Лен Дейтон
Шпионское грузило
Роман

Len Deighton

Spy Sinker

A Novel

* * *

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2025

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2025

Глава 1

Англия. Сентябрь 1977 года

– Брет Ранселер, ты просто бессердечный подонок. – Жена говорила тихо, спокойно, но с такой силой убежденности, что казалось, пришла к этому выводу после долгих и трудных размышлений.

Брет продрал глаза. Им владело еще то блаженное полусонное забытье, из которого так трудно вынырнуть в явь. Но Брет, отнюдь не гедонист, а скорее пуританин, воспринимал себя как прямого наследника тех богобоязненных несгибаемых нонконформистов, которые и колонизировали Новую Англию. Наконец он открыл глаза.

– В чем дело? – Он взглянул на часы.

Было еще очень рано. В комнату, несмотря на опущенные жалюзи, пробивались солнечные лучи. Он посмотрел на жену, которая сидела на постели, одной рукой обхватив колено, а в другой держа сигарету. Она глядела не на него, а прямо перед собой и вообще вела себя так, словно его не было рядом. Она затягивалась сигаретой и, едва выпустив дым изо рта, тут же снова затягивалась. Кольца плывущего дымка были того же желтоватого оттенка, что и потолок, и цвет лица его жены.

– До чего же ты хладнокровен! – сказала она. – Впрочем, это как раз то, что и требуется для твоей работы. – Ее даже не интересовало, проснулся ли он. Ее это вообще не заботило. Она говорила то, что давно собиралась сказать, но никак не решалась. Слышал ее муж или нет – для нее это было не важно.

Никак не отреагировав на эту тираду, он рывком отбросил простыню и вылез из постели. Двигался без усилий, легко и спокойно, словно стараясь не побеспокоить ее. Повернув голову, она посмотрела ему вслед, когда он шел по ковру. Без одежды он казался худым, если не сказать – тощим, – возможно, поэтому и выглядел столь элегантным в сшитых на заказ костюмах. Ей тоже не мешало бы похудеть.

Войдя в ванную, Брет откинул занавеску и открыл окно. Стояло прекрасное осеннее утро. Освещенные солнцем деревья отбрасывали длинные тени на тронутой золотом увядания траве. Клумбы кустились увядающими стеблями цветов. В самом конце сада, где ивовые заросли спускались к самой воде, водная рябь отсвечивала голубизной. Стоявшие у пристани две гребные лодки легко покачивались среди отсветов умирающей листвы на воде. Он любил этот дом.

Начиная с восемнадцатого столетия многие преуспевающие лондонцы предпочитали жить в таких усадьбах у верхнего течения Темзы. На участках, подходивших к самой воде, кирпичные стены скрывали своих обитателей от Чезуика до Ридинга. Усадьбы были всех видов, размеров и стилей – от дворцовых резиденций в венецианском стиле до современных апартаментов на три спальни, как вот эта.

Брет Ранселер сделал десять глубоких вдохов, как всякий раз перед началом упражнений. Вид сада вселил спокойствие в его душу. Как и всегда. Он не был завзятым англофилом, но едва обосновавшись на этом заброшенном клочке земли, он сразу понял, что отныне любовь к нему никогда его не покинет. Река, текущая у изножья сада, была не простым водным потоком, это была Темза! Темза, которая навевала воспоминания о старых лондонских мостах, о Вестминстере, Тауэре и конечно же о шекспировском «Глобусе». Он, проживший тут не один год, до сих пор не мог поверить в свое счастье. Ему бы хотелось, чтобы и его американская жена разделяла эти чувства, но она говорила, что Англия «провинциальна», и видела здесь одни лишь отрицательные стороны жизни.

Причесываясь, он смотрел на себя в зеркало. Выступающие скулы и светлые волосы достались им с братом в наследство от матери. Плюс отменное здоровье, которое следовало считать просто бесценным даром. Он накинул красный шелковый халат. Услышав из-за двери ванной движение и позвякиванье посуды, он понял, что его жена наливает себе воды из бутылки. Спала она плохо. Ему пришлось привыкать к ее постоянной бессоннице. Он перестал удивляться, когда, просыпаясь по ночам, видел, как она пьет воду, курит или читает очередную романтическую повесть.

Когда он вернулся в спальню, она все еще была здесь: сидела на постели скрестив ноги; ее желтая ночная рубашка задралась, обнажая бедра, а смявшийся воротничок как бы образовывал жабо вокруг головы. У нее была бледная кожа – она избегала бывать на солнце, – фигура полноватая, но не чрезмерно, волосы постоянно растрепаны. Почувствовав, что он разглядывает ее, жена подняла на него глаза. В свое время подобная поза, вызывающий взгляд и сигарета во рту возбуждали его. Скорее всего в нем говорило бесстыдное распутство, которое он пытался скрывать. Если бы он мог так справляться со всеми своими проблемами…

Он зашел в альков, отведенный под гардероб, и распахнул зеркальную дверь шкафа, чтобы выбрать пиджак из двух дюжин других, висящих там в плотной бумаге и пластиковых мешках, в которых их доставили из чистки.

– Ты бессердечен! – повторила она.

– Не надо, Никки, – сказал он. Ее имя – Никола. Ей не нравилось, когда ее называли Никки, но сейчас уже было слишком поздно вспоминать об этом.

– Да, именно так, – сказала она. – Для тебя послать человека на смерть – словно выкинуть старое письмо. Ты бессердечен. Я никогда не любила тебя, да и никто тебя не любит.

Что за чушь она несет. Должность Брета Ранселера в СИС[1] именовалась – заместитель контролера европейского экономического отдела. И, хотя об этом можно было только догадываться, случалось, что от него исходило конечное одобрение опасных заданий. Но когда эти непростые решения принимались, Брету не приходилось стыдиться за них.

– Тебе стоило бы хорошенько подумать, прежде чем бросать мне такие упреки, – рассудительно произнес он, подбирая на свету, падавшем из окна, к светлому пиджаку соответствующие брюки. Скомкав синюю оберточную бумагу, он кинул ее в плетеную корзину. Затем он выбрал рубашку и белье. В подобном скандальном настроении Никки могла выкрикивать мелодраматические обвинения в присутствии любого незнакомца, с которым ей довелось бы встретиться. Раньше она себе ничего такого не позволяла, но прежде он никогда и не видел ее в таком состоянии.

– Я уже думала об этом, – сказала она. – Причем основательно.

– А что, этот твой мыслительный процесс начался до или после ленча в минувшую среду?

Она холодно взглянула на него и, перед тем как ответить, выпустила клуб дыма.

– Йоппи не имеет к этому ровно никакого отношения. Неужели ты думаешь, что я стала бы обсуждать тебя с Йоппи?

– Что раньше случалось. – То, как она относилась к этому дешевому баварскому шулеру с дурацким уменьшительным именем, просто выводило его из себя.

– То совсем другое. Это было несколько лет назад. Ты на меня еще так не действовал.

– Йоппи – ничтожество! – выпалил Брет, рассердившись на самого себя за то, что позволил своим чувствам прорваться. Посмотрев на нее, он не впервые ощутил приступ убийственного гнева. Он смог бы без малейших сожалений задушить ее. Не важно, последнее слово все равно останется за ним.

– Йоппи – прекрасный принц во плоти, – подзуживая его, ответила она.

– Таких принцев в Баварии десять на пенни.

– А ты просто ревнуешь, – сказала она, не пытаясь даже скрыть своего удовольствия при одной этой мысли.

– Из-за того, что он увивается вокруг моей жены? – Не будь смешным. Йоппи женат.

– Всего один день, насколько я наслышан.

– Порой ты ведешь себя как сущий ребенок, Брет.

Он не ответил, лишь бросил на нее взгляд, полный нескрываемого отвращения. Он на дух не переносил стиля поведения американцев вроде его жены, пытавшихся подражать грошовым европейским аристократам. С Йоппи они встретились в Аскоте в июне. Йоппи был поклонником скачек на приз Коронации и прибыл сюда с большой группой немецких друзей. Он пригласил Ранселеров провести уик-энд в доме, который снимал недалеко от Парижа. Они приняли его приглашение, но Брету общение с ним не доставило никакого удовольствия. Он заметил масленые взгляды, которые Йоппи бросал на Никки, а Брету не нравилось, когда мужчины таким образом смотрели на его жену. Никки же делала вид, что не замечает их; во всяком случае, так она утверждала, когда Брет изложил ей свои претензии. И теперь Йоппи предложил Никки провести с ним ленч, не утруждая себя даже такой формальной вежливостью, как приглашение и Брета, отчего тот был буквально вне себя.

– Принц Йоппи, – с ударением на первом слове, чтобы подчеркнуть свое презрение, сказал Брет, – всего лишь дешевый мошенник.

– Ты что, его допрашивал?

– Я прогнал его данные через компьютер, – ответил он. – И выяснилось, что он в списке отъявленных дельцов-мошенников. Вот почему мы и должны держаться от него подальше.

– Я не работаю на твою паршивую разведслужбу, – сказала она. – Напоминаю на тот случай, если ты забыл. Я свободная женщина, сама выбираю себе друзей и говорю с ними о том, о чем хочу.

Понимая, что она пытается спровоцировать его, он все же прикидывал, не стоит ли ему позвонить дежурному офицеру. Он может связаться со службой внутренней безопасности. Но Брету не улыбалась мысль описывать прелесть своей семейной жизни какому-то молодому подчиненному, который скорее всего запишет их и сунет в какое-нибудь досье.

Он принялся готовить ванну, отрегулировав оба крана так, что она наполнялась водой соответствующей температуры. Он вылил шампунь в исходящую паром воду, и та бурно вспенилась. Пока ванна наполнялась, он вернулся к Никки. При данных обстоятельствах умнее всего было бы урезонить ее.

– Разве я чем-то провинился? – с рассчитанным смирением произнес он, присаживаясь на кровать.

– О нет! – последовал саркастический ответ. – Только не ты. – Она прислушивалась к тому, как вода с гулом, напоминавшим отдаленные раскаты грома, лилась в ванну.

Напряженно обхватив руками колени, она на минуту забыла даже о сигарете. Он внимательно смотрел на нее, пытаясь уловить в выражении ее лица хоть намек на причину, вызвавшую гнев. Потерпев неудачу в этой попытке, он сказал:

– Тогда в чем же дело?.. – И затем быстро перешел на мирный тон: – Ради Бога, Никки. Я должен отправляться в контору.

– «Я должен отправляться в контору». – Она пыталась передразнить его англицизм, который он усвоил, живя здесь. Имитировала она не особенно удачно, по-прежнему чувствовался ее гнусавый американский выговор, который так заинтриговал его при первой встрече. Как глупо было с его стороны надеяться, что когда-нибудь она полюбит и Англию, и все английское так же преданно, как и он. – Это все, что представляет для тебя интерес, не так ли? Меня ты никогда не принимал во внимание. Никогда, сойди я даже с ума в этой Богом забытой дыре. – Рывком она откинула волосы назад, а когда они снова упали ей на лицо, она запустила пальцы, чтобы убрать их с глаз.

Он сидел на краю кровати, улыбаясь ей, и говорил:

– Ну, ну, Никки, дорогая. Просто расскажи мне, что тебя тревожит.

Ее выводило из себя это покровительственное «просто». Было что-то неуязвимое в его непреклонной холодности. Ее сестра называла его «застенчивый головорез» и хихикала, когда он отзывался. Но Никки сразу и безоговорочно влюбилась в Брета Ранселера. Как ясно она все это помнит. У нее никогда не было таких ухажеров: стройный, обаятельный, уверенный в себе, с мягким голосом. А уж что говорить о его образе жизни! Костюмы Брета были произведением искусства самых дорогих портных, блестящая полировка его машин говорила, что за ними ухаживает водитель, а в доме его матери сновали преданные и любящие слуги. Она, конечно, любила его, но ее любовь неизменно была замешана на некоем преклонении, если не сказать – страхе. Теперь все это ушло. Под влиянием момента она может высказать ему все, что чувствует.

– Послушай, Брет, – доверительно обратилась она к нему. – Когда я выходила за тебя замуж, я думала, что ты собираешься…

Подняв руку, он остановил ее:

– Разреши мне перекрыть краны в ванной, дорогая. Мы не можем позволить себе затопить кабинет внизу. – Он направился в ванную: шум воды смолк. Потянувший из окна сквознячок охладил пар, который испариной стал оседать на двери. Он попытался развязать узел на поясе купального халата: слишком тугая затяжка служила признаком несколько невротического состояния. Он поднял на нее глаза, и она поняла, что момент упущен. Язык у нее снова был скован немотой: он знал, как заставить ее чувствовать себя сущим ребенком, и ему это нравилось. – Что ты собиралась сказать, дорогая?

Закусив губу, она сделала еще одну попытку, которая на этот раз давалась ей с трудом.

– Той ночью, когда ты впервые признался, что работаешь на секретную службу, я не поверила тебе. Я было подумала, что это очередная твоя романтическая история.

– Очередная? – Он настолько развеселился, что позволил себе улыбнуться.

– Ты всегда был отменным трепачом, Брет. Я-то считала, что все твои выдумки – своеобразная компенсация скучной работы в банке.

Глаза у него сузились, и это было единственным признаком того, что он впадает в гнев. Он уставился на ковер. Ему предстояло заняться своими упражнениями, но она все время долбила его, и он хотел от этого избавиться. Лучше он займется упражнениями у себя в кабинете.

– Ты делаешь им кровопускание. Я запомнила, как ты говорил: сделать им основательное кровопускание.

Как-то ты обмолвился мне, что у тебя есть человек, работающий в Кремле. – Ей хотелось напомнить ему, как в свое время они были близки. – Помнишь? – Во рту у нее пересохло, и она отпила воды. – Ты сказал, что британцам придется это сделать, чтобы они не подросли. Ты сказал, что они могут это сделать, но не знают – как. Потому-то ты туда и пошел, сказал ты.

Брет стоял неподвижно, засунув кулаки в карманы красного купального халата. По сути, он почти не слушал ее: он хотел расстаться с ней, принять ванну, побриться, одеться и провести оставшееся время за кофе и тостами в саду, читая газету, пока не появится его шофер. Но он понимал, что, если сейчас повернется к ней спиной или резко оборвет разговор, ее гневное возбуждение получит новую пищу.

– Может, они и сами смогут, – бросил он, надеясь, что она проглотит его слова.

Она подняла глаза к небольшой акварельке, висевшей над кроватью. У него было много прекрасных картин – большей частью кисти современных английских художников, – но этим приобретением Брет Ранселер гордился больше всего. Работа Стенли Спенсера: пышнотелые английские селянки, резвящиеся в саду. Брет мог разглядывать ее часами, буквально чувствуя запах травы и цветущих яблонь. Он явно переплатил за картину, но отчаянно хотел стать владельцем этой типично английской сценки. Никки не одобряла его желания повесить шедевр в спальне, чтобы наслаждаться им и лелеять его. Она предпочитала фотографии, в чем однажды и призналась во время бурного спора по поводу счетов от портного.

– Ты сказал, что работа с агентом из Кремля – твое наибольшее достижение.

