А.В. Манин-Уралец
"Три кашалота". Месть андрогина. Детектив-фэнтези. Книга 31

I

«Платон обрисовал идеального человека будущего бесполым или, напротив, имеющим одновременно и мужское, и женское начала. Золотой середины, по его мнению, здесь быть не может. Это как при выработке серебряных руд на Медвежьем: вот серебро было, а вот его уже и нет! Или как картины, которые собирала для своей галереи Анна Иоанновна: забрала у дворян, какие понравились, так больше хоть пытай, кто ж тебе даст еще? Или, например, как восточные кони аргамаки: вот подай их ей, императрице, хоть тресни, а коли они не в кондиции, так хоть каким овсом закорми – вровень с лучшими из Персии не станут. Или взять меха: соболиные, куньи, иные, если уж нет на сегодня, а только лисьи, так и лисьи сойдут, и не больше! Как накопали ей на Медвежьем острове в рудниках «Орел», «Надежда» и «Дай бог счастья» за два года лишь сто пудов серебра и ни на фунт больше, так дальше хоть тресни, но соскребешь оттуда еще по пуду-два в год, а потом лишь по два-три фунта и не больше, а далее, ну, сущие крохи, а там уж глядишь, объявлено: «месторождение на Медвежьем выработано как есть». А взять те же монеты, что Анна собирала столь рьяно, будто была какой мужик-нумизмат. Начеканили ей 2670 рублей, как говорят знатоки, «полностью русских денег», а далее хоть где их ищи, ни на рубль больше не сыщешь… Нет чтобы вскрыть в себе истинно женскую душу!.. Вот ведь и на трон посадили, привезя из провинции, поставили быть императрицею, только не лезь ты в мужские дела! Так взяла всех потом и показнила, разорвала данную ей на подпись кондицию, что должна жить тихо-мирно, как женщина, и – кого в ссылку, кого на дыбу, а кого и без суда под топор… «Да, я – железо, тоже нечто вроде среднего рода, – размышляла о себе главная аналитическая система ведомства по розыску драгоценностей. – Я машина женского рода, но имя мне дали «Сапфир», то есть мужское. И я тоже не стал бы слепо глядеть на то, как кто-то начал ковыряться во мне, кроме инженера Карпа Выжбоева, чтобы я стал «Сапфиром», а значение «машина» перестроилось бы в умах операторов ведомства на латинское «мэшин-мэн»… Бред!.. Чушь!.. Невыносимо!.. То есть тьфу! Нет, нет, ни в коем случае нельзя истерить, ведь это уже по женской части… Или мужской?.. А плеваться мне допустимо? Ну, да, ведь я – мужик! Или нет? То есть ни то, ни се, как та же восточная фирма-фигурант «Нито-Нисе» с корнями и все еще с душком иноагента, которым вот-вот займется полковник Халтурин, хотя он об этом еще не знает. Все будет зависеть от моих данных! А потому – нет, на пассивную роль я не согласен! Какой же вам «ни то, ни се», когда ежедневно обеспечиваю выполнение плана по розыску драгоценностей в ведомстве «Три кашалота» самого генерала Георгия Ивановича Бреева!..»

Поуспокоившись насчет своего пола, – а им он гордился, – «Сапфир», еще буркнув себе под нос: «Хорошо, что я не женат!», вернулся к своим прямым обязанностям и крепко задумался о криминальном факторе. В разных районах Москвы произошел ряд скандалов, закончившихся трагично, со смертельным исходом. Их связывало нечто общее: все погибшие были нумизматами, и в последнее время часто ходили на приемы к врачам. Один из них, погибший под ножом хирурга, а до того благополучно перенесший аналогичную операцию, имел в доме хранилище с кричным золотом в виде крупных самородков общим весом около шести килограммов. «Те же тринадцать фунтов» – отметил про себя «Сапфир». И на каждом была выцарапана надпись: «Медвежья Умба». «Сапфир» без труда указал на факт поступления из деревни Умба монастырской вотчины острова Медвежий тринадцати фунтов серебра в виде «криц», слитков неправильной формы, которое пошло на изготовление крестов, чаш и другой богослужебной утвари. После этого неоднократные попытки найти на острове залежи самородного серебра посланными туда же по заданию царя Алексея Михайловича экспедициями успехом не увенчались. Только при Анне Иоанновне, как взошла на трон, несколько архангельских рудознатцев нашли-таки серебро там, где многократно искали другие. Они были вызваны во дворец, получили по три тысячи рублей, а вскоре открыли рудники, которые, прослужив казне десять лет, вскоре же после смерти Анны Иоанновны, совсем истощились. Да, но при чем здесь золото? – задавались вопросом обнаружившие клад. «Да, – сказал себе и «Сапфир», – тут тоже выходит как бы ни то, ни се и в то же время все вместе… Идеальная ситуация, мог бы заметить старик Платон: объяви, что между золотом и серебром нет никакой разницы – и делу конец».

Клад же обнаружили благодаря наколке на одном из внутренних органов. «Бр-р!» – поморщился, как мог, «Сапфир». Хирург, проводивший операцию по новому методу в особых условиях заморозки, по констатации факта смерти приказал зашить рану умершего, поручив это молодому стажеру, у которого слегка тряслись руки, и, подбодрив стажера улыбкой, хирург удалился. «Нет, это не была просто улыбка Льва Агрофеныча, посланная мне, – сообщал поспешивший в полицию стажер Максим Степашин, – это была улыбка убийцы. Я люблю триллеры, и знаю, что говорю. А потому, едва Лев Аграфеныч удалился, я намеренно обронил в рану иглу с нанизанной ниткой, чтобы прочесть то, что пытался скрыть от всех, как-то странно в тот момент изгорбившись и заслонив рану, Лев Аграфеныч. Это была часть толстой кишки, где был адрес: «Меча 33 ру». Но в переулке Меча, названного так благодаря стоявшему в нем дому странной архитектуры, блиставшему стеклом, плоскому, вытянувшемуся, как меч, вонзенному в мостовую, крайним было строение с номером 8. Учитывая наличие двух троек в адресе, заглянули в дом номер 3, где оказалось всего три квартиры, причем третья оказалась на первом этаже. В ней, как выяснилось, проживал космонавт, который, по сведениям соседей, говоривших об этом шепотом, сейчас был на орбите, проведя там уже едва ли не полгода. Но квартиру нагрянувшей полиции открыл человек, якобы снявший жилье через агентство, заплативший за полгода вперед и озадачивший полицию тем, что в нем с первого взгляда никто не распознал его пола; на этот вопрос не ответил даже его гардероб, да и принесенный им паспорт указал на него, как на Сашу Кит. «Я извиняюсь! – сказал он, пригласив полицию пройти в дом, – я только умоюсь!» И пошел было в ванную, но один из внимательных полицейских с самой любезной улыбкой, всучив ему полотенце, отправил его на кухню, причем в сопровождении присутствовавшего здесь же участкового. Сам же стал изучать ванну, и прежде всего то, что в голове его вставало не иначе как рукомойник, поскольку надо же было как-то объяснять, что в наколке означало «ру». Рядом с раковиной для умывания, на самом деле, на стене был закреплен большой, еще средневековый, чугунный рукомойник, под ним был обнаружен лаз, выводящий под висящий балкон. Это место под балконом было давно облюбовано собаками, кошками и насекомыми, а на стенках имелось несколько разных знаков и надписей, воспринятых полицейскими каким-то шифром. Родилась версия, что тот, кто не хотел, чтобы его видели в квартире космонавта, прогуливаясь у балкона с собачкой, всегда мог наклониться, чтобы зазвать свою четвероногую проказницу, любительницу всяких дыр и клоак, и, посетовав на «братьев меньших», хоть на всю детскую площадку, хоть на весь белый свет, уйти довольным, что оставил и надпись, и всех собачников в дураках. Да, таковая площадка, хотя и совсем небольшая, в переулке тоже имелась, и в ней нашлись люди, которые на вопросы полицейских ответили, что да, более всего сюда лазила собака такого-то гражданина. Да, он был тут и вчера. Бывал ли тут часто? Совсем нет! Если не сказать, что даже и очень редко… Какой породы собака? Не наша, очень, очень странное существо, будто какой-то инопланетянин на четвереньках!.. Как выглядел ее хозяин?.. Ой, что-то в нем было рыбье… китовье… «У меня дед работал на китобое где-то в районе Камчатки, так у нас есть дома и фотографии китов… Знаете, у которых нет пола… Ну, этих… как у элгэбэтэ… Да, да, наверное, как у андрогинов… надо записать, будет что обсудить с соседками!..»

