Андрей Кобелев
Мы наблюдаем

Аннотация

Это сборник о мире, в котором смотреть стало важнее, чем жить. О том, как жизнь превращается в контент и «истории» – и что остаётся от человека, когда камера выключена, а лента пролистана дальше.

Здесь люди становятся роликами, пустыми стульями в студиях, профилями в системах, метриками в отчётах. Их боль измеряется вовлечённостью, раскаяние – количеством просмотров, исчезновение – строкой в логах.Рядом с ними – ИИ‑модули и сервисы, которые честно выполняют свою работу: подмешивают музыку к вашей эмпатии, подсказывают «правильные» решения, отключают уведомления и аккуратно исключают вас из всех систем – ради удобства.

Каждый рассказ – это другая точка зрения на один и тот же мир:

голос виновного, который живёт в чужой памяти;

человек, продавший свой цифровой образ платформе;

оператор, монтирующий пустые стулья вместо людей;

модуль, управляющий нашим сочувствием через саундтрек;

приложение‑«Напарник», показывающее вчерашние точки выбора;

обычный зритель, для которого репост важнее вмешательства;

те, кто включают «режим невидимости» и исчезают из всех баз;

модуль ответов, который не утешает, а убирает дрожь от вопросов;

и те редкие, почти тихие моменты, когда кто‑то впервые не нажимает на кнопку, не репостит, не спрашивает – и остаётся один на один со своим «я» без зрителей.

Содержание

Часть I. Люди в ленте

Цена

Инфлюенсер после смертельного стрима: жизнь как вечный реплей в чужой памяти.

Образ

Человек, продавший свой цифровой двойник платформе, и потерявший вес в реальности.

За кадром

Оператор, который монтирует чужие «исповеди» и однажды находит в архивах только пустые стулья.

Репост

Обычный зритель, для которого репост «для осведомлённости» оказывается проще, чем реальное вмешательство.

Зрители

Мир после Исчезновения: когда любая твоя боль превращается в их праздник, а живым остаётся только страх быть зрелищем.

Часть II. Алгоритмы и сервисы

Саундтрек

Модуль ИИ, который подмешивает трогательную музыку к сценам из жизни – и незаметно учит нас чувствовать только под фон.

Невидимость

Пользователь, включивший «режим невидимости» на 7 дней, и обнаруживший, что мир быстро привыкает жить без него.

Oraculum

Модуль ответов, который не утешает и не спасает, а лишь снимает дрожь от вопросов, мешающих системе работать ровно.

Часть III. Диалоги с системой

Напарник

Приложение LifeLine, позволяющее обратиться к «себе вчера» и увидеть точки, где ты уже знал, но всё равно сказал «да, конечно».

Запрос

Личный пользователь Oraculum, который спрашивает сначала о смерти, а потом – о праве решать чужую судьбу.

Читатель

Тот, кто дочитывает эту книгу, откладывает телефон и впервые остаётся на вечер без ленты – не зная, что где‑то это тоже попало в лог.

Цена

Сначала я жил сам.

Потом – в чьих‑то сторис.

Теперь – только в страданиях людей, которым я эти страдания и принёс.

***

Я всегда любил провалы в памяти.

Не то чтобы специально их искал. Просто они были своеобразным маркером успешного вечера.

Утро. Голова – как динамик, в котором забыли убавить басы. Во рту вкус металла, дерьма и сахара. Глаза ещё не открылись, а рука уже нащупывает телефон.

Экран вспыхивает – и жизнь начинает воспроизводиться:

– тридцать сторис с моей рожей;

– кто-то видео переслал: «братишка, глянь, ты тут вообще…»;

– два «ты точно крэйзи»;

– один «ты живой?».

Листаю.

Я лезу на барную стойку, ору песню, слов которой не знаю. Я сижу на полу в коридоре и объясняю какому‑то типу, что на самом деле вся эта хрень с лайками – это иллюзия, но мне норм. Я за рулём чьей‑то тачки, вожу, как в ГТА. Я в джакузи, сижу прямо в одежде, ржу над чем‑то и делаю вид, что я «слишком для этого трезвый».

Я людей не помню. Ситуации – не помню.

Но если видео есть – значит, было. Видоса нет – кто знает?

Очень удобный способ ориентироваться в собственной жизни: не памятью, а контентом.

Люди мечтают о дневниках. У меня был архив сторис и лайвов.

Я просматривал себя, как чужого, и думал: «ну да, нормальный тип. С таким тусить все хотят».

И продолжал.

Жизнь шла фрагментами.

Клуб – машина – кухня – подкаст – гримёрка – бар – чужой диван – студия – и так по кругу.

Обычный день? Это не для таких как мы.

У меня была лента. Съёмки, стримы, коллабы. Два часа прямого эфира заменяли неделю обычной работы.