– Неужто? – Посмотрев на нее, он мигнул, обеспокоенный как своим непродуманным поступком, так и ее наивностью. – Я пошутил.

– Не говори так, Брет! – Она была вне себя, что он может не моргнув глазом отказаться от единственного доверительного разговора, который, насколько она припоминает, состоялся между ними. – Ты был абсолютно серьезен. Черт побери, ты говорил совершенно серьезно.

– Возможно, ты и права. – Посмотрев на нее, он перевел глаза на ночной столик, чтобы выяснить, чем она промачивает горло, но алкоголя тут не было, а стояла лишь литровая бутылка воды «Малверн». Вот уже три недели она неукоснительно придерживалась своей строгой диеты – ни хлеба, ни масла, ни сахара, ни картофеля, паштетов и алкоголя. В том, что касалось диет, Никки была потрясающе дисциплинированной, да и кроме того, она никогда не была любительницей выпить: излишества тут же сказывались на объеме ее талии. Когда служба внутренней безопасности впервые проверяла ее, было отмечено ее воздержание, чем Брет был искренне горд.

Встав, он обошел вокруг кровати и направился к ней, чтобы одарить ее поцелуем. Она подставила щеку. Нечто вроде перемирия, но ее яростное возбуждение не иссякло, а лишь немного смягчилось.

– Снова великолепный солнечный денек. Я бы хотел попить кофе в саду. Не составишь мне компанию?

Она повернула циферблатом к себе часы на прикроватном столике.

– Господи Иисусе! Прислуга уже на час опазывает!

– Я вполне в состоянии сам сделать кофе и тосты.

– Для меня это слишком рано. Я дам тебе знать, когда буду готова.

Он заглянул ей в глаза. Она готова была разразиться слезами. Как только он оставит комнату, она начнет всхлипывать.

– Поспи еще, Никки. Хочешь аспирина?

– Нет, я не хочу этого проклятого аспирина. Каждый раз, как я вцепляюсь в тебя, ты спрашиваешь, не хочу ли я аспирина, словно попытка поговорить – один из видов женского помешательства.

Он часто обвинял ее в том, что она мечтательница, в то время как себя считал реалистом и практиком. Истина же заключалась в том, что на деле он был куда в большей степени романтиком и мечтателем, чем она. Это обожание, которое он испытывал ко всему английскому, было просто смешным. Он даже намекал, что готов отказаться от своего гражданства США, надеясь, что получит один из тех рыцарских титулов, которые британцы вручали вместо денег. Эти страсти доставляли ему одно лишь беспокойство.

В конторе было достаточно работы, и первый час или более того Брет Ранселер был занят по горло. Ему принадлежало прекрасное помещение на верхнем этаже современного здания. Его достаточно большой по нынешним стандартам офис был обставлен в соответствии с его собственными идеями, которые воплощал в жизнь один из лучших дизайнеров в Лондоне. Сам он располагался за большим столом со стеклянным верхом. Цветовая гамма – стены, ковер и обтянутая кожей мебель в стиле «честерфилд» – была выдержана в серых и черных тонах, не считая белого телефона. Брет настаивал, что обстановка должна гармонировать с видом на море шиферных крыш центральной части Лондона.

Дав знать о своем присутствии секретарше, он принялся за работу. К середине утра, когда его корзинка исходящих опустела после визита посыльного, он решил отключить телефон и минут двадцать заниматься физическими упражнениями. То было частью его пуританской натуры и воспитания, не позволяющей ему вступать в открытую конфронтацию с женой и оправдывающей стремление в ущерб делу находить время для упражнений.

В рубашке с короткими рукавами, он в тридцатый раз делал подъем на пресс, когда Дики Крайер – соперник по борьбе за освобождающееся кресло контролера немецкого отдела – просунул голову в дверь и сказал:

– Брет, твоя жена пытается до тебя дозвониться.

Брет продолжал медленно и методично делать упражнения на пресс.

– Ну и?.. – спросил он, стараясь не сбить дыхание.

– И голос у нее взволнованный, – произнес Дики. – Говорит она что-то вроде: «Так передайте ему, что у него есть свой человек в Москве, а у меня будет мой человек в Париже». Я попросил ее повторить, но она бросила трубку. – Он смотрел, как Брет заканчивает упражнения.

– Я поговорю с ней позже, – проворчал Брет.

– Она была в аэропорту и ждала рейса. Она прощается с тобой. «Навсегда», – просила передать.

– Что ты и сделал, – сказал Брет; повернув голову, он одарил Дики лучезарной улыбкой, лежа на полу. – Послание получено и понято.

Дики пробормотал что-то о плохой слышимости на линии, кивнул и удалился с чувством, что ему не стоило бы приносить столь неприятные известия. До него доходили слухи, что у Брета не все благополучно в браке, но как бы мужчина ни жаждал бросить свою жену, из этого отнюдь не следовало, что он хотел бы оказаться в положении брошенного. Дики не покидало чувство, что Брет Ранселер не забудет, кто принес ему известие о бегстве жены, что может вызвать в нем неприязнь к посланнику, а это, в свою очередь, может надолго осложнить между ними отношения. Дики был прав в своих предположениях. Ему оставалось только надеяться, что назначение на пост контролера немецкого отдела не достанется Брету.

Щелкнула захлопнувшаяся дверь, и Брет снова принялся качать пресс. Он вменил себе в правило этот убийственный закон: если он остановился во время выполнения упражнения, то начинает его сначала.

По завершении всей программы Брет открыл дверь в небольшую ванную. Моя лицо и руки, он во всех подробностях стал вспоминать утренний разговор с женой. Он решил, что не стоит терять времени, припоминая причину разлада между ними: что сделано, то сделано – и слава Богу. Брет Ранселер всегда утверждал, что ни при каких обстоятельствах он не будет тратить время на ненужные сетования и сожаления, но все же чувствовал себя глубоко оскорбленным.

Чтобы отвлечься и переключиться на другие темы, он стал вспоминать те далекие дни, когда готовилась операция. Он выдвинул несколько возможных способов подрыва экономики Восточной Германии, но никто не отнесся к ним с должной серьезностью. Реакцией генерального директора на представленную массу исследовательских материалов было создание европейского экономического отдела. Откровенно говоря, жаловаться ему было не на что: Брет создал из отдела могущественную империю. Но хотя кабинетные экономические исследования являлись продолжением разведывательной деятельности, ему оставалось лишь сожалеть, что ныне они не занимаются куда более важной идеей – подготовкой изменений в Восточной Германии.

Идея Брета никогда не сможет принести результатов без наличия эффективно работающего агента в верхушке московского КГБ. Он предпочел бы иметь и поистине блистательного агента, предназначенного для долговременного внедрения и сбора информации в Восточном Берлине, столице Германской Демократической Республики. Это может потребовать массу времени: не та комбинация, которую можно сколотить впопыхах, как большинство операций СИС.

У департамента скорее всего имелось несколько дюжин «спящих» агентов, которые уже внедрились на долговременное оседание в той или иной области, – надежные, с давних пор верные агенты в различных коммунистических режимах Восточной Европы. А теперь Брету предстояло найти такого человека, и подбор должен был быть верен. Но долгий и тщательный процесс выбора его надо вести так тонко и безукоризненно, чтобы никому не пришло в голову, чем он занимается. И когда он найдет такого человека, ему предстоит убедить его рискнуть головой в ходе задания, которым в нормальных условиях «спящие» агенты никогда не занимаются. Большая часть их предназначена для глубокого оседания, в ходе которого они всего лишь получают деньги в ожидании подходящего шанса, впрочем пребывая в уверенности, что он никогда так и не наступит.

Словом, будет непросто. На удачу рассчитывать не приходится. С самого начала его может ожидать сдержанность или явное нежелание сотрудничать в силу простой причины, что никогда никому из тех, с кем он имел дело, не говорил, что придется этим заниматься. Затем следует откровенно сказать, что его ждет признание и вознаграждение. Департамент с большой ответственностью относится к таким вещам. И совершенно естественно, что люди, работающие в глубокой тайне, страстно жаждут знаков восхищения и признания со стороны своих шефов, когда все уже будет позади. А если дела пойдут не лучшим образом, то последуют яростные взаимные обвинения, сопутствующие посмертному вскрытию.

И наконец, нельзя сбрасывать со счетов воздействие, которое такая операция окажет на человека, занимающегося столь грязной работой. Не исключено, что ему не суждено будет вернуться. Или, даже если он вернется, ему никогда не будет предоставлена работа. Из немногих выживших, кого довелось увидеть Брету, мало кто получил право сидеть в кресле-качалке с пледом на коленях, позволяя себе говорить лишь на одобренные департаментом темы и тщетно пытаясь привести в порядок потрепанные нервы и разрушившиеся отношения.

Нетрудно догадаться, почему они не могут оправиться. Вы обращаетесь к человеку с просьбой бросить все, что он считает для себя дорогим, и отправиться шпионить в чужую страну. Затем, спустя много лет, вы выдергиваете его обратно – с Божьего соизволения, – чтобы он провел остаток жизни в мире и покое. Но ему не будет ни мира, ни, тем более, покоя. Всех, кто всплывает у него в памяти, он предал или покинул тем или иным образом. Жизнь этих людей разрушена и кончена с той же определенностью, с которой он мог бы предстать перед расстрельным взводом.

С другой стороны, необходимо учитывать оптимальное сочетание между необходимостью разрушить бытие какого-то человека, – возможно, и нескольких членов его семьи, – и той пользой, которую могут принести его действия. В конце концов, речь идет об оптимальной выгоде для общества. Они воюют с системой, убивающей сотни тысяч людей в своих трудовых лагерях, применяющей пытки как нормальный способ полицейских расследований, бросающей диссидентов в психушки. И абсурдно проявлять чрезмерную щепетильность, когда ставки столь высоки.

Прикрыв двери, за которыми скрывался его умывальник, Брет Ранселер подошел к окну и выглянул наружу. Несмотря на дымку тумана, отсюда были отчетливо видны и готический шпиль Вестминстерского дворца, и колокольня церкви Святого Мартина на Трафальгар-сквер, и Нельсон, вознесшийся над своей колонной. Все представляло единую картину. Даже безобразная башня Главной почты смотрелась здесь вполне уместно, ибо более столетия противостояла непогоде. Брет прижался лицом к стеклу в надежде увидеть купол собора Святого Павла. Из окон кабинета генерального директора открывался прекрасный вид на северную часть города, и Брет завидовал шефу. Не исключено, что когда-нибудь и ему удастся здесь обосноваться. Никки отпускала шуточки по этому поводу, а он делал вид, что посмеивается вместе с ней, но не терял надежды, что в один прекрасный день…

Он припомнил заметки, которые делал по поводу проекта. Ему в голову пришла прекрасная мысль: теперь, когда у него есть время и в его распоряжении целый штаб экономистов и аналитиков, он доведет идею до ума. Карты, схемы, расчеты, графики и доступные восприятию данные, которые сможет понять даже генеральный директор, – все это можно прогнать через компьютер. Почему он раньше об этом не подумал? Спасибо тебе, Никки.

Теперь мысли его обратились к жене. Он еще раз сказал себе, что должен быть спокоен и рассудителен. Она его оставила. Все кончено. Он давно предвидел такой исход, но фактически не чувствовал его приближения. И всегда считал, что Никки наконец привыкнет к тому, что вызывало у нее сетования, – точно так же, как он приспособился к ней – в желании сохранить брак. Он потерял ее, иот этого факта никуда не деться, но он дал себе слово, что не станет бегать за ней.

С ее стороны это просто неблагородно: ведь за все время их брака он ни разу не нарушил супружеской верности. Он вздохнул. Теперь ему придется начинать все сначала: встречи, ухаживание, уговоры, лесть, необходимость привлекать к себе внимание на приемах. Ему придется привыкнуть смиряться с уязвленным самолюбием, получая отказ от молодых женщин, когда будет приглашать их на обед. Это всегда было для него нелегко. Смиряться с такими афронтами всегда тяжело. Может, как-нибудь на неделе он пригласит на обед свою секретаршу, которая как-то намекнула ему, что рассталась со своим женихом.

Сев за стол, он стал раскладывать перед собой бумаги, но текст их плыл перед глазами, поскольку все его мысли были заняты Никки. Когда в их браке образовалась трещина? Что послужило началом, что было не так? Как Никки обозвала его – бессердечным подонком? Она была холодна и невозмутима – вот что поразило его больше всего. Снова вспоминая их разговор, он пришел к выводу, что эти спокойствие и безмятежность Никки были всего лишь притворством. Бессердечный подонок? Он сказал себе, что женщинам свойственно говорить абсурдные вещи, когда они находятся во власти неконтролируемого возбуждения. И почувствовал себя лучше.

Глава 2

Восточная Германия. Январь 1978 года

– Дай-ка мне зеркало, – сказал Макс Бузби. Он не мог скрыть натужную хрипотцу в голосе. Бернард Сэмсон поставил перед ним на стол зеркало так, чтобы Макс мог видеть руку и не выворачивая ее. – А теперь сними повязку, – попросил Макс.

Рукав пропотевшей старой рубшки Макса был надорван у плеча. Бернард снял бинты, решительно сорвав тампон, пропитанный гноем и засохшей кровью. Зрелище потрясло его. Бернард непроизвольно присвистнул сквозь зубы, и Макс увидел на его лице выражение ужаса.

– Ничего страшного, – произнес Бернард, пытаясь скрыть свои истинные эмоции.

– Видывал и похуже, – сказал Бузби, взглянув на рану и стараясь сохранять невозмутимость. Рана была большой, она вся воспалилась и гноилась. Бернард стянул ее края швейной иголкой и рыболовной леской, находившейся в пакете скорой помощи, но часть стежков прорвалась сквозь плоть. Кожа вокруг раны цвела всеми цветами радуги и так истончилась, что казалось, даже один взгляд на нее может причинить боль. Бернард снова соединил края раны, чтобы она не смогла расползтись. Бинт, на который пошел старый галстук, окончательно измазался. Та его часть, что прилегала к ране, стала темно-коричневой и полностью пропиталась кровью. Вся рука была покрыта засохшими кровоподтеками. – А ведь это рука, которой я держу пистолет.

Макс наклонил голову так, чтобы на нее падал свет от лампы, и в зеркале отразилась его бледность. Он разбирался в ранах и понимал, что потеря крови заставляет сердце отчаянно колотиться, чтобы доставить кислород и глюкозу к мозгу. Его лицо заливала желтизна из-за опавших кровеносных сосудов, которые, отчаянно пульсируя, старались помочь сердцу в его трудной работе. Кровь, потеряв много плазмы, загустела, и сердце буквально задыхалось, перекачивая ее. Макс попытался нащупать пульс. Ему это не удалось, но он и так ясно знал, какой он может быть, – прерывистый и неровный, не говоря уже о том, что температура тела упала. Все приметы были налицо – не самые лучшие симптомы.

– Подбавь огонька и туго замотай лоскутом от полотенца. Уходя, я еще оберну сверху бумагой. Не хочу оставлять тут следы крови. – Он попытался выдавить улыбку. Максу Бузби было очень не по себе. Они сидели в горной хижине, стояла зима, и он был уже далеко не молод.

