Виталий Держапольский
Имперский пёс. Первая кровь.

Глава 1

02.05.2003 г.

Тысячелетний Рейх.

Берлин. Рейхстаг.

– Вольф Путилофф! – звонкий девичий голос заставил вздрогнуть бывалого офицера-пса, затерявшегося в большой приемной рейхсляйтера[1] среди истинных арийцев.

– Я! – хрипло выкрикнул Вольф, вытягиваясь во фрунт.

– Следуйте за мной, – отрывисто приказала девушка, – фюрер примет вас лично!

Покидая приемную, Вольф чувствовал, как за спиной вытягиваются от удивления холеные лица аристократов – не каждый высокородный удостаивается личной встречи с фюрером. Даже для истинного арийца попасть на прием к главе Тысячелетнего Рейха высокая честь, о чем он будет восторженно рассказывать на старости лет внукам. А уж чтобы этой чести удостоили Пса, которого и за человека-то не считают – вообще нонсенс.

Шагая следом за девушкой, Вольф тщетно старался успокоиться, подавить страх перед неизбежным: шутка ли, первое лицо планеты, почти бог, снизойдет до встречи с ним, неполноценным, славянином. Страх, поселившийся где-то в районе живота, заставлял сердце биться в истерике. Липкий пот холодной струйкой сбегал по позвоночнику. Руки тряслись.

Он, прошедший огонь, воду и медные трубы, бравший штурмом Пекин и Вашингтон, усмирявший дикие народы Кавказа, волновался словно необстрелянный рекрут перед первой боевой операцией. Путилофф незаметно взглянул на провожатую: не заметила ли она его подавленного состояния, но девушка шагала не оборачиваясь.

Вольф помимо воли оценил соблазнительно оттопыренную попку и стройные ножки аристократки. Строгая черная форма оберштурмфюрера СС не могла скрыть её точеной фигурки. Хотя не такая уж и строгая, – отметил про себя Путилофф, – юбка на ладонь короче положенной длины, туфли явно неформенные – на высокой шпильке, да и роскошные волосы уложены не по уставу.

Как ни странно, созерцание прелестей девушки отвлекло Вольфа от мрачных мыслей. Миновав многочисленные посты и подвергнувшись всевозможным проверкам, они, наконец, приблизились к святая святых – личному кабинету фюрера. Приемная вождя против ожидания оказалась маленькой: два обшитых черной кожей кресла, диван и стол, заставленный многочисленными телефонными аппаратами.

– Дора, – неожиданно раздался голос из селектора, – пёс прибыл?

– Да, мой фюрер! – отчеканила в микрофон секретарша.

– Пусть войдет! – раздраженно произнес фюрер, видимо утомленный долгим ожиданием.

Дора вскочила со своего места и распахнула тяжелую резную дверь в кабинет главы Тысячелетнего Рейха. У Вольфа вмиг вспотели ладони, а ватные ноги отказались подчиняться, но он заставил себя сделать шаг. Переступив порог, Путилофф быстро обежал глазами просторный кабинет, нашел ежедневно мелькающее в сводках новостей знакомое лицо.

Истово выбросив в приветствии руку, Вольф с фанатичным блеском в глазах проревел:

– Хайль Гитлер!

– Хайль, – отозвался Карл Лепке, первый после Бога – канцлер и фюрер Великой Германии.

Фюрер с одобрением пробежался по подтянутой фигуре Вольфа.

– Доннерветтер, – выругался он, – если бы не регалии пса, я бы сказал, что передо мной истинный офицер-ариец! Слишком долго мы прибываем в мире: настоящие арийцы, опорный стержень Рейха, все чаще и чаще начинают прятаться за спины неполноценных! Хотя, – Лепке вновь окинул оценивающим взглядом Вольфа, – если копнуть глубже, то в твоей родословной, Пес, могут найтись и арийские корни. Скорее всего, так оно и есть – даже капля арийской крови может сделать из неполноценного отличного солдата, хотя и не поставит его на одну ступеньку с чистокровными немцами.

С задумчивым видом Лепке прошелся по кабинету. Он остановился напротив гигантского полотна, вольготно раскинувшего во всю стену. Изображенный на нем отец-основатель Третьего Рейха Адольф Гитлер, попирал зеркально начищенными сапогами земной шар. Взглянув на Великого Вождя, фюрер горестно вздохнул.

– Учитель не предполагал, насколько далеко мы зайдем. "Дранг нах остен" – лозунг, служивший нам верой и правдой со времен Карла Великого сегодня не актуален! Нет больше ни востока, ни запада! Вся планета у наших ног… но я боюсь, – фюрер понизил голос, – боюсь, что в таком положении Рейху не продержаться даже сотни лет!

Путилофф продолжал преданно пучить глаза, глядя на первое лицо целой планеты, а фюрер делился с ним, неполноценным славянином, своими проблемами!

– Уже среди истинных арийцев бродят пацифистские настроения! – негодующе произнес Лепке. – Да, Рейх растоптал всех врагов… Нам больше не с кем воевать… Это победа? А, быть может – поражение?

Фюрер резко остановился напротив Вольфа и заглянул ему в глаза. Что он там хотел увидеть – Бог его знает, но Путилофф уже проникся его словами.

– Армия не может жить без врага, без внешней угрозы! Тебе ли этого не знать, пёс? Даже, если угрозы нет – нужно её выдумать! Но слава богу, есть еще светлые головы, – фюрер кивнул в сторону маленького лысого человечка, восседающего в большом кресле, – и благодаря им, Рейх незыблемо простоит не одну тысячу лет. Тебе, пёс, выпала уникальная возможность послужить Рейху! – торжественно произнес фюрер, пристально глядя в глаза Вольфа. – Тысячи арийцев без колебаний заняли бы твое место, но… в общем, это твоя миссия. Доктор Штрудель объяснит тебе, в чем она заключается. Вы знакомы?

– Да, мой фюрер! – отрапортовал Вольф. – Научная группа доктора Штруделя проводит исследования в районе вверенного мне блока[2].

– Ах, да, – запоздало вспомнил фюрер, – ты же занимаешь пост блокляйтера[3], пёс. В случае удачного завершения миссии тебя ждет повышение – примешь под командование весь дальневосточный гау[4].

– Гауляйтер[5] – неполноценный?! – не сдержавшись, ахнул Штрудель. – Но это же нонсенс, майн фюрер…

– Да, – холодно подтвердил Лепке, – но ради процветания Рейха я готов на все. Исполняйте свой долг! С нами Бог! – Пес понял, что аудиенция закончилась.

Покинув кабинет главы Тысячелетнего Рейха, профессор безапелляционно заявил Вольфу:

– С сегодняшнего дня ты переходишь в полное мое подчинение!

– Так точно, господин Штрудель! – Вольф щелкнул каблуками, почтительно наклонив голову.

– Дальнейшие инструкции получишь в моем институте. Машина нас уже ждет.

Мощный комфортный "Мерседес" домчал их до института в мгновение ока.

– Итак, – инструктировал Вольфа Штрудель, вольготно расположившись в большом кресле личного кабинета, – основная твоя задача – разведка. Ни во что не вмешивайся! Методично собирай сведения и возвращайся обратно!

– Куда меня забросят? – поинтересовался Путилофф.

– Как тебе сказать, – зашел издалека доктор, – ты слышал что-нибудь о параллельных мирах или альтернативных вселенных?

– Профессор, – едко ответил Вольф, – неполноценным не запрещено читать фантастику! Я, знаете ли, на досуге увлекаюсь…

– Отлично! – беспардонно перебил Пса Штрудель, церемониться с неполноценными он не привык. – Это существенно облегчает нашу задачу. Параллельные вселенные не плод больного воображения фантастов, а самая что ни на есть реальная действительность!

– Даже так? – покачал головой Вольф.

– Именно! В посмертных записках Эйнштейна – этого, нужно признать, гениального еврея, было несколько прозрачных намеков. Потратив двадцать лет, я воплотил намеки в четкую формулу перехода между мирами. Но для того, чтобы открыть дверь в параллельный нам мир, требуются колоссальные затраты энергии! Ты даже не можешь представить себе, насколько колоссальные…

Штрудель помолчал, давая псу осознать, насколько колоссальными будут затраты.

– Человечество еще не научилось вырабатывать её в таком количестве, но… – Штрудель вновь сделал многозначительную паузу, – на планете существуют так называемые аномальные зоны. В них частенько случаются самопроизвольные открывания переходов, и, если чуть-чуть подстегнуть процесс, мы сможем сами открывать эти врата, затрачивая минимальное количество энергии. Но все равно эти затраты остаются значительными.

Штрудель поднялся со своего места и подошел к карте Новой Германии, занимающей целую стену огромного кабинета:

– Вот здесь самое перспективное место – в районе поселка Терехоффка. В начале девяностых команде ученых под моим руководством удалось собрать и запустить в этом районе сложное оборудование. Ценой неимоверных усилий уже через год нам удалось пробить пятисантиметровый тоннель в альтернативную вселенную.

Вольф реально опешил – то, о чём говорил ему толстяк, действительно было фантастично.

– И что там, герр профессор? – не удержался он от вопроса.

– Опытным путем было установлено, – продолжал вещать Штрудель, – что физические законы и атмосфера там схожи с нашими. В противном случае подопытные крысы, используемые нами на первых порах, не выжили бы. Через пару лет проход в параллельный мир увеличили настолько, чтобы переход совершали специально обученные собаки. На сегодняшний день мы имеем портал, через который легко может пройти человек. Тебе выпала уникальная возможность первым пройти сквозь него и оказаться в альтернативной вселенной!

– Но почему я? – Вольф задал давно крутящийся на языке вопрос.

– Есть одно обстоятельство, – не стал скрывать профессор.

Он пошел к небольшому сейфу, вмурованному в стену. Повозившись немного с ключами и кодом, Штрудель распахнул толстую дверь несгораемого ящика. Достал из него тонкую папку, снабженную грифом "совершено секретно".

– В девяносто пятом году, – продолжил прерванный разговор профессор, – одна из собак, используемая в опытах, принесла оттуда вот это… Охотничий патронташ с несколькими патронами. – Он кинул папку на стол, предлагая Вольфу ознакомиться с её содержимым. – Вместо пыжей в гильзах были использованы обрывки старой газеты.

Вольф открыл папку. В ней, запаянные в прозрачный пластик, лежали мятые обрывки газеты. На пожелтевшей бумаге гордо красовался звездный орден почившей страны Советов. На ордене был изображен лысоватый мужчина с куцей бородкой-эспаньолкой, лукаво усмехающийся в усы.

– Это "Правда", – подтвердил догадку Пса Штрудель. – А вот на этом кусочке четко видно дату выпуска – 19 ноября 1989-го года! Тогда как в нашем мире последний выпуск этой газеты был в шестидесятых.

– Не может быть! – произнес пес, рассматривая обрывок с разных сторон.

– Возможно, это звучит как крамола, но видимо там до сих пор, – Штрудель скривился, словно проглотил слизняка, – русишьвайн, коммуньяки. Поэтому мы остановили свой выбор на твоей кандидатуре. Ты – русский. Никто из истинных арийцев не будет мараться, изучая язык и обычаи неполноценных, только для того, чтобы разведать обстановку. С языком у тебя проблем не будет, насколько мне известно, в своем кругу унтерменши общаются на родном языке. Твое происхождение лишь одна из причин…

– Что же еще, герр профессор?

– Как повернулась история в том мире – мы можем только гадать. А ты стреляный воробей, доказавший верность Рейху личным мужеством. Да и в голове у тебя, несмотря на твою неполноценность, кое-чего водиться! Ты сможешь раздобыть необходимые сведения о противнике. Так что когда я предложил твою кандидатуру фюреру, проблем не возникло.

– Когда в путь? – по-военному коротко осведомился Путилофф.

– Сегодня в двенадцать будь на аэродроме, – бросив беглый взгляд на часы, ответил Штрудель. – Вылетаем на личном самолете фюрера! На операцию тебе дается ровно месяц. Если не вернешься к намеченному сроку, следующий раз «дверь» будет открыта ровно через два месяца. Затем через три. Если ты не вернешься через полгода, значит, не вернешься уже никогда. Постарайся оправдать оказанное тебе доверие! Зиг Хайль!

Время до вылета пролетело незаметно, а момент, когда небольшой самолет главы Тысячелетнего Рейха разогнался и мягко оторвался от земли, Вольф банально прозевал, развалившись в большом кожаном кресле. И только когда заложило уши, он, выглянув в иллюминатор, понял, что самолет стремительно набирает высоту. Потягивая из высокого стакана, украшенного вензелями Рейха настоящую русскую водку, Вольф блаженно расслабился и принялся рассматривать окружающую его роскошь.

– Не очень-то налегай! – сварливо окликнул Вольфа Штрудель. – Завтра ты должен быть в форме!

– Яволь! – поспешно отозвался Вольф, залпом допивая водку. – Завтра с утра буду в форме! Меня одним стаканом водки не пронять!

– Все вы, славяне, дикари, – презрительно фыркнул Штрудель, но к Вольфу больше не приставал.

Это вполне устраивало Пса. Он нацедил себе еще стаканчик и вновь развалился в кресле. Под воздействием алкоголя мысли бежали вяло. Он вновь и вновь проигрывал в мозгу встречу с фюрером. Неполноценный – гауляйтер! Вольф старался не думать о предстоящем задании и трудностях.

Это будет потом, и он обязательно справиться. Ведь у него появился фантастический шанс – возможность подняться до сверкающих вершин Рейха. И он не упустит его. Судьба всегда относилась к Вольфу благосклонно, не взирая на его происхождение. Сколько раз она выводила его живым и невредимым из таких заварушек, где люди попросту задыхались под грудами мертвецов.

Но судьба судьбой, а жизнь унтерменша[6] в Рейхе тяжела.

Родителей своих Вольф помнил смутно: их разлучили, когда ему исполнилось семь. Много позже он пытался разыскать их, но безрезультатно. Все дети мужского пола, достигшие семилетнего возраста, согласно Генеральной Генетической Директиве[7] определялись в специальные детские интернаты.

Волею случая Вольф попал в «Хундъюгендс», на «псарню», как говорили немцы. «Псарня» была первым военизированным интернатом для неполноценных детей. Из них растили воинов – псов, готовых по взмаху руки хозяина рвать врага на куски. Выпускники «Псарни» не раз оправдывали вложенные в них средства: Азия, Африка, Австралия, Америка, Япония – где только не воевали фанатически преданные хозяевам псы.

Частенько они служили пушечным мясом: поднимались первыми на штурм, их заградотряды прикрывали отступления элитных войск, обороняли заведомо проигрышные позиции. Они умирали сотнями и тысячами, но на освободившиеся места тут же прибывали новые воспитанники многочисленных «Псарен».

После мировой победы Рейха их отряды бросали на подавление мятежей в диких провинциях Новой Германии. Свирепые, с детства натасканные на убийства, они не знали жалости. После их профилактических рейдов вероятность рецидивов восстаний в ближайшие пять-десять лет сводилась к нулю – взрослое население мятежных областей истреблялось поголовно.

Их эмблема – собачья голова над скрещенными метлами, карикатурно повторяющая элитную эмблему «Тотенкопф» («Мертвая голова»), стала мировым символом насилия. Их ненавидели. Их боялись. Неполноценные народности приходили в ужас, едва заслышав, что за порядком в регионе будут наблюдать псы.

Именно карательные отряды «собакоголовых» уничтожали последних евреев, выискивая их по всему миру, уменьшали многочисленные поголовья китайцев, вьетнамцев и корейцев.

А после утверждения Рейхом мирового господства, псы остались единственными по-настоящему боеспособными подразделениями, ибо элитные части уже давно не участвовали в боевых операциях, превратившись в атавизм военной машины Вермахта. И опасения фюрера по поводу вырождения боевого духа в рядах настоящих арийцев имели под собой твердую почву.

Участившиеся в последнее время массовые выступления пацифистски настроенных аристократов стержневой нации, превысили все допустимые пределы. Пацифисты требовали от фюрера сократить расходы Рейха на военные нужды, мотивируя это отсутствием внешнего врага. С полицейскими функциями отлично справляются послушные псы, не требующие больших денежных вливаний, говорили они.

Поэтому фюреру как никогда нужен был реальный враг. Враг, который поможет Рейху не рассыпаться под гнетом внутренних проблем. А тот, кто поможет фюреру, а вместе с ним и всей Великой Германии, может рассчитывать на солидное вознаграждение. С этой приятной мыслью Вольф заснул. Но его подсознание, сделало неожиданный финт, вернув его во сне туда, откуда всё и началось – в стылую и ветренную весну 1962 года.

[1]Рейхсляйтер (нем. Reichsleiter – «Имперский руководитель») – высший партийный функционер, руководивший одной из главных сфер деятельности НСДАП. Как правило, рейхсляйтер возглавлял одно из главных управлений нацистской партии в системе Имперского руководства НСДАП («Рейхсляйтунге»). Ранг рейхсляйтера присваивался по усмотрению лично Адольфом Гитлером и не был напрямую увязан с занимаемой функционером партийной должностью. Это был своего рода титул, обозначавший принадлежность его носителя к высшей элите нацистской партии.

[2]Блок – см. гау.

[3]Блокляйтер – см. гау.