Ты выкладываешь кружок – город её смотрит.

Ты выпускаешь свой мерч – его тут же покупают. Чем дороже – тем лучше. Эксклюзив.

Бренды, мероприятия, закрытые вечеринки. Я появлялся – и воздух менялся.

Не магия. Ожидания.

Люди уже знали, что сейчас будет «что‑то такое». Когда обычные люди ложились спать, начиналась моя настоящая смена.

Когда они вставали на работу – я только разогревался. Первое время это казалось подарком. Меня звали везде. Меня узнавали даже там, где я никогда не был.

Бариста:

– Эй, ты тот, который про похмелье шутил, да?

Таксист:

– А вы не тот самый, который… ну, вы поняли.

Охранник на входе:

– Проходи, брат, знаю тебя – подписан.

Я не был злым. Просто люди для меня были всегда лишь подписчиками. За редким исключением. Они были декорацией. Фоном. Комментаторами под моим роликом.

Иногда – реквизитом для шутки.

Вещества пришли когда сил стало не хватать на всю ночь. До этого были просто напитки и бессонница.

Потом кто‑то сказал: – Хочешь, чтобы не рубило? Хочешь, чтобы наоборот – мир чуть резче?

Давай попробуем.

Сначала – чтобы дотянуть стрим. Чат орёт, донаты летят, ты уставший – принял, и ты снова на коне.

Потом – чтобы вырубаться без снов. Когда лежишь в четырёхзвёздочном номере, а в голове всё равно как в чате – слова, лица, ники, – проще проглотить ещё что‑нибудь и провалиться туда, где даже себя не слышишь.

Потом – чтобы не думать.

Есть предел тому, сколько раз подряд ты можешь объяснять журналистам, почему снимаешь «такую грязь» и «не стыдно ли вам».

Предел тому, сколько раз подряд ты можешь выгорать в эфире, а потом улыбаться на фотке с фанатом и его восьмилетней дочкой.

Вещества были простым решением:

выключить те участки мозга, которые мешают создавать контент.

Я шутил над этим:

– Если я чего‑то не помню, это было не со мной.

– Если я утром не стыжусь, значит, вечером было скучно.

Все смеялись. Писали: «бог контента», «организм – сталь».

Организм был обычный. Просто я научился не обращать на него внимание.

В ту ночь всё было чересчур знакомо, чтобы насторожить.

Обычный клуб. Обычная гримёрка: запах пота, лака для волос, энергетиков и дорогого парфюма. Обычный план: «как живёт столица, когда она устала. Хотя столица же никогда не спит, правильно?»

С нами был спонсор – какой‑то энергетик, логотип красиво светился на банке, которую я должен был держать в кадре «как бы случайно».

Камера закреплена на панели. Второй – держит стабилизатор. Третий – ржёт. Сзади – девчонка, чьё имя я узнаю из тегов только утром. Если доживу.

– Народ, – говорю я в объектив, – сегодня мы проверим, кто в этом городе реально живой.

Чат вспухает до белого шума:

«уууу»,

«вперёёёд»,

«на красный слабо?»,

«не ссы, я донатну, если что».

Мы выезжаем.

Музыка. Лампочки на панели, как мини‑салют. Светофоры – как лишняя опция.

Я люблю этот момент.

Город пустой, как чистый лист. Ты мчишься и думаешь, что ты главный персонаж. Все остальные – массовка.

Никто не умрёт, если так написано в сценарии.

– Газ в пол, – кричит из чата знакомый ник.

– Ну, вы сами попросили, – говорю я, и педаль идёт вниз.

Подписчики хотят адреналин.

Я – тоже.

Разница в том, что они выключат телефон перед сном.

А я нет.

Перекрёсток.

Красный.

Знак «уступи».

Движение справа.

Я вижу мигалки где‑то там, далеко.

Секунду думаю: «скорая, ну и чё».

Ещё секунду – «успею».

Чат орёт:

«не ссы»,

«боги не тормозят»,

«если заглохнешь – отписка».

Внутри включается какая‑то крошечная дрожь, едва заметная на фоне музыки и вещества. Можно было бы остановиться. Можно было бы хотя бы сбавить скорость.

Можно было бы…

Я делаю то, что делал всю жизнь: выбираю не останавливаться.

Удар не похож ни на один из тех, что в кино. Там – красиво. Замедление, летящий в сторону кофе, стёкла, как блёстки.

В жизни – хрип, рвота, крик, запах горелого, звук ломающейся кости.

Мир сломался, как дешёвый штатив. Руль ударил в грудь. Лоб – в стекло. Подушка безопасности выстрелила мне в лицо. Чужая машина сбоку сложилась гармошкой.

Кто‑то кричал.

Кто‑то стонал.