В свое время он был копом в департаменте полиции Нью-Йорка и прибыл в Европу в 1944 году с нашивками лейтенанта армии США, после чего так и не вернулся на другую сторону Атлантики, не считая попытки примирения с бывшей женой в Чикаго и пары посещений матери в Атлантик-Сити.

После того как Бернард поставил зеркало на место и что-то бросил в огонь, Макс встал, и Бернард помог ему натянуть пальто. Под его взглядом Макс осторожно опустился на стул. Макс был серьезно ранен. И Бернард сомневался, удастся ли им обоим добраться до границы.

Догадавшись о его мыслях, Макс улыбнулся. Сейчас ни жена, ни мать не узнали бы прежнего Макса – в потертом пальто, в выцветших джинсах и рваной рубашке. В его необычной манере, с которой он держал на колене пропотевшую старую широкополую шляпу, было проявление идиотской вежливости. По бумагам он считался железнодорожным рабочим, но и его документы, и многое из того, в чем он нуждался, осталось на железнодорожной станции, и советская группа задержания уже шла за ним по пятам.

Макс Бузби был невысоким и коренастым, но полным его нельзя было назвать. У него были редкие черные волосы, лицо прорезано глубокими морщинами. Белки глаз покраснели от усталости. У него были густые брови и большие черные усы, край которых обвисал на сторону из-за того, что один ус он постоянно теребил.

Постаревший, поумневший, раненый и уставший, несмотря на иную обстановку и свой изменившийся внешний вид, Макс Бузби не считал, что он сильно отличается от того полисмена в зеленой форме, который когда-то патрулировал темные улочки и тупики Манхэттена. И тогда и теперь он был верен себе: кем бы он ни был, он не должен выделяться, врага следует разоблачить, пусть даже он носит респектабельный котелок. Пусть даже кое-кто жрет икру ложками в компании полицейского комиссара. Макс Бузби ненавидел коммунизм – или «социализм», как предпочитают говорить его сторонники, – и противостоял ему с таким пылом, что это казалось странным даже тем, кто вел борьбу, но он отнюдь не был простодушным крестоносцем.

– Два часа, – прикинул Бернард Сэмсон, крупный и сильный мужчина с вьющимися волосами, в очках. Он носил потерую кожаную куртку на молнии и грубошерстные брюки с широким кожаным ремнем, украшенным значками партийных съездов коммунистов. На голову была плотно напялена каскетка с кокардой, напоминавшей о недоброй памяти Африканском корпусе. Продуманный выбор, подумал Макс, взглянув на нее. В таком головном уборе можно и спать и драться, не опасаясь, что потеряешь его. Макс посмотрел на своего спутника: Бернард, как всегда, был собран. Он достаточно молод, чтобы не надо было опасаться за состояние его нервов, когда во рту становится так сухо, что не сплюнуть. Может, лучше было бы пустить его в одиночку. Но справится ли Бернард один? В этом Макс не был уверен. – Они должны двигаться через Шверин, – напомнил ему Бернард. – И еще те летучие патрули…

Кивнув, Макс облизал губы. Потеря крови ослабила его: мысль о возможности столкновения с русским военным патрулем вызвала спазму желудка. Его бумаги не выдержали бы изучения под лучом полицейского фонарика. Они был подделаны не лучшим образом.

Он понимал, что Бернард не увидит его сомнений: маленькое помещение целиком было погружено в темноту, если не считать слабого мерцания жутко чадящей керосиновой лампы, фитилек которой был еле виден, и отблесков огня в очаге, падавших лишь на носки обуви, но Qui tacet, consentiré videtur, то есть молчание – знак согласия. Макс, подобно многим другим нью-йоркским копам, ходил по вечерам на вечерние курсы, изучая законодательство. Даже сейчас он помнил несколько основных статей. Но более существенным для понимания их сегодняшнего положения был тот факт, что Макс отлично представлял, что значит пересечь при лунном свете сто пятьдесят километров саксонских долин, а Москва отдала безоговорочный приказ остановить их любой ценой, что позволяет любому солдату или полицейскому, держащему палец на спусковом крючке, выпустить очередь в каждого незнакомца, оказавшегося на мушке.

Бернард ткнул тяжелым ботинком цилиндрическую печку и невольно вздрогнул, когда дверца ее открылась и оттуда вывалился пылающий сверток. Несколько мгновений, пока пламя не померкло, в его золотистом свете он разглядывал потемневшие края газет, вылезающие из-под обоев у дверного косяка, облупившийся эмалированный рукомойник и снаряженные рюкзаки, которые лежали возле дверей на тот случай, если им спешно придется сниматься с места. И он увидел Макса, белого как простыня, который выглядел… как и должен выглядеть человек далеко не первой молодости, потерявший слишком много крови и которому нужно было бы лежать в палате интенсивной терапии, а не пробираться зимой по Северной Германии. Затем комната снова погрузилась в темноту.

– Значит, два часа? – переспросил Бернард.

– Не буду спорить. – Макс тщательно пережевывал последние крошки ржаного хлеба, который был изумительно вкусен, но Макс размалывал крошки в кашицу и лишь потом постепенно глотал. Самая лучшая рожь в мире растет в районе Мекленбурга, из нее пекут самый лучший хлеб. Но больше его не оставалось, и оба были голодны.

– Это меняет дело, – с наигранным воодушевлением сказал Бернард. Они редко по-настоящему спорили. Макс предпочитал, чтобы молодые люди на практике убеждались в правоте его предсказаний. Тем более сейчас.

– Я не собираюсь вызвать враждебность к себе у парня, который вот-вот возглавит немецкий отдел, – мягко произнес Макс, закручивая ус с одной стороны. Он старался не думать о боли.

– Ты так считаешь?

– Не морочь мне голову, Бернард. Кто там есть еще?

– Дики Крайер.

– Как раз то, что надо, – сказал Макс. – По сути, ты же презираешь Дики, не так ли? – Бернард неизменно попадался на эту приманку, и Макс любил поддразнивать его.

– Он вполне справится.

– Так вот, у него нет ни малейшего шанса. Он слишком молод и совершенно неопытен. Ты же на передовой линии; и теперь-то ты получишь все, что твоей душе угодно.

Бернард не ответил. Мысль была достаточно приятной. Ему было тридцать с солидным хвостиком, и, несмотря на свое неприятие кабинетной работы, он не хотел бы кончать жизнь, как бедный старый Макс. Максу же ничего не светило. Он был слишком стар, чтобы стрелять на бегу, вламываться в чужие дома и удирать от пограничников, но он ничего больше не умел делать. То есть ничего иного, что могло бы дать ему средства к существованию. Попытка Бернарда убедить отца, чтобы тот предоставил Максу место инструктора в тренировочной школе, была отвергнута. Макс ухитрялся наживать врагов где надо и не надо. Отец Бернарда никогда бы не смог найти с ним общий язык. Бедняга Макс, которым Бернард безмерно восхищался, ибо видел, как тот делал дела, которые никому бы не были под силу. Но одному лишь Небу известно, как он завершит свое бытие. Да, работа за письменным столом в Лондоне станет как нельзя более подходящим этапом в карьере Бернарда.

Никто из них не проронил ни слова. Последние несколько миль Бернард тащил все их имущество. Они оба были измотаны до предела и, как солдаты в бою, не упускали возможности передохнуть. Задремывая, оба они спали вполглаза. Это было все, что они могли себе позволить, пока не пересекут границу и не окажутся вне опасности.

Прошло минут тридцать, и треск двигателя вертолета сразу вернул их к бодрствованию. Вертолет – средних размеров, не транспортный – медленно двигался на высоте не более тысячи футов, судя по доносившемуся звуку. Это было явно плохой приметой. Германская Демократическая Республика была далеко не богата, и если уж поднялась в воздух машина, стремительно пожирающая горючее, то только в связи с серьезным делом.

– Вот дерьмо! – произнес Макс. – Эти подонки нас ищут. – Несмотря на напряжение, прозвучавшее в голосе, говорил он тихо, словно люди в вертолете могли его услышать.

Два человека сидели в темном помещении, не разговаривая и не шевелясь: они только слушали. Напряжение стало почти невыносимым. Вертолет летел не по прямой линии, что являлось еще более плохой приметой, – значит, он прочесывал район поисков. Он то и дело ложился на другой галс, но держал в поле зрения соседнюю деревню. Он засекал все, что шевелится, – движение любого рода. Снаружи лежали глубокие снега. И с рассветом ничто и никто не сможет сдвинуться с места, не оставив предательских следов.

В этой части света достаточно было просто выйти за дверь, чтобы вызвать подозрение. Здесь с наступлением темноты никто ни к кому не ходил в гости, местные обитатели простые люди, крестьяне – и ничего больше. Они не знали, что такое специально приготовленные обеды, что могло служить поводом для встреч, у них не было денег на рестораны. Что же касается гостиниц, то кому бы понравилось провести тут хоть одну ночь, если и носа нельзя высунуть.

Звук вертолетного двигателя внезапно заглох, словно машина нырнула за лесистый склон горы. Немного погодя в ночи опять воцарилось молчание.

– Давай выбираться отсюда, – сказал Макс. Внезапно сняться с места – это противоречило планам, но Макс еще в большей степени, чем Бернард, подчинялся импульсам. Он руководствовался «предчувствиями». Сложенной газетой он обернул руку на тот случай, если кровь начнет просачиваться через полотенце. Затем наложил ремешок на рукав пальто, и Бернард туго затянул его.

– О'кей. – Бернарду давно уже было ясно, что у Макса – несмотря на его неспособность обрести нечто вроде домашнего уюта или использовать свои профессиональные способности для успешного устройства в жизни – было непревзойденное чутье на приближение какой бы то ни было опасности. Без промедления и даже не вставая со стула Бернард, нагнувшись, подтянул к себе котелок с водой. Сняв несколько колец с печной конфорки, он выплеснул воду в огонь. Точнее, он лил ее медленно и осторожно, но и в этом случае поднялся столб пара.

Макс хотел было остановить его, но мальчишка оказался прав. Лучше сделать это сейчас. По крайней мере этот проклятый вертолет не висит у них над трубой. Когда огонь погас, Бернард забросал угли холодным пеплом, хотя, если их застукают, эта предосторожность не поможет. И пятна крови останутся на полу, да и чтобы окончательно остудить печку, потребуется много галлонов воды, но это могло бы создать впечатление, что они снялись с места значительно раньше, и спасти их, если они укроются где-то поблизости.

– Двинулись. – Макс вынул пистолет. Это был «зауэр» 38-й модели, компактное автоматическое оружие времен нацизма, когда оно было в ходу среди высших армейских чинов. Прекрасный пистолет, приобретенный Бернардом у одного из своих знакомых в подпольном мире Лондона, где сомнительные друзья Бернарда соперничали с кругом его знакомых в Берлине.

Бернард наблюдал за Максом, когда тот старался передернуть затвор, чтобы загнать гильзу в патронник. Ему пришлось сменить руку, и его лицо исказила гримаса боли. Смотреть на него было грустно, но Бернард промолчал. Справившись с задачей, Макс спустил взведенный боек, так что пистолет можно было мгновенно пустить в ход, сведя на нет риск случайного выстрела. Макс засунул пистолет в наплечную кобуру.

– У тебя есть оружие? – спросил он.

– Оставил в доме. Ты же сказал, что может оно понадобиться Зигги. – Бернард вскинул рюкзак на плечо. Он заметно потяжелел, потому что вмещал теперь содержимое и другого рюкзака. В нем были крючья, бухта нейлонового каната, а также небольшой бур и отличный пистолет, загонявший карабины в камень.

– Ясно. Черт возьми. Ладно, возьми бинокль. – Бернард стянул его с шеи Макса, стараясь не задеть раненую руку. – Мы их загоняем до смерти, Бернард. Тебе-то это под силу! – Он мрачно усмехнулся. Бернард молча взял бинокль – «цейс» семь на сорок с резиновыми окулярами, того типа, что употребляет пограничная стража, – и просунул руку и голову в ременную петлю. Она легла слишком тесным захватом, но если им придется бежать, он не хотел, чтобы бинокль, болтаясь, бил его по лицу.

Макс опустил фитиль, притушив огонь в керосиновой лампе. Они оказались в угольно-черной тьме, пока он не открыл дверь, сквозь которую хлынул синеватый лунный свет и резкий холодный ночной воздух.

– Вперед, ребята!

Макс ждал встречи с неприятностями, и Бернарда не очень радовала эта перспектива. Бернард никогда не сталкивался лицом к лицу с ситуациями, в которых требовалась жестокость, неминуемая при его работе, не в пример ветерану Максу, который был в полной боевой готовности, несмотря на ранение. Армия ли тому причиной, пытался понять он, или война, или и то и другое вместе?

Бревенчатая хижина стояла совершенно отдельно. Если бы только снова пошел снег, он бы скрыл их следы, но не было никаких примет близкого снегопада. Выйдя наружу, Макс сразу же потянул носом воздух, пытаясь определить, ощущается ли запах дымка из печки, который может навести на их след поисковую партию. В конце концов выбор этого отдаленного убежища оказался верным. То была хижина, предназначенная для отдыха пастухов во время перегона скота на летние пастбища. Отсюда сверху им была доступна для обозрения долина, из которой они поднялись. На фоне темного и унылого пейзажа скопления огоньков тут и там говорили о близости жилья. Пейзаж как нельзя лучше подходил для передвижения по ночам, но при свете дня он будет работать против них, их фигуры сразу же вызовут сильное подозрение. Макс выругал собачье счастье, которое всю дорогу преследовало их по пятам. К этому времени они уже должны были быть по ту сторону границы, с неопаленной шкурой, и, приняв горячую ванну, основательно закусив и выпив, спать крепким сном.

Макс посмотрел наверх. В восточной стороне неба мерцало несколько звезд, но большая часть небосвода была темной. Если плотный покров облаков останется и днем, это пойдет им только на пользу, но он не был настолько низким, чтобы помешать полету геликоптера. Вертолет обязательно вернется.

– Нам придется идти высокогорьем, – сказал Макс. – По этим тропам обычно хорошо передвигаться, они содержатся в порядке – размечены и проложены для летних ходоков. – Он резко поднялся с места, дабы показать Бернарду, в какой он хорошей форме, но немного погодя стал замедлять движение.

Через несколько километров лесные заросли закрыли вид на долину. Под деревьями было темно, и они двигались словно бы в длинном туннеле. Подлесок отцвел и замерз, сухо хрустя под подошвами. Деревья оберегали тропу от заносов, и им удалось набрать довольно приличную скорость. Двигались они примерно полтора часа и, когда оказались в ельнике, Макс объявил остановку. Они уже поднялись на приличную высоту и сквозь проемы, оставленные лесным пожаром, видели перед собой изгиб очередной долины. Дальше, если следовать по склону холма, при свете звезд слабо поблескивала гладь озера, от которого клубился легкий пар, как от доброго немецкого пива. Прикинуть, на каком оно находится расстоянии, было трудновато. В поле зрения не было ни домов, ни дорог, ни линий электропередачи – ничего, что помогло бы оценить пространственные масштабы. Деревья ничем помочь не могли, так как преобладал ельник всех видов и размеров.