[4]Гау – (Gau), основная административно-территориальная единица в гитлеровской Германии. Вся территория страны была поделена на 42 гау (в 1933 – 32 гау), во главе каждого стоял гауляйтер. К отдельному гау приравнивалась организация "Заграничных немцев". Область делилась на районы (Kreise), район – на местные группы (Ortsgruppe), группа – на ячейки (Zellen), а ячейка – на блоки. Во главе каждой территориальной единицы стоял соответственно гауляйтер, крайсляйтер, ортсгруппенляйтер, целленляйтер и блокляйтер.

[5]Гауляйтер – см. гау

[6]Унтерменш – (Untermenschen – "Недочеловеки"), термин, который нацистские идеологи использовали в отношении "неполноценных" славянских народов на Востоке, прежде всего населения СССР. В "недочеловеке" нацистско-расистская пропаганда в течение 20-ти лет видела антипод ницшеанскому сверхчеловеку. Расистская доктрина нацизма изначально повесила этот ярлык на якобы расово неполноценных евреев, в дальнейшем в тот же класс попали поляки и русские. Строгая приверженность расовой доктрине лишила немцев поддержки миллионов людей в других странах, отвергавших коммунистический режим и большевизм.

[7]Генеральная Генетическая Директива – основной документ Тысячелетнего Рейха, регулирующий вопросы жизнедеятельности неполноценных народностей.

Глава 2

1962 г.

Тысячелетний Рейх.

Рейхскомиссариат

«Уральский хребет».

Блок «Сычи».

Пронизывающий ледяной ветер выдул из драного, видавшего виды пальтишка последние остатки тепла. Мальчишка остановился, зябко передернул плечами, втянул голову в плечи, просунув нижнюю часть лица в большой вырезворота. Некоторое время паренек глубоко дышал, стараясь согреть теплым дыханием озябшее тело.

Наконец, немного согревшись и уняв дрожь, мальчишка вновь побрел, смешно шлепая огромными стоптанными валенками по закорженевшему насту. Местами застывшая корка снега ломалась, тогда паренек спотыкался или падал, проваливаясь в рыхлый рассыпчатый снег, скрывающийся под плотным настом.

Ругаясь не по возрасту «солеными» словечками, он поднимался на ноги, вытряхивал из валенок снег и продолжал свой путь. Изредка останавливаясь, мальчишка бросал взгляды, полные надежд, в сторону заснеженного леса, оставшегося позади. В лесу было хорошо, теплее, чем в поле: большие деревья защищали от пронизывающего ветра, а еще за ними легко можно было схорониться в опасный момент.

А таких моментов в недолгой Вовкиной жизни было предостаточно. К тому же он не без оснований считал лес своим домом. Родителей своих Вовка помнил смутно, их лица уже почти стерлись из его памяти – его отобрали у родителей четыре года назад согласно ненавистной «Генетической директиве», предписывающей воспитывать малолетних унтерменшей с семи лет в детских интернатах для неполноценных.

Вовка до сей поры вздрагивал от ужаса, вспоминая бьющуюся в истерике мать, когда за ним пришли из комендатуры по делам несовершеннолетних унтерменшей. Лица матери он вспомнить не мог, а вот её истошные крики и вопли, когда она бросалась грудью на автоматы полицаев, до сих пор преследовали его по ночам.

Но добраться до интерната Вовке было не суждено – колонна машин, что везла малолетних недочеловеков, собранных по окрестным деревням и селам в ближайший районный крайсинтернат, попала в засаду, устроенную партизанами. На свою беду партизаны не знали, кого везут немцы, поэтому действовали крайне жестко: в перестрелке практически никто не выжил, ни немцы, ни дети. Вовка оказался счастливчиком – его даже не зацепило ни осколками мин, ни шальными пулями.

Из конвоируемых ребят их выжило двое: он, да его сосед – Сашка Золотухин. Но к Сашке судьба оказалась не столь благосклонна: он умер от пневмонии той же зимой, простудившись в выстуженной землянке. Так и остался Вовка в отряде в роли «сына полка». Возможность посетить родную деревню выпала Вовке только полтора года спустя.

Но на месте родного дома, как, впрочем, и всего поселения, мальчишка нашел лишь старое пепелище. Только закопченные печные трубы, да оголтелое воронье приветствовали «блудного сына», так некстати вернувшегося в родные пенаты. Что приключилось с его родными, мальчишка так и не узнал. С годами горечь утраты затерлась, спряталась где-то глубоко-глубоко в сознании мальчугана, а на первый план вышло чувство всепоглощающей ненависти к захватчикам, тем, кто разрушил его личное маленькое счастье.

Теперь все его помыслы и мечты крутились вокруг того, как бы побольше досадить фрицам. Он был готов к борьбе, но на боевые вылазки и операции его не брали. Не дорос, – говорили в отряде, чем сильно оскорбляли мальчишку. Но он не отчаивался и, в конце концов, добился своего. Нет, автомата ему так и не дали, отказали и во владении даже самым захудалым пистолетиком, но, тем не менее, пользу отряду он приносить начал.

Его обряжали в рванину, и засылали в какой-нибудь населенный пункт, где планировалась очередная акция. Память у Вовки была феноменальная, как не однократно говаривал командир. Мальчишка безо всяких записей и пометок умудрялся запоминать массу полезной информации, помогающей партизанам планировать боевые операции: где располагаются основные формирования немцев, их численность и состав, какой техникой оснащены и тому подобные сведения.

Мальчишка несколько дней играл роль побирушки, а сам приглядывал и примечал, что, где и как. Обычно фрицы на него не обращали внимания – мало ли беспризорных сопляков побирается нынче на огромных просторах некогда великой страны. Хотя и существовала Директива Департамента Оккупированных Территорий, предписывающая собирать таких вот беспризорников низшей расы в специальных приемниках-интернатах, но на деле это распоряжение выполнялось из рук вон плохо – немцы не желали мараться, а у уполномоченных на местах полицаев и без того хватало забот.

Так что Вовка, практически ничем не рискуя, шатался по деревням и поселкам, высматривая, выслушивая и вынюхивая. Собрав достаточное количество сведений, мальчишка возвращался в отряд. Его разведданные всегда были на вес золота, ибо кроме него справиться с таким заданием не мог никто из взрослых.

Паренек вновь остановился и еще раз посмотрел в сторону леса. Среди заснеженных деревьев на опушке он сумел разглядеть маленькие фигурки людей, одобрительно машущие ему вслед. У Вовки сразу потеплело на душе: его любят, ценят и ждут! Он уже давно и искренне считал партизанский отряд своей родной семьей.

Он представил, как выполнив задание (а что он его выполнит, Вовка ни капельки не сомневался), вернется в отряд. Как Кузьмич – начхоз отряда, приготовит ему сладкий горячий чай, а командир – Митрофан Петрович – будет терпеливо ждать, пока он – Вовка, неторопливо и с чувством собственного достоинства не выдует кружку-другую. И лишь потом начнутся вопросы… А после будет банька, чистое белье и сон, сладкий сон в жарко натопленной землянке…

– Размечтался! – шикнул сам на себя парнишка, отворачиваясь от леса и продолжая путь. – Сделай дело, а уж затем и мечтай на здоровье!

Порыв ветра бросил ему в лицо горсть колючего снега. Щеки защипало, словно по ним прошлись грубым наждаком, а из глаз потекли слезы. Зима в этом году никак не хотела отдавать бразды правления благодатной весне. Мальчишка грязно выругался и по привычке втянул голову в плечи – за такие слова ему в отряде часто перепадало – рука у Кузьмича была тяжелой, и мартешину он на дух не переносил. Но сейчас Кузьмича рядом не было – Вовка довольно ухмыльнулся и прибавил ходу. Широкие голенища растоптанных валенок противно захлопали по худым Вовкиным голяшкам. Но мальчишка уже приноровился к своей безразмерной обувке.

– Главное тепло, а из больших не выпаду, – здраво рассуждал он, ловко семеня ногами по снежной корке.

Примерно через час он пересек поле и выбрался на разбитую проселочную колею, ведущую в Сычи. Посреди колеи, укатанной автомобилями, идти стало легче. Через пару-тройку километров колея уперлась в стандартный контрольно-пропускной пункт, оборудованный будкой и полосатым шлагбаумом. Возле шлагбаума прохаживался субтильный фриц.

Лицо немца было замотано по самые глаза теплым шарфом крупной вязки. Время от времени оккупант хлопал себя руками по бокам и выбивал ногами дробь в жалкой попытке согреться.

– Че, сука, холодно? – прошипел Вовка сквозь стиснутые зубы, хотя ему самому приходилось не слаще. – Мерзни, сволочь, мерзни!

Но, подойдя поближе к посту, Вовка нацепил на свою чумазую мордашку (специально сажей извозил) идиотскую улыбку, разве что слюну не пустил от умиления. Фриц, который к тому времени тоже заметил паренька, поманил его к себе рукой. Вовка подошел, и, преданно глядя в глаза немцу, произнес, намеренно повышая солдата в звании:

– Гутен таг, херр официр! Подайте, Христа ради, на пропитание!

Немец, раздувшийся от важности, выпрямил сутулую спину и похлопал мальчишку по шапке:

– Кароший мальшик! Гут!

Затем он вытащил из кармана серой солдатской шинели большой кусок замерзшей шоколадки, завернутый в фольгу, и протянул её Вовке:

– Бери. Кушайт. Вкусно.

«Чтоб ты подавился своей шоколадкой!» – подумал мальчишка, но вслух униженно произнес, хватая сладость дрожащей рукой: – Спасибо, херр официр! Да здравствуетВеликая Германия! – шурша оберткой, добавил он, набивая рот большими кусками шоколада. – Фай Фифлер!

– О! Гут! Хайль Гитлер! – радостно подхватил «ганс», не замечая явной насмешки над официальным приветствием гитлеровцев. – Мы, немцы, есть действительно великий нация!

– Я! Я! Фефикая нафия! – брызгая коричневой слюной, словно китайский болванчик мотал головой Вовка.

Он наклонился и пролез под опущенным шлагбаумом.

– Ауффифорзеен, ферр офифир! – прошамкал он на прощание набитым ртом, но немец уже потерял к нему всякий интерес. – Вот и ладушки! – произнес Вовка любимую присказку Кузьмича. Дорога в Сычи была свободна.

До околицы крайнего дома мальчишка добежал минут за двадцать. Этот некогда добротный домик оказался разрушенным и нежилым. Вообще вся окраина Сычей была изрядно порушенной и пустынной – когда-то здесь шли кровопролитные бои. По мере приближения к поселку ситуация менялась в лучшую сторону – уцелевших домишек становилось все больше и больше.

Отремонтированные избы светились свежеструганными бревнами и досками – народ потихоньку обустраивал свой быт, постепенно привыкая к новой жизни под пятой ненавистных оккупантов. Фронт уже давно ушел за Байкал, а здесь тыловая тишина лишь изредка нарушалась боевыми операциями немногочисленных партизанских отрядов.

Да и то, их активность с каждым годом снижалась – люди устали воевать, отсутствовало единое руководство, снабжение оружием и боеприпасами прекратилось несколько лет назад – воевали трофейным. Не сломаться и не сложить оружие партизанам позволяла лишь лютая ненависть к захватчикам: почти все в отряде потеряли за двадцать лет войны родных и близких, поэтому готовы были биться действительно до последней капли крови – им попросту нечего было больше терять в этой жизни.

Но общей ситуации партизанское движение переломить не могло – немец как проклятый пер по бывшей Стране Советов, с трудом, но сметая сопротивление деморализованной Красной Армии.

– Эй, сопляк! – окликнул кто-то Вовку, засмотревшегося на пожелтевшую листовку оккупационных властей, предлагающую большое вознаграждение за сведения о дислокации партизанского отряда.

Листовка, приклеенная на заборе, уже порядком обтрепалась и выцвела, но мальчишка без труда узнал на фотографии Митрофана Петровича – командира отряда, за голову которого, помимо сведений, была обещана кругленькая сумма в рейхсмарках, солидный надел земли и ряд социальных поблажек. Вовка поднял голову, и нос к носу столкнулся со здоровым широколицым мужиком, который, облокотившись на забор, с недовольством взирал на мальчишку со стороны двора.

– Ты чего тут шаромыжишься? – обдав Вовку перегаром, проревел детина, почесывая заросшую недельной щетиной харю.

На рукаве засаленного тулупа мальчишка разглядел белую повязку полицая – хиви (Hilfswilliger –желающий помочь).

– Чё-то я тебя здесь раньше не видел! – продолжал докапываться к Вовке полицай, вращая маленькими глубоко посаженными свинячьими глазками.

– Дяденька, – не тутошний я, из Козюкино, – тоненьким голоском запричитал мальчишка, выдавая заранее подготовленную версию.

– Понятно, – ухмыльнулся детина, – побродяга. Эк тебя занесло. А к нам на кой хер приперси?

– Голодно у нас, дяденька, – нарочно размазывая грязь и сопли по чумазой мордашке, принялся сбивчиво объяснять Вовка. Даже слезу пустил для пущего эффекта. – Тятька с мамкой умерли давно, а я у бабки на выселках жил. А надысь бабка преставилась, вот я доел все, что оставалось и пошел… Подайте, ради Христа, дяденька, будьте добреньки!

– Понял я теперь, почему тебя в интернат не прибрали, как того директива предписывает, – понимающе кивнул полицай. – Глушь твое Козлятино…

– Козюкино, дяденька, – поправил Вовка мужика, а вдруг проверяет хитрый хиви.

– Козлюкино, козлятино – не один ли хрен? – презрительно сплюнул полицай. – Значит, говоришь, бабка тебя ховала?

– У бабки жил, дяденька. Подайте, ради Христа, горемыке, круглой сироте! – вновь затянул Вовка свою песню.

– Жрачки я тебе не дам! – отрезал полицай. – Своих ртов хватает. А вот в приемник интерната сведу. Тут у нас не твое Козлятино, тут у нас порядок, тут не забалуешь!

– Дяденька, пожалуйста, не надо меня в интернат! – испуганно заверещал Вовка.

– Это почему еще? – не понял полицай. – Там жрать дают, крыша, какая-никакая над головой. Немцы, они народ серьезный… Хотя те еще сволочи – дохнуть свободно не дают: все проверяют, перепроверяют… – неожиданно пожаловался он. – Но всяко лучше краснопупых. Этих я как бешенных собак на столбах…

– Дяденька, ну не надо меня в интернат! – взмолился Вовка, потихоньку пятясь от забора. – Мне бабка говорила, что в интернате с голодухи людей едят, да печи лагерные костями топят…

– Чё, дурак совсем? И бабка твоя, полоумная, совсем, видать, на старости из ума выжила! А может ты жиденок? – вдруг всполошился полицай. – Вон, рожа какая смуглая…

– Не дяденька, не жиденок я! Русские мы, Путиловы. А рожа черная, так это не мылся я давно.

– Вот в интернате тебя и помоют и накормят.

– Не хочу в интернат! – вновь испуганно пискнул мальчишка, затем резко развернулся и задал стрекача.

– Стой, паскуда! – заорал ему вслед полицай, но мальчишка уже сиганул в дыру забора ближайшей разрушенной избы и скрылся из глаз мужика. – Попадешься еще мне!

– Помечтай, урод! – прошипел Вовка, пробираясь сквозь заросший сухим бурьяном огород. – И не от таких уходил…

Пробираться к центру поселка мальчишка решил огородами. Действовать в райцентре оказалось не так-то просто.

– Угораздило же сразу нарваться на полицая, – ворчал себе под нос мальчишка, перебегая через очередной огород. – Чё им тут, медом намазано? – возмущался он, спрятавшись за заброшенной стайкой для свиней, когда по улице проходил полицайский патруль. – Давайте, валите отсюда поскорее, – шептал он, не выпуская немецких прихвостней из своего поля зрения.

– Мальчик, ты откуда? – поглощенный слежкой за хиви, Вовка не заметил, как к нему подошла женщина – видимо хозяйка дома, во дворе которого он прятался.

– Ой! – от неожиданности Вовка подпрыгнул. – Я, тетенька из Козюкино… – мальчишка быстро оправился от испуга и, шмыгая носом, постарался разжалобить хозяйку дома.

– Ох, бедненький, как же ты сюда зимой-то добрался, – всплеснула рукам женщина. – Далеко ведь и холодно. А ты вона какой худенький.

– Голодно, тетенька, было. Сирота я, круглый. У бабки жил, да преставилась она…

– Ох ты, горемыка! Ладно, пойдем в дом, покормлю тебя. Звать-величать как?

– Вовкой звать, – ответил мальчишка. – Путиловы мы… Я… Никого ведь из родни не осталось.

– А моих в интернат забрали, – горестно вздохнула женщина. – Уж три годка как. Почти не вижу их, кровиночек моих… – По щекам женщины покатились крупные слезы.

– Не плачьте, тетенька, – Вовка погладил хозяйку дома по руке, – все хорошо будет.

– Не верю я в это, малыш. – Хозяйка ласково погладила Вовку по голове. – Так и живу от встречи до встречи… Чего встал на пороге? Скидай свое пальтишко и в хату проходи.

– Я, тетенька, натоптать боюсь – вона какая у вас чистота, а у меня валенки грязные…

– Так ты их тоже скидай, – предложила тетка. – Под лавкой в углу чуни возьми. Старшого моего… – она вновь не удержалась и всхлипнула.

Вовка быстро скинул пальто, снял валенки, достал из-под лавки старенькие, но еще добротные чуни из овчины и засунул в них ноги. Приятное тепло и мягкость овечьей шерсти после тяжелых растоптанных валенок показалось мальчишке верхом блаженства. Он подбежал к печке и приложил озябшие руки к теплым побеленным кирпичам.

– Хорошо! – помимо воли вырвалось у мальца.