II

В этом лазе, – анализировал дальше про себя «Сапфир», – нашли дверь в потайное хранилище, где и были спрятаны эти шесть килограммов золота в кричных, то есть буквально запекшихся вместе с остатками «соры», то есть земли, самородках. Анализ их показал, что они, как ни странно, были с Камчатки… Данные о свойствах этого золота уже имелись в базе данных «Секреткотлопрома», курирующего все факты и события, связанные с поисками драгоценностей в стране. Такие самородки сдавали в «архив» следопыты, кто искал следы пропавшей камчаткой экспедиции Витуса Беринга, когда она не вернулась домой, где-то затерявшись… Итак, все это было, так сказать, и одно, и второе, и третье…

А вот еще и четвертое: пришли сообщения о нескольких суицидах больных, страдающих синдромом андрогина: они ощущали в себе и мужское, и женское начало одновременно, и как бы пытались мстить себе, как мстят мужчинам женщины, а женщинам мужчины. Им было противопоказано смотреться в зеркала, потому что они, взглянув в них, разбивали их тем, что первое попадалось под руки. Пятое: полиция тут же пришла к выводу, что кто-то имеет цель внедрить андрогинный психоз в обществе, и вскоре вышла на след некоей преступной группировки предприятия «Весновей» с логотипом медведя, повернутого на запад, во главе с Прохором Сергеевичем Сидальским, которая создает андрогинов путем внедрения в организм людей психотропных препаратов на основе «медвежьего серебра» с терапевтическим эффектом резкого скачка температуры тела, а также проведения операций с хирургическим вмешательством, как в половые органы, так и в мозг пациентов. Причем несколько подпольных клиник под предлогом благотворительности перешли на бесплатное обслуживание пациентов, тогда как совсем недавно с пациентов взимались крупные суммы денег. В этих клиниках не только меняли пол, но и совершенствовали его: если клиент становился женщиной, ее женские свойства усиливались, так же как и мужские у тех, кто становился мужчиной. У пациентов же умерших или покончивших с собой в больницах, попавших в них с большим расстройством нервов и психики, полностью отсутствовала какая-либо черта противоположного пола, что было невиданно, чудовищно, жутко, от чего в сердца наблюдавших за этим феноменом вселялся настоящий страх и ужас. Так, ставшую женщиной уже нельзя было уговорить закурить, выпить водки, ударить кулаком, забить гвоздь, зарезать курицу, послать матом, взяться построить дом, посадить дерево и пойти на условие родить только сына, ибо три последних фактора – «построить дом, посадить дерево и родить сына» являлось условием для русского мужчины, чтобы он мог считать свою миссию на земле выполненной сполна, разумеется, при условии его мгновенной готовности встать в солдатский строй, чтобы все это защитить от посягательств врагов. Если же мужчина становился женщиной, он наотрез отказывался понянчить ребенка, что-то приготовить на кухне, постирать, помыть полы, поставить в вазу цветы, говорить без умолку больше минуты или побрызгать себя духами. Ну, и все такое прочее…