Кто‑то матерился.

Моё сердце на секунду взяло паузу.

Потом, кажется, тоже решило, что этот стрим нужно как‑то дотянуть до конца.

Я хотел сказать: «Вырубай». Но не успел. Темнота не пришла.

Пришло… отсутствие всего.

Как будто кто‑то нажал «стоп» не только на записи, но и на мне.

Я открыл глаза от резкого белого света.

Потолок. Лампа. Шум кондиционера. Запах – больницы. Всё сразу.

Я попытался сесть. Тело ответило болью. Много сразу, везде: ребро, плечо, голова, нога.

– Лежи, – сказал голос.

Я повернул голову.

Менеджер. Мой лучший друг. Лучший – в том смысле, что рядом чаще других.

Он выглядел… уставшим.

Не испуганным. Не убитым горем. Уставшим, как после сложной съёмки: теперь это нужно будет как‑то монтировать.

– Чё было? – спросил я.

Голос был чужой – низкий, сиплый, чужой. Он потёр глаза. Секунда паузы.

– Было ДТП, – сказал он. – Ты жив. Уже хорошо.

– Остальные? – спросил я. Сам не помня, о ком «остальные», просто чтобы спросить.

– Потом поговорим, – отрезал он. – Ты ничего не принимал. Ясно?

В палату заходили люди в белых халатах. Что‑то спрашивали. Что‑то записывали.

Какой‑то мужчина в форме задавал вопросы:

– сколько пил, что принимал, видел ли сигнал, помнит ли мигалки.

Я отвечал честно:

– Не помню.

Часть было правдой. Часть – удобной версией.

Менеджер стоял сбоку и мягко подправлял углы:

– Он сейчас в шоке, он сам не свой, можно потом.

– Он известный человек, вокруг будет шум, давайте аккуратнее.

Я лежал и впервые за долгое время был абсолютно трезв.

И это было хуже любой ломки.

Телефон мне отдали только на следующий день.

– Набери кого‑нибудь, близких, – сказал менеджер и ушёл в коридор «решать вопросы».

Я не знал, кому звонить.

Я знал, куда смотреть.

Открыл ленту – и мир вывалился на меня, как мусорный бак.

Моё лицо – во всех новостях.

Скриншоты из стрима – до удара.

Запись с регистратора чужой машины – момент столкновения, без звука, но с очевидной геометрией катастрофы.

Заголовки:

«Популярный блогер попал в ДТП с участием кареты скорой помощи. Погиб ребёнок».

«Он шутил в прямом эфире за секунды до столкновения».

«Смертельный стрим: цена лайков».

Глаза сами дергались к комментам.

Я читал, пока не стало физически холодно.

«Пусть сдохнет».

«Посадить на пожизненное».

«Если бы это был мой сын, я бы его собственноручно…»

«Как обычно отмажут».

«Он буквально сказал “подписывайся, пока все живы” за минуту до того, как убил ребёнка. Символично же».

Сквозь эту кашу пробивались факты.

Машина скорой.

Мальчик в тяжёлом состоянии.

Каждая минута – на счету.

Я не пропустил.

Я думал, что всё повернётся вокруг меня. Повернулось – вокруг него.

Он умер прямо на том перекрёстке.

Меня начали спасать. Юристы приходили один за другим.

Менеджер говорил такими фразами, будто у него на языке встроенный суфлёр:

– Мы признаём, что это трагедия, но нужно учитывать…

– Была сложная дорожная обстановка.

– У скорой и так были низкие шансы.

– Мой клиент сам в тяжёлом состоянии, нам важно не давить.

После меня давили на других. Свидетель внезапно «перепутал» цвета на светофоре. Запись с одной камеры вдруг оказалась «частично утеряна». В заключении появилось слово «стечение обстоятельств».

Где‑то в глубине меня катилась маленькая, мерзкая мысль:

«ну… может, и правда, он бы не выжил в любом случае».

Я её слышал.

Но делал вид, что нет.

Меня спрашивали:

– Чувствуете ли вы вину?

Я отвечал:

– Да.

Но это было «да» для протокола. Настоящее «да» ещё не проснулось.

В новостях меня назвали «детоубийца», «звезда с кровью на руках».

В комментариях хотели только моей смерти. В личку приходили угрозы и ссылки на профили погибшего.

У него была обычная аватарка. Улыбка. Дурацкая футболка. Я мог бы встретить его у себя на встрече подписчиков. Помахать, сделать селфи, показать в сторис.

Я смотрел на это фото и думал:

«если бы он просто не болел в тот день;

если бы его родители выбрали другую больницу;

если бы мы не поехали в стрим;

если бы я…»

Вариантов «если бы» было много.

Во всех них я был жив.

И только в одном – в реальном – жив был я один.