– Ох, бедненький, ты бедненький! – вновь заохала сердобольная женщина. – Как же ты дальше один-то бедовать будешь? Пропадешь ведь.

– Ничего, тетенька, ответил отогревшийся, оттого и повеселевший Вовка, – перебедуем!

– Я бы тебя оставила у себя… Но заберут ведь – все едино. В интернат тебе идти надо, у нас в поселке есть, где детки мои…

– Да что вы все, сговорились, что ли? – недовольно буркнул Вовка. – То полицай толстомордый грозился в интернат свести, то вы…

– Толстомордый? А! – поняла, наконец, тетка, о ком идет разговор. – Так ты на Егора Рябченко наткнулся? Этот гад перед фрицами выслуживается. Сколько он, сволочь, людей хороших загубил… – Женщина закрыла лицо уголком платка, накинутого на плечи, и вновь разрыдалась.

– Тетенька, не плачь, – попросил Вовка.

– Да все, сынок, все… Давай к столу – кормить тебя буду.

– Это мы с превеликим удовольствием! – Вовка отошел от печки и уселся за стол. – Тетенька, а зовут вас как?

– Ты меня, Вова, тетей Верой зови. Меня так племяши величали, упокой господи их безвинные души! – сказала хозяйка, убирая в сторону печную заслонку.

– Померли? – поинтересовался Вовка.

– Померли, – кивнула теть Вера, беря в руки ухват. – Аккурат позапрошлой весной… Голодно тут у нас было… Кору есть приходилось… Мои-то повзрослее были – выжили, а от Светкины мальцы – сестренки моей, – пояснила она, взгромождая на стол чугунок, -не смогли. Младшой её – тот совсем сосунком еще был. А у нее с голодухи ну не капли молока, а коров и коз всех фрицы забрали… – Она вновь зарыдала, вспоминая те кошмарные дни. – Ладно, не будем о плохом, тебе ведь и самому не сладко в жизни пришлось.

– Уж и не говорите, тетенька! – произнес Вовка, сглатывая тягучую слюну – от чугунка шел изумительный запах.

Хозяйка поставила перед мальчишкой большую глубокую тарелку, которую до краев заполнила парящим варевом.

– Мяса, конечно, в нем нет, – словно оправдываясь, произнесла женщина, – мы и сами его давно не видели…

– Не расстраивайтесь, теть Вер, – произнес мальчишка, вылавливая ложкой капустный лист, – даже без мяса вкуснотища!

– Кушай, родной, кушай! – Сердобольная женщина погладила Вовку по грязной, давно не стриженной шевелюре и сунула ему в руки большую горбушку черного хлеба. – А потом я тебе баньку истоплю – хоть вымоешься, поспишь в нормальной постели. А потом подумаем, что с тобой делать…

– Только я в интернат не пойду! – проглотив несколько ложек борща, сообщил Вовка. – Не хочу я туда!

– А что же ты делать-то будешь? – всплеснула руками тетя Вера. – Помрешь ить с голодухи!

– Я живучий, – нагло заявил мальчишка, – в зиму же не помер. Да и лето не за горами – проживу. Да и люди добрые, навроде тебя, теть Вер, с голодухи помереть не дадут…

– Эх ты, горе луковое, – хозяйка вновь взъерошила густые Вовкины космы, – жаль мне тебя… Уж в интернате все лучше, чем по дорогам шататься, да милостыней жить. К тому же все равно, рано или поздно попадешься.

– И не уговаривайте, тетенька, – замотал Вовка головой, – все одно – не пойду! А если поймают – сбегу!

– Петушишься петушок, – ласково произнесла женщина, – накось вот, молочка попей.

– Ой, теть Вер, – отдуваясь, произнес Вовка, оторвавшись от кружки, – вы прям волшебница из сказки!

– Да куда уж мне до волшебниц, – отмахнулась женщина. – Другой жизни ты не видел, довоенной… Вот это была сказка! – В её глазах вновь сверкнули слезинки. – Поел?

– Уф! Благодарствую!

– Тогда лезь на печку. Поспи. А я твои обноски подлатаю слегка, да баньку истоплю.

– Не надо, теть Вер. Я и так вам столько хлопот принес…

– Да какие ж то хлопоты? – произнесла хозяйка. – Это ж мне в радость… Своих-то малых…

– Теть Вер, вы только не плачьте больше!

– Не буду, касатик, не буду! – пообещала женщина. – Ложись, а я пока баньку растоплю. Да, и одежку скидай – я простирну и тоже заштопаю! А покась, на вот, – она вытащила из большого сундука стопку белья, – исподнее чистое – от старшенького мово осталось, в пору должно прийтись.

Вовка принял из хозяйки белье, покрутил его в руках и отложил в сторону:

– Жалко марать. Я ж грязный – жуть.

– Тогда после баньки оденешь, – согласилась женщина.

– Теть Вер, а муж у вас есть? – спросил Вовка.

– Есть, только что с ним и где он, вот уж пятый годок не ведаю. Вместе с отступающими войсками ушел… – Она вновь засопела, стараясь справиться с подступившими слезами.

– Теть Вер, вы верьте: живой он, точно! А написать он вам не может, мы ж тут под немцами. А может, партизанит где. Но живой эт точно!

– Ох, Вовочка, сколько же нам горемычным маяться? Когда же все это закончится? Устала я… Видно, грехи наши тяжкие, раз Господь такие испытания нам посылает.

– Нету его, теть Вер, бога-то. Я хоть в школе-то не учился, и то знаю, что нету.

– А я вот, Вова, и не знаю теперь… Но верить-то во что-то надо…

– В победу верить надо, – по-взрослому серьезно произнес мальчишка. – В то, что фрица побьем, и заживем потом лучше, чем в сказке.

– Я стараюсь, родной, стараюсь, но… Пойду я в баньку, – сказала она, поспешно отвернувшись. Через секунду женщина вышла из избы.

Вовка забрался на печку и блаженно расслабился на нагретом тулупе, брошенном на теплые кирпичи. Пока, если не брать в расчет встречу с полицаем, Вовке определенно везло: на какое-то время он устроился в тепле, с харчами, да и тетка добрая попалась. Видать, очень по своим малым скучает, вот и Вовке от того добра перепало.

К слову сказать, в каждой деревне или селе, в котором мальцу приходилось бывать на разведке, всегда находилась вот такая сердобольная женщина… В тепле, да после сытного обеда Вовку разморило. Он и не заметил, как заснул. Правда, вдосталь выспаться у Вовки не получилось – грубый мужской голос вырвал его из сладких объятий Морфея.

Мальчишка тряхнул головой, прогоняя остатки сна, а затем прислушался к перебранке между хозяйкой и незваным гостем. Пока Вовка дремал, тетя Вера закрыла печную лежанку ситцевой занавеской, так что пришелец мальчишку не видел, как, впрочем, и тот его. Но личность мужика была Вовке знакома, он без труда узнал хриплый пропитый голос давешнего полицая.

– А я гляжу, Верунчик, а у тебя из баньки дымок куриться, – басил Рябченко. – Чего это думаю, средь недели баньку-то топить собралась? Дрова-то по нынешним временам в цене… Не иначе, как в гости кто приехал? Вот думаю, зайду, проверю… Сама знаешь, служба такая…

– Знаю я твою службу! – ответила хозяйка. – Тебе лишь бы самогоном нагрузиться. Нету у меня никого!

– Нету, говоришь? – Заскрипели половицы под тяжелым полицаем, принявшимся бесцеремонно ходить по хате. – Нету, говоришь? – вновь повторил он. – А это что? Что это, я тебя спрашиваю? – неожиданно зарычал он.

Вовка осторожно раздвинул занавески – посмотреть, что происходит в хате. Над сидевшей на лавке хозяйкой нависал полицай своим дородным телом. В руке Рябченко сжимал драное Вовкино пальтишко.

– Молчишь? Тогда я сам тебе скажу: щенка-побирушку пригрела! Ты знаешь, что я тебе за это сделаю?

– Да делай, что хочешь! – заявила тетя Вера. – Мне уже все-одно…

– Где он? – потрясая пальтишком, взвизгнул полицай, замахиваясь для удара. – Где заховала? А?

Глава 3

– Чё разорался? – Вовка раздвинул занавески и сел на лежанке, свесив ноги с печи. – Здеся я. А тетеньку не замай – хорошая она.

– Вот и свиделись, сопеля! – радостно оскалился Рябченко. – Думал, от меня сбежать легко?

– Ничё я не думал, – нахохлился Вовка. – Просто в интернат не хочу.

– А тебя никто и не спрашивает! На-ка вот, – он бросил Вовке пальто, – напяливай свою рванину и пошли…

– Егор, побойся Бога! Дай мальцу хоть в баньке помыться! – взмолилась тетя Вера. – Он ведь завшивел совсем!

– В интернате вымоют, – буркнул полицай. – У них там с этим строго.

– Ну будь ты человеком, Егор! – не отставала хозяйка. – Пока он мыться будет, я тебе стол накрою. Ты ведь и не обедал, наверное?

– И правда, похарчить, что ль? – задумался Рябченко. – Все дела, дела… А пожрать толком времени-то и нет. Наливочки своей фирменной, сливовой, нальешь?

– Сливовая кончилась, – огорчила полицая хозяйка, – зато есть первач, два раза сквозь опилки пропущенный!

– Эх, давай, Верка, свой первач! – облизнулся полицай, которому страсть как хотелось выпить. – Только это, Вер, ты как хошь, но твоего поброденыша я одного мыться не отпущу. Прыткий он очень – сбежит еще… С ним пойду париться, а ты пока харч тащи!

В бане полицай зорко следил за Вовкой, не давая мальчишке ни одного шанса для побега.

«Ну ничего, – думал Вовка, – сейчас распарится, сволочь, хлебнет теть Вериной самогоночки, захмелеет. А от балдого я в два счета свинчу – и поминай меня как звали!»

Так и вышло, после бани разомлевший полицай в одного выкушал большую бутыль самогона. Глазки осоловели, а язык начал заплетаться.

– Теть Вер, – позвал хозяйку Вовка, – спасибо вам! Пора мне…

– Куды эт-т-то т-ты н-намылился? – невнятно произнес Рябченко.

– Там мы ж с вами, дяденька, в интернат собралися, – тоненьким голоском ответил Вовка, наивно хлопая ресницами.

– А-а-а, – протянул полицай, тяжело поднимаясь из-за стола, – Верка, и вправду, пора нам. – Он покачнулся, хватаясь рукой за бревенчатую стену избы. – А может еще самогонка есть?

Вовка, так чтобы не видел полицай, отрицательно покачал головой. Хозяйка поняла мальчишку без слов:

– Нету больше первачка, Егор Силыч. Вот через недельку…

– Недосуг тогда мне с тобой тут сидеть! – Рябченко взял с лавки тулуп и с трудом напялил его на себя. – А может, поищем еще чего-нибудь? Вместе… – он похабно подмигнул женщине. – Ты ж без энтого уж к-который г-годок… Небось свербит…

– Ишь, чего удумал! – нахмурилась тетя Вера. – Если и свербит, то не по твою честь!

– Т-ты подумай, я ить, и жениться могу! – Рябченко попытался обнять хозяйку, но она ловко увернулась от пьяного полицая. – Где еще такого мужика найдешь? И при должности…

– Идите, Егор Силыч, а то опять за мальчиком недосмотрите.

– Ну-ка малец, стой! – Егор ухватил Вовку за ворот пальтишка и толкнул другой рукой дверь. – От меня, сопля, сбежать еще никому не удавалось!

– Теть Вера, спасибо вам за доброту, может, когда-нибудь свидимся еще. Прощевайте, и не поминайте лихом!

– Давай, топай! – Полицай дернул Вовку за воротник. – А ты, Верка, подумай, пока к тебе такой жоних подкатывает!

– Береги себя, сынок! – Женщина на прощанье перекрестила мальчишку. – Береги…

– Спасибо, тетенька… Спасибо!

Когда они вышли на дорогу Вовка поинтересовался:

– Дяденька, куды мы сейчас?

– Для начала в к-комендатуру зайдем, а после в интернат тебя определим…

– Мож, не надо в интернат? – вновь начал свою «песню» Вовка. – Боязно мне…

– Заткнись, сопля! – Полицай вновь с силой дернул мальчишку за воротник, да так, что тот затрещал. – Не тебе меня учить… Не дорос иш-шо!

Пока они шли, Вовка зыркал глазами по сторонам, прикидывая, как ему лучше сбежать от пошатывающегося конвоира. Вскоре по левую сторону дороги показался очередной разрушенный дом с поломанным забором. Пора, решил Вовка, с силой дергаясь всем телом. Ветхий воротник затрещал и оторвался. Вовка не устоял на ногах и упал, больно ударившись коленкой о ледяной надолб дороги. Полицай от неожиданности тоже поскользнулся и свалился в дорожную колею. Вовка на карачках дополз до дырки в заборе и шустрой рыбкой нырнул в пролом.

– Стой, утырок! – завопил Рябченко, потрясая зажатым в кулаке воротником. – Я тебя…

Дальше Вовка уже не слушал, он мчался к свободе сквозь запущенный огород разрушенного дома. Проскочив огород, он выскочил на параллельную дорогу. Но удача неожиданно повернулась к нему спиной – на дороге стоял патруль. Вовка выскочил прямо к ним в руки. В этот раз сбежать ему не удалось. Через десять минут к патрулю присоединился и поддатый Егор.

– Что, уродец, добегался? – почти ласково спросил Рябчеко, отвешивая Вовке тяжелую затрещину.

Мальчишка легко увернулся, от первой зуботычины, направленной в лицо, но удар коленом в грудь от одного из палицаев патруля вышиб из легких весь воздух. Вовка, задыхаясь, упал на землю.

– На тебе еще, чтоб знал! – озлобленный Рябченко пнул мальчишку ногой в голову.

Все вокруг померкло – Вовка потерял сознание.

– Тихо ты, Рябой, убьешь пацана! – остановил озверевшего Егора один из полицаев патруля.

– Да и хрен с ним! Меньше бегать будет, спортсмен хренов! – выругался Рябченко. – Два раза от меня свинчивал, козлина! О! Смотри, Жека, очухался… – полицай присел перед Вовкой на корточки, и, ухватив мальчишку за волосы, спросил: – Не будешь больше бегать? А?

– Не буду, дяденька! – испуганно прошептал Вовка, а про себя подумал: – Держи карман шире! Не сейчас, так позже сбегу!

Он с трудом поднялся на ноги – раскалывалась голова, каждый вдох болезненным уколом отдавался в ушибленных ребрах.

– Топай впереди! – распорядился Жека. – И смотри, не балуй больше! – предупредил он Вовку, – а то Рябой тебя, в натуре, забьет! Он у нас контуженный на всю башку!

– Не буду, дяденьки, не буду! – плаксиво запричитал мальчишка. – Только не бейте больше!

– Не боись, – ухмыльнулся Жека, – че мы звери? Вот вздернуть на березе пару партизан – это да, это мы могем! А об такую соплю руки пачкать неохота. Рябой, ты куды его вел?

– В комендатуру к Георгичу. После в интернат определим…

– Ты бы, Рябой, щас к Георгичу бы не совался в таком виде, – посоветовал Рябченко Жека. – У тебя уже два выговора…

– Да вы и сами датые, – обиделся Рябченко.

– Мы-то чуть-чуть, греемся, – парировал патрульный, а вот ты в последнее время запостой на кочерге. Лучше нос в комендатуру не суй – себе дороже будет!

– Ладно, уговорил, – махнул рукой Рябченко. – Пацана только сдайте, нефиг ему по улицам бродить.

– Иди уж, сделаем! Давай, пацан, топай!

Комендатура – бывшее здание районного отдела милиции, находилось почти в самом центре поселка. Возле крыльца стоял, лениво потягивая цигарку, хмурый мужик в форме «шума» (Schutzmannschaft – охранная команда).

– О! Георгич, а мы до тебе! – обрадовано произнес Жека.

– А вы где сейчас быть должны! – накинулся на патрульных Георгич. – Я вам чё сёдни приказал?

– Георгич, мы по делу! – обиженно засопел Жека. – Рябой мальца поймал. Бродягу. Вот мы его и притараканили…

– Нахрена мне этот побродяга сдался? Тащите его сразу в интернат! Да, кстати, где сам Рябченко? Опять на кочерге?

– Да не… Вроде нормальный он… – промямлил Жека, глядя в сторону. – Обход у него…

– Чё ты мне горбатого лепишь? – Георгич бросил окурок на землю и с ненавистью раздавил его каблуком сапога. – Обход у него… Нажрался, небось, как свин… Ох и допрыгается он у меня. Да и вы тоже!

– А мы-то здесь причем? – уязвлено заявил Жека.

– Ты мне тут зубы не заговаривай! Чё я, не чую, что ль? Перегарищем от вас тоже за версту несет! Вы вот это читали? – Георгич ткнул пальцем в большой плакат, висевший над входом в участок.

Надпись на плакате гласила: «Помни, что алкоголь не меньший твой враг, чем большевики!»

– Так греемся мы, Георгич! Холод собачий – даром, что апрель на дворе!

– Достали вы меня, во, как достали! – главный полицай чиркнул себя большим пальцем по горлу. – Мне уже господин комендант давно на вид поставил, всю плешь из-за вас проел, алкаши несчастные!