– Пять минут, – сказал Макс. Он опустился на землю, из-за чего сразу стало ясно, в каком он находится состоянии, и прислонился спиной к стволу. Рядом с ним были козлы с кормом для оленей: их прикармливали для увеселения охотников. Макс боком привалился к ним, и голова его свесилась набок. Его лицо было влажным от испарины, и он был абсолютно без сил. Сквозь бумажную обертку просочилась кровь, и пятна ее проступили на рукаве толстой куртки. Лучше прижать рану, чем пытаться ее тут перебинтовать.

Бернард вытащил бинокль, снял колпачки с объективов и внимательно всмотрелся в озеро. Вода словно кипела, и пар скрадывал его очертания.

– Как твоя нога? – спросил Макс.

– В порядке.

– У меня есть пара запасных носков.

– Не строй из себя заботливую мамочку, Макс.

– Ты знаешь, где мы?

– Да, – ответил Бернард, продолжая вглядываться. – Мы еще в Германии.

– Ты уверен?

– Но это же наше озеро, Макс, – заверил его Бернард. – Мышиное озеро.

– Или Линялое, – предположил Макс.

– Или даже озеро Перебежчиков, – предложил третий вариант Бернард.

Макс не поддержал его попытку казаться легкомысленным.

– Что-то вроде, – буркнул он. Он никак не мог заставить себя относиться к Бернарду иначе, чем к ребенку. Он знал его слишком давно, и ему трудно было свыкнуться с мыслью, что тот уже вырос и что у него есть жена и дети. И какая жена! Фиона Сэмсон была одной из восходящих звезд департамента. Кое-кто из наиболее восторженных ее коллег утверждал, что скорее всего именно она станет первой женщиной, которая унаследует пост генерального директора. Макс в этом сильно сомневался. Места в высших эшелонах департамента зарезервированы за англичанами особого сорта, которые, казалось, кончали одну и ту же школу.

Макс Бузби зачастую удивлялся, почему Фиона вышла замуж за Бернарда, который был далеко не подарок. Если он и попал в немецкий отдел в Лондоне, то в значительной мере из-за отцовского влияния, и дальше он не продвигался. Кто бы ни попадал в немецкий отдел, ему приходилось работать под руководством Брета Ранселера, а тот любил, чтобы под его началом служили марионетки. Макс прикидывал, устроит ли Бернарда роль поддакивающего служаки.

Он взял протянутый бинокль, чтобы повнимательнее взглянуть на озеро. Держать его он мог только одной рукой, так что ему пришлось опираться о дерево. Даже при этом незначительном усилии рука у него дрожала. Он подумал, не начинается ли заражение крови: ему доводилось видеть раны, от которых заражение крови стремительно распространялось по всему организму, но он загнал эти мысли куда-то в подсознание и сконцентрировался на водном пространстве. Да, это было Мышиное озеро: точно такое же, как на карте. Карты всегда были для него предметом поклонения, и порой он мог сидеть и часами их разглядывать, как другие читают книги. И речь шла не только о схемах тех мест, которые он знал, или бывал там, или должен был посетить, – а вообще о любых картах. Когда кто-то подарил ему «Лунный атлас „Таймс“», Макс взял его с собой в отпуск, в течение которого фолиант был его единственным чтением.

– Мы должны пройти вдоль южного берега, – сказал Бернард, – но подальше от воды, а то окажемся в поселке возле коттеджей членов Центрального Комитета.

– На лодке было бы лучше всего, – предположил Макс, опуская бинокль.

– Давай-ка спустимся пониже, – сказал Бернард, которому не понравилась эта идея. Слишком рискованно – с любой точки зрения. Бернард был не очень искусным гребцом, а Макса вообще можно было не принимать в расчет. Вряд ли лодки оставляли на зиму у причалов, и, если даже вода будет зеркально спокойной – каковой она вряд ли будет, – он не мог представить, что окажется на ее глади, открытый всем взорам. Идея типичная для Макса, любившего такие сумасшедшие методы и нередко пользовавшегося ими в прошлом. Бернарду оставалось лишь надеяться, что Макс забудет ее к тому времени, когда они покроют расстояние, отделяющее их от озера. Им предстоял неблизкий путь. И к тому же довольно сложный, а скоро должен наступить рассвет.

Бернард поймал себя на мысли, что хочет припомнить тех двоих, с которыми предполагалось встретиться вчера днем. Но он продолжал хранить молчание.

Говорить тут было нечего: они попались. Максу и Бернарду повезло, что они успели унести ноги. Теперь для них самым главным было благополучное возвращение. Если не удастся, вся операция «Рейсцуг» окажется напрасной, впустую потрачены три месяца на планирование, риск и тяжелую работу. Руководил операцией отец Бернарда, и он будет безутешен. В определенном смысле репутация отца теперь зависела от него.

Встав, Бернард стряхнул грязь с брюк. Они сидели на проплешине песка, от которого шел странный гнилостный запах.

– Никак воняет, точно? – сказал Макс, как-то уловивший ход его мыслей. – Северогерманская равнина. Чертовски холмистая равнина, сказал бы я.

– Когда я был в школе, ее называли Немецко-Польской равниной, – заметил Бернард.

– Ага, ну да, поляки сильно приблизились к ней с тех пор, как я учил в колледже географию, – заметил Макс, ухмыльнувшись своей примитивной шутке. – Моя жена Хельма родилась где-то неподалеку отсюда. То есть бывшая жена. Как только она получила паспорт США, сразу отправилась жить в Чикаго со своей кузиной.

Когда Бернард помог Максу подняться на ноги, он увидел животное. Вытянувшись, оно лежало на голом клочке земли за тем деревом, у которого они сидели. Шерсть его была испачкана грязью и уже заледенела. Он приблизился к нему. Перед ними лежал олень в расцвете сил, копыта которого запутались в примитивном проволочном силке. Бедное животное умерло в мучениях, прорезав до костей мышцы спутанных ног, но у него не хватило энергии или решимости принести последнюю жертву.

Макс тоже подошел ближе. Никто из них не проронил ни слова. Для Макса зрелище было плохим предзнаменованием, а он всегда истово верил в дурные приметы. По-прежнему не проронив ни слова, они двинулись в путь. За пять минут передышки им не удалось полностью восстановить дыхание, все мышцы окостенели от усталости. Максу трудно было все время держать руку в поднятом состоянии, но стоило опустить ее, как начиналось кровотечение и кость свербило.

– Почему он не вернулся? – спросил Макс, когда тропинка расширилась и они пошли рядом, бок о бок.

– Кто?

– Браконьер. Почему он не вернулся осмотреть силки?

– Ты хочешь сказать, что мы уже в спецзоне? Но ведь не было ни надписей, ни заграждений.

– Местные все знают, – сказал Макс. – А чужаки забредают только со стороны. – Он расстегнул куртку и коснулся рукоятки пистолета. Для этого движения практически не было никаких причин, разве что Макс хотел дать знать Бернарду, что он проделал весь этот путь не для того, чтобы принести себя в жертву. На этой трассе Максу уже дважды удавалось избежать опасности. Кое-кто сказал бы, что эти два на удивление удачных рейда создали у него ложное представление о том, как надо себя вести, если возникнет опасность попасться в плен; Макс подумал, что британцы, с которыми он работал, слишком безоговорочно смиряются с тем, что их люди поднимают руки.

Он приостановился, чтобы еще раз взглянуть на озеро. Было бы куда проще и быстрее пройти по долине, вместо того чтобы карабкаться по этим горным тропам. Но там могут быть и деревни, и фермы, и псы, которые будут на них гавкать. На горной тропе они ограждены от этих опасностей, но обледеневшие склоны заставляли их замедлять движение, чего эти двое не могли себе позволить.

Следующий склон был еще круче, а за перевалом тропа шла через долину Бессен. Возможно, следовало бы пересечь ее в каком-нибудь другом месте. Если полиция в этих местах предупреждена, они, конечно, постараются перехватить их у каменного моста, за которым тропа вливается в долинную дорогу. Он посмотрел на гряду холмов на том берегу реки. Им никогда их не одолеть. Местные обитатели называют эти холмы «горами», что свойственно людям, живущим в районах, где отсутствуют настоящие горы. Но теперь-то он стал понимать почему. Карабкаясь по этим холмам, вы начинаете воспринимать их как настоящие горы. Все в жизни относительно: чем человек становится старше, тем гористее делается окружающий мир.

– Мы попытаемся пересечь Бессен вон в том широком месте, где видны камни, – сказал Макс.

Бернард без особого энтузиазма хмыкнул. Будь у них больше времени, Макс, конечно, пустился бы в рассуждения. Он дал бы Бернарду возможность почувствовать, что у него есть право голоса в дискуссии, но сейчас не время для словопрений.

Спускаясь вниз среди гниющих стволов деревьев и языков камнепадов, оба то и дело теряли равновесие. Макс поскользнулся и чуть не упал. Оправляясь, он ушиб раненую руку, и боль была такой пронзительной, что он даже застонал сквозь зубы. Бернард помог ему подняться. Макс ничего не сказал. Он даже не поблагодарил, так как у него не было сил на лишние слова.

Макс тщательно выбрал место для перехода. Пространство от Стены занимала широкая полоса коммунистической территории. Для пребывания в пределах даже пяти километров от Стены требовалось специальное разрешение. Этот хорошо охраняемый и постоянно патрулируемый район, или спецзона, был очищен от деревьев и даже от кустарников и растительности, в которой мог бы укрыться взрослый или ребенок. Все сельскохозяйственные работы в спецзоне проводились только днем и под неустанным наблюдением охранников, находящихся на вышках. Башни не без умысла были построены разных размеров и форм – от приплюснутого «наблюдательного бункера» до высокой модернистской бетонной конструкции, напоминающей контрольную вышку в аэропортах.

Но на этом участке границы в спецзоне, которая носила кодовое название НАТО «кусок», на удачу или на беду, страже ГДР приходилось иметь дело с озером. Именно присутствие озера, как части Стены, вызывало необходимость в интенсивных работах, что и привлекло внимание Макса Бузби.

Для режима тут был трудный участок: Эльба и речушка, впадающая в нее, плюс эффект присутствия Мышиного озера и еще пустоши плоских пространств земли. Охрана Стены всегда доставляла им тут головную боль, как они ни старались уберечь фундамент от протечек. Теперь пространство около трех километров было перекрыто на ремонт примерно в семи различных местах. Должно быть, дела были совсем плохи, в противном случае они дождались бы лета.

Пройти через спецзону было только началом. Настоящая граница была перекрыта высокой изгородью, слишком хлипкой, чтобы вскарабкаться на нее, но оснащенной прожекторами, предохранительными устройствами и автоматическими огневыми установками. Затем на глубину около пятисот метров шла полоса безопасности, и по проходам меж минных полей бегали сторожевые псы. И к тому же бетонные рвы, которым предшествовала восьмиметровая полоса густой колючей проволоки и различные ловушки, варьировавшиеся от сектора к сектору, чтобы были сюрпризы для перебежчиков.

И на всем протяжении этой удивительной игровой площадки, не скрываясь, работали ремонтные бригады. Трудно было забыть вертолет. Теперь весь этот военный район был поднят по тревоге. И несложно было представить, куда двинутся беглецы.

Когда они добрались до озера, оно оказалось не таким препятствием, которое они опасались увидеть. Пересекая неторопливое течение Бессена, они промокли до колен. Необходимость экскурсии по Мышиному озеру – чтобы обойти красные бакены, которые, по мысли Макса, отмечали подводные препятствия, – всего лишь вынудила их промокнуть до пояса. Необходимость как можно быстрее пересечь это пространство вызвала у них прилив бодрости, но ледяная вода озера, доходившая до пояса, лишила Макса последних сил и решимости. Руку у него жгло и крутило, все тело ныло, а вода обволакивала тело арктической стылостью, как холодная сталь.

Начался снегопад – сначала в воздухе непонятно откуда появилось несколько снежинок, которые потом повалили густыми хлопьями.

– До чего прекрасное зрелице, – сказал Бернард, а Макс хмыкнул в знак согласия.

Когда они преодолели первую проволочную ограду, восточная часть неба лишь чуть-чуть посветлела.

– Шевелись! – скрипнув зубами, произнес Макс. – У нас нет времени на все штучки из тренировочного лагеря. Плевать на систему тревоги, просто режь ее!

Быстрым и точным движением Бернард пустил в ход большие ножницы-резак. Единственным звуком, который они слышали в течение нескольких первых минут, был лязг перерезаемой проволоки. Но тут залились лаем собаки.

Фрэнк Харрингтон, берлинский резидент СИС, в нормальных условиях из-за двух агентов, проламывающихся из-за Стены, не должен был бы проводить томительные ночные часы на приемном пункте Бундесрепублик, но та операция носила особый характер. А Фрэнк обещал отцу Бернарда, что он сам присмотрит за ним, и обещание носило нерушимо торжественный характер.

Он находился в небольшом подземном помещении, скрытом четырьмя метрами бетона, залитом синеватым флюоресцентным светом, но бодрствование Фрэнка носило не такой уж обременительный характер. Хотя обстановка в этом командном бункере на передовой отличалась аскетической простотой – НАТО предполагало, что войска Варшавского пакта сметут пограничные заграждения в первые же несколько часов необъявленной войны, – здесь было тепло и сухо, и он сидел в мягком кресле со стаканом хорошего виски в руке.

Здесь был личный отсек старшего офицера, или, в крайнем случае, он предназначался для этой цели в случае военной опасности. Среди спутников Фрэнка был корпулентный молодой офицер из спецсил Бундесрепублик – то есть сил полиции Западной Германии, предназначенных для разгона возбужденной толпы, охраны аэропортов, посольств и границ, – и пожилой англичанин в странной морской форме, которую носили все работники британской пограничной службы, проводники для всех патрулей британской армии на земле, в воздухе и на воде. Немец пристроился поближе к радиатору, а англичанин примостился на краю стола.

– Сколько осталось до восхода солнца? – спросил Фрэнк. На плечах у него, прикрывая коричневый твидовый пиджак, была накидка защитного цвета. Он был в рубашке цвета хаки и с блекло-желтым галстуком. Случайному взгляду он мог представиться армейским офицером в форме.

– Час и восемь минут, – сказал англичанин, проконсультировавшись со своими часами. Он не очень доверял даже хронометру в бункере, который постоянно сверяли с радиосигналами.

Съежившись на стуле в углу, в тяжелом касторовом пальто ткани мелтон, прикрывавшем костюм с Севил-роу, располагался четвертый человек, Брет Ранселер. Он прибыл из лондонского Центра с целью краткой инспекции, но ему пришлось претворять ее в жизнь в буквальном смысле слова. Он взглянул на часы, проверяя время. Брет всегда держал в памяти момент восхода солнца и мог только удивляться, почему Фрэнк не придерживается этого правила.