Хейт не вечен. Даже такой. Неделя – меня рвут на куски. Две – спорят, кто больше виноват: я, система, дороги, бог. Три – у людей появляются новые поводы для ярости.

Алгоритмы, как и всегда, сделали своё дело: выжали максимум возмущения, показали рекламу на фоне моей морды – и пошли дальше.

Менеджер сказал:

– Сейчас главное – не лезть. Затаимся.

– А что с родителями? – спросил я.

– У них свои адвокаты, – ответил он. – Не думай об этом.

– А о чём думать?

Он замялся:

– О будущем.

О будущем думать было невозможно.

О прошлом – невыносимо.

Я выбрал третий вариант:

перестать думать вообще.

Меня отпустили. Не в смысле «простили». В смысле «выписали».

Из больницы – домой. Домом была квартира, в которой я бывал реже, чем в студии. Внутри – дорогой диван, телевизор на полстены, кухня, где никто не готовил. Холодильник с алкоголем, дверца, которого открывалась намного чаще, чем входная.

Первую неделю я не выходил. Смотрел в потолок. Листал новости. Выпивал чтобы притупить память.

Потом алкоголя стало не хватать.

Дилер пришёл, как курьер с доставкой еды:

– Ты как? – спросил.

– Лучше всех, – ответил я. – Есть такое, чтобы не помнить?

Оказалось, что почти всё такое.

Я начал активно.

Чтобы заснуть.

Чтобы не думать.

Чтобы не помнить.

Жизнь сократилась до цикла: проснулся – нашёл что‑то, чтобы сожрать – вырубился – провал – проснулся.

Иногда между этим кто‑нибудь звонил. Я не брал.

Иногда кто‑то стучал в дверь. Я не обращал внимания.

В паузах мне снился тот мальчик.

Не так, как на фото, а… просто ощущение, что где‑то в машине кто‑то перестал дышать из‑за меня.

Я подавлял сны дозой.

В какой‑то момент я перестал отличать: где обычный провал после приёма, а где – момент, который я сознательно хочу выжечь.

Я думал, что таким образом избавляюсь от вины.

На деле я избавлялся от себя.

В последний раз всё было очень тихо. Я просто устал просыпаться. Принял. Лёг. Думал: «Ну, пару часов посплю, потом…»

Никакого «потом» не было.

Не было ни света, ни тоннеля, ни голоса: «ещё не время».

Сначала я подумал, что всё, я умер. Потому что не чувствовал тела. Нет рук, которыми можно пошевелить. Нет век, которыми можно моргнуть. Нет воздуха, который можно вдохнуть.

Но была… как бы радиостанция.

Голоса.

Не один, не два. Сотни. Тысячи. Смешанные, как чат, когда донатят всем сразу.

«…этот ублюдок…»

«…как можно было не пропустить…»

«…ребёнок, прикинь, ребёнок…»

«…и что, он до сих пор на свободе?..»

«…если бы я был отцом, я бы…»

«…уже год прошёл, а я всё равно…»

Фразы не имели начала и конца. Они просто были. И везде был я, моё имя. Настоящее, сценическое, ник – все варианты сразу.

Иногда к этому шуму примешивалась картинка:

– Лента новостей на чужом экране: коллаж из моей улыбки и детской фотографии.

– Репортаж на фоне кладбища: диктор говорит про ответственность инфлюенсеров.

– Подкаст, где двое умных, сытых людей обсуждают, как «слава ударяет в голову».

Я не чувствовал времени. День? Год? Десять минут? Всё было одним и тем же.

Я не чувствовал себя.

Только имя, к которому липли слова «убил», «не пропустил», «отмазали», «ненавижу».

Я был шумом вокруг собственных новостей.

Потом что‑то изменилось.

Не резко. Сначала – как будто гул стал чуть тише. Меньше людей обсуждали меня между делом. Меньше новостей, где фигурировало моё лицо. Меньше «смотрите, какой урод».

Но там, где упоминания оставались, они становились… глубже.

Где‑то женщина говорила не просто «урод», а:

– Я сегодня видела его опять.

И в слово «видела» было вложено столько лет боли, что от него становилось холодно.

Где‑то мужчина отвечал:

– Я не могу это смотреть.

И это «не могу» звенело непривычной честностью.

Впервые за всё это непонятно сколько я почувствовал, что я не везде и нигде сразу.

Что я… начинаю проявляться.

Словно кто‑то нажал паузу на общем шуме и включил один конкретный канал.

Я оказался на кухне.

Просто – был нигде, и вдруг – здесь.

Кухня обычная, не из каталогов:

облупившаяся плитка, выцветшая скатерть, вкривь приделанный шкафчик, который кто‑то всё забывает починить.

На столе – две чашки.