– Да герр гауптманн сам выпить не дурак! – возразил старшему Жека. – Вспомни, как он отметил очередную годовщину взятия Сталинграда? Мало никому не показалось! Весь поселок на уши поставил…

– Ты начальству-то в задницу не заглядывай! – поставил на место подчиненного Георгич. – Он пусть что хочет, то и творит – он ариец – высшая раса.

– Ага, что позволено Юпитеру…

– Поумничай еще у меня! Герр Янкель хоть и надирается безмерно, но лишь по большим праздникам, а вы – кажный божий день глушите!

– Так то он – ариец, а мы-то – недочеловеки, унтерменши паршивые, нам можно, – вновь парировал выпад Георгича Жека.

– Я не понимаю, чего вам, сволочам, не хватает? И живете как сыр в масле, по сравнению с остальными, доппаек, поблажек куча… Разгоню вас к чертям, и нормальных наберу – непьющих…

– Где же ты их возьмешь, Георгич? – усмехнулся Жека.

– Не твоя забота, – отмахнулся полицай. – Подам прошение, по лагерям поезжу. Сейчас многие готовы служить – чай не сороковые на дворе. Коммуняки хоть и огрызаются, но скоро их и из Сибири выдавят. Немцы – вояки знатные! Я знаю, как-никак в шутцманншафте восемь лет оттрубил под командованием герра Янкеля. – Георгич гордо ткнул пальцем в нарукавную нашивку «шума» – свастику, окруженную словами Treu, Tapfer, Gehorsam – Верный, Храбрый, Послушный.

– А то мы не воевали, Георгич, – обиженно засопел Жека, – правда по принуждению и на другой стороне…

– Тогда лучше меня понимать должны – возврата к прошлому нет. Немцы у нас надежно окопались. На века… Так что завязывайте бухать, пока я вас не разогнал! Такого тепленького местечка хрен, где больше найдете. Яволь?

– Яволь, герр Георгич!

– Тогда тащите этого сопляка в интернат и по местам!

– Пошли, пацан! – Жека бесцеремонно толкнул Вовку в спину. – И не дергайся, от нас не сбежишь!

– Я иду, дяденька, иду, – послушно произнес мальчишка.

Сбежать от патруля не было действительно никакой возможности. Жека внимательно следил за каждым движением мальчишки. Да и второй – молчаливый полицай не спускал с Вовки глаз. По дороге к интернату Жека от нечего делать принялся расспрашивать Вовку:

– Слышь, пацан, а ты откедова такой нарисовался? Наша-то мелюзга уже давно по интернатам.

– Из Козюкино я, дяденька, – вновь выдал свою легенду Вовка.

– Козюкино, Козюкино… – задумался полицай. – Далековато же ты забрался! Чего понесло-то к нам?

– Бабка померла, кушать нечего было… А к вам я так, мимо шел… Люди, чай, помереть не дадут…

– Эх, пацан, ничего-то ты о людях не знаешь! Люди, они подчас хуже диких зверей… Как вот мы, например, – хохотнул Жека, – правда, Немтырь?

– Угу, – согласно кивнул головой второй полицай, молчащий всю дорогу и, по-видимому, по этой же причине заслуживший прозвище Немтырь.

– Ты, пацан, не бойся, – покровительственно хлопнул Вовку по шапке Жека. – Это мы так шутим – живого доведем.

«Как же, шутим, – подумал про себя мальчишка, наслышанный от партизан о зверствах полицаев Сычей, – с вами еще наши поквитаются!»

Интернат для детей неполноценных располагался в бывшей барской усадьбе, где и при Советах размещался районный детский дом. Территория интерната была огорожена высоким каменным забором, поверх которого тянулся ряд острых литых зубцов.

«Фуфло, – оценив наконечники, подумал Вовка, – только для понта туточки торчат. Вот если бы колючку поверх пустили, тогда было бы хуже».

Большие кованные ворота несшие следы сбитых «серпа и молота» – былое напоминание о старом Советском режиме, были заперты на большой висячий замок. Жека привычно направился к маленькой калиточке в стене, возле которой топтался обрюзгший старикан в порванной фуфайке, из многочисленных прорех в которой торчали серые клочья ваты. Левая нога старикана заканчивалась грубой деревянной культей-протезом, видимо изготовленной самим инвалидом.

– Здорово, Сильвер! – весело оскалился полицай. – Не сточил еще свою деревяшку?

– Здоровей видали! – надсадно кашляя, просипел старик. – Чего приперлись? Над старым инвалидом позубоскалить? Сильвером он меня прозвал, – брюзжал стрик, сверкая злобными колючими глазками из-под кустистых седых бровей, – а я, мать твою, эту ногу во славу Рейха потерял! За что и награду имею, и пенсию…

– Ладно бухтеть, старый! – и не подумал тушеваться Жека. – Я ж любя! Со всем уважением! Про твое героическое прошлое дюже наслышан…

– Тогда чего скалишси? – буркнул старик, доставая из кармана кисет с махоркой. – Или у тебя язык, что мое помело, – Сильвер взял прислоненную к стене метлу, – хорош только дерьмо грести?

– Ты это, дед, говори, да не заговаривайся! – разозлился полицай. – Я, чай, при исполнении!

– Вот исполняй, чего надобно, и уё! – не испугался калека. – Я на таких, как ты, быстро управу сыщу! Мне, ветерану Рейха, – старикан гордо распахнул фуфайку, под которой на застиранном мундире красовались планки наград для восточных народов, – всегда власти навстречу пойдут! А вот тебе – не уверен!

– Значит, жаловаться надумал, старый хрыч? – процедил сквозь зубы Жека.

– Ты лучше ко мне не лезь, – посоветовал полицаю старикан, сворачивая из газетки «козью ногу». – Хочешь по-хорошему – Миколай Романычем кличь, а не Сильвером.

– Лады, Миколай Романыч! – пошел на попятную Жека, поднося к самокрутке старика зажженную спичку. – Зайду вечером после патруля, мировую с тобой выпьем… Есть у меня четверть доброй горилки…

– Вот это другой разговор! – подобрел старик, пуская дым в воздух. – А то калеку кажный обидеть горазд. Чего к нам-то?

– Да вот, пацана притащили – шлялся по поселку без регистрации. Оформить надо, чтобы все чин-чинарем.

– Тащи его к Боровому, – сплюнув тягучую желтую слюну на снег, просипел старик, – он сегодня за главного.

– А Матюхин где? Неужто повысили?

– Дождёсси тут, – хрипло рассмеялся калека. – Вокружное управление поехал. Говорят, новый указ по малолетним унтерменшам вышел, за личной подписью рейхсляйтера, с одобрения фюрера…

– Ого! – присвистнул полицай. – Серьезный указ…

– То-то и оно, – согласился старик, – что серьезный. В последний раз такая шумиха только по Генетической Директиве была, когда стерилизовать наших баб начали.

– Хорошо, что не всех подряд…

– Не к добру это, – буркнул старик. – Иди уж, веди своего побирушку. А ты смотри, – старик наклонился к Вовке, выпуская мальцу в лицо вонючий махорочный дым, – не фулюгань! Порядок – он прежне всего должон быть! Чай не при вшивых Советах живем, а в просвещенном Рейхе!

– Пошли, – Жека подтолкнул мальчишку к калитке.

За оградой интерната было на удивление чисто и опрятно: дорожки очищены от снега и посыпаны песком, беседки выкрашены, на деревьях виднелись следы побелки. Через каждые десять метров – урна для мусора. Спортплощадка. Разноцветные большие плакаты, повествующие о том, как хороша жизнь в Рейхе, если даже тебе «повезло» родиться бесправным недочеловеком.

– Смотри, шкет, какая красотища! – поцокал языком Жека. – Вишь, как о вас хозяйственные немцы заботятся. Не то, что жидовье краснопупое! Эх, мне бы сейчас твои годы…

«Ага, – подумал мальчишка, – заботятся, держи карман шире!»

– Здоровый раб, – говорил по этому поводу Митрофан Петрович, – всяко лучше больного и немощного невольника. А в интернатах фрицы растят себе здоровых и послушных рабов.

И Вовка был с ним полностью согласен.

В кабинете директора, куда полицай привел Вовку, сидел тучный мужик в форме старшего воспитателя-наставника, недовольно просматривающий какие-то бумаги.

– Ко мне? – бросил он полицаю, не удосужившись даже оторваться от бумаг.

– Вообще-то я к главному, но раз его нет, то и ты, наверное, сойдешь, – «через губу» ввернул ответную «любезность» воспитателю Жека, решив поставить его «на место». – Ты б башку от бумажек оторвал, дядя, когда к тебе люди по служебной надобности приходят! Сидит он тут, понимаешь, штаны протирает! – Понесло Жеку – в тепле выпитое для сугреву спиртное дало полицаю в голову.

– Я бы попросил… – щеки толстяка затряслись от гнева.

– Слышь, интеллигентишка недоделанный, – погрозил наставнику стволом автомата Жека, – обрубками своим интернатскими командуй! А сейчас давай, оформляй пацана, а мне бумагу гони, что сдал я его тебе.

Толстяк-воспитатель пошел красными пятнами, но нужную бумагу полицаю выписал.

– Ты это, печать не забудь! – напомнил наставнику Жека.

Толстяк достал из ящика стола массивный футляр, вынул из него печать и, размахнувшись как следует, приложился к документу. Лежащая на столе канцелярия подпрыгнула, жалобно звякнула крышка на стеклянном графине с водой.

–Ну вот, совсем другой коленкор! – пробежавшись глазами по документу, произнес полицай. – Давай, шкет, обживайся! – бросил полицай Вовке и вышел из кабинета директора.

– Сволочь! – прошипел ему вслед наставник, но так чтобы полицай не услышал – с отморозками из «хиви» никто не хотел связываться. – Иди сюда!

– Это вы мне, дяденька? – переспросил Вовка.

– Ты еще здесь кого-то видишь? – недобро усмехнулся воспитатель. – С каждым годом молодежь все тупее и тупее, – он покачал головой. – Иди сюда! – вновь повторил он. – И шапку сними!

– Хорошо, дяденька! – стягивая шапку на подходе к столу, произнес мальчишка.

– Запомни, воспитанник, я тебе не дяденька, а старший наставник-воспитатель! – принялся поучать Вовку толстяк. – Так ко мне и обращайся. Понял?

– Понял, дяд… господин… старший наставник-воспитатель, – поправился Вовка.

– Уже лучше, – слегка подобрел толстяк. – Господин старший наставник воспитатель… – его маленькие глазки масляно блеснули. – Так и зови – господин старший наставник… Садись, – указал на стул толстяк. – Будем тебя оформлять. – Он положил перед собой чистый бланк. – Фио…

– Что?

– Фамилия, имя, отчество, – пояснил воспитатель.

– Путиловы мы, – ответил мальчишка. – Звать Вовкой. Отца как звали – не помню. Вообще родителей не помню. С бабкой я жил. Старенькая она была, померла надысь…

Путилов Владимир, вывел в соответствующей графе толстяк.

– Отца, значит, не помнишь? – уточнил воспитатель.

– Не-а! – мотнул головой Вовка.

– Запишем тебя тогда Владимировичем, чтобы, значит, не заморачиваться. Откуда родом?

– Из Козюкино мы.

– Козюкино, – бубня себе под нос, записал толстяк. – Лет сколько?

– Точно не скажу, дяд… господин старший воспитатель, бабка говорила, что десять или одиннадцать.

– Ладно, запишу пятьдесят первым годом, одиннадцать тебе. А сейчас пойдешь с дежурным, он тебе место покажет, кровать там… Потом зайдешь к кастеляну, он тебе белье выдаст и одежку, а твою рвань пусть сожжет…

– Дяденька, так хорошая же одежка! – запричитал Вовка. – Зачем её жечь?

– Дяденька? – нахмурился толстяк, отвешивая Вовке подзатыльник. – Я тебе что сказал?

– Господин старший наставник-воспитатель! – скороговоркой выпалил Вовка, потирая затылок, а про себя добавил: «Сука! Я тебе еще припомню!»

– То-то! Дежурный!!! – крикнул воспитатель во всю глотку.

В коридоре раздался дробный топот, и через несколько секунд в кабинет ворвался растрепанный паренек лет пятнадцати.

– Звали, старший наставник-воспитатель? – не переводя дух, выпалил дежурный.

– Господин старший наставник-воспитатель, – поправил толстяк парня. – Теперь будете ко мне так обращаться. – Ясно?

– Ясно, господин старший наставник-воспитатель! – вытянулся в струнку дежурный.

– Бери этого шкета, – Боровой ткнул коротким мясистым пальцем в Вовку, – определишь его на постой. Кровать покажешь, кастелянскую… да, и баню организуй – воняет от него…

– Я мылся сегодня… – заикнулся Вовка, но воспитатель даже слушать его не стал:

– Значит, помоешься еще раз! А рвань – в топку! Вонючая… Все уяснили?

– Да, господин старший наставник-воспитатель! – в один голос ответили мальчишки.

– Тогда брысь с глаз моих!

Глава 4

1962 год.

Тысячелетний Рейх.

Рейхскомиссариат

«Уральский хребет».

Блок «Сычи».

Закрыв за собой дверь в кабинет воспитателя, мальчишка-дежурный спросил Вовку:

– Тебя как звать, пацан?

– Вовкой кличут, – ответил Путилов, шагая следом за дежурным. – А тебя?

– Серегой, – ответил парень. – Тебе сколько лет, Вовка?

– Одиннадцать, – ответил мальчишка, – хотя я точно не знаю. Это ваш Боров, – Вовка указал на закрытую дверь кабинета, – так написал.

– Ага, господин старший наставник-воспитатель, – копируя голос Борового, произнес, надувшись, Серега, – его среди наших действительно Боровом обзывают. Гад, каких поискать! Руки любит распускать…

– Пусть только попробует! – злобно сверкнул глазами Вовка. – Я ему быстро культяпки укорочу!

– А ты ничего, боевой пацан, хоть и мелкий! – одобрительно фыркнул Сергей. – У нас пацанов твоего возраста нет совсем. Только девчонки. Мальчишки либо совсем желторотые – лет по семь-восемь, либо как я – лет по четырнадцать-пятнадцать. Ничего, приживешься, у нас не так уж и плохо… Борова, главное, сильно не зли, а то ведь забьет до смерти, – поучал Вовку Сергей.

– Слушай, а сбежать отсюда не пробовал?

– А куда бежать? У меня здесь мамка, брательник младшой здеся же…

– Брательник? – переспросил Вовка, вспоминая рассказ сердобольной хозяйки, пригревшей его в Сычах. – А ты, случайно, не теть Веры сын? Она говорила у неё оба сына в интернате.

– А ты мамку откуда знаешь? – изумленно спросил Серега. – Как она? Когда ты её видел? – вопросы сыпались на Вовку, словно из рога изобилия.

– Случайно встретились, я на сегодня на вашем огороде от полицайского патруля ховался, а она меня увидела. Хорошая у тебя мамка! Накормила, обогрела, в баньку сводила… Я своей мамки-то совсем не помню, – грустно добавил мальчишка. – Сирота я. Так можно отсюда свинтить? А? – вернулся к насущному вопросу Вовка.

– А смысл? – пожал плечами Серега. – Все равно ведь рано или поздно поймают. А тут крыша над головой, кормежка…

– Ты прям как тот полицай, что меня сюда притащил. Тоже: крыша, жрачка… Не это главное, Серега. Если ты не видишь в этом смысла, то у меня кой-какой смысл есть! Прожил же я столько лет и без вашего интерната.

– Интересно, как это у тебя получилось? – произнес Сергей.

– Есть способы, – туманно ответил Вовка. – Так пробовал кто-нибудь?

– Были такие случаи, – утвердительно кивнул Серега, – только плохо все закончилось.

– Поймали?

– Угу. Года два назад Колька Антипов сбежал. Через три дня его назад полицаи притащили…

– И?

– Боров до смерти его потом замучил, а сказал, что Колька сам из окна выпал. Разбился…

– Вот урод! – сжал кулаки Вовка. – Ну, ничего, со мной у него этот фокус не получится! А вообще, как вы тут, в интернате, живете-то? – спросил он Сергея, когда они подошли к комнате для мальчиков. – И где весь народ? Тихо как на кладбище.

– Так на работе же все, – пояснил Серега. – Девчонки в швейной мастерской, пацаны, кто в столярке, кто в токарном цехе, кто в свинарнике на смене, кто в курятнике, мелюзга на подхвате у девчонок, где поднести, где подать или подержать.

– Богатое у вас тут хозяйство! Филонить, наверное, никому не дают.

– Дасе, – согласно кивнул Серега, – все при деле. Иначе нельзя – норму не выполнишь – без пайки останешься…

– Принцип понятен, – криво усмехнулся Вовка, – кто не работает, тот не ест. Только вот как-то на благо Рейха вкалывать неохота.

– А тут не отвертишься, если кто-то один из бригады филонит – могут всех наказать. Тогда тебе легко свои же темную устроят. А у нас правило – за своих горой…

– Правило-то правильное, – согласился мальчишка, – вот только конечный результат…

– Откуда ты такой у нас взялся? – Серега пристально взглянул в серые глаза новичка. – Рассуждаешь не как десятилетний пацан… Только за такие рассуждения можно и…

– Ладно, забыли, – Вовка постарался перевести разговор на другую тему. – А когда не работаете, чем занимаетесь?

– Кто как, – пожал плечами Серега. – А из обязательного – физкультурные занятия. Поставленные нормативы должен выполнять. С этим тоже строго. Так что три раза в неделю после работы – спорт.

«Раб должен быть сильным и здоровым, – вновь вспомнил Вовка слова командира, – чтобы быть полезным своему хозяину».