Эти двое давно работали бок о бок, и их отношения обрели твердый и завершенный характер. Фрэнк Харрингтон воспринимал аристократические манеры Брета и ту ахинею, что он нес с высокомерием обитателей Восточного побережья, как типичные для медноголовых из ЦРУ, на которых он вдоволь насмотрелся в Вашингтоне. Брет же воспринимал Фрэнка как типа, выходящего в тираж, который тем не менее гениально умел приспосабливаться к ситуации, что было свойственно всем йоменам, служившим в Британской гражданской службе еще со времен Империи. Соответственно смягченные, эти точки зрения были известны обоим их обладателям, и из их наличия и проистекал общий модус вивенди.

– Немцы, живущие в приграничной полосе, получают специальный пропуск и могут пересекать границу девять раз в году, чтобы повидать друзей и родственников, – сказал Фрэнк, внезапно прибегнув к хорошим манерам, чтобы втянуть Брета в разговор. – Один из них приходил вчера вечером – им не разрешено оставаться на ночь – и говорил нам, что все вроде нормально. То есть работы на Стене и все такое…

Брет кивнул. В тишине громко раздавалось гудение кондиционера.

– И выбрано подходящее место, – добавил Фрэнк.

– Тут вообще нет подходящих мест, – вмешался офицер-пограничник. Он выглядит сущим грубияном, подумал Фрэнк, со своим лицом в шрамах и пивным брюхом. Может, полицейские, предназначенные для разгона демонстраций, и должны так выглядеть. Не услышав ответа ни от одного из этих странных иностранцев, офицер допил остатки своего виски, вытер рот, рыгнул, кивнул в знак прощания и вышел.

В соседнем помещении зазвонил телефон, и они прислушались к бормотанию телефониста, который, повесив трубку, громко крикнул:

– Залаяли собаки, и там замечено какое-то движение.

Брет посмотрел на Фрэнка. Тот моргнул, но не сдвинулся с места.

Английский проводник торопливо проглотил последние капли виски и спрыгнул со стола.

– Я лучше тоже выйду, – сказал он. – Насколько я понимаю, двум вашим флибустьерам может понадобиться помощь.

– Может быть, – ответил Фрэнк.

– Хотя тут все равно ничего не сделать, – сказал англичанин. – По сути, это прорыв с их стороны.

Уставившись на него, Фрэнк промолчал. Он не испытывал симпатии к тем, кто считал его людей флибустьерами, особенно если они были из своих. Проводник, забыв, что стакан пуст, попытался отпить из него. Затем, поставив его на стол, на котором только что сидел, скрылся за дверью.

Оставшись в одиночестве, Брет сказал:

– Если молодому Сэмсону удастся прорваться, я готов его рекомендовать в немецкий отдел. – Он покойно расположился в кресле, положив руки на подлокотники и сплетя пальцы, как преподаватель, разбирающий ошибки в домашнем задании у нерадивого студента.

– Да, вы это говорили.

– Удастся ли ему выскочить, Фрэнк? – Хотя и поданные в виде вопроса, слова эти звучали так, словно он ставил перед Фрэнком экзаменационное задание, а не искал содействия, когда приходилось принимать непростое решение.

– Он неглуп.

– Точнее, упрям, – предположил Брет. – Вы это имеете в виду?

– Вы уверены, что не хотите выпить? – осведомился Фрэнк, поднимая бутылку виски, которая стояла рядом с ним на полу. Брет приобрел ее в беспошлинном магазине в лондонском аэропорту, но не выпил ни капли.

Брет отрицательно покачал головой.

– А что вы скажете о его жене? – сказал Брет, и в шутливом тоне голоса послышались серьезные нотки. – Не будет ли миссис Сэмсон первой женщиной – генеральным директором?

– Она слишком зациклена на своей точке зрения. Как и все женщины. Она не столь гибка, чтобы учитывать опыт ветеранов, не так ли?

– Гибка только свинцовая трубка, – сказал Брет.

– Эластична, я хочу сказать.

– Эластичность, – сказал Брет, – единственное пришедшее мне на ум слово, которое определяет способность возвращаться к прежним размерам и формам.

– Неужто это основное качество для поста ГД? – холодно спросил Фрэнк. Он работал с сэром Генри Кливмором еще со времен войны и с тех пор сохранил с ним личные дружеские отношения. И он не был расположен обсуждать с Бретом кандидатуру его возможного преемника.

– Существенное среди многих других, – примирительно сказал Брет. Ему не хотелось продолжать разговор, но он добавил: – В этих делах постоянно что-то не ладится.

– И без всякого сомнения, у полевых агентов?

– Порой это еще хуже сказывается на тех, кто посылал их.

– Именно это вас и беспокоит в ситуации с Бернардом Сэмсоном? Что слишком много накладок и ошибок могут оставить по себе неизгладимые следы? Поэтому и завели со мной разговор?

– Нет, совсем не поэтому.

– Бернард может отлично работать в Лондоне. Предоставьте ему эту возможность, Брет. А я поддержу вас.

– Я знаю, что могу положиться на вас, Фрэнк.

– Флибустьеры! – сказал Фрэнк. – Что за отношение у этого человека. Он говорил о моей команде.

Из соседней комнаты оператор крикнул:

– На той стороне включили поисковые прожекторы!

– Пустить в ход основную радарную заглушку, – приказал Фрэнк. – Я не хочу слышать никаких возражений – включить «Пиранью»! – Армия терпеть не могла пользоваться «Пираньей», потому что та заглушала сигналы по обе стороны границы. – Ну же! – рявкнул Фрэнк.

С шипением и потрескиванием включился первый поисковый прожектор, и его луч провел дугу по тщательно взрыхленной поверхности земли перед ними. Теперь ни у Бернарда, ни у Макса не оставалось надежды, что им удастся проскочить незамеченными.

Бернард распластался на земле, но Макс был закаленным, опытным ветераном, и он бросился в темноту вне луча прожектора, зная, что для глаз пограничников это пространство будет заполнено непроницаемой темнотой.

Пограничная стража на вышках была застигнута врасплох. Оба дежурных были молодые новобранцы, прибывшие из отдаленных мест и получившие допуск к этим почетным обязанностям потому, что хорошо зарекомендовали себя в Союзе свободной немецкой молодежи. Обоих их подняли по тревоге. Сержант вслух громко прочел им сообщение, дабы убедиться, что они все поняли. Но подъемы по тревоге вообще были привычным делом.

Никто не воспринимал их слишком серьезно. С тех пор как ребята полгода назад прибыли сюда, их уже не менее девяти раз поднимали по тревоге, и каждый раз выяснялось, что в проводах запуталась то ли птица, то ли кролик. И теперь никто не носился сломя голову; во всяком случае, никто со здравым рассудком.

С западной стороны Стены команда Фрэнка – Том Каттс и «Гэбби» Грин – к этому времени подобралась к ней как можно ближе. Они были не в прямом подчинении Фрэнка, они считались специалистами. Несмотря на их возраст – между тридцатью и сорока, они, в соответствии с их документами, были младшими офицерами Сигнального корпуса. Вместе с ними был опытный сержант Пауэлл, техник по радарам. Его обязанности заключались в том, чтобы следить за исправностью оборудования, хотя, как он откровенно их предупредил, если что-то выйдет из строя, сомнительно, чтобы он смог отремонтировать повреждение на месте. Аппаратуру придется доставлять в мастерскую или, возможно, на предприятие.

«Флибустьеры», замаскировавшись, находились тут уже довольно давно – в походных маскировочных комбинезонах, с размалеванными краской лицами, в темно-коричневых вязаных шапочках, напяленных по самые уши. Шлемы были слишком тяжелы, а если их уронить, они издавали предательский лязг. Любопытно, что в военном обмундировании они чувствовали себя в большей безопасности, чем в цивильном. Когда приходилось стрелять в человека в форме, «грепо» были особенно осторожны, потому что обмундирование по обе стороны Стены было почти одинаковым.

Они почти не разговаривали: ночью каждый звук разносится во все стороны, а они давно работали вместе и без слов понимали, что надо делать каждому. Первым делом, едва только предыдущим вечером сгустились сумерки, они собрали маленький радар и выкинули антенну на позицию перед собой, после чего провели всю ночь, фиксируя передвижение машин и патрулей. У обоих на вязаные шапочки были надвинуты наушники, и Гэбби, чья молчаливость и обеспечила ему это прозвище[2], не спускал глаз с большого зрачка датчика, фиксировавшего интенсивность движения.

– Да, – внезапно бросил он, тесно прижав резиновый околыш микрофона ко рту. – Один! Нет, их двое! Один бежит… второй лежит на земле. Иисусе!

В эту секунду вспыхнул луч прожектора, но он не мог помочь рассмотреть, что там происходит.

– И к тому же они пустили в ход инфракрасное освещение. Ну-ну, они серьезно взялись за дело, – спокойно сказал Гэбби. – Можем глушить? – Том уже заранее настроил глушилку на искомую длину волны, но их маломощное устройство могло справляться только с небольшими установками. – Мне придется выдвинуться еще дальше вперед. Отсюда мне их не достать.

Том промолчал. Обоим оставалось лишь надеяться, что им не придется проникать на территорию ГДР. В прошлом году им пару раз едва удалось унести ноги, но их напарники с другой стороны – команда из двух человек – должны были проделать проход в Стене с севера, оба погибли, когда один из них наступил на мину, «случайно» оставленную с западной стороны Стены, после того как ремонтная команда ГДР закончила работу.

Мрачные предчувствия Тома получили бы подтверждение, имей он возможность взглянуть на русскую машину электронной поддержки боевых действий, которая стояла, скрытая от взглядов, за собачьим питомником. В темном ее фургоне старший офицер КГБ Эрих Штиннес едва мог разместиться среди набора электронного оборудования. На его лице читалось напряжение, а в стеклах очков отражалось свечение экранов боевых радаров, куда более сложных, чем портативная пехотная модель, которую установили двое «флибустьеров».

– Один из них продвигается вперед, – сообщил Штиннесу русский армейский оператор. Вспыхнувшая засечка дала понять, что Гэбби выполз из своего окопчика и подбирается поближе.

Пункт электронной поддержки мог следить не только за одним объектом в своем секторе. Термодатчики, воспринимавшие тепло человеческого тела, проявляли его на экране белым пятном, и, когда включалось инфракрасное освещение, автоматические фотокамеры делали по снимку каждые пять секунд. И дойди дело до расследования, не было никакой возможности доказать, что территория ГДР осталась в неприкосновенности.

– Дайте ему возможность подойти, – сказал Штиннес. – Может, и другой вылезет. И тогда мы накроем обоих.

– Если будем ждать слишком долго, двое шпионов сбегут, – сказал офицер пограничной стражи: «грепо», который был отряжен оказывать Штиннесу любую помощь и поддержку.

– Не бойтесь, всех их возьмем. Я уже давно слежу за ними. И теперь уж не выпущу. – Они не представляли, насколько он был связан правилами и предписаниями. Но и не нарушая ни одного из них, Штиннес руководил действиями, которые могли быть оценены лишь как образцовая операция. Двое агентов, арестованные в Шверине, всего после двух часов допроса выложили все подробности их ожидавшейся встречи. Методы, которые в дальнейшем применялись, чтобы вынудить их к «признанию», были, по меркам КГБ, лишь незначительно усовершенствованы. Они засекли двух «англичан» в бревенчатой хижине и держали их под наблюдением всю дорогу. И если не считать, что вертолет, за штурвалом которого сидел какой-то имбецил, сбился с пути, операцию можно было считать просто учебной по своей завершенности.

– Второй стал двигаться вперед, – сказал оператор.

– Колоссально! – сказал Штиннес. – Когда он коснется проводов, можно стрелять. – Незаделанный проем в Стене не помешал им составить план огневого накрытия. Ситуация была как в тире: в проходе, образованном Стеной, проволочным заграждением и строительным материалом, оказались четыре человека.

Именно Гэбби разбил выстрелом прожектор. Потом уже Бернард говорил, что сделал это Макс, но лишь потому, что Бернарду захотелось, чтобы все считали, что сделал это Макс. Его смерть потрясла Бернарда так, как ни одна другая кончина. И конечно, Бернард никогда не мог отделаться от чувства вины, что лишь ему одному удалось остаться в живых.

Он видел, как погибли все трое: Макс, Том и Гэбби. Их просто разнесло на куски очередью из тяжелого пулемета – старый надежный двенадцатимиллиметровый «Дегтярев». Грохот очереди был отчетливо слышен в ночном воздухе. Он разносился на мили вокруг. Англичане получили хороший урок.

– Где другой? – спросил Штиннес, по-прежнему не отрывая глаз от экрана радара.

– Он споткнулся и упал. О черт! Черт! Черт! Они включили большую глушилку! – На глазах двух человек, сидевших у экрана, с нижней кромки его стала подниматься электронная рябь, напоминавшая снежную пелену, за которой уже ничего нельзя было рассмотреть.

– Где он? – Штиннес хлопнул ладонью по кожуху ослепшего радара и его бесполезного экрана и заорал: – Где? – Все присутствующие повскакали с мест и застыли по стойке «смирно», глядя прямо перед собой, как и подобало стоять хорошему русскому солдату, когда на него орет старший по званию.

В этой суматохе Бернарду Сэмсону и удалось скрыться; не получив ни одной царапины, он бросился бежать, как не бегал никогда в жизни, пока наконец не плюхнулся прямо в руки сержанта Пауэлла.

– Вот дерьмо! – сказал сержант Пауэлл. – Ты откуда свалился, парень? – В первое мгновение сбитый с толку сержант подумал было, что захватил пленника, но осознав, что перед ним беглец с Востока, был разочарован. – Говорили, что вас двое. А где другой парень?

Глава 3

Кембриджшир, Англия. Февраль 1978 года

Гостеприимство сэра Генри Кливмора не пользовалось широкой известностью, и на то имелись свои причины. Как генеральный директор СИС он тщательно отбирал людей, с которыми встречался, и столь же тщательно выбирал место встречи. Реже всего эту роль играл его собственный дом, величественное старое строение из камня и деревянных брусьев, большая часть которого была возведена еще в шестнадцатом столетии. Во всяком случае, леди Кливмор не приветствовала таких встреч и не собиралась менять своих воззрений. Если ее мужу надо с кем-то проводить время, для этих целей у него есть клуб в Пикадилли, который как нельзя лучше подходит для такого времяпрепровождения.

Так что это было приятным исключением, когда холодным февральским вечером он пригласил Брета Ранселера – старшего служащего департамента – сопровождать его по пути в Кембриджшир и отобедать с ним.

Сэр Генри не мог не обратить внимания на тот факт, что Ранселер принадлежал к тому типу американцев, которые предпочитали носить строгие костюмы. Брет просто умирал от желания надеть смокинг, но потом все же сделал выбор в пользу угольно-черного пиджака, приталенного в стиле, излюбленном мастерами с Севил-роу, слегка накрахмаленной белой рубашки и серого шелкового галстука. Сэр Генри же был в потертом синем пиджаке, который явно знавал лучшие дни, рубашке с мягким воротничком и оторванной пуговицей и в блестящих, но изрядно поношенных черных туфлях с порванными шнурками.