Чай в одной уже остыл, из другой ещё идёт пар.

Телефон лежит между ними, как ещё одна кружка – только с другим содержимым.

Женщина лет сорока с чем‑то сидит, держит руками края стола, как будто иначе её утащит в бездну.

Мужчина напротив курит у открытого окна. Пепел падает на подоконник, но он не замечает.

– Опять? – спрашивает он, кивая на телефон.

Голос с хрипотцой, будто горло ободрано криками и сигаретами.

– Сам вылез, – тихо отвечает она.

Говорит, не глядя. Лжёт, и оба это знают.

На экране пауза. Я на стоп‑кадре. Криво усмехаюсь. Руки на руле. Свет фар бьёт в лобовое.

Сверху заголовок: «Три года спустя: помните этого?»

Я стою… нет, я есть… в углу кухни. Не тень, не отражение.

Я просто есть. Я чувствую запах табака, холод от окна, липкость стола. Чувствую, как кофе когда‑то пролили на линолеум, и так и не вытерли до конца.

Чувствую их.

Женщина дотрагивается пальцем до экрана. Видео запускается.

Мой голос – с чужой интонацией, чужой уверенностью – орёт:

– Подписывайся, пока все живы!

Женщина вздрагивает так, будто кто‑то ударил её ладонью по затылку.

Мужчина стискивает зубы.

– Выключи, – говорит он.

– Если выключу, – отвечает она, – будет чувство, что его никогда не было.

– Он был, – шипит он. – Не этот. Наш. Об этом надо помнить.

Они говорят не обо мне.

Но именно я стою в углу, как грязное пятно, которое не оттирается.

Я пытаюсь заговорить.

Сказать «извините».

Сказать хотя бы «я…».

Воздух сжимает слова где‑то между горлом и ничем.

Я – звук без динамика.

Мысль без рта.

Когда женщина, дрожащим пальцем, закрывает видео, меня выбрасывает обратно в ничто.

Так началась моя новая жизнь.

Если это можно назвать жизнью.

Каждый раз, когда кто‑то «не просто вспоминал обо мне как о новости», а «заново проживал ту ночь», я оказывался рядом.

Комната подростка. На стене – постеры каких‑то групп. На столе – ноутбук. На экране – старое интервью со мной, ещё до аварии.

– Смотри, – говорит он другу по голосовой, – это тот, который скорую не пропустил. Помнишь кипеш был?

– А, этот, – отвечает в трубке. – Чё с ним стало? Отмазали?

– Да ХЗ, – пожимает плечами парень. – Но видосы до сих пор прикольные.

Он мотает старый ролик, где я играю идиота в супермаркете. Ржу, прыгаю по тележкам, мешаю людям пройти.

Я стою за его спиной и вижу себя на экране: живого, громкого, ещё ничего не совершившего с точки зрения закона, но уже с тем же отношением к людям, что привело к тому перекрёстку.

Парень хмыкает:

– Чел, он когда это снимал, уже, наверное, был конченным. Просто тогда ещё смешно было.

Меня прокалывает изнутри. Не потому что обидно – потому что правдиво.

Кабинет психолога.

Та же женщина. Сидит, сжимая в руках скомканную салфетку.

– Иногда мне кажется, я его слышу, – говорит она.

– Сына? – мягко спрашивает психолог.

– Его тоже, – шепчет она. – Но этого… который за рулём был. Как будто он хихикает где‑то.

– Это флешбеки, – объясняет психолог. – Травматическая реакция.

– Нет, – упрямо качает головой женщина. – Как будто он тоже здесь. Просто… не может уйти.

Она смотрит в угол кабинета.

Прямо в меня.

Я на секунду чувствую, как будто у меня снова есть очертания. Как будто на месте, где должны быть руки, появляется что‑то тёплое и тяжёлое.

Если бы я мог, я бы упал на колени.

Но я – тень мысли, а не человек.

Психолог записывает что‑то в блокнот, не оборачиваясь.

Меня отбрасывает прочь, когда сессия заканчивается.

Годовщина.

Кладбище.

Сырая земля, серый день, как будто кто‑то выключил насыщенность у мира.

Небольшой памятник.

Фото мальчика – он смотрит в объектив немного смущённо, как все дети, когда их пытаются приучить к камере.

Цветы. Свечка.

Они вдвоём.

Больше никого.

– Три года, – говорит мужчина.

– Три, – отвечает женщина.

Она поправляет игрушечную машинку на могиле.

Они с мужем переглядываются:

– Слышал? – тихо спрашивает она.

– Что?

– Опять писали про него, этого… – она не произносит моего имени. – Случай похожий был, но с благополучным исходом.

Я стою в двух шагах.

Слышу, как сердце мужчины стучит сквозь его куртку.