Серега зашел в комнату мальчиков. Вовка огляделся: в большом помещении спальни стояло штук тридцать двухярусных кроватей, застеленных грубыми серыми одеялами. Несколько кроватей были пусты – на пацирных сетках лежали лишь свернутые в рулон полосатые матрасы.

– Выбирай любую, – сказал Сергей. – Хочешь – сверху, хочешь – снизу. В общем, разберешься. А сейчас к кастеляну пойдем, получишь одежду и бельё. А после я тебя в душ отведу.

Кастеляном, вернее кастеляншей оказалась дородная улыбчивая тетка, лет пятидесяти. Увидев живописные Вовкины лохмотья, она всплеснула руками:

– Откуда к нам такое чудо? Сережка, ты на какой помойке его подобрал? По-виду – ненашенский. Для новобранцев рано еще, в мае по селам директивщики поедут, да и староват он для новичка, – сама с собой рассуждала тетка. – Из побродяжек что-ль, горемыка? Родичи есть?

– Нету, тетенька, сирота я, сирота, сиротинушка…

– Эх, бедолага, – пожалела Вовку кастелянша. – Возьми вот, баранку, а то до ужина далеко… Подожди, – остановила она Вовку, протянувшего руку для угощения. – После бани возьмешь. А сейчас – скидовай свои обноски, и в марш в душевую!

– Я в бане тока седни мылся, – возразил мальчишка. – Чистый-чистый, правда, тетенька.

– Меня Марией Филипповной величать, – сказала кастелянша. – Чистый ты или грязный – мне решать! Одежка твоя, небось, вшами так и кишит! Да, – вспомнила она, тебя же и постричь нужно, чтоб остальных воспитанников не заразил.

Увидев, как мальчишка поменялся в лице, она сквозь смех добавила:

– Да не бойся ты, это не больно! Машинка для стрижки у меня хорошая – немецкая, даже не почувствуешь ничего!

– Тетенька, Мария Филипповна, может не надо стричь-то. На улице еще холодно, принялся упрашивать кастеляншу Вовка. – Как же я без волос?

– А я тебе хорошую шапку выдам, теплую. Не замерзнешь! Давай, снимай свои обноски, да на стул садись!

Мальчишка тяжко вздохнул, но, понимая, что спорить бесполезно, сбросил на пол драный тулуп, разделся до исподнего и сел на табуретку.

– Вот, молодец! – обрадовалась кастелянша, доставая сверкающую никелем машинку для стрижки. – Сейчас мы тебя быстренько в божеский вид приведем!

Машинка действительно оказалась отличным инструментом – за несколько минут Вовка безболезненно распрощался с густой шевелюрой. После стрижки Вовка провел рукой по короткому ежику – голове было непривычно свежо. Он передернул плечами – состриженные волосы, набившиеся под нательную рубашку, неприятно кололись.

– Сережка, – позвала терпеливо дожидающегося окончания «операции» дежурного кастелянша, – веди нашего «страдальца» в душевую. Вот, держи одежку новую, – она протянула Вовке аккуратную стопку белья. – Как помоешься, ко мне опять – постельное выдам.

Вовка кивнул лысой головой и послушно поплелся вслед за дежурным. После жарко натопленного помещения Марии Филипповны, в коридоре было прохладно. Вовка вмиг покрылся большими мурашками.

– Замерз? – участливо поинтересовался Сергей. – Эх, надо было тулупчик накинуть…

– Ни..ч…чего, – стуча зубами, произнес Вовка, – и похуже бывало! Не боись, я закаленный!

– Пойдем быстрее, закаленный, – Серега ускорил шаг. – Простыть у нас – раз плюнуть, а в лазарет не советую попадать…

– Это еще почему? – не понял Вовка.

– Фельдшер у нас – зверь! – пояснил паренек. – Ходит постоянно пьяный в дымину, всегда чем-то недоволен. Лечит исключительно затрещинами и пинками, говорит, что ему лекарств никаких не отпускают, а сам их на рынке втридорога продает.

– И что, из местного начальства ему никто и слова поперек сказать не может?

– Боров может, только ему это не нужно – фельдшер-то с ним наваром делится. А попробуй скажи об этом начальнику интерната, так они же потом тебе житья не дадут – в гроб загонят! Поэтому, сам понимаешь…

– Вот тебе и хорошая жизнь! – фыркнул Вовка. – От рассвета до заката горбатиться нужно, болеть – ни-ни, слова против, значит, ни скажи… Прямо рай земной!

– А я и не говорил, что здесь рай, – возразил Серега, – но жить – можно! А на улице можно запросто ласты склеить!

– Ну-да, ну-да, – покачал головой Вовка. – Жить, это хорошо… Но по мне, лучше на улице ласты склеить, чем вот так трястись!

– Ну-да, ну-да, – повторил Сергей Вовкину присказку. – Нам по лестнице – душевые в подвале.

Вовка послушно свернул на узенькую лестницу, ведущую вниз. Из подвала несло теплом и легкой затхлостью, как, впрочем, и в любых местах, находящихся в постоянном контакте с водой. Спустившись вниз, Сергей повернул тумблер, и подвал осветился тусклым желтоватым светом. Большой предбанник, отделанный белым кафелем, оказался на удивление чистым и опрятным: добротные длинные лавки вдоль стен, свежеструганные решетки на полу, даже на металлических крючках для одежды не было ни пятнышка ржавчины, хотя в таком сыром помещении ржа должна была вылезать постоянно.

– Не ожидал, что у вас тут все так… – признался Вовка.

– Как, так? – переспросил Сергей.

– Ну… Приятно, что ли… Аккуратно…

– Так для себя же стараемся, – ответил паренек. – Раз в неделю здесь все до блеска драим.

– Тоже кто заставляет?

– Не-а, не заставляет. Разве что Мария Филипповна иногда поворчит, а так – никому до этого дела нет. Ладно, кончай лясы точить, – Сергей открыл шкаф и взял с полки большой кусок темного мыла и жесткую мочалку, – держи инструменты.

Вовка взял мыло, поднес его к лицу и понюхал. Едкий запах заставил его поморщиться:

– Че такое вонючее?

– Дегтярное, – пояснил Сергей. – Другого пока нет…

– Тоже фельдшер продал? – усмехнулся мальчишка.

– Не-е, мыло – это вотчина Марии Филипповны, а она тетка правильная. Мыло не ворует. Просто давно не привозили. Помню, как-то раз настоящее немецкое завезли – цветочно-фруктовое, так у нас малышня чуть всю партию не поела – до того благоухало…

– А чего, такое мыло бывает? – удивился Вовка, для которого даже обычное хозяйственное мыло было в радость. – Зачем оно нужно? Помыться и обычным можно.

– Поди пойми этих аристократов? – пожал плечами Сергей. – Но запах… Ладно, иди уж! А то мне Боров пропишет – слишком долго я с тобой вожусь! Еще и пайки вечерней лишит!

– Иду-иду! – Вовка скинул исподнее и пошлепал босыми ногами в душевую. – За один день целых две «помойки»! – ворчал он без злобы, откручивая слегка разболтанные вентиля душа. – Так и привыкнуть недолго…

Из лейки хлынули горячие струи.

– Черт! – Вовка дернулся, как от удара, но через секунду холодная вода разбавила горячую. – Так-то оно лучше, – буркнул мальчишка, намыливаясь – остриженные волосы нужно было смыть.

Мочалку Вовка бросил под ноги, рассудив, что всю грязь до того смыл в бане. Вдоволь поплескавшись под тугими струями, мальчишка перекрыл воду и выскочил в предбанник.

– Ну вот, – одобрительно произнес Сергей, когда Вовка насухо вытерся полотенцем и обрядился в серую интернатскую «робу», – теперь хоть на человека стал похож!

Вовке же наоборот, повседневный интернатский «прикид» не пришелся по вкусу.

– Словно из фашистского инкубатора вылез, – недовольно буркнул он, поправляя топорщившуюся обновку.

– Вот что я тебе скажу, пацан, – воровато оглядевшись, произнес Сергей, – фрицев у нас никто не любит. Но ты поостерегись при всех их открыто хаять – тут везде уши. Борову тут же донесут…

– Вот сволочи! – искренне возмутился мальчишка. – Давить надо таких ублюдков-предателей!

– Мы и давим, если найдем – темная обеспечена. Но только найти – проблема. Думаешь, они на виду у всех стучат?

– Понятно, – кивнул Вовка. – Буду молчать… Все равно свинчу отсюда скоро. А вот вам здесь жить…

– Завидую я тебе, – честно признался Сергей. – Если б не мамка и братан – с тобой бы подался! Я ведь кроме этого интерната и не был нигде…

– Да уж, не весело, – хмыкнул Вовка. – А мне побродить пришлось изрядно…

– Пойдем? А то Мария Филипповна тебя уж и заждалась.

– Давай, чего уж там, – согласно кивнул мальчишка.

– О! Настоящий воспитанник нашего интерната! – довольно воскликнула Мария Филипповна, оценив внешний вид малолетнего «унтерменша». – Теперь ты в «семье»… Бери баранку.

– Спасибо, Мария Филипповна! – поблагодарил мальчишка сердобольную женщину.

– Кушай на здоровье! – расплылась в улыбке женщина. – Я тебе уже и постель приготовила. Вот эту стопочку бери: там и пододеяльник и наволочка с простыней. Сережа, отведи его в спальню, пусть малец выспится пока ваши с работ не вернулись. Небось намаялся мальчишка без дома, без угла…

– Хорошо, – кивнул Серега. – Пошли, что ль?

– Пойдем, – сказал Вовка, прижимая к груди свежее постельное белье.

– Я пойду, – произнес Сергей, когда Вовка принялся застилать кровать, – а ты и правда, поспи чуток. Наши придут – поспать не получится.

– Поспать в тепле, да в сытости – это милое дело! – потянулся Вовка, падая на кровать.

– Давай, увидимся, – произнес Сергей и исчез за дверью спальни.

Когда дежурный ушел, Вовка поднялся с кровати и подбежал к большому окну спальни, забранному ржавой решеткой.

– Вот уроды! – выругался мальчишка, рассмотрев сквозь заиндевевшее стекло толстые металлические прутья. Свалить отсюда будет трудно, понял мальчишка: интернат на ночь превращается в надежную тюрьму. Воспитанников, скорее всего, ночью еще и на ключ запирают. – Ничего, придумаю что-нибудь, – решил Вовка и завалился спать.

Проснулся он от шума и гама царившего в спальне. Сразу вскакивать мальчишка не стал, а решил осмотреться из-под прикрытых век.

– О! Смотри, пацаны, а нас новенький! – закричал один из воспитанников, крепкий мордастый паренек лет четырнадцати-пятнадцати. – Серый говорил, что его сегодня к нам привели.

– Чё, может, повеселимся? – предложил один из компании, худой и бледный, с выбитым зубом. – Пропишем новичка?

– Я те пропишу! – возмутился столь бесцеремонным предложением Вовка, открывая глаза.

– Че ты сделаешь, сопля? – нагло заявил белобрысый, складывая руки на груди.

– А ты попробуй и узнаешь! – сказал мальчишка, поднимаясь с кровати. Давать спуску наглецам он не привык – этому его научили еще в отряде. И хоть сверстников среди партизан у него не было, драться Вовка умел. Был в отряде один ветеран – Отар Каримов – мастер по рукопашному бою. В свое время он натаскивал бойцов специального подразделения НКВД. Он-то и научил Вовку кое-каким приемчикам.

– И попробую! – белобрысый тоже не собирался сдаваться, пер на Вовку нахрапом, надеясь, что новенький испугается. Белобрысый был старше, выше почти на целую голову, а, следовательно, как считал он, и сильнее. Вариант, что десятилетний мальчишка может дать ему отпор, нахальный парнишка даже не рассматривал.

– Давай, пробуй! – Вовка принял боевую стойку, которой его обучил Отар. Внешне мальчишка казался расслабленным, но он в любой момент мог взорваться, как туго закрученная спираль часового механизма.

– Да я тебя… Я тебя, пожалеешь еще, что связался! – накручивал себя белобрысый.

– Давай, Чухна, покажи ему, где раки зимуют! – подбадривали задиру приятели.

– Да давай уже! – подначил белобрысого Вовка. – Я уж и ждать устал! Скоро от скуки издохну!

– Ах, так?! – подпрыгнул уязвленный подросток и с кулаками бросился на уверенного новичка.

Вовка сгруппировался, поймал белобрысого в захват и технично бросил его через бедро. Парень упал на пол, сдвинув с места тяжелую двухъярусную кровать, на которой до этого происшествия спал Вовка. Белобрысый вскочил на ноги и вновь бросился в атаку, по всей видимости, так и не успев понять, что же с ним произошло. Очутившись на полу второй раз, и основательно приложившись спиной металлическую ножку кровати, белобрысый задумался: как это он так оплошал? Прихлебатели и подпевалы Чухны пораженно замолкли – никто не ожидал от Вовки такой прыти.

– Ну, что же ты? – спросил мальчишка белобрысого, не спешившего подниматься с пола. – Давай дальше показывай.

Из молчаливой толпы воспитанников выбрался мальчишка лет восьми и, шмыгнув носом, несмело дернул Вовку за рукав.

– А меня так научишь? – пропищал он, преданно глядя новичку в глаза.

– Если время будет, – туманно пообещал Вовка, проводя рукой по коротким волосам мальчонки, – то обязательно научу!

– И меня, и меня!!! – Мальчишки обступили Вовку со всех сторон, забыв о белобрысом парне.

– Всех научу, – никому не стал отказывать малолетний партизан.

– Это, слышь, – к Вовке подошел белобрысый, – не обижайся! Меня тоже научишь, а? Меня Севкой зовут… Прозвище – Чухна, это потому, что светлый я… Но я не чухонец – русский я…

– Научу, – кивнул Вовка, за короткое время ставший героем в глазах мальчишек. – Я не злопамятный. Только чур, пообещайте, маленьких и слабых больше не обижать!

– Обещаем, обещаем! – загомонили пацаны.

– Вот и ладушки! – улыбнулся Вовка.

– А ты это, – спросил Севка Чухна, – где так здорово драться научился?

– Да так, было дело, – не стал распространяться мальчишка. – Был у меня один знакомый, он и научил…

– А кто он? Полицай? – не отставал Севка.

– Ну, ты скажешь тоже – полицай! – фыркнул Вовка. – Кто из этих гадов будет нашего брата драться учить? – по инерции произнес мальчишка.

– А кто тогда? Не баба же тебя учила? Мужиков-то взрослых, кроме полицаев, и не осталось совсем. Кто с Красной Армией ушел, а остальные, пленные, в лагерях… Инвалиды да старики только остались…

– Вот меня такой инвалид и учил, – нашелся мальчишка, сообразив, что прокололся с учителем. Дееспособного мужского населения на территории бывшего СССР действительно совсем не осталось. – Ноги у него одной не было – под пилораму попал, еще до войны, – пояснил он, – а до этого он самым настоящим чемпионом по борьбе был…

– Повезло тебе! – с завистью произнес белобрысый. – С таким человеком рядом… Эх, проклятые фрицы! Чтоб их…

– Тихо ты! – одернул Севку мордастый парень, первым заметивший Вовку. – Розог захотелось и в карцер?

– Да здесь все свои, Миха! – попытался возразить Севка. – Все ж знают, что с доносчиками у нас случается?

– Тут другой случай, – не согласился Миха, – ты Рейх хаешь… А это уже комендатурой попахивает! Так что заткнись! Иначе всем не поздоровится! Тебя как зовут, пацан? – спросил Вовку мордатый. – Меня Михой кличут.

– Меня Вовкой звать, – назвался мальчишка.

– Ты молодец, Вовка, не струсил, – улыбаясь, произнес Миха. – Севку давно уже никто так не отбривал. Не обижайся на него, он нормальный. Да и все пацаны у нас дружные, а другим здесь житья не дадут. Вот привыкнешь, сам все поймешь.

– Пацаны, на ужин не опоздаем? – неожиданно засуетился тот самый сопливый мальчишка, первый попросивший Вовку научить его драться.

– Точно, пора, – согласно кивнул Миха. – Давайте, поторопимся, если опоздаем, до утра голодными слоняться будем. Тут, Вовка, если опоздал, еды не получишь. Так что имей ввиду!

– Стройся, мелюзга! – громко произнес Севка. – В столовку пора!

– А чего, у вас везде над строем ходить? – спросил Миху Вовка.

– Почти. – кивнул парень. – На зарядку, на работу, на занятия, в столовую… Только в свободное время после ужина разрешается…

– Вот попал, – вполголоса произнес мальчишка, занимая место в строю. – Валить отсюда надо, – добавил он едва слышно.

– А есть куда? – прошептал на ухо Вовке белобрысый Севка. – Я тоже отсюда давно смыться хочу!

– После поговорим, – ответил мальчишка.

– Хорошо, – согласно кивнул Чухна.

– Все готовы? – спросил вставших в строй пацанов Миха, видимо считавшийся здесь за главного.

– Пошли, не томи! Жрать охота! – загалдели мальчишки.

– Тогда в столовку шагом марш! – скомандовал Миха, и отряд вышел из спальни.

Едва покинув спальню, пацаны замолчали. Даже самые маленькие воспитанники закрыли рты и перестали галдеть и баловаться. Так в тишине они подошли к большим дверям столовой.

– А чего все молчат? – шепотом спросил Вовка Севку, шагавшего рядом.