– Ради Бога, но почему же женщина? – сказал Берт Ранселер тоном куда более спокойным, чем предполагал характер вопроса. – Чего ради вы предпочли выбрать женщину? – Вопрос был явно не того рода, который служащие департамента осмелились бы адресовать сэру Генри Кливмору, но у Брета Ранселера были «особые отношения» с генеральным директором. В значительной степени они основывались на месте рождения Брета Ранселера, его влиятельных друзьях в государственном департаменте и в определенном смысле на том факте, что доходы Брета делали его независимым в финансовом отношении от Сикрет Интеллидженс сервис и многих других факторов.

– Если хотите, можете курить. Могу ли я предложить вам сигару?

– Нет, благодарю вас, сэр Генри.

Сэр Генри Кливмор откинулся на спинку кресла и пригубил виски. После хорошего обеда с лобстером они сидели в гостиной у пылающего камина, отдавая должное последней бутылке выдержанного монтраше, полученной сэром Генри у постоянного заместителя секретаря.

– Иным образом не сработает, Брет, – сказал сэр Генри. Он был настроен подчеркнуто примирительно: оба они прекрасно знали, как работает департамент, но ГД решил проявить все свое обаяние. Шарм был стилем ГД, пока он не начинал спешить и суетиться. – Я отнюдь не искал женщину как таковую, – произнес сэр Генри. – На этот счет можете быть совершенно уверены. У нас есть немалое количество людей… впрочем, я понимаю, что вы не хотите вдаваться в детали… Но несколько имеются. Мужчины и женщины, которые год за годом терпеливо вели игры с русскими в надежде, что в один прекрасный день мы подарим кому-то из них потрясающую судьбу.

– И для нее этот день пришел? – спросил Брет. Он протянул руки ладонями к огню, чтобы почувствовать его жар. Он так и не смог согреться с той минуты, как вылез из машины. В этом-то и беда этих старых почтенных домов: их никогда не удается как следует протопить. Брет пожалел, что не учел, какого рода вечер ему предстоит, иначе ему следовало бы одеться потеплее, может даже в твидовый пиджак. Сэра Генри это скорее всего не шокировало бы, если он вообще обратил бы внимание на его внешний вид.

ГД взглянул на Брета, чтобы убедиться, нет ли в его словах нотки сарказма. Такового не прослеживалось: просто он продемонстрировал еще один пример американской прямоты подхода, – она и давала Брету право считаться лучшим кандидатом, которому предстояло искать более чем надежного двойного агента. Он снова пустил в ход свое обаяние.

– Вы и начали раскручивать эту историю, Брет. Когда несколько недель назад вы подкинули эту идею, честно признаюсь вам, я как-то упустил ее из виду. Но все же начал прикидывать различных кандидатов, а затем другие события заставили меня прийти к выводу, что это вполне возможно. Давайте скажем, что поплавок дернулся, имея в виду, что другая сторона готова заглотнуть наживку. Вот и все.

Брет подавил искушение сказать, что во множестве подобных ситуаций русские только съедали наживку, а департаменту доставался пустой крючок. Все указывало на то, что русские куда лучше разбираются в том, как засылать агентов, чем враги умеют их вылавливать.

– Но женщина… – сказал Брет, напоминая ГД о его оговорке.

– Необычная женщина, блистательная и прекрасная женщина, – сказал ГД.

– «Входит мисс Икс». – Брет был уязвлен упрямым нежеланием ГД посвятить его в детали выбора кандидата. Он предполагал, что в процессе отбора у него будет право голоса.

– Точнее, миссис Икс.

– Тем больше оснований считать, что русские ее не примут. В их обществе доминируют мужчины, а КГБ меньше всего склонен к каким-то новациям в этой области.

– Не уверен, что готов согласиться с вами в этом пункте, Брет. – ГД позволил себе легкую улыбку. – Они меняют свои подходы. Как, я предполагаю, и мы. – Он не мог скрыть нотки сожаления в голосе. – Но должен признаться, что мы будем исходить из их старых замшелых воззрений на сей предмет. Им никогда и в голову не придет подозревать, что мы пытаемся внедрить в Комитет женщину.

– Да, пожалуй, вы правы, сэр Генри. – Пришла очередь Брета удивляться. Ему нравилось, как у старика работали мозги. Кое-кто, случалось, говорил, что, мол, старик весь в прошлом, – и ГД порой убедительно подтверждал это заблуждение, – но Брет по личному опыту общения с ним знал: в том, что касалось глобальной стратегии, старик был более чем проницателен и мыслил нестандартно, а порой и на удивление изобретательно. Именно поэтому Брет и преподнес идею «внедрить человека в Кремль» лично сэру Генри.

Старик склонился вперед. Вежливые приготовления, как и сам вечер, подходили к концу. Теперь разговор шел между хозяином и подчиненным.

– Оба мы знаем все опасности и трудности, связанные с работой с двойниками, Брет. Департамент забит трупами тех, кто не смог разобраться в их намерениях.

– Такова специфика работы, – сказал Брет. – По мере того как идет время, двойному агенту становится все труднее и труднее разбираться, какой же он предан стороне.

– Они вообще забывают, где какая сторона, – охотно подхватил ГД. Он протянул шоколадку, развертывая обертку. Чертовски трудно заменять ею послеобеденную сигару. – Вот почему кто-то должен держать их при себе, залезать им в башку и заботиться, чтобы все их действия имели политическую мотивировку. Мы научились этому от русских, Брет, и я не сомневаюсь, что это правильно.

– Но мне и в голову не приходило, что я могу вести это дело, – сказал Брет. – У меня нет опыта. – Он произнес эти слова достаточно осмотрительно, не выделяя и не подчеркивая их, чтобы не создалось впечатление, будто он отказывается от новой задачи, которую ГД собирается ему поручить. Его смягчившееся отношение не ускользнуло от ГД. Это был первый барьер.

– Я мог бы привести вам миллион причин, по которым нам не нужен опытный человек, чтобы вести это дело.

– Ясно, – сказал Брет. Едва только стоит заприметить, что регулярные контакты с агентом поддерживает уже известный оперативник, как в КГБ зазвучат все тревожные колокола.

Но этот довод ГД не пустил в ход. Он сказал:

– Я веду речь об агенте, чье положение и чьи возможности могут стать уникальными. Так что за это дело должен взяться кто-то из старших сотрудников, Брет. Кто-то знающий всю ситуацию в целом, кто-то, на чье мнение я могу полностью положиться. – Он кинул шоколадку в рот и тщательно скомкал обертку, перед тем как положить ее в пепельницу.

– Ну, не знаю, отвечаю ли я этим требованиям, сэр Генри, – сказал Брет, неловко пытаясь изображать англичанина, на долю которого выпадают такие комплименты.

– Да, Брет. Отвечаете как нельзя лучше, – сказал старик. – Скажите мне, Брет, в чем вы видите наши самые серьезные недостатки?

– Недостатки? У англичан? Или в департаменте? – Брету не хотелось отвечать ни на один из этих вопросов, и выражение лица ясно дало это понять.

– Вы, конечно, слишком вежливы для таких откровений. Но тут недавно парень, не такой сдержанный, как вы, откровенно говоря об английских недостатках, сказал, что британцы обожают любительский подход, вместо того чтобы использовать знания янки и их интуицию: результаты же печальны.

Брет на это ничего не сказал.

Сэр Генри продолжал:

– Сколько бы ни было истины в том утверждении, я решил, что данная операция должна носить стопроцентно профессиональный характер, и предпочтение в ней будет отдаваться подходу «можно сделать» и импровизациям, которыми отличаются ваши земляки. – Он предостерегающе поднял руку. – Тем не менее мне необходимо будет вникнуть во все детали вашего плана. В ваших предложениях есть несколько сомнительных пунктов. Что, конечно, вы и сами понимаете.

– Этот план рассчитан на десять лет, – сказал Брет. – Сейчас дела у них идут хуже некуда. Хорошо спланированная атака на их экономику – и весь этот проклятый коммунистический карточный домик рухнет.

– Рухнет? Каким образом?

– Я думаю, что мы должны заставить восточногерманское правительство разрешить оппозиционные партии и свободную эмиграцию.

– Вы так считаете? – Идея казалась старику нелепой, но он слишком хорошо знал стратегию Уайтхолла, чтобы записываться в неверующие. – И Стена рухнет в 1988 году? Вы это хотите сказать? – Старик мрачно усмехнулся.

– Яне могу взять на себя такую точность предсказаний, но обратите внимание вот на что. Во время Второй мировой войны бомбардировщики английских военновоздушных сил совершали налеты по ночам, сбрасывая бомбы на большие города. В ходе последующих исследований выяснилось, что лишь часть из них выходила в район намеченных целей, да и там бомбежке подвергались озера, парки, церкви и пустые пространства. То есть ощутимую пользу приносила лишь одна бомба из десяти.

Сэр Генри перебирал цветные листы с графиками и таблицами разнообразных статистических данных относительно квалифицированной и неквалифицированной рабочей силы в Германской Демократической Республике.

– Продолжайте, Брет.

– Когда же Спаатц и Джимми Дулитл бросили на бомбардировки Восьмую воздушную армию США, те стали летать днем, пользуясь бомбовым прицелом Норденна. У них были планы, и бомбы попадали точно в цель. Разрушению подвергались только заводы по производству синтетической смазки и авиационные. Без каких-либо лишных усилий результат получался убийственным.

– Вроде я припоминаю и некоторые другие аспекты этой компании стратегических бомбардировок, – уточнил старик, который отнюдь не забыл неудачу английской королевской авиации и успехи американцев. Не забыл он и намеков, что, как выяснилось, усилия СИС на девяносто процентов были бесплодны.

– Я не хотел бы заниматься сравнениями, – спохватился Брет, который с запозданием понял, что напоминание об английской авиации и о том представлении, которое устроили бомбардировщики США, окажется не очень лестным для английской аудитории. Он попытался подойти с другой стороны. – Тот график «Здоровье и медицинское обслуживание», который сейчас вы держите в руках, показывает, какое значение в деле здравоохранения имеют врачи в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти лет. И я прикидываю, что потеря четверти этой рабочей силы – красный сектор на графике – приведет к тому, что режиму придется закрывать больницы или медицинские учреждения, а это с политической точки зрения будет для них неприемлемо. Или взять, например, гражданское строительство; взгляните на схему, которую я видел у вас на столе…

– Я видел схемы, – сказал сэр Генри, никогда не любивший наглядных доказательств.

– Мы должны ориентироваться на высококвалифицированную рабочую силу. Что и вызовет острое напряжение в коммунистическом обществе, ибо режим внушает своим гражданам, что низкая зарплата и убогая жизнь компенсируется правом на труд и хорошим социальным обеспечением: здравоохранение, городской транспорт и так далее. А вот с утечкой мозгов смириться они не смогут. Требуется семь лет, чтобы подготовить врача, инженера или химика, и даже в этом случае начинать надо с поиска способных детей.

– Вы упоминали и политическую оппозицию, – сказал ГД, откладывая в сторону графики, которые привлекли внимание Брета.

– Да, – отозвался Брет. – Мы также должны сменить наше презрительное отношение, которое испытываем к этим небольшим оппозиционным группам в Восточной Германии. Мы должны в какой-то мере проявлять к ним симпатию: помогать и давать советы церковным группам и политическим реформаторам. Помогать им объединяться. Вы видели мои данные по церквам? Самое примечательное, что вытекает из них, заключается в том, что мы можем забыть о сельских районах: протестанты в больших городах дадут нам достаточное количество таких людей, в которых мы нуждаемся, и мы куда легче овладеем городским населением.

– Стратегические бомбардировки, – пробормотал ГД. – Хм-м-м. – Даже кабинет министров увидит логику подхода, когда ему придется втолковывать о дополнительных средствах.

– И люди, которые нам нужны, – это те, которые испытывают тягу к Западу. И нам не придется придумывать какую-то фантастическую высокооплачиваемую работу для тех, кого мы будем сманивать. Работа для них уже есть. – Брет взял другой листик. – И посмотрите, как нам помогают данные об уровне рождаемости. – Брет ткнул в изгиб линии на графике, говорившей о начале восьмидесятых.

– Но как мы их перетащим сюда?

Брет схватил другой график.

– Некоторые выезжают из Восточной Германии, чтобы провести отпуск за границей. И в зависимости от страны, в которой каждый из них проводил отпуск, нужен свой подход. В соответствии с конституцией Западной Германии, каждый житель Восточной Германии при желании может получить ее паспорт.

Движением руки ГД остановил поток красноречия Брета.

– Вы предлагаете толпе отдыхающих в Марокко немцев штурмом брать автобусы и мчаться обменивать свои паспорта? Что на это скажут марокканские иммиграционные власти?

Брет выдавил из себя улыбку. Это было типично для старика: сначала он побуждал тебя излагать свои мысли, а потом начинал ковыряться в них.

– На этом этапе целесообразнее было бы не уточнять детали, – ответил он. – У граждан Восточной Германии есть много путей получить разрешение на путешествие, и немалое количество ежегодно пользуется ими. Западногерманская правительственная пресса, требуя раскошеливаться на этот гнусный режим, каждый раз требует от него каких-то послаблений в области свободы. И помните, что мы выступаем за средний класс – за уважаемых семейных мужчин и их работающих после колледжа жен, – анеза синие воротнички и длинноволосых хиппи, прыгающих около Стены. Именно поэтому нам и нужна там миссис Икс, которая могла бы заглянуть в тайные досье секретной полиции и сообщить нам, где подлинная оппозиция: кого искать, к кому обращаться и как усилить давление.

– Расскажите мне еще раз. Она для…

– Она должна получить доступ к досье КГБ по оппозиционным группам – кто они такие и как они действуют: церковные группы, демократы, либералы, фашисты и даже коммунистические реформаторы. Это наилучший способ, который нам позволит оценивать, на кого стоит тратить усилия, и готовить их к подлинной оппозиции. И нам необходимо выяснить, как будет реагировать русская армия в случае всеобщего политического противостояния.

– Вы тот самый человек, что нужен миссис Икс, – сказал сэр Генри. Он припомнил слова премьер-министра, который сказал, что каждый русский в глубине души игрок в шахматы, а каждый американец – специалист по общественным отношениям. Рвение Брета Ранселера никоим образом не опровергает это утверждение. Предельная смелость замысла плюс энтузиазм Брета – этого достаточно, чтобы убедить его: игра стоит свеч.

Брет склонил голову в ответ на комплимент. Он понимал, что были и другие факторы, повлиявшие на решение старика. Брет был американцем. И если сэра Генри убедила оценка Брета экономики Восточной Германии, тогда именно он и должен подбирать себе агента и вести его. У него была целая куча экспертов в области статистики, экономики, банковских отношений и даже специалист по «теории групповых перемещений», которого он выловил среди криптоаналитиков. Отдел экономического анализа Брета был удачной находкой. Он может обеспечивать более чем надежное прикрытие ведущему оперативнику. А уж если тут будет замешана женщина, появится еще одно преимущество, поскольку он разошелся со своей женой. Брета могут видеть в компании «блистательной и прекрасной женщины», и никому и в голову не придет, что они говорят о работе.