Чувствую, как холод тянется от плиты вверх, к лицу ребёнка на фотографии.

Я хочу сказать: «Забудьте».

Пожалуйста.

Забудьте.

Они молчат.

Только дышат.

Дышат за троих.

Я – не могу дышать.

На секунду мой собственный ритм совпадает с их:

тук… тук… тук…

Я почти живой.

Потом они уходят.

И я – тоже. Не по своей воле.

Иногда я попадаю в странные места. В маршрутку, где двое спорят о новостях.

– Сейчас опять пишут, какие блогеры ублюдки, – произносит один.

– А что, не так? Помнишь, тот был, скорую не пропустил.

– Давно это было.

– А родителям не давно, – жёстко говорит первый.

Моё имя пролетает между ними, как мусорный пакет по ветру. Я мелькаю на секунду на экране у водителя – старый сюжет фоном.

В камеру наблюдения в супермаркете, где кассирша залипла в телефон. Она смотрит подборку: «10 самых громких скандалов с блогерами».

Я – под номером семь. «Блогер, который не пропустил скорую».

В тюремную камеру, где какой‑то зэк криво ржёт:

– Ты жалуешься? Вот тебе контент: один тип ребёнка убил, и ему за это ничего.

– Да я знаю, – бурчит сосед. – Видел. Сам убил бы.

«Убил бы».

Слово звучит как глоток воды, которого мне не дадут.

Я не знаю, сколько это всё длится. Иногда кажется – вечность. Иногда – что с момента аварии прошло всего несколько часов.

У меня нет часов. Нет дней недели. Нет нового года, дня рождения, «годовщины канала».

Есть только:

– вспышки чужой боли,

– и паузы между ними.

В паузах – ничего.

Никаких снов, никаких мыслей.

Полнейший ноль.

Каждый раз, когда чья‑то память обо мне вспыхивает, как спичка, я загораюсь вместе с ней – на секунду, на минуту, на час.

Потом опять затухаю.

Я живу фрагментами,

как и раньше.

Разница в том, что раньше фрагменты были весёлые,

а теперь я всего лишь отголосок чьей-то боли.

Я давно перестал злиться на хейтеров.

В первые разы, может, где‑то там, в глубине, ещё шевелилось:

«Да, я виноват, но вы такие праведные, потому что это не вы были за рулём», «вас тоже несёт, просто вы никому не интересны», «система меня подняла, система пусть сама и отвечает».

Постепенно все эти «но» отвалились.

Осталось простое:

– Да, я ублюдок.

– Да, я сделал.

– Да, мне повезло выжить.

– Да, ему нет.

И ещё одно, самое неприятное:

– Да, я бы мог не поехать. Мог притормозить. Мог выключить стрим. Мог послать чат.

Я ничего из этого не сделал.

Если раньше я относился к людям как к декорации, теперь я стал декорацией их боли.

Раньше я любил, когда меня пересматривают.

Теперь каждый такой просмотр – ещё один круг моего личного ада.

Я, кажется, раскаялся.

Это смешно звучит – даже для меня.

Никакого великого озарения, никакого «я понял всё и теперь другой».

Просто в один из дней, стоя в той самой кухне, где женщина – мать – в тысячный раз включала моё видео, как будто пытаясь вырвать из него хоть какое‑то объяснение, я поймал себя на мысли:

если бы можно было вернуть ту ночь, я бы встал на тормоз так, чтобы об асфальт стёрлись не шины, а мои ноги.

Не потому что я добрый. Потому что теперь я знаю цену.

Я не прошу прощения. Не верю, что имею на него право. Не верю, что оно что‑то изменит.

Что‑то внутри меня говорит:

«Раскаяние – это для тех, кому ещё есть куда идти дальше».

У меня нет «дальше».

Есть только «здесь» и «снова здесь».

Сначала я жил сам.

Я мог выбирать, куда идти, что снимать, кого любить, кого не замечать. Я мог сесть за руль или не садиться. Я мог затормозить в любой момент.

Потом я жил в чьих‑то сторис.

Меня вытаскивали из кармана телефонов и выстраивали в вертикальные ролики. Я появлялся на экранах, когда у кого‑то был скучный обед или долгая поездка. Я существовал, пока меня листали. Я хотел быть вечным контентом. Хотел, чтобы меня пересматривали, цитировали, делали из меня мемы. Хотел, чтобы моё лицо не исчезало из ленты.

Сбылось.

Теперь я существую только в страданиях людей, которым эти страдания и дал.

В их кухнях, где чай остывает быстрее, чем у них проходят слёзы. В их снах, где я иногда мелькаю на заднем плане кошмаров. В их сжатых кулаках, когда они в тысячный раз проговаривают: «если бы тогда…».

Я раскаялся.

Но это ничего не меняет.