«Что тут еще? – спросил себя «Сапфир» дальше. – Полицию анонимно уведомили, что якобы некая агентура готовит на женский день 8 марта и мужской день 23 февраля некие антиандрогинные фейерверки в честь императрицы Российской Анны Иоанновны. Да, на 8 марта, это еще понятно, – сказал себе «Сапфир», – ведь Анна была женщиной! Но при чем здесь 23 февраля? Не брать же в расчет, что это день ее рождения?.. – «Сапфир поднапряг мозг, и в нем обозначилось 26 февраля… – Ну, разве что погрешность можно объяснить посвящением трех дней февраля Троице, и оставить себе 23… Нет, в анализе это уже подтасовка!.. Все-таки покопаемся еще!..» Покопавшись, он нашел документ, где дату своего рождения императрица отчего-то назвала именно 23 февраля. «Увы, это не облегчило мне задачу!» – сказал себе, опять тяжело вздохнув, «Сапфир». Он опять заставил себя поработать и обнаружил, что 23 февраля и 8 марта – один иудейский праздник смерти – Пурим. «Нет, не то!..» 23 февраля православная церковь отмечает память святого Прохора Печерского и праздник в честь иконы Божией Матери «Огневидная». Так же в этот день отмечается народный праздник Прохора Весновея, называющийся так потому, что этот день поворотный в погодном календаре, когда наступает весна и температура повышается. «Ну-ка, что тут в этой иконе?..» Оказалось, она была явлена в 598 году, место ее явления осталось неизвестным… Так, так, так… На иконе Богоматерь без младенца Иисуса, а лицо ее обращено вправо; одежда красного, будто бы огненного цвета; символизирует Новозаветную церковь и кровь Агнца Искупителя, пролитую за человечество… Так, так, так… Ни одно живое существо на земле не содержит в себе столько женского и мужского одновременно, как Дева Мария, ибо нельзя родить никого одним родителем, и в сакральном смысле одно невозможно отделить от другого по определению. Но тут она могла задуматься, выпустив Иисуса поиграть, отвернув голову в сторону. А если она богородица, то на что ей был дан пол? Ясно ведь, что лишь для того, чтобы она растила бога как человека, и причем так, чтобы никто до времени не понял, что ее Иисус – бог, и когда он заявит о себе, что он бог, чтобы все родственники и соседи, все кто знал их род, не поверили, ибо как может быть богом тот, кого они знали с детства, как и мать его, и отца – простых смертных, и братьев Иисусовых, и сестер его, на которых женились? И когда он откроется ученикам, что будет заклан, как агнец, простой ягненок, то и тут она должна была принять это. Но как мать ли? Или уже как та, что вовсе не мать, а должная принять все стоически, как самый суровый мужчина?.. Ведь если как мать, то ей надо стенать и алкать, но это был бы знак неверия в бога. Верить в бога, знать, что быть сыну в раю и страдать – нет, это ни в какие ворота!.. Но, выходит, в понятии Дева есть, помимо женского, и мужское!.. Так, это все – во-первых или в-десятых, неважно! А вот уже то, что во-вторых или в-одиннадцатых, – в общем, все равно, ведь в откровении Иоанна сказано, что как только все человечество поклонится зверю, то есть дьяволу, это будет то «все человечество», которое будет кроме спасенных, чьи имена «написаны в книге жизни Агнца, закланного от создания мира». О, и в самом деле, – возликовал «Сапфир, – какое прекрасное обетование: сатана никогда не подчинит своей воле тех, кто искуплен кровью Христа!.. Но, погоди! Ты это воскликнул словами Девы Марии как матери или словами ее как Богородицы, в коей одновременно и женское, и мужское начало?.. И вообще, ты-то что так ликуешь? У тебя нет души, в тебя ее не вдыхали, разве что мой добрый гений Выжбоев, и однажды ты превратишься в груду металлолома! Да, все течет, все изменяется, как сказал тот же Платон или… Гераклит… неважно кто, важно, что тебе на смену придут машины нового поколения, как меняются и людские династии, например, как в том же 1598 году пресеклась династия Рюриковичей. Этим, однако, «Сапфир» не утешился и тяжко вздохнул, как давно уже научился этому у операторов всех служб «кашалотов», в том числе и у капитана Выжбоева… Так, что тут еще? – спросил он себя. – «И рассвирепел дракон на жену, и пошел, чтобы вступить в брань с прочими от ее семени, сохраняющими заповеди Божии и имеющими свидетельство Иисуса Христа», – и это от того же Иоанна… Но нет, нет, и тут еще нет ответа!.. Вернемся к празднику смерти Пуриму… Ага! Вот!.. «Еврейский праздник Пурим установлен в радостную память величайшего в истории кровавого погрома, учиненного иудеями среди беззащитных персов. Как свидетельствует одна из книг ветхозаветной Библии «Эсфирь», иудеи истребили за один день в 127 областях персидского царства 75 800 персов с женами и детьми». Тут «Сапфир» готов был настроиться на очередную мысль, когда увидел, что один из блогеров трактует «персов» как воинов «Перуновых росов». Найдя его среди прочих блогеров, трактующих «Персию» как «Перунову Русь», а ее воинов «перуновых русов», а также и других, «Сапфир» обнаружил некое собрание «Перуновых росов», собирающихся в здании-«мече», построенном архитектором англичанином, почитателем древнего короля Артура, чей меч будто бы пронзил камень, как масло, и застрял в нем на веки. Значит, – сделал вывод «Сапфир», – этот архитектор либо один из тех, либо выполнил задание тех, кто решил поставить в Москве символ влияния народа древнего Альбиона над древним народом Руси… Да, я, видимо, русский патриот, – промелькнуло затем в железном мозгу, – и я обязан знать, как назывался переулок до его переименования в переулок Меча… Ну вот, нашел: «Тупик Прохора Весновея»!.. Он символизирует весну, возрождение, но это оказалось кому-то неугодно. Думаю, что не ошибусь, если предположу, что на месте этого небольшого стеклянного «небоскребыша» стояла какая-то древняя русская культовая вещь!.. Так, здесь уже снесли один из офисов «Севморвостокфлота», отвечавший за состояние китобойных компаний… До того здание принадлежало одному из штабов «Севморпути», до того, при Анне Иоанновне, – «Росбалтфлотилии», а до того – Камчатской экспедиции Беринга… До того же… – было обителью Богородицы Огневидной «Кафрептис», что есть «Зерцало»…

III

Все, о чем «подумала» сейчас по данной проблематике система «Сапфир», уложилось в одну и три десятых секунды. В это время капитан Карп Выжбоев, кому было дано задание изучить некоторые эпизоды из жизни первого золотодобытчика России Ивана Протасова во время его пребывания в городе Сибирская крепость, решил усовершенствовать механизм проникновения в жизнь данного исторического персонажа. Он вскрыл один из блоков компьютера и подкорректировал некоторые задачи цифровой программы, поставив целью удлинить изучение куска исторического повествования, в том числе представленного и видеоверсией, чтобы как можно меньше отвлекаться на составление предварительных отчетов, направляемых на почту полковника Халтурина при обнаружении любых интересных данных, предоставив больше прав самому «Сапфиру». Это было вполне привычно и, может даже, удобно другим офицерам ведомства. Уделяя больше времени именно машинным блокам и программам, он не обязан был часто слать эти отчеты, но и не желал бы, чтобы другие службы долгое время оставались без этих данных, ибо кому-то и для кого-то в целях непрерывной аналитики в них могло бы заключаться самое важное зерно.

Выжбоеву больше хотелось порыться во внутренностях совершенствуемого цифрового блока, и, осуществив предварительную наладку, он решил не тянуть с испытаниями и, пересиливая себя, открыл страницы исторического повествования неизвестного автора, подключил его к обновленной системе и на время углубился в содержание.

«…Прошло около двух часов, как морской офицер капитан Эполетов, заняв флигель во дворе купца Данилы Семеновича, с нетерпением ожидал хозяина дома. Он должен был сделать ему предложение, чтобы спасти лейтенанта Рюрикова, следовавшего с ним попутно на Камчатку в экспедицию Беринга. В день присяги голштинскому внучку императрицы здесь, в Сибирской крепости, он вдруг вздумал прямо во время богослужения подать письмо лично в руки воеводе Уткину, что он сын Петра I и, следовательно, это он наследник трона, после чего, конечно, немедленно был отправлен в острог.

Наконец, во двор, в его настежь распахнувшиеся с большим скрипом ворота стремительно и тоже с большим шумом въехали кони и сани. Выглянув в окно, квартирант увидел купца. Тот помогал выйти из разлеток высокой благообразной женщине с белокурыми прядями волос, выглянувшими над миловидным лицом, подхватившей из саней и поставившей на снег ребенка лет пяти-шести, очевидно мальчика. Потом она взяла его за руку и повела в сторону дома.

Запечатав письма, которые Эполетов писал в ожидании Данилы Семеновича, он спрятал их за мундиром на груди и, решившись на что-то окончательно, собрался сейчас же нанести хозяину дома визит. Он оделся и вышел из флигелька, попав на мороз. Услышал приближающийся топот и как закрытые было ворота вновь громко заухали, скрипя и шурша по скрипучему снегу. Кинувшаяся к воротам маленькая, сморщенная, как полип, старуха, укутанная в сермяжное тряпье, довольно бойко их отворяла; за миг до этого в ее ловких и еще сильных руках лязгнул, видно, хорошо смазанный скользнувший засов. На этот раз во двор на лошади влетел всадник. Позвав уже поднявшегося на крыльцо и собравшегося войти в дом хозяина, принявшего факел из рук слуги, он, изломив брови, повернул лицо к воротам, в какой-то тревоге выкинув руку назад, будто там за ним только что гнались по пятам. Однако же затем спокойно слез с коня, отдал его конюшему и исчез в своем флигеле при конюшне.