– Насколько я понимаю, миссис Икс долгое время и сама справлялась с делами, – сказал Брет.

– Да, поскольку к ней имел отношение Сайлес Гонт. А вы же знаете, что он собой представляет. Он выжал из меня обещание, что на бумаге ничего не будет фиксироваться и что он будет ее единственным контактом.

– В буквальном смысле слова единственным? – спросил Брет, ни на йоту не предполагая, что ответ будет утвердительным.

– В буквальном.

– Боже милостивый! Так почему же?..

– Теперь мы привлекаем кого-то другого? Могу вам сказать. Гонт является в город не чаще одного раза в месяц, ияне уверен – возможно, и это для него слишком много.

И конечно же Сайлес Гонт был блистательным примером того любительства, вынесенного из публичных школ, который ГД только что подверг осуждению.

– И что-то случилось?

Реакция Брета подкрепила убеждение ГД, что Брет самый подходящий человек для такой работы: Брет обладал интуицией.

– Да, Брет. Кое-что случилось. Один из этих проклятых русских решил сбежать.

– И?

Прежде чем ответить, ГД отпил виски.

– И он решил подкатиться к миссис Икс. Он отвел ее в сторонку на одной из тех неприметных встреч, которые ребята из Форин Офис любят устраивать для своих русских друзей. Никогда не видел никакого проку в таких встречах.

– Значит, кагэбэшник хочет сбежать, – засмеялся Брет.

– Да, шуточка – лучше некуда, – с горечью сказал ГД. – Хотел бы и я быть в таком положении, чтобы разделить ваше веселье.

– Прошу прощения, сэр, – спохватился Брет. – Это высокопоставленный русский?

– Достаточно, – осторожно сказал ГД. – Зовут его Блум, считается третьим секретарем, работает в атташате, вне всякого сомнения, работник КГБ. Контакт произошел при совершенно недвусмысленных обстоятельствах.

– И она должна была рассказать им о нем, – без промедления сообразил Брет. – В любом случае она должна была выдать его.

– Хм-м-м. – Брет Ранселер отличается потрясающим хладнокровием, подумал ГД. Не самая привлекательная черта характера, но для этой работы как раз то, что надо.

– Разве что вы решите пустить под откос все годы отменной работы.

– Вы не услышали обо всех обстоятельствах, Брет.

– У меня нет необходимости знакомиться с ними, – сказал Брет. – Если вы не выдадите этого русского, доверие к вашему агенту будет подорвано.

– Специфика миссис Икс…

– Не обращайте внимания на психологию, – сказал Брет. – Она должна знать, что вы оцениваете степень риска, при котором на одной чаше весов она, а на другой – этот русский перебежчик.

– Я не рассматриваю ситуацию таким образом.

– Не важно, как вы ее рассматриваете. Сидя здесь, вы говорите об агенте, которого вы считаете «уникальным». Так?

– Чье положение и возможности могут стать уникальными.

– Могут стать уникальными. О'кей. Ну, а я считаю, что, если вы хоть в малейшей степени скомпрометируете ее, желая поиграть в прятки с русским агентом, миссис Икс никогда уже не сможет рассчитывать на стопроцентное доверие.

– События могут пойти и по другому пути. Не исключено, она испытывает подавленность из-за того, что решила пожертвовать этим Блумом, – мягко сказал ГД. – Она уже испытывает угрызения совести. Не забывайте, она ведь женщина.

– Это-то я помню. Она должна тут же связаться с ними и рассказать, с чем Блум подходил к ней. Если вы хоть немного промедлите с указанием, ваша нерешительность вызовет у нее глубокое возмущение и надолго запомнится. Женщина может испытывать сомнения и сожаления, но она никогда не потерпит, чтобы предпочтение отдали другой. Или другому. Такая непредусмотрительность может вызвать у нее взрыв ярости. Да, я помню, что она женщина, сэр Генри.

– Этот парень Блум может притащить нам что-то и весьма ценное, – сказал ГД. – Не обращайте внимания, разве что он доверенное лицо Политбюро. Вам придется выбирать одно из двух. – Двое мужчин в упор смотрели друг на друга. Брет сказал:

– Насколько я понял, миссис Икс разведена с мужем?

ГД не ответил на этот вопрос. Откинувшись на спинку кресла, он фыркнул. И, подумав несколько секунд, сказал:

– Скорее всего, вы правы, Брет.

– Во всяком случае в данном вопросе, сэр. И не важно, что я не знаю лично миссис Икс, я достаточно разбираюсь в женщинах.

– О, но это не совсем так.

– Да?

– Вы знаете миссис Икс. И притом отлично.

Собеседники посмотрели друг на друга; оба понимали, что старик огласит ее имя только в том случае, если Брет согласится взять на себя обязанности по руководству ее деятельностью.

– Если только вы считаете, что я подхожу для этих обязанностей, – сказал Брет, понимая, что от неизбежности не уйти. Оба они знали с самого начала, что рано или поздно он скажет «да». Речь шла не о той работе, которую можно встретить на доске объявлений.

– Превосходно! – сказал ГД тем твердым низким голосом, которым чаще всего выражал свой энтузиазм. Он взглянул на часы. – Господи, мы провели такой прекрасный вечер, что я и не заметил, как пролетело время.

Брет по-прежнему ждал, когда он услышит имя, но намек понял. Поднявшись, он сказал:

– Да, и мне пора двигаться.

– Надеюсь, что ваш водитель на кухне, Брет.

– Вы покормили его? Очень любезно с вашей стороны, сэр Генри.

– Здесь поблизости негде перекусить. – Сэр Генри дернул за шелковый шнурок, и где-то в недрах дома звякнул колокольчик. – Мы живем тут как в глуши. Закрылся даже магазинчик в деревне. Прямо не знаю, как будем справляться в будущем, – сказал он, впрочем никак не давая понять, что эта проблема его волнует.

– Просто потрясающий старый дом.

– Вы должны приехать сюда летом, – сказал сэр Генри. – Великолепный сад.

– Я был бы рад, – ответил Брет.

– Приезжайте в августе. У нас будет открытый день для местного прихода.

– Очень заманчиво. – Его энтузиазм угас, когда он представил себе, что ГД приглашает его побродить по саду в компании болтливых туристов.

– Вы удите рыбу? – спросил ГД, провожая его до дверей.

– Мне вечно не хватало времени, – сказал Брет. Он услышал за дверями шаги водителя. Через несколько минут их уже могут услышать слуги и будет слишком поздно. – Кто это, сэр? Кто миссис Икс?

Наслаждаясь последними несколькими мгновениями и предвидя удивление Брета, ГД посмотрел на него.

– Лицо, которое вас интересует, – это миссис Сэмсон.

Дверь открылась.

– Машина мистера Ранселера подана, сэр. – Дворецкий сэра Генри увидел изумление на лице Брета и подумал, что появился не вовремя. Гостю стало не по себе. Может, он съел что-то не то или дело в вине. Он было подумал о монтраше: у него еще оставалось несколько закупоренных бутылок.

– Понимаю, – сказал Брет Ранселер, который на деле ничего не понял и был удивлен даже более, чем предполагал сэр Генри. В голове у него лихорадочно крутились различные мысли и выводы из них. Миссис Бернард Сэмсон. Ну и ну. У миссис Сэмсон муж и маленькие дети. Черт побери, почему именно она?

– Спокойной ночи, Брет. Вы только посмотрите на эти звезды… Сегодня ночью будет морозец вместо дождя, который предсказывали эти идиоты с ТВ.

Брет уже был готов сесть в машину. Ему хотелось намекнуть, что неплохо было бы провести еще полчасика в дискуссии на эту тему. Вместо этого он послушно сказал:

– Да, боюсь, что так и будет. Послушайте, сэр, учитывая то, что вы мне сообщили, мы не можем поставить Бернарда Сэмсона на немецкий отдел.

– Вы думаете? Сэмсону единственному удалось выбраться живым в ту ночь, не так ли?

– Да, это верно.

– Какое невезение. Там был другой – Бузби, с кем нам надо было бы поговорить. Да, точно – Сэмсон. Конечно, он не прошел хорошей школы, но у него есть способности, и он заслуживает награды в виде немецкого отдела.

– Завтра мне придется это серьезно обдумать.

– Как скажете, Брет, старина.

– При существущем раскладе это просто немыслимо. С любой точки зрения… немыслимо. Лучше поставить на отдел Крайера.

– Справится ли он?

– С Сэмсоном в роли помощника – да. – Брет сел в машину. Ему пришло в голову, что ГД спланировал ход сегодняшней встречи, зная, что Бернард Сэмсон заслуживает продвижения по службе. Он пригласил Брета на обед, дабы предупредить назначение Сэмсона, что может представить угрозу большой игре: внедрению миссис Сэмсон в «Кремль». Хитрый старый лис.

– Предоставляю решение вам, – сказал ГД.

– Очень хорошо, сэр. Благодарю вас. Спокойной ночи, сэр Генри.

Склонившись к окну машины, ГД сказал:

– Ах да. Относительно того, о чем мы беседовали: ни слова Сайлесу Гонту. С этой минуты лучше, чтобы он не догадывался о вашем участии.

– Имеет ли это смысл, сэр? – сказал Брет, намекая, что ГД опровергает собственную идею.

ГД понял, что у Брета на уме. Он потер переносицу.

– Вы не можете танцевать на двух свадьбах с одной бутылкой вина. Когда-нибудь слышали эту пословицу?

– Нет, сэр.

– Венгерская.

– Да, сэр.

– Или румынская, или хорватская. Из одной из этих чертовых стран, где принято танцевать на свадьбах. Двигайтесь, старина. У вас впереди долгая дорога, а я уже начинаю зябнуть.

Захлопнув дверцу, сэр Генри постучал по крыше машины. Автомобиль снялся с места, и его шины на гравии издали хрустящий звук. Хозяин не вернулся в дом, пока автомобиль не исчез за поворотом длинной дорожки.

Всю дорогу, пока он не оказался в помещении, сэр Генри продолжал потирать ладони. Все прошло как нельзя лучше. Потребовался непростой разговор, пока ему удалось убедить собеседника, но сэр Генри всегда был мастером такого общения. Если кто-то и справится с делом, то только Брет Ранселер. Перспективы были обнадеживающими; таким образом удастся основательно воздействовать на Германскую Демократическую Республику. И то была идея Брета, его дитя. Брет обладал всем набором необходимых качеств: сдержанностью, преданностью, патриотизмом; он способный и сообразительный. Он тут же усек тот факт, что нельзя назначать Сэмсона на немецкий отдел, коль скоро его жена будет числиться в перебежчицах: это будет уже перебором. Да, Брет справится.

Но почему же тогда у генерального директора появились определенные сомнения относительно комбинации, которую он привел в движение? Потому что работу Брета Ранселера отличала эффективность. Отдав приказ, Брет всеми силами будет добиваться его претворения в жизнь. Такую непреклонную решимость ГД и раньше встречал у детей богатых родителей: сверхкомпенсация чувства вины или нечто вроде того. Они никогда не знают, когда следует остановиться. ГД поежился. Что-то холодновато сегодня вечером.

Когда машина вырулила на основную трассу, Брет Ранселер откинулся на мягкую кожаную спинку сиденья и прикрыл глаза, чтобы еще раз все четко обдумать. Итак, миссис Бернард Сэмсон предназначена роль двойного агента, которую ей придется играть Бог знает сколько лет, когда никто и ухом не поведет. Неужто это правда? Абсолютно невероятно, но он поверил. Если речь зашла о миссис Сэмсон, Брет мог поверить чему угодно. Фиона Сэмсон была самой блистательной и обаятельной женщиной в мире. Он был тайно влюблен в нее с того самого дня, когда впервые ее увидел.

Глава 4

Кент, Англия. Март 1978 года

– Мы живем в обществе, полном невероятного хаоса, недопустимых пороков и страданий, в обществе грубости и глупейшей непреднамеренной жестокости. – У него был уэльский акцент. Он сделал паузу; Фиона не проронила ни слова. – Это не мои слова, это высказывание принадлежит мистеру Герберту Уэллсу. – Он сидел у окна. Канарейка в клетке над головой, казалось, задремала. Хотя близился апрель, сумерки наступали рано. Детей, игравших в соседнем садике, уже звали в постель, в ветвях копошились лишь самые неугомонные пернатые. Издалека едва доносился шорох морских волн, отступавших с отливом. На фоне дешевой плетеной занавески выделялся профиль человека, которого звали Мартином Эоаном Прайс-Хьюджем. Его почти абсолютно белые волосы, длинные и чуть завивавшиеся на концах, шлемом лежали на голове, обрамляя лицо. Только когда он затягивался своей изогнутой трубкой, в ее отсветах проступало старое, изрезанное морщинами лицо.

– Думаю, что я знаю эти слова, – произнесла Фиона Сэмсон.

– Фабианское движение; прекрасные люди. Уэллс – теоретик, а великий Джордж Бернард!.. Уэббы, да благослови Господь их память! Ласки и Тоуни. Мой отец знал их всех. Помню, как многие из них приходили к нам домой. Конечно, мечтатели. Они считали, что мир могут изменить писатели, поэты и печатные памфлеты. – Не глядя на нее, он улыбнулся наивности этой идеи, но она расслышала нотку неприязни, прозвучавшую в его словах. Голос у него был низкий и благозвучный из-за сонорного звучания, свойственного акценту уэльских долин. Тот же акцент она слышала у своей подружки Дилви, с которой делила комнату в Оксфорде. В соответствии с инструкциями департамента, она укрепила их дружбу, через которую и вышла на Мартина.

На книжной полке стояла фотография отца Мартина. Она понимала, почему так много женщин отдавали ему свое сердце. Может, свободная любовь была частью фабианской философии, которой он был так страстно предан в молодые годы. Что отец, что сын. Ибо в Мартине тоже чувствовалась такая же яростная и безжалостная решительность. Но при желании он мог отлично имитировать знаменитое обаяние своего отца. То была присущая обоим мужчинам комбинация, неотразимо действующая на определенный тип молодых женщин. И именно она привлекла к Мартину внимание русского шпионского ведомства еще до того, как оно получило название КГБ.

– Кое-кто способен на определенные поступки, – сказала Фиона, предлагая тот самый ответ, который, предположительно, и ожидался от нее. – Другие же только говорят или пишут. Мир всегда был устроен таким образом. И мечтатели в нем не менее ценны, Мартин.

– Да, я знал, что вы именно так и скажете, – ответил он. Интонация его голоса испугала ее. В том, что он говорил, она нередко улавливала двойной смысл… предупреждение? Это могло означать, что он понимал, почему она произносит неоспоримые банальности: так и должен вести себя классовый враг. Она решительно предпочитала иметь дело с русскими. Их-то она понимала – они были грубоватыми профессионалами. Но эти озлобленные идеалисты, которые были готовы выполнять для них грязную работу, были за пределами ее понимания. И тем не менее она не испытывала к нему ненависти.