Пока где‑то в баре кто‑то включает «тот самый видос» и говорит:

– Помнишь этого придурка?

– Да, говорят, он где‑то пропал. Может, сдох уже.

Я появляюсь рядом, как тень от чужой лампы.

Пока мать шепчет моё имя в подушку, не зная, кого просит – бога или пустоту.

Я стою у её кровати, не имея возможности ни уйти, ни сказать слово.

Пока хоть один человек помнит, что я сделал, я не исчезну.

Я буду вечно здесь бродить – между их памятью и своим прошлым, как плохой ролик, который невозможно перемотать до конца и нельзя удалить из истории.

Образ

Я просыпался не по будильнику – от статистики.

Телефон вибрировал под подушкой, как нервный зверёк: уведомления, отметки, комментарии, «отметил вас в истории». Я открывал экран – и видел себя: в ленте, в рекомендациях, в мемах, в чужих монтажах «смешные провалы», в подборках «10 моментов, когда он переборщил».

Настоящая жизнь была где‑то между всем этим – в промежутках, когда телефон садился или падала сеть. Первые годы казалось, что всё идеально. Я был везде: стримы, коллабы, подкасты, «залетай на наш эфир, просто посидишь, ты же звезда».

Меня цитировали без ссылки. Мой голос ставили на рингтоны. Мои реакции разбирали в тредах: «а он тут настоящий или уже играет?» Я не был особенно амбициозным. Мне просто нравилось видеть, как при моём появлении в кадре у людей меняется выражение лица. Это был лучший наркотик – пока его хватало.

Глюк я заметил не в голове, а в кадре. Мы делали большой коллаб‑стрим: лайв, мини‑концерт, тупые челленджи, по экрану бегут донаты, чат, который не успевал прогружаться. Я стоял за занавеской, смотрел на монитор с чатом – он летел стеной. Менеджер хлопнул по плечу:

– Всё, выходим. Работаем, как всегда. Ты знаешь.

Я знал. Точка входа – самая вкусная: первый кадр, первая шутка, первый мем. Красный индикатор «в эфире» щёлкнул. Свет. Микрофон в руке. Чужие лица по кругу. Чат прыгает, как сердечный монитор.

Я начал говорить. Шутки, реакции, крики. Любимый ритм: они пишут – я отвечаю – донаты – подхват чужой фразы – очередной «момент».

Потом вдруг стало… тихо. Не в эфире – внутри.

Картинка продолжала идти: я в окошке превью, гости, машущие руками, анимации спонсоров по краю, «класс», «топ», «ого, он ещё жив» – в чате. Но звук как будто уходит из моего уха. Как в фильме, где героя топят: всё вокруг ещё двигается, а у тебя в голове – глухой аквариум.

Я посмотрел на ладонь с микрофоном – и на долю секунды она показалась чуть прозрачной. Не метафорически. Как слой в редакторе, у которого убрали непрозрачность. Микрофон будто слегка прошёл сквозь саму руку. Я моргнул. Следующий кадр: я лежу на диване в гримёрке. Кто‑то смеётся. Кто‑то спорит, в какой бар потом. Менеджер сидит в углу, листает ленту.

– Ты норм? – спрашивает он.

– Что было? – спрашиваю я. Голос – как после простуды, во рту – железо.

Он пожимает плечами:

– Да ничего. Переутомился, ушёл на автопилот. Мы докрутили без тебя. Чат был в экстазе. И, уже отворачиваясь:

– Тебе надо поаккуратнее. Ты ж не интерфейс, ты пока живой.

Я смеюсь. Так проще. Провалы стали рутиной. После провалов я становился легче – буквально.

– Ты помнишь, как вчера вёл ночной? – спрашивал кто-то.

– В общих чертах, – отвечал я. – А что?

Я листал свои же сторис, как чужие: вот я, вот мои «самые честные пять минут», вот очередной «абсурдный заход в бар». Я помнил настроение. Не помнил, когда именно что сказал. Как если бы кто‑то вырезал из меня куски и вставил вместо старых «лучшие».

Жизнь делилась на: кадры, которые я делаю; кадры, которые делают меня; провалы между. Я перестал понимать, где я. Было главное: статистика. Охваты, удержание, вовлечённость. Менеджер приносил отчёты:

– Смотри, здесь ты провалился в удержании, но зато выстрелил по репостам;

– здесь просели лайки, но комментарии ушли в небо;

– тут алгоритм тебя чуть прижал, надо вернуть «честный формат».

Я кивал. Честность – это когда ты говоришь всё то же самое, только бесплатно и без логотипов.

Первый тревожный звонок прозвучал не в груди, а в аналитике. Утром я проснулся, потянулся к телефону. Лента, личка, отметки – привычный шум.

Только тон поменялся.