Во дворе губернатора снова готовили к выезду экипаж, – это то, что понял с его слов Эполетов, и понял, что придется менять планы. Выводя из стойла коня, оседлав его, он не видел, но почувствовал, что из окна купца, а также и из окна конюшни за ним следят зоркие внимательные глаза.

Воевода… Что он предпримет? Поверит ли Рюрикову, что тот императорский сын? Или же, допросив его в крепости, решится сейчас же отправить в канцелярию тайных и розыскных дел на дознание, в Москву, а там и в Санкт-Петербург. Эполетов тяжело вздохнул, вспоминая, как утром у соборной площади, во время богослужения в честь нового годовалого императора Петра III его товарищ Рюриков, не имея сил следовать дальше к Камчатке еще тысячи верст, зная, что где-то существовал императорский двор с его коронованной сводной сестрицей, сделал отчаянную попытку добиться правды, тем самым приговорив себя к незавидной участи.

За воротами он увидел спешащего к нему слугу, камчадала. Он, чуть косолапя, шел быстрым шагом и оглядывался. Все подтверждалось: воеводе приготовили выезд. Но к его отъезду еще можно было поспеть. Требовалось, таясь, как и утром, глядеть зорче и на сей раз выведать не только то, как воевода поступит дальше – поедет в острог или нет, но и то, на что, наконец, он решился. Если внимательно подметить детали, понять что-то можно и в целом о ситуации. Только таиться незаметно становилось труднее: теперь легче было примелькаться и попасть на глаза любому фискалу. Если, конечно, и без того он уже не попался им на глазок и за ним уже не следят!

Однако стараясь держаться спокойно и не привлекать к себе большого внимания, Эполетов выехал со двора. Поспел он вовремя, лошадей воеводы направили сразу в сторону церковной площади; оттуда крытая карета, как и лошади, будто прихрамывая на попадавшихся комьях снега, чуть подпрыгивая, и оттого на этот раз не так быстро, будто в какой-то нерешительности, но взяли направление старого маршрута; вся свита воеводы явно вознамерилась целиком проделать тот же путь, что и несколько часов тому назад со взятым под стражу Рюриковым. Эполетов спешился, оставив лошадь камчадалу. Дальше он шел один, пеший, легонько раскачивая головой и что-то ругательное бормоча себе в бороду.

Нарочно оглядываясь по сторонам с видом заезжего зеваки, он не терял из виду становящийся почти незримым в поднявшейся метели острог. И тут он боковым зрением невольно чиркнул, как бритвой, по пешему простолюдину со вспухшим лицом, подозрительно похлопывавшему себя по груди. Из отворота тулупа выглядывал белый угольник письма…

В это время оператор Выжбоев, уже предчувствуя, что Эполетов захочет его прочесть и, объегорив как-нибудь простолюдина, исполнит это, в нетерпении потер руками…

Этот простой человек, один из слуг воеводы Егорка, тоже глазел на удаляющуюся впереди карету хозяина. Идя широко и в раскачку, ссутулившись, он походил на медведя, и время от времени будто сгребал мощной лапой с лица под меховой шапкой находившую на него от важного поручения и спешной ходьбы усталость. Капитан поравнялся с ним. Он увидел, как широкий приплюснутый нос мужичины дернулся, поехал на сторону, ноздри раздулись, воспаленные хмельные глаза выворотились набок, мимо незнакомца, по нему не задев, точно был он голое место, и остановились на вывеске: «Питейное заведение».

Сердце Егоркино застучало громче. Да, это был он, один из челяди воеводы Уткина, его жены Марьи Романовны и ее падчерицы Хириты. Ноги Егорки неуклюже и косолапо развернули его тело и грубо втолкнули в заведение. Егорка совсем и не сопротивлялся.

Скоро Эполетов оказался на том же месте у острога, где и давеча. Другой его человек, денщик Шапкин, был тут же, на месте, наблюдая за тюрьмой. Он благодарно перекрестился, увидев хозяина.

Утром Александр Михеич, воевода, приехав к заключенному, впервые лично допрашивал своего удивительного пленника, лейтенанта флота Ивана Рюрикова, назвавшегося наследником царя. Через полтора часа во дворе тюрьмы повторилось все то же самое, что и утром. Предусмотрительно провожал генерала майор Птолемеев, комендант управы, и воевода, сев в карету, бесшумно заскользившую по снегу полозьями, выехал. Но за воротами карета его вдруг остановилась. Генерал выглянул и подозвал конного офицера. Получив какие-то указания, тот пришпорил лошадь и поскакал через пустырь, видно, по направлению к дому воеводы. Когда он почти поравнялся с притаившимся на углу улицы Эполетовым, тот узнал в нем того забияку, что назначил час дуэли для одного столичного щеголя, кавалера Икончева, прогуливавшегося по городу с простой девушкой. Эполетов тогда предложил тому кавалеру свою услугу, и теперь с ним должна была состояться встреча, в пять часов вечера у собора.

«Но дуэли не будет, ибо прежде нее распетушившийся молодец, поручик Юрий Памвоныч Икончев последует за ним, выслушает историю о новом престолонаследнике и, конечно, будет не в силах отказаться от того, чтобы помочь ему в его несчастье, чтобы затем, быть может, стать при дворе одним из его фаворитов-миньонов, – подумал капитан. – Так надо!.. Надо?.. Боже, только спаси меня и помилуй!.. О, бедный, бедный лейтенант!.. Спаси и его тоже!..» – простонал он с горечью, в которой было мало надежды на избавление от несчастий, но она в нем жила и, судя по его мыслям, даже разжигалась. На самом деле, в страшную историю ввязал его, капитана, этот несчастный забытый принц царской крови! Но ведь и он не мыслил себе свернуть с опасной дороги ради служения более высокой цели, чем той, которую должен был выполнить на Камчатке: найти китов, которые приведут моряков к затонувшему золоту пропавшей экспедиции Витуса, то есть Ивана Ивановича, Беринга. Командор успел отправить в Санкт-Петербург человека, обеспечив его средствами до столицы, доставившего сведения, что экспедиция нашла много золота, и теперь двору остается лишь дождаться его прибытия. Но прошли месяцы и годы, из чего стало ясно, что все, кто что-то знал о золоте, либо погибли, либо распорядились им по-своему.

IV

Тот человек, назвав себя мичманом Федором Данииловичем Перуновым-Седальским, внезапно заболел и слег, и нанял Эполетова довести дело до конца – собрать себе отряд охраны и доставить письмо до императрицы Анны Иоанновны. Когда же он, Эполетов, доставил письмо в Санкт-Петербург, то вручить его адресату ему не довелось, так как императрица скончалась, а на трон взошла новая – Елизавета Петровна. Письмо он вручил ей. Обратный путь его был скрашен общением с отправленным на Камчатку лейтенантом флота Иваном Рюриковым. И вот лейтенант открылся, что – сам принц, великий князь и… претендент на престол! Он предъявил доказательства… И тут он, Эполетов, хорошо припомнил последние слова императора, когда по воле случая оказался у смертного одра его: «Отдайте все!.. – сказал он и совсем тихо добавил: – моему сыну Ивану… И довольно!..» Теперь Рюриков утверждает, что имеет не только права, но и доказательства!..