– Ели будем шуметь – жрать не дадут! – так же шепотом пояснил белобрысый. – Такие у Борова порядки…

Глава 5

– Сволочь недобитая! – прошипел Вовка. – Надо ему какую-нибудь подлянку устроить!

– Устоим еще, – пообещал Севка, – а потом отвалим…

Столовая оказалась поделена на три зоны: в первой зоне стоял один большой стол для сотрудников интерната – руководителей и воспитателей, во второй и третьей зоне столы стояли в несколько рядов – для воспитанников – отдельно для мальчишек и девчонок. Девчонки в полном составе уже сидели за столами.

– Надо же, успели! – с недовольной миной произнес Боровой, сидевший во главе стола воспитателей. – А я уже было подумал, что все сыты! Быстро по местам, не короли, чай, чтобы вас остальные дожидались!

Мальчишки быстро расселись за столы. Вовка плюхнулся на жесткую табуретку рядом с Михой и Севкой. Из открытой кухонной двери двое парней с трудом, наряженных в застиранные белые халаты, вытащили большую, исходящую паром кастрюлю, которую поставили в центре ближайшего стола. Один из парней, вооружившись половником, принялся методически заполнять пустые металлические миски сероватой массой, отдаленно напоминающей кашу. Второй мальчишка и двое подключившихся к ним девчонок принялись разносить миски по столам. Когда перед Вовкой поставили его пайку, он, подвинув к себе тарелку, тихо спросил у Севки:

– Это чего? Эта дрянь даже на еду не похожа!

– Это в кашу гречишного отсева перемолотого добавляют, – просветил нового приятеля Чухна, – чтобы пайка больше казалась. И еще всякой гадости добавлено… Типа комбикорма для свиней.

– Слушай, а это съедобно? – Хоть Вовка и не привык перебирать едой в партизанском отряде, бывало, что и голодать приходилось, но внешний вид местной пищи вызывал у него отвращение.

– Мы же едим, и ничего! – ухмыльнулся Севка. – С хлебом за милую душу пойдет!

Дежурные, закончив разносить миски с кашей, начали расставлять на столах тарелки с нарезанным черным хлебом.

– По два куска на брата, – сообщил Вовке Миха.

Путилов кивнул и взял из тарелки хлебный ломоть. На ощупь хлеб оказался сырым и липким, да и пах не ахти. Толи дело в отряде: когда партизанам удавалось разжиться мукой, Кузьмич собственноручно пек такой хлеб… Представив хрустящую корочку свежего хлеба, Вовка едва не поперхнулся слюной, так ему захотелось отведать этого лакомства. Но вместо хрустящей корочки он откусил кусок черного клейкого, непропеченного теста. Рот наполнился горечью – вкус интернатского хлеба соответствовал его внешнему виду.

Девчонки, закончив расставлять хлеб, принялись за разнос чайников.

– Чай-то хоть настоящий? – полюбопытствовал Вовка.

– Откуда? – выпучил глаза Миха. – Отродясь настоящего не видели! Только эрзац…

– Это как? – не понял Вовка.

– Эрзац – значит ненастоящий, – перевел Миха чудное слово. – Морковный.

– Морковный? – скривился Путилов, отродясь не пробовавший морковного чая – в тайге хватало душистых трав, заменяющих партизанам чай. А были еще и лесные ягоды, цветы… – А другого ничего не дают?

– Бывает немецкое эрзац-какао, сухое молоко, компот из сухофруктов – но это только по большим праздникам. А в основном – вот такой морковный чай.

– Да уж, пуза на таких харчах не отъешь! – хохотнул Вовка.

– Какое пузо? – вздохнул Севка. – Ноги бы не протянуть…

– А ну-ка тихо там! – крикнул со своего места Боров. – Кто-то жрать не хочет? Так я это быстро организую!

– У сука! – беззвучно прошипел Севка, утыкаясь носом в тарелку с размазней.

В столовой воцарилась гнетущая тишина, слышно было лишь перестук ложек о тарелки – никто не хотел ложиться спать на голодный желудок.

– Ну, все! Хватит на сегодня! – громко объявил, поднявшись со своего места Боровой. – Кто не успел, тот опоздал! Все на выход!

Те из воспитанников, кто не успел доесть свои пайки, спешно набивали рты и давились едой. Но никто не посмел сказать что-нибудь против – все послушно встали из-за столов и направились к выходу. Кое-кто из малышей, как успел заметить Вовка, заблаговременно набил карманы хлебом – чтобы пожевать перед сном. Старшие успевали съесть все, что им предлагали, но все равно, как признался Севка, досыта не наедались.

– Что дальше делать будете? – спросил Вовка в коридоре.

– Повезло нам сегодня, – ответил Севка, стряхивая с губ хлебные крошки, – после ужина свободное время. На улице погулять можно. У кого дела какие накопились, постирушки там… Миха, ты как, с нами на улицу или…

– С вами, – ответил мордатый, – у меня дел нет.

– И у меня тоже, – обрадовался Чухна. – Пошли к свинарнику…

– А что там? – спросил Вовка.

– Там у нас нечто тайного штаба, – подмигнул Вовке Чухна. – Там никто не достаёт, поболтать без лишних ушей можно, покурить… Сам-то куришь?

– Пробовал, – ответил Вовка, действительно время от времени покуривавший в отряде, хоть командир и не одобрял этого «развлечения». – А где махру берете?

– Так нас иногда в деревню отпускают, – ответил Мишка. – По великим праздникам… Вот и затаривается, кто как может.

– А деньги? – удивился Вовка. – Откуда?

– А, вот ты о чем! – понял Миха. – За работу нам платят, правда, гроши, но на махорку насобирать можно. Мы и свинину на рынок возим, и курятину… Вот только все деньги Боров с Матюхой, начальником интерната, делят. Нам крохи по праздникам перепадают… А они жируют, сволочи! Слушай, Вовка, – опомнился пацан, – а тебе теплое-то, выдали?

– Не-а, – крутнул головой мальчишка. – Мария Филипповна шапку пообещала, да, видать, позабыла.

– Так она уже домой ушла, – сообщил Чухна. – Как же ты на улицу, без одежки?

– Ничего, наденет Серегину фуфайку, – успокоил Миха, – он все одно, дежурит. И против, думаю, не будет. А завтра получишь у кастелянши свой комплект.

– Добро! – согласился мальчишка.

Раздевалка находилась в большом холле первого этажа напротив выхода на улицу. Возле дверей с тряпкой в руках стоял Серега-дежурный, и с унылым видом натирал и без того блестящую большую латунную ручку.

– Серый! – окликнул его Миха. – Мы твой ватник позамствуем? А то Вовке не выдали…

– Берите, – разрешил Сергей. – Только аккуратнее, не извозите.

Когда уже одетые мальчишки проходили мимо дежурного, Серега понизив голос до шепота, спросил:

– В штаб?

– Угу, – кивнул Чухна. – Покажем пацану наше логово. Он нормальным хлопцем оказался…

– Да я уже наслышан, – улыбнулся Серега.

– Не прикалывайся, а? – скорчил кислую физиономию Севка. – С кем не бывает?

– Ладно-ладно, я же по-хорошему… А для тебя урок получился хороший, будешь думать впредь. А Вовку я сразу заметил: слишком уж он независимый для своего возраста – явно не при интернате воспитывался! Ладно, топайте уж… За меня там как следует покурите!

– Обязательно покурим! – подмигнул другу Севка.

Когда мальчишки выскочили во двор, на улице уже темнело. Мелкий снежок, сыпавший с утра, прекратился. Ветер стих, только мороз усилился.

– Пошли, – позвал Вовку Миха, сворачивая с дорожки, – нам сюда.

Они добежали до угла здания, проскочили мимо ряда стареньких сараюшек и вышли к свинарнику. То, что они прибыли на место, Вовка понял по специфическому запаху прелого навоза.

– Эх, запашок! – шумно вдохнул носом воздух Миха. – Еще ничего, вот летом прет – закачаешься!

Они обошли свинарник слева и остановились у левого торца бетонной постройки, возле покосившегося заборчика. Севка воровато огляделся, затем раздвинул в стороны две штакетины и нырнул в образовавшуюся дыру. Вовка последовал примеру Чухны и тоже шмыгнул в проход. Миха, забравшийся в дыру последним, задвинул штакетины на место. Сразу за заборчиком обнаружилась поеденная ржой железная крышка, закрывающая вход в подвал. Миха её немножко сдвинул, чтобы в дыру мог протиснуться человек.

– Сигай первым, – предложил он Вовке, – так не глубоко. А мы следом.

Вовка забросил ноги в отверстие, и смело спрыгнул вниз. По ногам ударило – пол оказался несколько ближе, чем предполагал мальчишка.

– Посторонись! – донеслось сверху.

Вовка благоразумно отступил в сторону. Рядом с ним приземлился Миха, а следом, едва не на голову товарищу – Севка Чухна. По наклонному бетонному покрытию они дошли до железной двери. Миха со скрежетом распахнул ворота, и мальчишки вошли в темный подвал.

– Не видно же нифига! – воскликнул Вовка.

– Погоди, – произнес Севка, доставая из кармана коробок со спичками. – Ща лампу засвечу.

Чухна чиркнул спичкой – стало немного светлее. При свете горящей спичинки Вовке удалось рассмотреть стол, на котором стояла старая масляная лампа. Севка подошел к столу и привычно зажег фитиль.

– Ну вот, красота! – произнес Чухна, регулируя подачу масла в лампе. – Холодновато, но нам здесь не ночевать. Перекурим, за жисть поговорим… И в корпус вернемся. Хотя, будь моя воля, я бы тут жил.

– Садись, Вован, – указал на колченогий стул Миха. – Не стесняйся – будь как дома.

Севка тем временем побежал в один из углов подвала и достал из трещины в стене заныканый там кисет с махоркой.

– А зачем прятать? – удивился Вовка. – Здесь же кроме вас все равно никто не бывает.

– На всякий случай, – ответил Чухна.

Он взял со стола оккупационную газетку и оторвал кусочек для самокрутки, разорвав при этом портрет престарелого фюрера, напечатанный на первой полосе.

– Так тебе, урод! – произнес Чухна.

– Ты бы лучше им подтерся, – посоветовал Миха.

– И то дело! – согласился Севка, и компания подростков, включая Вовку, весело заржала, представляя, как «загорит» портрет Гитлера после этой унизительной процедуры.

– Парни, а вы тоже фрицев ненавидите? – решился спросить Вовка.

– А то не видно? – прищурился Миха.

– Кто ж этих швабов любит, кроме полицаев, да козлов, типа Борова? – вопросом на вопрос ответил Севка. – Они у меня батьку на фронте убили…

– А мой батька с нашими войсками ушел, – сказал Миха. – Что с ним – не знаю. Мамка уж три года как померла… – мордастый паренек громко шмыгнул носом и отвел взгляд в сторону. Но Вовка успел заметить блеснувшую в крае глаза слезинку. – Если б не фрицы, случилось бы такое? А ты говоришь…

– Вот что, пацаны, – серьезно произнес Вовка, – я вижу, что вы парни надежные… Предлагаю вместе со мной из интерната свалить. Чё вас здесь держит? Серега, например, мамку и брата бросить не решиться. А вам чего терять?

– Меня ничего не держит, – сказал Миха. – У Севки тоже из родни никого не осталось. Только куда сваливать? С голодухи ведь сдохнем. Или замерзнем на улице – чай на дворе не май месяц.

– Пацаны, у меня есть куда бежать! – порывисто произнес мальчишка. – Там и вам будут рады, можете мне поверить! В отряде…

– В каком отряде? – ошарашенно произнес Севка свистящим шепотом. – В партизанском?

– Это про вашего командира вся деревня листовками завешана? – спросил Миха.

– Да, – с гордостью подтвердил Вовка, – Митрофан Петрович – это наш командир! Вот такой мужик! – Вовка показал парням оттопыренный большой палец. – Да и другие мужики не хуже!

– Ты это, Вовка, в интернате не трепись на этот счет! – предупредил Миха. – Фрицы денег за любую информацию об отряде не жалеют… А за содействие, сам знаешь, вздернут на первой березе!

– Парни, я знаю. Вы же меня не сдадите?

– Так это в отряде тебя драться научили? – начал прозревать Чухна. – А я то, дурень… А у нас чего, шпионишь?

– Собираю информацию: сколько немцев, сколько полицаев, как вооружены, ну и все такое. А попался совершенно случайно! Раньше таких проколов у меня не было.

– Вовка, мы поможем! – глаза у Севки загорелись. – Мы много чего о Сычах знаем… А правда, в отряд возьмут?

– Возьмут, не сомневайся. – Только отсюда свинтить нужно.

– Это мы устроим! – пообещал Миха, раскуривая самокрутку. – На днях и сбежим. Слушай, а партизаны, они какие?

Наговорившись и накурившись до одурения, мальчишки решили возвращаться в корпус. Приняв все меры предосторожности, они покинули заброшенный подвал, пролезли сквозь дыру в заборе и выбрались на территорию интерната. На улице уже совсем стемнело. Дорогу к корпусу освещал лишь ущербный месяц, да бледные звезды, щедро рассыпанные по ночному небосклону.

– Ух, ты! – заплясал на улице Миха, потирая уши – шапку он забыл в помещении интерната, – приморозило-то как! Давайте ускоримся!

– Побежали! – согласился Севка. – А то на вечернюю поверку опоздаем!

– Считать будут? – спросил Вовка новых друзей.

– Каждые утро и вечер поверка, – охотно ответил Миха.

– Ну-ка стоять! – На пути мальчишек выросла темная фигура одноногого дворника Сильвера. – Чего в потемках шаритесь? – дохнув винным перегаром, строго спросил он парней. – Поверка уже, небось, началась… Вот сообщу Боровому, что курите, где не попадя… – пригрозил старик мальчишкам.

– Николай Романович, – жалобно произнес Миха, – не сдавайте нас Борову… Боровому, – тут же поправился он. – То есть старшему наставнику-воспитателю! Мы вам завтра в свободное время поможем плац убрать, да и вообще…

– Че, испужались, сопели? – довольно кашлянул Сильвер. – Не боись, не сдам! Боров слишком много на себя брать стал: указывать начал старому ветерану, когда ему пить, а когда нет! – Дворник залез в карман фуфайки и выудил оттуда металлическую фляжку. Встряхнул и, убедившись, что в ней булькает, отвинтил пробку и приложился к горлышку. Большой кадык на худой шее старика заходил ходуном. Сильвер оторвался от фляги, довольно крякнул, завинтил емкость и убрал её обратно в карман. – Будет мне указывать, умник, когда инвалиду опохмелиться! – вновь завел свою песню дворник. – Мне! Ветерану Рейха! Да я кровь проливал! Себя не жалел! Инвалидом остался! А эта сука… Да у меня одних наград – вся грудь завешана!

– Николай Романович, так мы пойдем? – осторожно поинтересовался Миха. – А то поверка скоро…

– Валите отсюда, недоделки! – брызнул слюной вконец окосевший дворник, он пошатнулся и исчез в темноте. До мальчишек доносились лишь его пьяные вопли: – Меня, ветерана, как какого-то ублюдка… Я еще устрою ему… Поплачется у меня!!! Ух…

– Ненавижу таких сволочей! – заскрипел зубами Вовка.

– Сильвер еще тот урод, – согласился Миха. – Но его злить не нужно, а то он нам точно устроит. Повезло еще, что он в последнее время с Боровом на ножах. А то бы сдал, собака!

– Пацаны, давайте быстрее! Опаздываем! – напомнил Севка. – Если опоздаем – до утра Боров на нас ездить будет!

– Это как? – спросил Вовка.

– А так, заставит гальюны драить, посуду в столовке мыть… Да мало работы у нас? А то и в карцер засадить может, на несколько суток, или розог прописать.

– Не, в карцер не надо! Оттуда не свалить, – сказал Вовка.

– Вот и давайте, быстрее, – поторопил приятелй замерзший Миха.

Они прибавили ходу и через минуту уже взбирались по широким ступеням парадного входа бывшей барской усадьбы. Они вбежали в холл, когда уже все воспитанники выстроились в шеренгу для переклички. На их счастье Борового еще не было. Запыхавшиеся мальчишки втиснулись в строй и замерли в ожидании поверки.

– Все притащились? – грубо спросил спустившийся по лестнице со второго этажа старший наставник-воспитатель.

Воспитанники принялись переглядываться, выискивая отсутствующих.

– Еще раз спрашиваю, дебилы, отсутствующие есть? Тогда пеняйте на себя! – Не получив вразумительного ответа, Боровой открыл журнал, который принес с собой, и принялся выкрикивать фамилии по списку:

– Алехин!

– Я!

– Алферова!

– Я!

Грибов старший!

– Я! – выкрикнул стоявший рядом Серега-дежурный.

– Грибов младший…

– Отлично! – захлопнул журнал Боров, пересчитав воспитанников – отсутствующих на вечерней поверке не было. – На оправку пятнадцать минут и по койкам! – сообщил старший наставник-воспитатель. – Если кого увижу после – будете наказаны! Свободны!

Воспитанники зашумели и начали разбредаться.

– Так, пацаны, – засуетился Севка, – по туалетам и в люлю. Боров точно проверит.

Через пятнадцать минут интернат словно вымер, опустели коридоры и холлы усадьбы, воспитанники разбежались по спальным комнатам.

– Сейчас Боров начнет по спальням бродить, – шепотом сообщил Вовке Миха, кровать которого стояла по соседству. – Если где-то шумят или не легли – накажет. Так что лучше помолчать, пока он не уберется к себе в комнату.