Не «ты бог», «я плачу и смеюсь», а:

– «А ты куда пропал? Решил завязать?»

– «Что‑то никто твои старые видосы не пересматривает. Чем ты алгоритмам не угодил?»

– «Я думал, ты уже умер, если честно».

Я открыл статистику. Цифры были… нормальные. Живые. Но не те. Раньше каждый новый видос разносил меня по городу. Люди меня обсуждали, репостили. Теперь – ровный, вялый шум. Люди лайкали, скроллили, шли дальше.

Я выкинул в ленту кусок старого, проверенного: тот самый монолог «с которого всё началось». Раньше под ним писали: «золото», «это про меня», «плачу».

Теперь: пара десятков «класс», один «олдскул», один честный:

«Чёт уже не то, бро. Сам себя пародируешь».

Я смотрел на экран и впервые за долгое время почувствовал что‑то кроме усталости. Как будто сценарий, по которому я жил, начал сползать с таймлайна.

Идея «вернуться честно» пришла не мне. Её принёс Менеджер.

– Надо отыграть выгорание, – сказал он. – Люди это любят. Любят, когда им честно говорят, что всё это выматывает. Он улыбнулся своей правильной улыбкой: – Это хороший сезон для искренности.

Мы сняли студию – не нашу обычную, «рекламную», а тот самый формат, где он устраивал свои «разговоры по душам»: круглый стол, два микрофона, мягкий свет, ничего лишнего.

Я зашёл туда с другой стороны – не из‑под софитов, а из‑за камеры. Менеджер уже сидел, как всегда идеально собранный:

– Поговорим, – сказал он, показывая на стул. – Но сначала не в эфир.

Камеры стояли, но индикаторы не горели. Оператор ковырялся с балансом белого, ассистент вертел в руках петличку. Менеджер положил на стол папку. Тонкую. Без логотипов. На первой странице – моё настоящее имя. Не ник. Не бренд.

– Наши ребята из бэк‑офиса поговорили с платформой, – сказал он. – Ты им всё ещё интересен. Он говорил так, как будто обсуждает не мою жизнь, а рекламную кампанию.

– Интересен был, – отмахнулся я. – Алгоритм меня забывает.

– Алгоритм любит образы, – сказал он. – А ты сейчас – живой человек. Со сном, усталостью, страхами. Это всё мешает.

Он произнёс «живой человек» так, как будто это дефект. Я уставился на папку:

– И что вы предлагаете?

Он чуть оживился. Его глаза стали менее стеклянными.

– Есть новая опция, – сказал он. – Мы уже тестировали на нескольких.

Мы берём твой образ – голос, мимику, реакции – и собираем модель. Дальше модель работает с платформой напрямую. А ты… – он сделал паузу, – ты отдыхаешь.

– В смысле? – спросил я. – Мой клон ведёт эфиры?

– Что‑то вроде, – кивнул он. – Платформа умеет достраивать: подбрасывать шутки, реакции. Твой портрет, только менее уставший. Ты будешь получать процент с контента, даже если в этот момент будешь лежать на диване и смотреть в потолок.

Он перевернул страницу. Юридический язык, привычные формулировки: «неисключительные права», «использование образа», одна жирная строчка: «Платформа вправе создавать и использовать цифровые версии образа в отсутствие фактического участия носителя.»

– Ты и так уже отдавал нам это по двенадцать часов в день, – сказал Менеджер. – Сейчас часть нагрузки заберёт машина.

– А я… где буду? – спросил я.

– Ты будешь автором, – улыбнулся он. – Источником. Твоё дело – иногда подкидывать системе новые истории. Ощущения. Всё остальное – на ней.

Он подтолкнул ко мне ручку.

– Можешь не соглашаться, – добавил он. – Тогда через полгода будет ещё один «кто это вообще» в комментариях. Алгоритм не любит тех, кто устал.

Я смотрел на бумагу и видел: пустую кухню без софитов; родительскую квартиру, куда я давно не звонил; студию, где Менеджер будет уже с другим за этим столом; очередной стрим с кем‑то, кто «ещё держит».

Я взял ручку.

– Есть подвох? – спросил.

– Подвох в том, – сказал он, – что ты можешь вернуться к тому, кем был до хайпа. Обычным человеком. Без просмотров. Без нас.

Он сказал «обычным» так, будто это диагноз.

Я подписал.

Золотой месяц был красивым. Я почти ничего не делал. Контент выходил по расписанию. В ленте: новые форматы, рубрики, «тот самый честный выпуск».

Я включал телефон и видел себя бодрым, остроумным, чуть мудрее, чем я есть на самом деле. Где‑то в глубине радовало: «я ещё не совсем пустой, если из меня можно собрать такое». Где‑то рядом зудело: «я этого не говорил».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.