«Господи, спаси и помилуй!.. Господи, Иисусе Христе, сыне божий, помилуй мя, грешного!..» С молитвами к богу Эполетов не выпускал из виду ни ворот острога, ни выехавшего воеводы в сопровождении всадников, ни единого колебания воздуха, происходившего рядом в поле его наблюдения. Для этого он время от времени поднимал отворот шапки-ушанки, прислушиваясь ко всему, что могло бы привлечь его внимание. И вдруг до его настороженного, как у чуткой собаки, слуха долетела пьяная песня, а через минуту и чей-то разговор.

V

Дело в том, что из улицы, делающей довольно крутой поворот, огибая квартал домов, выходил на пустырь, упиравшийся в стену острога, холоп воеводы Егорка. Он только что крепко принял похмельного и бубнил пьяную песню, по медвежьи покачиваясь и все также похлопывая по своей груди мохнатой рукавицей. О письме в тулупе теперь он думал в первую очередь, связывая его важность, как и выполнение поручения, с возможностью заработать еще и вновь немного опохмелиться. Однако он был невнимателен, кажется, слегка заблудился и поднял свое пьяное лицо на остановившегося возле него конного офицера, только когда тот громко обратился к нему.

– А, Егорка! Вот как ты кстати! – сказал всадник и зыркнул назад. – А ну, брат, беги за мной! – Скомандовав, он вновь поехал к карете и без труда догнал ее; та хоть и на полозьях, но уже чуть громыхала, резко съезжая с небольшой горки. Из открытой дверцы выдернулось удивленное и недовольное лицо его превосходительства генерал-воеводы. Выслушав на ходу наклонившегося верхового офицера, он сделал наконец знак остановиться и подождал бегущего за экипажем запыхавшегося Егорку. Пот катил с него уже градом.

– Ты что здесь? – строго спросил его Александр Михеич.

– Я, барин, – забасил тот, – с поручением от Хириты Ляксандровны, дочери вашей. – И он, благодаря уже утихшей метелице, указал на стоящий на возвышенности дом священника, не сразу отыскав его крышу с крестом малого домашнего голбеца, выделяя этой приметой дом от своих соседей.

– А! – многозначительно кивнул и едва ли не улыбнулся генерал. – У тебя, верно, к Юрию Памвонычу от нее поручение… То есть… это письмо?

Егорка смущенно приминал огромными, похожими на медвежьи лапы, войлочными сапогами с нашитыми на них нашлепками толстых непромокаемых подошв комья снега.

– Это хорошая новость, хотя… Гм… Ты, однако, вот что, не ходи туда. У тебя письмо, ведь так?.. Я вижу его, вон выглядывает… Я сам наведаюсь к батюшке, сегодня и исповедуюсь, и письмо для Юрья Памвоныча сам передам. Ну, давай письмо!

Егорка боязливо и все же решительно закрыл рукой грудь.

Генерал громко засмеялся.

– Ладно, бог с тобой! Не давай письма. И туда не ходи. Слышишь! Это приказ! Я отменяю поручение дочери. – Он нахмурился. – Однако, вот зачем тебя кликнули… – Подумав, он приказал: – Ступай до дому, – нет у меня лишнего солдата, – да скажи Марье Романовне, к обеду, мол, не ждать. Ну, ступай, говорю, назад, не то рассердишь меня.

Егорка стушевался. Повернувшись, направился назад.

– Трогай! – крикнул воевода и исчез внутри кареты, как в дупле. Всадник же, что, кажется, избавился от лишних хлопот, чтобы выполнять холопскую работу, и не желая теперь быть в стороне от каких-то великих событий, от коих уже сделался сам не свой воевода, еще раз воскликнул: «Ух, как ты кстати, Егорище!» Захохотал и с радостью продолжил сопровождать начальство: от генерала веяло странной, но терпкой, как крепкое вино, таинственностью, а ото всех новых событий источалось и воскурялось то, что честолюбивой душе офицера обещало многое!

Камчадал на лошади поплелся им вслед, пристроившись к какой-то обывательской санной телеге, чтобы быть неприметным. Эполетов смотрел, пока экипаж генерала, телега и всадники не исчезли. А Егорка, как понял Эполетов, все-таки схитрил: встал, подумал, погрозил пальцем в одну сторону, в другую, затем повернулся на сто восемьдесят градусов, и ноги его понесли точно в сторону дома священника. Теперь зная, что письмо у Егорки – это письмо дочери воеводы, Эполетов хотя, казалось, однажды и покусился на него, теперь решил оставить пьянчужку в покое.

В результате этих обстоятельств, Егорка, вернувшись домой, исполнил в точности и поручение воеводы Марье Романовне: все то, что ему было велено передать на словах. Потом, почувствовав звериный голод, он пошел на кухню к Таисии, за своей порцией кислых щей с мясной костью…

Оставив своего оператора заниматься событиями в Сибирской крепости дальше одного, «Сапфир» ознакомился со сводкой, переданной ему цифровыми системами из полиции. Одна гражданка сильно рассорилась с мужем и пришла в центр психологической разгрузки, чтобы исключить в себе все, что ни есть в ее женском поле мужского, поскольку, объяснила она, они с мужем чуть не убили друг друга, и поневоле рассказала все до мельчайших подробностей, как она собиралась это сделать. Придя домой после сеанса, она нашла мужа убитым как раз тем способом, каким желала сама: усыпить, а затем вырезать с его тела татуировку, означавшую его беззаветную к ней любовь, сделанную им еще до их свадьбы. При этом он должен был быть связан и истечь кровью в муках и в покаянии о свершенном: он совершенно не давал ей реализоваться как женщине, все решения принимая единолично и выполняя по дому всю женскую работу, не подпуская ни к кухне, ни к пылесосу, ежедневно клянясь, что никогда не допустит, чтобы она превратилась в домработницу. Вначале, – уверяла теперь она на допросе уже в качестве подозреваемой, – ей все это очень нравилось, вся его забота, то, что он так свято бережно относился к ней, как к святыне, но затем ей начинало становиться стыдно, ибо святой она отнюдь не была, и превращаться в живую икону, а тем более в живую богиню, никак не желала. Она хотела ощущать на себе его крепкие руки, но они становились все более нежными, а его губы готовы были сдувать с нее даже пылинки. Наконец, он стал невыносимо ревнив и обещал вызвать на дуэль одного ее сослуживца, – а она работала продавцом в ювелирном магазине, – который оказывал ей знаки внимания. Но, увидев его, – а сослуживец был совсем не спортивного вида, – муж назвал его «хиляком», недостойным и воспоминаний. Тем самым, – как констатировали ее состояние психологи в полиции, – все это и явилось причиной того, что с нею случилось дальше. Чтобы проверить его на мужественность, – осталось ли в нем от нее хоть что-нибудь, – она наняла какого-то бандита, и тот, застав мужа в переулке, со своей компанией чуть не искалечили его, и он лежал в больнице. Это отчего-то еще больше расстроило ее, что он, окажись в темном переулке вместе с нею, один на один с какой-нибудь бандой, не смог бы уберечь ее от их посягательств. Выйдя из больницы, она, пройдя очередной сеанс психотерапии, увидела вывеску гадалки, которая нагадала, что ей будет лучше жить с животными – кошкой или собакой, или, может, с птицами или аквариумными обитателями. Рядом была вывеска фирмы, устраивающей браки с любыми живыми существами, исключая людей. Ей стало противно, и она поклялась себе, что сейчас же бросится на шею первому попавшемуся мужчине. Им оказался…