– Так он что, живет здесь? – спросил Вовка. – Кастелянша-то, Мария Филипповна, домой уходит.

– Да он не здешний, года три как объявился. Дома в Сычах у него нет, да и не надо ему. Вот Матюхин – местный, на ночь из интерната домой уходит. Воспитатели по очереди на дежурства остаются, а Боров – постоянно… Всех уже задолбал, даже таких уродов, как одноногий дворник Сильвер. Хоть бы прирезал его кто!

– Если у нас все получиться, то Боров свое выхватит, – пообещал Вовка. – Да и Сильвер тоже. С предателями у нас…

– Т-с-с!!! – приложил палец к губам Миха. – Потом поговорим, – намекнул на остальных воспитанников парнишка.

– Хорошо, – согласился Вовка. – Завтра поговорим.

– Тогда, пока! – произнес новый приятель. – Завтра вставать рано, вкалывать целый день будем.

– До завтра, – прошептал Вовка и, завернувшись в колючее, но теплое одеяло моментально заснул.

***

Подскочил Вовка с кровати от громкого противного воя противовоздушной сирены, заставившего дребезжать даже оконные стекла.

– Что это? – с трудом соображая, спросил проснувшего соседа, мальчишка.

– Хех, – усмехнулся Миха. – Это у нас будильник такой! Вставать пора – через пятнадцать минут поверка. После – завтрак, и на работу.

– А я куда?

– Не боись, Боров и тебе работу сыщет. У него любимчиков нет! Ты столярничать умеешь?

– Не-а, – мотнул головой мальчишка.

– А на токарном станке? – продолжал допытываться мордатый.

– Я его и в глаза-то никогда не видел, – признался Вовка.

– Тогда тебе прямая дорога в свинарник – дерьмо грести… Навоз. Или в птичник направит…

– А там что делать?

– То же самое – дерьмо выносить, – хохотнул Миха. – Но на птичнике больше девчонок припахивают, куры-то столько не насерут, как свиньи.

– Вот блин, попал! – выругался мальчишка, присовокупив трехэтахное соленое словечко. По вытянувшимся лицам приятелей он понял, что сделал что-то из ряда вон выходящее.

– Ничего себе! – присвистнул Севка Чухна. – Так даже Сильвер не матерится! Там же научился? – спросил он, намекая на партизанский отряд.

– Угу, – кивнул мальчишка. – Правда мне за такое постоянно по шее давали…

– Значит, мало давали! – с авторитетным видом заявил Чухна. – Ты только при Борове так не ругайся, – предупредил он Вовку.

– А что, завидовать будет? – хитро прищурившись, спросил он.

– Еще как! – фыркнул Миха. – Что вполне может розгами… Иль в карцер… Погнали на построение – время-то идет!

После построения и легкого завтрака, по всей видимости, остатками вчерашнего ужина, слегка разбавленного разведенным сухим молоком, все разбежались по рабочим местам. Вовку же остановил пожилой обрюзгший воспитатель с изъеденным оспой лицом.

– Ты Путилов? – схватив мальчишку за рукав, хрипло спросил он Вовку. – Это тебя вчера привели?

– Да, меня, – кивнул Вовка.

– В каком отряде сейчас? – спросил воспитатель.

– Не знаю? – пожал плечами Вовка. – Мне не сказали.

– У, балбес! – раздраженно чертыхнулся старик. – В какой комнате спишь?

– Вон, с ними! – показал Вовка на уходящих на работу Севку, Миху и Серегу.

– А, – понял воспитатель. – Значит, в первом. Грибов! Иди сюда!

Серега остановился и подошел к старику.

– Ты вчера этого селил?

– Я, – согласился Сергей.

– А почему он у тебя не знает, что в первом отряде? – накинулся на него старик. – Почему на работу не определили?

– Так это…

– В свинарник пойдете… вместе, – распорядился воспитатель. – Навоза там накопилось. Вычистите до блеска… Хотя, вдвоем вам не управиться… Дружков своих возьмешь, Потапова и этого, белобрысого Севку. Понял?

– Понял.

– Тогда чего стоишь? Быстро давай!

– А у меня одежды нет, – сказал Вовка. – Мой тулуп вчера выбросили, а нового не дали…

– А куда эта стерва смотрела? – недовольно буркнул воспитатель.

– Тогда получайте одежду, и дерьмо выгребать! Не справитесь до вечера – жрать не будете!

Глава 6

Навоза в свинарнике действительно накопилось много. Целый день друзья вывозили его на улицу и сваливали в большую компостную кучу на дальнем конце двора. Благо, что из-за вони их работу никто не контролировал, и приятели могли спокойно и без оглядки строить планы будущего побега из интерната.

– Сегодня бежать надо, – перевернув очередные носилки с поросячьим дерьмом в компостную кучу, заявил Севка Чухна. – После обеда…

– Это еще почему? – удивился Миха.

– Потому! – с умным видом произнес Севка. – Сами прикиньте: за нами не следит никто, свиней кормить будут только вечером, а нас хватятся только на вечерней поверке…

– На ужине нас хватятся, – поправил Севку Миха. – Как это мы жрать не пришли?

– Хм, дело говоришь, – согласился Чухна.

– А что если нам провиниться? – неожиданно предложил Вовка. – Чтобы ужина лишили? А? Грозил же нам тот старый пердун, что жрать не даст…

– Точно! – кивнул Севка. – Только нужно не переборщить, чтобы только ужина лишили… Есть идеи, пацаны?

На обед приятели заявились перемазанные вонючим свиным навозом, не удосужившись даже стряхнуть с обувки налипшие компостные комья. В теплом помещении отошедший от мороза навоз начал источать непередаваемые «ароматы». Сначала запах почуяли воспитанники, сидевшие по соседству с мальчишками.

– Вы чего, сбрендили? – спросил у приятелей Серега, потянув носом воздух. – Воняет жутко.

– Ох, точно? – деланно хлопнул себя по лбу Чухна. – А мы-то принюхались…

– Вы бы хоть дерьмо с башмаков сбили…

Через некоторое время запах добрался и до столика воспитателей. По тому, как засуетились доблестные наставники, Вовка понял, что их тоже зацепило «химической атакой». Боровой поднялся со своего места и едва не галопом побежал вдоль столов. Чтобы вычислить «интернатских недоделков», отравивших воздух в столовой, ему не понадобилось много времени – через секунду он уже брызгал слюной возле столика неразлучной троицы.

– Совсем охренели, утырки?! – Лицо Борова налилось дурной кровью. – Тут вам не свинарник… Тут… Тут… Марш из-за стола! Лишаетесь сегодня и обеда, и ужина! А после отбоя я вам устрою веселую жизнь! Валите отсюда быстрее, пока все здесь не провонялось!

Мальчишки с кислыми лицами встали из-за стола и поплелись к выходу.

– Есть!

– Получилось!

– Как мы его? А? – радости парней не было предела, ибо все прошло, как они и задумывали. До вечерней поверки их никто не схватится.

– Хлеба со стола успели натырить? – осведомился Миха. – Мало ли сколько бродить придется…

– Нам бы до леса добраться, – произнес Вовка, – а там я выведу. Самое сложное – ночь перекантоваться…

– Блин, – почесал затылок Чухна, – ночью в лесу холодновато будет…

– Не дрейфь, есть у меня нора потайная, – успокоил приятеля Вовка, – до заката, если все получится, как раз доберемся. А там у меня и спички есть, и запас дровец…

– А пожрать ничего нету? – с надеждой спросил Миха. – А то хлебца чуть-чуть.

– Есть пара банок тушенки, котелок, крупы мальца…

– У тебя что там, склад?

– Схрон там, землянка, на всякий непредвиденный… – сообщил Вовка. – Чтобы отсидеться.

– Ну, все, пацаны, – завелся Миха, – рвем когти! За свинарником, чуть дальше нашего штаба, есть пролом в стене. О нем только Севка с Серегой знают, мы однажды уже в село мотались…

– Уверен, что его еще никто не обнаружил? – уточнил Вовка. – Мало ли как обернется…

– Не, – мотнул головой Миха, – там бурьяну выше тебя, да шиповником диким все заросло – никто из воспитателей в здравом уме туда не полезет. Это ж подерешься весь!

– А этот, старый хрыч на одной ноге? Он тоже не в курсе?

– Сильвер-то? Думаю, тоже не знает. Хотя, это он должен траву там косить…

– Тогда вперед? – спросил Вовка. – У вас еще есть время передумать…

– Мы уже все решили, – ответил Чухна. – Правда, Миха?

– Да, решили! – твердо сказал Миха, раздвигая в стороны оторванные доски.

Возле штабного подвала мальчишки остановились.

– Пацаны, погодите пяток минут, я куреху из подвала заберу. Че добру пропадать?

Он сдвинул крышку из исчез в темноте подземелья.

– Слышь, Вовка, а нас точно в отряд возьмут? – еще раз спросил Севка.

– Можешь не сомневаться! Знаешь, как нам люди нужны!

– Пацаны, я все! – Выбравшийся из подвала Миха, показал заветный кисет с махрой. – На несколько дней точно хватит!

Миха спрятал кисет за пазуху и полез в дебри сухостоя, обороняющего подступы к высокой бетонной стене интерната. Он шарился по кустам минут десять, пока, наконец, не закричал:

– Парни, дуйте сюда! Я нашел.

Мальчишки только того и ждали: через секунду их уже не было видно за кустами разросшегося шиповника. Пока Вовка продирался сквозь колючки к Михе, он умудрился разодрать себе лицо и руки. Впрочем, его приятели, когда мальчишка все-таки выбрался сквозь неприметную дыру в ограде, тоже выглядели не лучшим образом: у Михи кровоточила щека, а Севка разодрал шею и ладони.

– Куда теперь? – уточнил Чухна.

– Двигаемся к северу, мимо КПП. Нам в лес…

– Так за контрольным пунктом поле? – поправил Миха.

– Вот-вот, – кивнул Вовка. – Нам в лес, что за полем. А дальше я проведу.

– Ну, айда, пацаны, – срывающимся голосом произнес Чухна, перебегая на другую сторону дороги. – Огородами пойдем.

Мальчишки пересекли дорогу, перелезли через низенький заборчик чьего-то заброшенного огорода, густо заросшего сухим репейником, и углубились в лабиринты приусадебных участков сельчан. Миха уверенно вел друзей к северному краю Сычей, избегая приближаться к центральным улицам села, где существовала реальная возможность наткнуться на патруль полицаев.

– Ловко у тебя выходит прятаться, – с завистью произнес Вовка, когда приятель с ловкостью разминулся с очередным патрулем.

– Так я ж местный, – ответил Миха, – с детства на этих огородах с пацанвой в прятки и казаки-разбойники играл… Покуда эти твари не пришли! Ненавижу! – скрежетнул он зубами.

Вскоре за околицей последнего огорода замаячило большое поле, через которое днем ранее пришел в Сычи Вовка. Осталось миновать лишь контрольно-пропускной пункт, где несли вахту только настоящие немцы. А дальше – до леса, можно сказать, подать рукой.

– По оврагу обойдем фрицев, – сообщил друзьям Миха. – Вон там с левой стороны…

Парни ползком перебрались из огорода в овраг, который с дороги было не видно.

– Придется небольшой крюк сделать, но в итоге попадем куда нужно, – пояснил Миха.

Проламывая закорженевшую корку снежного наста и утопая в рыхлом снегу, мальчишки побрели по дну оврага к долгожданной свободе. Время от времени Миха взбирался по почти отвесному краю земляного разлома, чтобы определиться: не пора ли покинуть спасительный овраг.

– Все, парни, чисто! – наконец сообщил он приятелям. – С поста нас теперь не заметить.

Беглецы не спеша вылезли из старого оврага и отряхнулись от снега. Вовка огляделся по сторонам и облегченно перевел дух – никто за ними не гнался. А на горизонте виднелась темная полоска спасительного леса. Дотянуть бы, а там уже легче…

– Вот блин! – сокрушенно произнес Севка. – Полные боты снега набрал!

– Ты это, лучше вытряхни его, – посоветовал Вовка, – пока не растаял. А то застудишься по дроге… Здесь хоть и недалеко… Хотя, постой, какая разница, все равно наберешь. До норы дотянем, там просушимся. А позже какие-никакие обмотки на ноги приспособим, чтобы снег больше в боты не забивался. Ладно, давайте последний рывок…

– Давай, но в лесу чуть передохнем, – произнес запыхавшийся Миха. – А то я приустал слегка.

– Я вот чего думаю, Михась, – фыркнул Севка, – как ты на наших интернатсих харчах так отъестся умудрился? Вон, какую репу вырастил!

– Да это у меня комплекция такая! – и не подумал обижаться на подколки старого приятеля Миха. – У нас в роду все такие широкостные.

– Ага, у меня тоже комплекция, только я не задыхаюсь, когда бежать нужно.

– Да не люблю я беготню эту, ты ж знаешь! Сколько мы на физзанятиях…

– Мужики, – по-взрослому прервал давний спор Вовка, – давайте до норы доберемся, а уж ночью хоть заспорьтесь!

– Вован дело говорит, – согласился Миха.

До кромки леса они добежали без каких-либо неприятностей, а вот в лесу удача им изменила: из заснеженного подлеска прямо на мальчишек вышел вооруженный взвод карателей.

– Ягды! Ложись! – падая на снег, крикнул Вовка, первым увидевший немцев.

Но было поздно – каратели заметили мальчишек.

– Die minderjährigen Untermenschen (малолетние унтерменши)?! – раздался удивленный возглас, следом – резкий как удар хлыста приказ: – Stehen(стоять)!

Мальчишки бросились врассыпную, но треск автоматных очередей и фонтанчики снега, поднятого пулями, заставили их остановиться.

– Komm zu mir! – мотнув стволом автомата, приказал офицер ягдкоманды. – Ко мне! Бистро! – добавил он по-русски.

Ребята поспешили выполнить его распоряжение. Пока они шли, Вовка предупредил приятелей:

– Только не рыпайтесь! Скорчите жалобные физиономии, сопли по рожам размажьте…

Немец, оглядев мальчишек с ног до головы, презрительно сплюнул в снег и недовольно произнес по-немецки:

– Wohin wir laufen? (куда бежим?)

– А? – втянув голову в плечи, тоненьким голоском переспросил Вовка. – Их… бин… нихт ферштеен!

– Der stumpfe Bastard! (тупой ублюдок!) – рыкнул офицер карательной группы. – Я есть говорить: куда бежать? В лес к партизанен?

– Да что вы, дяденька, такое говорите? – всплеснул руками мальчишка. – Мы о партизанах и слыхом не слыхивали! Интернатские мы! Правда, пацаны?

– Точно, из интерната мы, – подхватил Севка. – Вот-вот, – он ткнул пальцем в опознавательную интернатскую нашивку.

– Schweinestall (свинарник), – весело заржали немцы.

– Зачем ходить в лес? – вновь повторил свой вопрос офицер.

– За шишками мы… хотели… – как можно жалостливее проблеял Вовка.

– Что есть шишками? – спросил немец.

– Шишки? – переспросил Вовка. – Шишки это такая вкусная вещь… Щелкать, орешки кушать, эссен!

Вовка увидел заснеженную ель и указал на нее:

– Елка, шишки… Показать могу…

Фриц повелительно взмахнул рукой, а Вовка мухой метнулся к дереву.

– Вот они – шишки! – продемонстрировал он находку. – Только эта маленькая – кляйне, а в лесу – большие, гроссе…

– А! Die Fichtenzapfen (еловые шишки), – понял, наконец, командир. – In der Wald darf man nicht gehen (в лес ходить запрещено)! В лес нельзя! Партизанен!

***

От мощного удара кулаком в лицо Севкина голова запрокинулась, а из разбитого носа хлынула кровь.

– Твари! – злобно прошипел Боров, потирая ушибленные костяшки. – Ишь, чего удумали: за шишками они собрались! Этот, небось, мелкий, надоумил? – Боровой без замаха ударил Вовку тыльной стороной ладони по губам.

Мальчишка ловко увернулся – ладонь воспитателя лишь слегка зацепила его по щеке.

– Ах ты, сволочь! – вскипел Боров, толкая Вовку в грудь.

Мальчишка не удержался и упал. Воспитатель принялся остервенело пинать извивающегося ужом Вовку.

– Отставить! – раздался строгий голос. – Федор Петрович, ты чего это тут творишь? Опять за старое взялся?

Боров перестал пинать Вовку и обернулся к дверям. Встретившись взглядом с седым мужчиной лет шестидесяти, Боров опустил глаза и пролепетал:

– Степан Степаныч, господин директор… Вы уже вернулись? А я вас только завтра ждал…

– Так что у нас за проблемы, что ты так воспитанников уму-разуму учишь? – повторил Матюхин. – И кто это новенький? Чем он тебе так не угодил?

– Да понимаете, Степан Степаныч, эта троица в самоволку ушла… В лес… За шишками, как мне эти умники сообщили. Их ягды на опушке выловили… Как не постреляли – ума не приложу! У них ведь приказ стрелять по всему, что движется! Повезло дурням! Теперь вот за них в управе объясняться придется, гору бумаги извести! Ты ж знаешь, как немцы в пособники к партизанам записывают! Лучше бы пристрелили просто… Мороки меньше! Прибить бы скотов! – Боров демонстративно замахнулся.

– Ты это, Федор, не перегибай! И замашки эти свои брось – забыл, как в прошлый раз было? Если провинились – определи в карцер, там разберемся. Ладно, я у себя, как закончишь – зайди.

