социал-демократической партии Германии, которое Андропов предоставил Брежневу, говорилось, что «Вилли Брандт» – псевдоним отчаянного журналиста, воспитывавшегося без отца и скитавшегося благодаря нерадивой мамаше по приемным семьям. Столь суровая закалка помогла ему избежать вступления в гитлерюгенд, писать репортажи о Гражданской войне в Испании, лишиться паспорта Третьего рейха, побывать в плену у соотечественников и ни разу не поднять руку, прославляя нелюдя.

«Вот это настоящий железный канцлер», – прошептал Брежнев.

Генсек очнулся от мыслей о Брандте, чье широкое лицо крупным планом застыло на экране, когда почувствовал, что внук настойчиво дергает его за рукав.

– Дед, давай смотреть кино… Дед! Ты обещал кино! – Голос внука слышался, как сквозь пелену.

Не обращая на него ни малейшего внимания, Брежнев двинулся к телефону и, не дожидаясь чеканного приветствия разучившегося спать помощника, коротко произнес:

– Алло. Найди мне Андропова.

Брежнев снова посмотрел на изображение Брандта.

– Деда!.. – обиженно напомнил о себе Андрей.

Леонид Ильич рассеянно подал знак адъютанту-киномеханику. По экрану заскользили титры, среди которых выделялось имя «Шон Коннери». – Бонд? – подпрыгнул в кресле Андрей. – Джеймс Бонд, деда?!

Голос за кадром горделиво и таинственно возвестил:

– «Шаровая молния»!

Мальчик зачарованно застыл, вмиг позабыв про мандарины. Домработница, пользуясь случаем, ловко убрала лишнюю посуду со стола.

* * *

Брежнев и приехавший пять минут назад Андропов шли по дорожке, петлявшей между кедровыми и горными соснами.

– Брандт – вот кто нам нужен! – Генсек наклонил пушистую ветвь, и та ответила водопадом снега.

Андропов с улыбкой кивнул, отряхивая рукав.

– С ним мне и нужен контакт! Личный контакт! – горячо говорил Брежнев. – Секретный! Настолько секретный, чтобы ни одна душа о нем не знала. Только он и я… Иначе ничего не дадут сделать. Ни американцы, ни наши. – Он брезгливо поморщился, представив Суслова и компанию. – Замурыжат.

– Леонид Ильич! – запротестовал с тревогой и даже со страхом Юрий Владимирович. – Это невозможно. Без официального решения Политбюро невозможно.

– Значит, мы должны устроить без Политбюро, – в раздражении бросил Брежнев.

Андропов изумленно уставился на него:

– Без решения Политбюро даже попытка установления контакта с лидером враждебного государства будет трактоваться как преступление. Леонид Ильич. Понимаете.

– Этот парень, Брандт, – невозмутимо возразил генсек, – он что, не рискует? Очень даже рискует! Такой нам и нужен. Слушай сюда. Найди в КГБ человека, который сможет организовать мне выход на этого Вилли. Лично!

Андропов покачал головой, очевидно смирившись:

– Нельзя. Через КГБ – нельзя. Рано или поздно найдется предатель, и о том, что вы за спиной у Политбюро ищите контакт с лидером вражеского государства, обязательно узнают в ЦРУ, в БНД[3], но самое главное, – он понизил голос, – об этом узнает Суслов. Леонид Ильич, – в голосе Юрия Владимировича звучала тревога, – идея нереализуемая и опасная.

– Юра, – пожал плечами Брежнев, – только такая и сработает.

Он на мгновение задумался и приказал:

– Найди человека не из КГБ…

* * *

Ночь накрыла сквер чернотой, как заботливые матери укутывают детей одеялом, прежде чем погасить желтый свет в окнах многоэтажек, мимо которых брел, пусто глядя перед собой, захмелевший Варданов. Тридцать сребреников, данные Иудой-Никитой, волшебным образом преобразились вслед за гвоздиками в ресторанные дары солнечной Грузии.

У скамейки, мимо которой шел Вячеслав, стояла пьяная компания – четверо парней в шапках-ушанках, темных спортивных костюмах и коротких драповых куртках. Они окружили потасканного вида девушку в каракулевой шубке и повязанном на голову сером пуховом платке. Флиртуя и хихикая, она дула на озябшие ладони. До Варданова долетело сально произнесенное имя – «Нюра».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

У него ничего нет, и он ничего не успел передать. (англ.)

Вернуться

2

«Дайте мне излишества, и я обойдусь без необходимого». (англ.)

Вернуться

3

Федеральная разведывательная служба Германии.

Вернуться