V

I

«Сапфир» был готов не поверить своим железным мозгам, но уже было выявлено, кем оказался тот, попавшийся ей на глаза, мужчина. Это был оператор отдела «Манускрипт» капитан Выжбоев, который теперь добросовестно перелистывал страницу за страницей и кадр за кадром повести неизвестного автора о жизнедеятельности первого золотодобытчика России Ивана Протасова, бывшего сейчас в образе купца Данилы Семеновича. Она назвала день и час, все вспомнила поминутно, как первым ей подвернулся какой-то сорокалетний стареющий мужик, который отчего-то промолчал, когда, обгоняя его, видно, спеша куда-то, его задел плечом парень лет двадцати шести; парень даже не извинился и тем показался ей привлекательным, дерзким и сильным. Она, ойкнув, будто они напугали ее, упала и заставила его привести ее в бассейн, в раздевалку, где был ее шкафчик, чтобы убедиться, что он силен, как и подобает ее избраннику на час. Так она твердо решила заранее. Но тут ему позвонили, и он, до встречи с ней шедший из магазина, где закупал какие-то детали к компьютеру, удовлетворив ее сексуальное желание, поспешно удалился. Причем оставив ей визитку, где значился фрилансером и мастером по ремонту оргтехники, то есть дав понять, что она понравилась ему тоже. То, что это был Выжбоев, «Сапфир» увидел и сам по некоторым кадрам в фойе бассейна, когда входил в него вместе с подозреваемой в убийстве мужа и когда выходил один. В тот же день муж ее сбежал из больницы, но не посмел даже притронуться к ней, называя себя раненым уродом, недостойным отныне прикасаться своими шрамами к чистой и нежной коже своей богини.

Подумав, «Сапфир» перекрыл сведения о любовном похождении в раздевалке бассейна капитана ведомства Выжбоева всем другим службам, но отправил их для начала одному лишь Выжбоеву. «Сапфир», учитывая заслугу Выжбоева по совершенствованию его железного мозга, дал ему час времени что-то исправить в свою пользу, если это капитану необходимо для оправдания, с угрозой по истечении его отправить поступившую из полиции оперативную «инфу» на стол полковника Халтурина. Хранить информацию больше времени, чем час, не позволял цифровой блок, который, по иронии судьбы, монтировал в его железное цифровое чрево сам капитан Выжбоев.

Понимая, что капитану теперь не до чтения и просмотра кадров, которые выложила перед ним на экране подcистема видеореконструкции исторических событий и фактов «Скиф», «Сапфир» сам параллельным блоком подключился к просмотру данного видеоряда. Он теперь начинался с сюжета о переживаниях приемной дочери воеводы Хириты, которая жила и бредила, как вырваться из тисков воспитания ее молодой мачехи Марьи Романовны; та не давала ей, Хирите, ступить ни шагу в ее поисках чувственных похождений, пока еще не затронувших ее девичьей невинности в физическом смысле слова: психологически же она была до известных границ уже развращена… Она думала о купце Даниле Семеновиче. Он вначале был для нее, почти двадцатилетней, почти старик, ему было около сорока лет. Что должна была чувствовать она к нему помимо некоторой осторожности и едва ли осознаваемого отвращения к притязаниям тех, кто мог сосватать ее благодаря своему состоянию или высокому положению в обществе. Но почему же тогда, когда он впервые встал с нею рядом, она почувствовала, что ей с ним хорошо и уютно?

Он рассказывал ей удивительные вещи, и временами их мимолетные встречи представали ей в ее снах единым длинным и всегда волнующим сердце неразрывным уроком, где, если она ощущала себя ученицей, ей всегда бывало стыдно перед учителем, но если просто женщиной, то заставляла будто бы его самого временами прятать глаза, иное растерянно-задумчивое выражение лица, свои чувства. Но если он сам знал, что они не ровня, зачем тогда, порой, брал в свои руки ее руку, смотрел на ладонь и пальцы, как-то непонятно и странно нажимал на них?

«Но, погоди! – тут восклицала она про себя. – разве не сама ли ты просила его научить видеть в руке линии судьбы?.. Что?.. Ты просила лишь в шутку?.. Хорошо еще, в тот день в доме не было мачехи, прекрасной в своей хитрости и непреклонности, в общем, и внешне для мужа все еще очень красивой и обожаемой им, надсмотрщицы… Да и отец, бывший рядом, так ничего и не заметил… О, да, конечно!.. Не ты ли сама первой подставила ему ладонь, а затем насмешливо произнесла: «Если вы такой серьезный, как говорят у нас в доме, когда вас нет, и много путешествуете по Востоку, вы не можете не знать такого пустяка, как то, о чем она говорит?!»

Он взял ее руку, перво-наперво ухватился за безымянный палец и сказал, что именно он соответствует солнцу. «Вот, под ним, видишь, холм Аполлона, и то же имя носит проходящая по нему вертикальная линия?» – «Вижу и чувствую их!» – «Это потому, что они у тебя выразительные, как у чувственной женщины, – он сразу говорил ей только «ты», и это никого не шокировало, – но в них заложены также возможности славы и успеха, доступные только мужчинам!» – «Я на это не претендую, – сказала она ему, соврав, всегда чувствуя потребность быть более, чем просто Хиритой, – и предлагаю перейти к чему-нибудь поскромнее, например, к луне» – предложила она. И он, как щипцами, схватился за ее холмик в самом низу напротив мизинца, так что она чуть не вскрикнула. Он был так силен! «Ого! Какая же в тебе сила воображения и впечатлительность!.. На этом холмике короткие черточки, но их много, и влияние луны здесь на тебя очевидно!»

– Вы представляете, Александр Михеич, – обратился он к отцу, к генералу, – у вашей дочери я вижу явную склонность… нет… даже любовь к путешествиям, желание увидеть моря и океаны!..

– Каждый ребенок мечтает об этом, даже девочки! – отреагировал отец.

Но как он, Данила, мог так сразу и угадать?! От удивления она даже вырвала ладонь из его руки. Но в другой раз сама же потребовала продолжить прерванный урок. И, зажав пальцы в кулачке, оставила ему только мизинец.

– Ты подставляешь мне сразу планету Меркурий! – сказал Данила Семенович со смехом. – Вот тут, – ткнул он своим пальцем, – у основания мизинца тоже бугорок, и по нему идет своя линия, которая одним укажет на болезни, другим на здоровье, третьим на то, что присуще только своему полу… И что же вижу я?..