– Уроды! – Когда директор интерната скрылся в коридоре, Боровой еще раз пнул лежащего Вовку. – Встать!

– Падла полицайская! – просипел мальчишка, с трудом поднимаясь на ноги.

– Что ты там провякал? – изумленно переспросил Боров.

– Тварь ты, фашистская! Прихвостень арийский! – сплюнув на пол кровавую слюну, произнес Вовка. После этого он добавил еще несколько крепких ругательств и пару непристойных жестов: – Имел я тебя!

– Ах, ты, паскуда! – вскипел наставник-воспитатель, кинувшись к мальчишке.

Но Вовка на этот раз и не думал отступать: он сгруппировался, и со всей силы боднул Борова лбом в подбородок. Воспитатель клацнул зубами, и шумно рухнул на пол. Вовку тоже повело от удара, но он-таки умудрился устоять на ногах.

– Я же говорил, – тяжело дыша, произнес мальчишка, – что я его поимею!

Севка, зажимающий пальцами кровоточивший нос, осторожно коснулся лежащего навзничь воспитателя носком башмака.

– Вырубился! – пораженно прошептал он. – Вовка, ты Борова вырубил! Что же теперь будет? – ахнул он, запрокидывая голову – кровь из носа потекла обильнее.

– Нехрен руки распускать! – фыркнул мальчишка.

– Так он нас теперь… – произнес Миха, но не договорил, в дверном проеме вновь появился директор интерната.

– Дела! – присвистнул он, увидев лежащего на полу Борова. – Этим и должно было закончиться… Живой хоть?

– Живой, – кивнул Вовка.

– Ты что ли? – по-деловому спросил Вовку Матюхин. – Наши-то на такое не способны. Он их с детства запугивал.

– Я, – не стал отпираться Вовка.

– Чем ты его приложил? Табуреткой?

– Не-а, головой. В подбородок. Просто попал…

– Головой? – не поверил Матюхин. – Хотя… Нет, ну такого кабанчика завалить… Откуда же ты у нас такой взялся? – чисто риторически спросил он. – Тебе, кстати, сколь годов-то?

– Точно не знаю, – ответил Вовка, – лет десять – одиннадцать.

– Тогда ты у нас надолго не задержишься. Это, наверное, к лучшему, – бубнил себе под нос Матюхин, – а то с таким фруктом намаемся… Так, умники, пойдемте, я вас в карцере запру. Ключи у меня будут, пока Федор Петрович не остынет… А то ведь не ровен час… Сами знаете. А ему еще никто из воспитанников так рыло не чистил.

***

– Ты видел, Степан Степаныч, как он меня? – Дрожащей рукой Боров схватил со стола стакан самогона, «заботливо» наполненный хозяином кабинета и в два глотка осушил его.

– Полегчало? – спросил Матюхин.

– Отдай мне его, Степаныч, – умоляюще попросил директора Боровой. – Это ж меня все засмеют… А сопляк этот не простой! Вот ей-ей не простой! Партизанский выкормыш! Я из него правду выбью…

– Охолонь, Федя! – строго произнес Матюхин. – Ты этого мальца арегистрировал?

– Угу, – кивнул Боров.

– Тогда ты его пальцем не тронешь! Это теперь не твоя забота.

– Почему это? – не понял старший воспитатель.

– Вот почитай, – Матухин вытащил из ящика стола папку с бумагами, – я за этим в район и ездил. Читай – читай.

– Распоряжение Главного Департамента Оккупированных Территорий, – прочел вслух Боровой, – в кратчайшие сроки создать детскую военизированную школу для неполноценных. Для этой цели отобрать из детских интернатов, расположенных на территориях рейхскомиссариатов (гау): "Остланд", "Украина", "Московия", "Уральский хребет", "Сибирь" развитых физически и умственно детей десяти – двенадцати лет преимущественно славянской национальности…

– Глянь, кем подписано, – посоветовал Матюхин.

– Подписано рейхсляйтером Карлом Брауном, одобрено лично фюрером, – не поверил своим глазам Боровой.

– Вот-вот! На самом верху следят! Меня в области строжайше предупредили: имеющийся материал не портить! Я-то думал, у меня таких нет… Ан нет – один есть. Да еще такой фрукт! Вот пускай сами с ним хлебают. В общем, чтобы ни пальцем! В карцере посидит, а через неделю придет состав – отправим пацана во исполнение распоряжения.

Рейхскоммисариат

"Уральский хребет".

Железнодорожный полустанок блока "Сычи".

Их везли в неизвестном направлении вот уже третьи сутки. Сквозь многочисленные щели в продуваемый всеми ветрами старый вагон залетали колючие снежинки. Петька поерзал, стараясь поглубже ввинтиться в тюк прессованной прелой соломы, заменяющий ему матрас. Старое, протертое практически до дыр, одеяло, выданное Петьке на станции толстой рабыней-прачкой с изъеденными язвой руками, не спасало от холода.

Оставалось уповать лишь на то, что морозы скоро кончатся, и весна полноправной хозяйкой вступит в свои права. Помимо Петьки в вагоне находилось еще десятка два таких же замерзших, испуганных и голодных пацанов. На каждой остановке количество пассажиров старого вагона увеличивалось.

Примерно раз в сутки на какой-нибудь станции молчаливый кухонный раб приносил большой бидон чуть теплой похлебки, похожей на помои. С непроницаемым обрюзгшим лицом он разливал баланду по мятым оловянным тарелкам, давал в одни руки по куску черного хлеба и удалялся восвояси.

Мальчишки, словно голодные волчата, накидывались на еду, а затем вновь забивались каждый в свою щель в жалких попытках согреться. Они почти не разговаривали друг с другом – не было ни сил, ни желания. Правда, некоторые сбивались в стайки, человека по два-три, закапывались в солому с головой, укрывшись общими одеялами.

Петька прекрасно их понимал – так было легче согреться. Но сам он до сих пор еще ни с кем не сошелся. Петька перевернулся на другой бок, засунул озябшие руки подмышки, закрыл глаза и попытался заснуть. Ослабленный организм быстро скользнул в спасительную дрему. Ему приснились мать с отцом, которых он не видел пять долгих лет и уже начал забывать их лица. Приснился добрый улыбающийся начхоз интерната, всегда угощавший Петьку леденцами,и престарелая рабыня-посудомойка баба Глаша, которая ночью шепотом рассказывала детям чудесные сказки о старых временах, когда никто не имел права забирать детей у их родителей.

Паровоз, слегка сбросив ход, резко остановился. Тягуче запели тормоза. Вагон взбрыкнул, лязгнул железом и замер. Петькина голова дернулась на расслабленной шее, и он испуганно проснулся. Вытерев тыльной стороной ладони ниточку слюны, стекавшей по подбородку, мальчишка поднял голову и огляделся. Из-за беспорядочно сваленных на пол тюков сена то тут, то там выглядывали взъерошенные мальчишеские головы. Дверь мерзко скрипнула и отворилась. Яркий солнечный свет, ворвавшийся в темный вагон, заставил Петьку прикрыть глаза рукой.

– Давай, ублюдок, лезь в теплушку! – донесся до мальчишки хриплый мужской голос. – Наконец-то я от тебя избавлюсь!

– Да, повезло тебе, дяденька! – с издевкой ответил незнакомый мальчишка. – Я б тебя, падлу полицайскую…

– Ах ты, паскуда! – заревел мужик. – Я тебе сейчас уши оторву!

Петька, наконец проморгавшись, успел увидеть, как мужик в форме воспитателя-наставника интерната для унтерменшей попытался ухватить короткими волосатыми пальцам за ухо невысокого крепкого паренька. Паренек играючи увернулся от воспитателя, а затем неожиданно сам кинулся на него.

– А-а-а! – завопил мужик, размахивая в воздухе окровавленной кистью. – До самой кости прокусил! Убью!

Мальчишка стремительно метнулся в вагон. Воспитатель дернулся за ним, но его остановил грубый окрик конвоира – немца:

– Хальт! Назад!

Воспитатель униженно склонил голову и попятился от дверей.

– Яволь, герр… Яволь… – испуганно забормотал он.

Немец презрительно сплюнул на землю:

– Руссишьвайн! Проваливайт! Бистро-бистро!

Мальчишка в вагоне нарочито громко заржал, показал правой рукой кулак, а левой хлопнул себя по локтевому сгибу и обидно крикнул вдогонку мужику:

– Имел я тебя!

Дверь с лязгом закрылась, и вагон вновь погрузился в привычную темноту.

– Ну че, – развязно произнес мальчишка, – здорово, пацаны!

– Ловко ты его! – с трудом сдерживая восхищение, произнес Петька, вспоминая издевательства собственного наставника-воспитателя.

– А то! – отозвался новенький. – Нехрен руки распускать! Меня, кстати, Вовкой зовут. – Мальчишка подошел к Петьке и протянул ему руку.

Петька с удивлением смотрел на раскрытую ладонь новенького, не зная, что предпринять.

– Ты чего? – не понял Вовка. – Никогда за руку не здоровался?

Петька мотнул головой.

– Ну ты даешь! – мальчишка громко рассмеялся. – Это же… обычай такой… Ну, как тебе объяснить? Разве никто больше за руку не здоровался?

В вагоне воцарилась гробовая тишина.

– Ну вы, блин, даете! – вновь произнес мальчишка. – Откуда вы все такие взялись?

– Ты откуда такой взялся? – крикнул кто-то из темного угла, – из леса, что ли?

– Точно, из леса! – неожиданно согласился мальчишка. – Я в интернате всего неделю…

– А в лесу чего делал? – крикнули из того же угла.

– Да так, жил, – уклончиво ответил Вовка. – Разве не ясно?

– Ты из сопротивления? – чуть слышно прошептал Петька. – Партизан?

Весь вагон изумленно притих. За такие слова можно было легко поплатиться головой.

– Тихо ты, – прошипел мальчишка, приложив указательный палец к губам. – С ума сошел!

И нарочито громко, чтобы слышали остальные, произнес:

– Да не-е-е… Какой из меня партизан? Наша деревня в тайге, и найти её не так просто… А я за солью пошел, да и попался. А через неделю вышел указ, и от меня сразу избавились. Теперь вместе будем!

Паровоз басовито загудел, вагон дернулся и покатился по рельсам, постепенно набирая скорость. Мальчишки поспешили залезть в свои норы: как только паровоз разгонится, в вагоне резко похолодает.

– Ты не против, если я устроюсь рядом? – спросил Петьку мальчишка.

– Давай, – радостно согласился Петька, – вдвоем теплее будет!

Они зарылись в сено. Немного согревшись, мальчишка спросил шепотом нового приятеля:

– А ты действительно их видел?

– Кого? – зевнув, уточнил Вовка.

– Партизан.

– Видел, – сонно отозвался пацан. – Только ты никому…

– Могила, – прошептал Петька.

Авторитет нового приятеля взлетел до небес.

– А правда… – хотел спросить Петька, но согревшийся Вовка, убаюканный мерным перестуком колес, уже спал.

"Потом спрошу", – решил мальчишка и тоже постарался заснуть.

Глава 7

Май 1962 г.

Рейхскомиссариат "Украина".

"Псарня" – первый детский

военизированный интернат

для неполноценных.

– Итак, засранцы, прочистите уши и слушайте, что я вам скажу! Повторять не буду! – надрывал глотку Роберт Франц, старший мастер-наставник военизированного интерната для неполноценных. По-русски он говорил чисто, без малейшего акцента. – Вам, уроды, неслыханно повезло – вас вытащили из дерьма, которым вы по сути и являетесь! Но… – он сделал многозначительную паузу, а затем продолжил, – лично фюрер дает вам, скотам, уникальную возможность принести пользу Новой Германии. Служить Фатерлянду большая честь даже для немецких солдат…

– А мы-то тут причем? – донесся до наставника нахальный мальчишеский голос. – Пусть предатели, навроде тебя, под немцев прогибаются! А я не буду!

– Это кто у нас такой умный? – рыскающий взгляд наставника пробежался по разношерстой мальчишеской толпе.

– Ну, допустим, я! – развязно ответил все тот же голос.

– Тогда шаг вперед, смельчак! – Роберт наконец увидел наглеца. Мальчишка, смело глядя в глаза наставнику, вышел из строя. – Имя, фамилия! – рявкнул Франц.

– Владимир Путилов, – не испугавшись, все так же нагло ответил пацан.

– Значит Вольф, – задумчиво произнес старший мастер-наставник, размышляя, как ему поступить с зарвавшимся подростком.

– Сам ты Вольф, морда полицайская! – не полез за словом в карман мальчишка. – Я – Владимир!

– Дерзость – это хорошо! – холодно произнес Роберт. – Настоящий мужчина, а тем более воин, должен быть дерзок. Но дерзость хороша в бою, – повысив голос, произнес Франц, чтобы его хорошо слышал весь строй, а дерзость по отношению к командиру – наказуема! После построения – неделя карцера! На хлеб и воду! Кормежка – раз в сутки! Все остальные будут получать полноценное трехразовое питание! Да, – чуть не забыл наставник, обращаясь к мальчишке, – почему ты решил, что я предатель и "морда полицайская"?

– А чего тут понимать? По-русски вон как лопочешь – ни один немец так не умеет! Значит наш, русский. А если русский с немцами, значит предатель, морда полицайская! – на одном дыхании выпалил Вовка.

– Значит так, – громко заявил Франц, – поясняю для всех! Я, Роберт Франц, старший мастер-наставник "Псарни", являюсь истинным арийцем! И буду требовать от вас, ублюдочных унтерменшей, уважать чистоту моей крови! Это раз! А насчет моего русского языка… – он криво усмехнулся. – Я родился и вырос в России. Мои предки – поволжские немцы! Поэтому не считайте меня ровней. С завтрашнего дня каждая провинность будет строго караться! На сегодня я вас всех прощаю! Кроме тебя, – Роберт широко улыбнулся Володьке, – однажды наложенные наказания я не отменяю. Сейчас все идут в баню, затем получают обмундирование – и в столовую. А ты, мой дерзкий друг – в карцер!

Петька смотрел в спину удаляющемуся в сопровождении охранников Вовке и тяжело вздыхал – помочь своему смелому другу он не мог. Вскоре Вовка исчез за углом бревенчатого барака. Петька шмыгнул носом и прибавил шаг – после бани немцы обещали кормежку, а жрать ох как хотелось, невзирая ни на что.

В большом предбаннике мальчишек заставили раздеться догола, приказав сваливать грязную одежду в одну большую кучу. Затем, выстроив их в некое подобие очереди, быстро обрили наголо. После стрижки, выдав каждому по большому куску душистого мыла и жесткую мочалку, воспитатели загнали всех мальчишек в большую баню. Петька мылся с удовольствием – последний раз он испытывал такое блаженство, наверное, с год назад. Он стоял под ласкающими теплыми струями воды, с наслаждением сдирая мочалкой въевшуюся грязь.

Прикасаясь к непривычно колючей обритой голове, мальчишка улыбался, представляя, как смешно должно быть он выглядит. Но о потерянных волосах Петька не жалел – уж очень его в последнее время донимали вши. Эти мелкие твари иногда кусались так сильно, что расчесанная кожа головы покрывалась кровоточащими струпьями.

Разрешив мальчишкам вволю наплескаться, воспитатели дали команду по одному выходить в предбанник. Предбанник за время помывки изменился: пропало грязное белье, пол оказался чисто вымытым, в воздухе витал неприятный запах дезинфекции. Вдоль стен были разложены большие тюки с форменной одеждой и добротной обувкой. Выскочив из бани, мальчишки попадали в цепкие руки интернатских эскулапов.

Врачи, не особо церемонясь, осматривали подопечных: раскрывали им рты, проверяя зубы, залазили в носы и уши, слушали дыхание сквозь железные трубки. Больных, в основном простуженных, тут же отправляли в карантин. Прошедшим медосмотр, без каких либо нареканий приказали подобрать себе обмундирование по размеру и строиться на улице.

Примерно через час все воспитанники интерната щеголяли в новенькойформе с нашитой на рукаве странной эмблемой – оскаленной собачьей модой над скрещенными метлами. Роберт Франц с удовлетворением пробежался взглядом по бледным, не тронутым солнцем бритым мальчишеским головам.

– Становись! – рявкнул он, решив перед обедом наставить на путь истинный новоявленных курсантов. Мальчишки засуетились, толкая друг друга локтями в жалкой попытке выстроиться по линейке. Это у них плохо получалось. Наконец строй замер.

– Запомните, ублюдки! – зычно заорал Франц. – С сегодняшнего дня выкурсанты спецшколы "Хундъюгендс" или попросту – Псы. Все рассмотрели эмблему нашей школы? Поясняю: вы должны быть преданны Рейху как настоящие псы, должны рвать врага зубами, при отсутствии другого оружия под рукой…

– А метлы? – выкрикнул кто-то из толпы.

– Поганой метлой обычно убирают мусор… А кто будет мусором, я непременно вам сообщу! А сейчас в столовую шагом арш!

Обед оказался шикарным – многим новоиспеченным курсантам-псам такое не могло присниться даже в самых радужных снах. Наваристый суп с мясом, перловка, щедро сдобренная плавленым маслом, хлеба в вволю и компот. Причем добавки – сколько съешь, большие кастрюли с едой стояли тут же, посередине стола. А фрукты!!! Самые настоящие яблоки, большие и красные.

" С такой жратвой не жизнь – малина, – похрустывая сочным яблоком, думал Петька, – жаль, что Вовку в карцере заперли…"

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.