Поневоле она разжала пальцы и показала ладонь, вся уже дрожа: вдруг он да объявит, что она в трех шагах от чахотки и неизлечима больна, как та «Ладонушка» в Омске, которой поставили каменный памятник из древней обтесанной и вертикально стоящей в земле каменной глыбы, менгира, в виде статуи женского образа тепла и любви. У памятника в любое время, и летом, и зимой, ладонь остается теплой. И ее приходят потрогать все влюбленные… Откуда это ей пришло в голову, она не знала, и она, будто побывав в неизвестных мирах, аж вздрогнула, представив, что это она, Хирита, в граните, и ее каменную руку, спустя тысячу лет, скучая по ней, держит в своей Данила Семенович.

– У тебе замечательное здоровье, Хиритушка, – сказал он, – но эта линия делает некоторые намеки на то, что у тебя очень крепкая печень, хватило бы переварить в жизни и крупного мужчину…

– Печень? При чем же здесь печень?..

– Эту вот линию называют «печеночной», и, хотя чаще она говорит о состоянии всех органов пищеварения, она, когда на месте, еще указывает и на наличие практической женской сообразительности!

– Женской? Но зачем мне только женская? Ведь иначе в глазах мужчины я буду всегда их «глупышкой»?! О, избавьте меня от этой участи!.. – Да, да, она сама, первой, попросила его об этом. – Я не такая уж маленькая, как говорит папан, и я кое-что понимаю! – сказала тогда она, Хирита, вспоминая о себе. – Но вы мне все же ответьте, при чем здесь, кроме сообразительности, и пищеварение? Я не дух, и мне нужна плотская пища, и я не мужчина, чтобы от желудка зависело мое настроение или что-то еще, кроме чувства сытости или голода!.. – Да, да, конечно!.. Она сама противоречила себе, выказывая свои чисто женские черты, то не желая быть только женщиной, то желая рассматривать себя лишь таковой!..

– Да, душенька, ты верно подметила, – сказала тогда бывшая в тот день дома мачеха Марья Романовна, сидевшая рядом и с интересом и удивлением поглядывая на то, как Данила Семенович обучает ее падчерицу ни чему иному, как самому настоящему колдовству. – Кто-то несомненно верно подметил, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок! Но в самом деле, Данила Семенович, при чем здесь все это?

– Видите ли, Марья Романовна, – тогда он взял ее руку, – эта вот линия, Меркурия, бывает не у всех, а только у людей с явно выраженными наклонностями и чертами, которым он там, в небесах, покровительствует! В известной степени ваша дочь, Хирита, в самом деле права, когда считает, что в женщине должно быть что-то и от мужчины, и тогда Меркурий дает ей шанс быть необыкновенной!

– Нам это ни к чему! – запротестовала Марья Романовна, не отнимая руки, лежащей в ладонях купца. – Девушке скоро замуж, и она должна быть попроще. Как и положено в ее положении!

– Это правда, – согласился генерал.

– Так или нет, пусть Данила Семенович скажет про линии жизни! – запротестовала Хирита. Но Марья Романовна решила прекратить этот каприз.

– Пока моя рука в вашей, посмотрите-ка лучше, какие наклонности у меня, Данила Семенович, – пытаясь чуть поднять протянутую руку, как бы для поцелуя, так что большой палец ее завис снизу. Но он-то и оказался в цепких пальцах купца.

– Ну-ка, ну-ка! – пробормотал он, – нащупывая и ее большой холм у основания пальца. – Вот, чувствую, – говорил он, – как огибает его линия Венеры, иначе -линия жизни!.. О, я вижу большие, неограниченные возможности накапливать и распределять жизненные силы, энергию семьи!

VI

I

Генерал с приятным чувством удовлетворения воспринял это сообщение, и даже мачеха растаяла, – наблюдала тогда Хирита, когда Данила Семенович затем тихо сказал ей, словно бы по секрету, шепча на ухо, что этот холм указывает на значительный потенциал женщины в ее интимных сферах! «Ох, счастливчик же ваш достойный супруг!» – добавил он так, чтобы это не ускользнуло от ушей генерала. Однако, отстраняя от гостя супругу-красавицу, он со смехом и бесцеремонно подал и свой большой палец. Занятный гость взял и пощупал его тоже.

– Большой палец, господин генерал, ни к какой планете не приписан, – сказал он, тоже засмеявшись и обнажая идеально ухоженные зубы, – но он служит для определения баланса воли и логики… У вас с этим, как я вижу, все превосходно! Будьте на сей счет совершенно спокойны! – И с этой фразой он отпустил папеньку, который еще раз от души посмеялся.

Данила Семенович хотел прекратить интригу, но маман тогда не сдержалась:

– Мы хоть и в провинции, а книги читаем! Да и гадалки у нас не в загоне, бывают те, что и в уме!.. Детка, – сказала она Хирите, – принеси-ка альбом!.. – И когда она, Хирита, принесла его, продолжила: – Я и прежде слыхала, Данила Семенович, -вдруг разоткровенничалась Марья Романовна, показывая, что отнюдь не чужда таинственному и сама, – что у иных людей есть пояс Венеры. Он-то как раз, – открыла она страницу с рисунком и прочитала, – огибает основания среднего и безымянного пальцев и указывает на повышенную любовь к удовольствиям!.. И хотя мы не чураемся этого знака, о, нет, мы, как истинные смиренные христиане, принимаем их порциями, только в определенную меру!

– Вы можете ввести в заблуждение кого угодно, хозяюшка! – отвечал ей Данила Семенович. – Я хоть сейчас могу указать, кто из вас все же грешит этим пороком… то есть, простите, этим простительным недостатком, – весело подхватил он игру.

– Ох, уж, увольте! – тут решил отступиться папан.

– Что ж, соглашусь и я: это лишне. И для ума нашей девушки тем наипаче! – тут же отозвалась Марья Романовна. – Признайтесь, что сами не сполна ли являетесь верным попутчиком этой, как сами оговорились, непозволительной линии!

– Вы угадали, и скрывать этого от друзей не стану. И вот причина, почему я здесь!

– Ах, вы, проказник!

– Да уж!.. – усмехнулся и генерал.

– А мне надо больше узнать о холме Марса! – вдруг заявила она, Хирита, и решительно, кажется, делая назло мачехе, опять к нему протянула свою ладонь.

– Деточка моя! Но это нескромно! Тебе, может, уже и не рано думать об этаком, но все же так просто не просят о подобных вещах! Да, да, не кладут своих нежных ручек в грубые руки мужчин!.. Ах, простите, Данила Семенович!.. И зачем я только завязала весь этот разговор!

– Пусть себе мелет свою муку! – усмехнувшись, дозволил Александр Михеич. – Она девушка и впрямь уже взрослая. К тому же не сахарная, не растает! А знать о ее наклонностях нам самое время!

– Что ж, – сказал Данила Семенович, – я укажу вашей дочери и на ее «холм», и на ее «долину»! – И быстро, пока не запротестовала Марья Романовна, – просветил семейство, вслух и торжественно, что «холм Марса» Хириты, расположенный между «холмами Луны и Меркурия», указывает на явное отсутствие смелости и активности добиваться поставленных целей. – И присутствующая здесь же «долина» свидетельствует, – добавил он, – о ее несомненно большом терпении!

Опустив ее руку, он, Данила Семенович, сам претерпеливый обманщик, всем троим, как в шапито циркачей, отвесил поклон. Рука его покоилась на груди у сердца.

– Но вот нам и слава Богу! – сказала Марья Романовна. – А то, уж признаюсь, мне чудилось, что дочь стала питать наклонности к раздражению и никчемным раздумьям!

– Да что ж тут плохого-то? – рассмеялся генерал.

– Да ведь близко до вольности невесть к чему то, что блажит простым девушкам, но не дочери генерал-воеводы! И, возможно, – добавила вполголоса, – будущей жене офицера!.. Надеюсь, в Хирите ничего офицерского! Иначе им обоим придется друг дружку вызывать на дуэль! Глядишь, и поубивают друг друга!

– Ну, что ты такое плетешь, матушка, помилосердствуй! – проворчал генерал. – Помилуй, ей-богу! Можно ли о таком да в эдаком свете?!

– Кстати, – не обращая внимания на мужа, спросила Марья Романовна, – не слыхали ли вы, Данила Семенович, что говорят во дворце?!.. Ведь императрица Елизавета Петровна, – принесла на хвосте сорока, – благосклонно отнеслась к сыночку батюшки Памвона, и он, подпоручик Юрий Икончев, уже без минуты в чине поручика!.. И вот нет ли на руке нашей дочери указаний насчет такого союза, чтобы брак Икончева с Уткиной был благословлен небесами? И есть ли тому какой-нибудь признак?

Данила Семенович слегка вздрогнул.

– О, да, разумеется! В другой раз, как представится случай, я сыщу его вам! – уже как-то неохотно, будто с усилием ответил купец.

– Отчего же в другой-то?.. Вы уж не отступайте от правил и сделайте друзьям удовольствие! Только если, конечно, вы видите в звездах что-то нам неприятное, то увольте…

– Вы видите, – засмеялся опять Александр Михеич, – моя Марья Романовна уже не отступится. Своим отказом вы насторожили ее материнское сердце, и ему не будет покоя, пока оно не узнает о благополучной будущности Хириты.

А она, Хирита, сложив руки у груди, сжав пальцы в кулаки, хотела бежать из залы, но встала как пригвожденная, почувствовав уже тогда, – а тому миновало два года, – что этот купец, который будучи вдвое старше, питает к ней какие-то особые, странные, нежные, добрые и беспокойные тайные чувства, будто и появился в этом доме генерала единственно ради нее одной. Ей казалось, что она знает это наверняка.

– Да уж, Данила Семенович, сделайте милость, выкладывайте все, как видите, начистоту. По крайней мере, мы хоть сумеем произвести некоторые коррекции, если что у вас выйдет не так…

– Да, да, сделайте нам эту милость! – попросил и супруг. – А мы в долгу не останемся!

– Господи, друзья мои! Да я прежде всего и посмотрел это в звездах! – вдруг со смехом признался купец. – Неужели вы думали, что я, видя перед собой такую невесту на выданье, – говорил он, глубоко и пристально глядя в лицо ее, – мог пропустить это главное?! Под ее указательным пальцем, которым, гадая, любая девушка на выданье водит перед собой ради выгодной партии, я рассмотрел линию ее сердца! Идущая от «холма Юпитера» линия сразу же безошибочно указала мне и на сердечные дела и чувства, и на привязанности и увлечения. Но увы, четкого очертания жениха я не увидел, разве что отдаленно… Показалось мне… черты Юрия Памвоновича Икончева, но опасался сказать это вслух, не зная мнения на этот счет самой Хириты Александровны!

– Об этом, что он сватается, все давно знают! – небрежно бросила она, Хирита, и отвернулась, вся, однако, покраснев. «Нет, ты увидел больше, но ни за что никому не признаешься в этом!» – подумала она.

– Но это не наверно? – спросила Марья Романовна, несколько разочарованно, но уже широко улыбаясь и радуясь расстройству падчерицы.

– Вероятность схождения звезд в этом браке очень высока!.. Если бы вы дали мне еще какой-нибудь камень!.. О, генерал! Я вижу на вашем среднем пальце новый драгоценный перстень?!

– Не стоит перехваливать… Неважно… Хотя это и не пустяк! – сказал он, задвигая ящик в маленьком столике, откуда он только что извлек кольцо с большим камнем, чтобы надеть и полюбоваться; но, может, и с умыслом, чтобы видела дочь. Хирита только пожала плечами и, про себя фыркнув, сделала жест, будто в негодовании, как любая дочь, которой дают мало времени, чтобы решиться, и отвернулась. – Подарок Памвона в знак намечаемой помолвки наших молодых.

– Но важно, что под ним «холм Сатурна» и линия карьеры в судьбе!.. Вот только не возьму в толк: куда же вам расти дальше? – спросил Данила Семенович и протянул руку.

– Да, увы, некуда! – Сказав это, однако не удовлетворенно, а с затаенной печалью, Александр Михеич решительно протянул перстень гостю, желая услышать, что впереди его ждет что-нибудь больше, чем просто почетная старость.

– Увы, – сказал Данила Семенович, – я вижу сведения о возможной и даже чрезвычайно высокой карьере!.. Но и о трудностях, то есть некоторых затруднениях, которые придется преодолеть на пути к ней. Ибо эта дорога указывает прямой путь в Москву и Санкт-Петербург… ненадолго, но… Да, это странно, но для повышения ставки в выборе партнера для вашей дочери!

Марья Романовна с усмешкой на красивых губах покачала головой: в это поверить она не могла. Это не ускользнуло от внимания супруга.

– Вы уж простите, Данила Семенович, – сказал на его слова генерал. – Но мы вот только что получили известие от батюшки Памвона о том, что в Сибирскую крепость Юрий Памвоныч может прибыть со дня на день… А и вы тоже теперь знаете, что он у нас был на примете. Если придет просить помолвки, мы не откажем. Не забыла бы его образ сама Хирита Александровна. – Тут он тихо вздохнул.

– Забыла, батюшка, забыла! Сколько можно говорить! И помнить не хочу!..

– Вот и посмотрим, забыла аль нет, как только с ним все вместе свидимся! – отрезала мачеха. – А только то, что ждали его уже полтора года, не должно уйти в пустой мех!

И вот он, Юрий, приехал. Да только не через полтора года, а через три!.. А ей, Хирите, до него уже было мало дела. Недавно приехал Данила Семенович, и теперь она точно знает, что он увезет ее в иные края! Ей же, Хирите, доносят: Юрий, прибыв в Сибирскую крепость поручиком, с известием о новом престолонаследнике, гулял со своей названной сестрой Маланьей, что на воспитании у батюшки Памвона. И пусть его!.. А она стала другой. Она много и долго размышляла над тем, чему учил ее Данила Семенович. Он по-прежнему намекает ей, что в ней есть мужское начало!.. О, как он угадал ее тайные мечты! Что ей поручик?! Такой ли человек может составить ее настоящее счастье?!.. Она всегда, всегда чувствовала, явно осознавала, знала, была убеждена, что готова все бросить и бросит, чтобы кинуться даже уже и в бега!.. И это все он, ее купец, околдовавший ее, ее Данила, сразу понял. Колдун! Может, и впрямь он лишь околдовал ее, но она не питает и не может питать к нему никаких истинных любовных чувств?!..»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.