– Вы все знаете, Мартин, – сказала она.

– Если не считать того, – признал он, – что мне непонятно, почему вы вышли замуж за своего мужа.

– Бернард прекрасный человек, Мартин. Смелый, решительный и умный.

Прежде чем ответить, он пыхнул трубкой.

– Возможно, и храбрый. Решительный? Сомнительно. Но даже самые тупые из его друзей не считают Бернарда умным, Фиона.

Она вздохнула. Между ними и раньше происходили подобные диалоги. Пусть даже Мартин был вдвое старше ее, он чувствовал, что ему необходимо постоянно одерживать над ней верх. На первых порах он подошел к ней как к женщине, но это было уже давно, и пришлось признать, что на этой дистанции он потерпел поражение. Но он должен был добиться превосходства над ней. Он даже испытал как-то горькую ревность по отношению к ее отцу, когда она упомянула о потрясающей меховой шубке, которую он ей подарил. С деньгами каждый дурак сможет, проворчал Мартин. Она согласилась с ним в надежде умаслить его болезненное самолюбие и умиротворить его.

Только гораздо позже она поняла, что важна для него не меньше, чем он для нее. Когда человек КГБ из торговой делегации представил ей Мартина, которому предостояло играть роль ее отца, доверенного исповедника и охранника, им в самых диких мечтах привидеться не могло, что их отношениями займется руководство Сикрет Интеллидженс сервис. Такое развитие событий было под контролем Мартина, следившего за каждым ее шагом. И теперь, когда она достигла поста одного из старших сотрудников лондонского Центра, Мартин с большим удовлетворением оценивал прошедшие десять лет. Из шавки на побегушках у русских он сделался доверенным лицом и хранителем их самого драгоценного достояния. Ходили даже разговоры, не вручить ли ему какую-то награду или присвоить звание в системе КГБ. Он делал вид, что все это его не интересует, но мысль о внимании к себе наполняла его теплым, приятным чувством и укрепляла в ощущении собственного превосходства, когда приходилось иметь дело с их людьми в Лондоне. А русские уважали достоинство.

Она посмотрела на свои часики. Сколько еще ждать появления курьера? Он опаздывал уже на десять минут, что довольно странно. При ее редких контактах со связными из КГБ они всегда прибывали точно в срок. Она надеялась, что не будет никаких неприятностей.

Фиона была двойным агентом, но она никогда не испытывала страха. Правда, за предыдущие полтора года московский Центр казнил нескольких человек – один из них был поражен отравленной стрелкой, на верхней площадке автобуса в Фулхеме, – но все они были по происхождению русскими. Если бы ее двойная игра была выявлена, вряд ли бы они ее казнили; но они смогли бы заставить ее выложить все, что ей было известно, и даже сама мысль о допросе в КГБ наполняла ее ужасом. Для женщины с честолюбием Фионы самым ужасным было то, что годы и годы тяжелой работы ушли бы впустую. Годы подготовки, годы, когда она обретала доверие. Годы, когда ей приходилось обманывать мужа, детей и ее друзей. И годы, в течение которых ей приходилось выносить отравленные стрелы, которые всаживали в нее такие люди, как Мартин Эоан Прайс-Хьюдж.

– Нет, – повторил Мартин, словно пробуя слова на вкус. – Нет, даже самые лучшие друзья не назвали бы Бернарда Сэмсона умным человеком. И нам повезло, что вы вышли замуж за него, дорогая моя девочка. Подлинно умный человек догадался бы, что вы собой представляете.

– Подозрительный муж – да. Бернард же доверяет мне. Он любит меня.

Мартин хмыкнул. Такого рода ответ не доставил ему удовольствия.

– Вы знаете, что я его видел? – спросил он.

– Бернарда? Вы видели Бернарда?

– Это необходимо. Для вашего же собственного блага, Фиона. Проверка. Мы не раз встречались с ним. Не только я, но и другие тоже.

Самоуверенный старый подонок. Она как-то упустила это из виду, но конечно же КГБ должен был проверить ее, и Бернард был одним из тех, за кем они следили. Слава Богу, что она никогда ни в чем не проболталась ему, не доверилась. И дело вовсе не в том, что Бернард не мог бы сохранить ее тайну. У него и так голова была забита ими. Но это касалось непосредственно дома. И такими делами она хотела бы заниматься без участия Бернарда.

– Я предполагаю, вы знаете, что мне дана прямая аварийная линия связи с оперативным руководителем? – Она сказала это мягким убедительным тоном, который как нельзя лучше подходит для начала волшебных сказок, что с вытаращеными глазами внимательно слушает пятилетняя аудитория.

– Знаю, – сказал он. Повернувшись, он одарил ее покровительственной улыбкой. Улыбкой того рода, которой он осенял всех женщин, удостоивавшихся чести быть его товарищами. – И это прекрасная идея.

– Да, так и есть. И я могу пустить в ход эту связь. Если вы, или Чести, или любой из этих тупых идиотов из торговой делегации попробуете приблизиться к кому-то из моих близких, чтобы проверить их, или попробуете отколоть еще какой-нибудь идиотский номер, вам оторвут яйца. Вам это понятно, Мартин?

Она чуть не расхохоталась ему прямо в лицо: рот открыт, глаза вытаращены, трубка застыла в руке. Он никогда не знал ее с этой стороны: для него она обычно играла роль туповатой домохозяйки.

– Понятно? – повторила она, и на этот раз в ее голосе послышалась жесткость и непреклонность. Она решила добиться от него ответа, чтобы раз и навсегда вышибить из него мысль, что с ней можно откалывать шуточки.

– Да, Фиона, – покорно произнес он. Должно быть, он получил инструкцию не выводить ее из себя. Или, может быть, он догадывался, что с ним сделает Центр, если получит жалобу Фионы. Потеря ее означала для него потерю всего, что доставляло ему такое удовольствие.

– И я подчеркиваю – держитесь подальше от Бернарда. Вы любители: вы играете не в той лиге, где Бернард. Он еще с детства был рядом с подлинной подготовкой агентов. Таких, как вы и Чести, он съедает за завтраком, даже не замечая. И нам крупно повезет, если он еще не поднял тревогу.

– Я буду держаться подальше от него.

– Бернард обожает, когда люди принимают его за простака. Таким путем он отлично водит их за нос. Но стоит Бернарду что-то заподозрить… и со мной будет покончено. Он меня на кусочки разорвет. – Она сделала паузу. – И Центр будет задавать вопросы, что случилось.

– Может, вы и правы. – Изображая равнодушие, мужчина поднялся на ноги, громко зевнул, делая вид, что присматривается из-за кружевной занавески к дороге, по которой должен был прибыть курьер.

Возможно, стоило бы посочувствовать старику. Сын блистательного отца, которому без труда удавалось совмещать свои громко декламируемые социалистические убеждения с высоким уровнем жизни и политическими почестями, Мартин так никогда и не смог примириться с фактом, что его отец был всего лишь беззастенчивым жуликом, которому сопутствовала незаслуженная удача. Мартин с мрачноватой серьезностью неукоснительно придерживался своих политических убеждений: прилежно, но без вдохновения изучал труды классиков, без тени юмора оценивая их дружбу. Когда его отец отдал Богу душу в постели шикарного отеля в Каннах, которую с ним делила богатая дама социалистических воззрений, он оставил своему единственному сыну небольшое наследство. Мартин немедленно бросил работу в общественной билиотеке, чтобы, уединившись дома, изучать историю и политическую экономию. Сводить концы с концами на столь скромный доход было нелегко. И впереди его не ждало бы ничего хорошего, не встреть он на политическом митинге шведского ученого, который убедил его, что помощь СССР служит высшим интересам пролетариата, международного социализма и мира во всем мире.

Может, самая жестокая шутка, которую судьба сыграла с ним, заключалась в том, что, после того как его отец прорвался в верхний эшелон среднего сословия, куда и стремился всю свою жизнь, Мартин, получивший образование, несмотря на расходы, был вынужден приспосабливаться к существованию в среде рабочего класса, от которого его отец все время старался дистанцироваться. Его восстание носило тихий и незаметный характер: русские предоставили ему возможность втайне работать над разрушением того общества, к которому он не испытывал никаких чувств. Это тайное понимание своей роли и давало ему силы выносить убогий образ жизни. И частью удовольствия от тайных встреч с русскими и конечно же с законспирированными женщинами должно было быть присутствие мужа или любовника, которых приходилось водить за нос, – лишь в этом случае роман доставлял ему наибольшее удовлетворение, сексуальное или какое-то иное.

Из соседнего здания неожиданно стали доноситься звуки пианино. Это был небольшой коттедж, которые в прошлом столетии строили для сельскохозяйственных работников в Кенте, и стенки у него были тонкие. Сначала донеслась отчаянная рулада аккордов, подобно тому, как тапер в пивнушке предваряет начало выступлений, а затем мелодия вылилась в песню времен Первой мировой войны «Розы Пикардии». Ее мягкие переливы вызвали у Фионы странное ощущение, которое она всегда испытывала, возвращаясь из прошлого в свое время. В прошлом была долгая, мирная и многообещающая весна эдвардианских времен, после которой, как все считали, никогда не наступят холода. И все говорило за то, что они покойно расположились в гостиной, а столетие только начинает свой бег: вокруг был мир 1904 года, когда Европа еще была молода и невинна, а лондонские автобусы двигались на конной тяге, «Дредноут» военно-морского флота Его Величества еще не сошел со стапелей, а Россия только ждала неминуемого наступления Октября.

– Они никогда не опаздывали, – сказала она, еще раз бросив взгляд на часы и заранее прикидывая объяснения, которыми ей придется умиротворять мужа, если он явится домой раньше нее.

– Вам редко приходилось иметь с ними дело, – сказал он. – Вы имели дело со мной, а я никогда не опаздываю.

Она не стала спорить. Он был прав. Она очень редко виделась с русскими: слишком часто за ними был хвост из людей МИ–5.

– И когда встречаешься с ними, такое нередко случается. – Он с удовольствием дал ей понять, насколько важна его роль при контактах с русскими.

Она не могла отделаться от беспокойства из-за того русского, который решил сбежать. Она видела, что он был одинок и подошел к ней под влиянием импульсивного решения. Можно ли считать, что он был частью заговора КГБ? Она видела его только один раз, но он показался ей вполне достойным человеком.

– Такому, как Блум, должно быть, было трудно, – сказала она.

– В каком смысле трудно?

– Работать на чужую страну. Он молод, ему придется потерять жену, и его ждет одиночество. Может, он был так сдержан из-за еврейской крови.

– В чем я очень сомневаюсь, – сказал он. – Он – третий секретарь в атташате; пользовался доверием, и ему хорошо платили. И эта свинья решила доказать, какая он значительная личность.

– Русский еврей с немецким именем, – сказала Фиона. – Интересно, что им руководило.

– Таких номеров он больше не будет выкидывать, – произнес Мартин. – И его контора получит хорошую взбучку из Москвы. – Он удовлетворенно улыбнулся при этой мысли. – Все будет идти через меня, как и все всегда делалось до Блума.

– А не могло ли это быть и трюком?

– Чтобы проверить, насколько вы верны им? Чтобы убедиться, не являетесь ли вы на деле двойником и не работаете ли на своих хозяев из СИС?

– Да, – ответила она. – Нечто вроде проверки меня. – Она внимательно наблюдала за Мартином. Брет Ранселер, ее руководитель, который и сконструировал эту ее двойную жизнь, сказал, что не сомневается: Блум действовал по приказу из Москвы. Даже если и нет, Ранселер объяснил ей: лучше мы воспользуемся этой возможностью, чем будем подвергать опасности высокопоставленного агента. Порой ей хотелось обладать аналитическим подходом к жизни, который был свойственнен Брету Ранселеру. Во всяком случае, у нее не было поводов обвинять его в чем-то, и она сомневалась, есть ли у нее такое желание. Но что теперь будет?

Мартин хитровато улыбнулся, предвидя такой поворот событий.

– Ну, если это и было поверкой, вы прошли ее без сучка и задоринки, – гордо сказал он.

Только тут она в первый раз осознала, какого надежного союзника она имеет в его лице. Мартин был предан ей: она была его сокровищем, и он расшибется в лепешку, доказывая, что его протеже – самый влиятельный в современной истории советский агент.

– Уже поздно.

– Вот-вот. На поезд вы успеете. Бернард сегодня возвращается из Берлина, не так ли?

Она не ответила. Мартин не имеет никакого права задавать ей такие вопросы, пусть даже самым дружелюбным тоном.

– Я слежу за временем, – сказал Мартин. – Не нервничайте.

Она улыбнулась. Она уже сожалела, что рявкнула на него. Русские решили, что их обоих объединяет сильная взаимная привязанность: покровительственные манеры Мартина, а также его неколебимые политические убеждения самым существенным образом сказываются на ее преданности. И она не хотела давать им никаких поводов усомниться в этой теории.

Она обвела взглядом комнатенку и попыталась определить, живет ли тут Мартин или же здесь лишь явочная квартира для встреч такого рода. Помещение казалось обжитым: пища на кухне, ведерко с углем у камина, открытые конверты с почтой на полке, раскормленный кот бродит по ухоженному садику. Рядом с безукоризненно протертым зеркалом на стене висит картина, на которой изображен клипер, скользящий на раздутых парусах. Тут было много книг: с полок смотрели корешки томов Ленина, Маркса и даже Троцкого рядом с избранными сочинениями фабианцев, энциклопедией социализма, а также Руссо и Джона Стюарта Милля. Даже занудные сочинения его папаши. Все было тщательно продумано. Даже ушлый сотрудник службы безопасности вряд ли заподозрит агента КГБ в человеке, столь открыто выставляющем на всеобщее обозрение философские труды инакомыслящих, ревизионистов и предателей. То была легенда Мартина: эксцентричный, старомодный, типично британский теоретик левого направления, не имеющий никакого отношения к современной международной политике.

– Дело в моем сыне Билли. Сегодня утром у него покраснело горло, – сказала Фиона, снова посмотрев на часы. – Нянечка уже должна была привести его от доктора. Она очень беспокоится о нем.

– Конечно, так и есть. – Он не одобрял присутствия нянь, гувернанток и других домашних рабов. Мысли о них возвращали его к собственному детству и воспоминаниям об отце, которые были весьма неприятны для него. – С ним будет все в порядке.

– Надеюсь, это не свинка.

– Я слежу за временем, – снова произнес он.

– Мой добрый надежный Мартин, – вставила она. Улыбнувшись, он выпустил дым из трубки. Именно это он и хотел от нее услышать.

Посыльным оказался длинноволосый юноша, приехавший на велосипеде. Прислонив его к изгороди, он прошел через сад и постучал – та-та-та! – во входную дверь. Канарейка проснулась и принялась так скакать по жердочкам, что клетка покачнулась. Мартин открыл двери и вернулся с клочком бумаги, который вынул из запечатанного конверта. Он передал ей записку. Это был счет от местного цветочника. Поперек текста несколько слов было написано от руки шариковой ручкой: «Венок, который вы заказывали, послан по назначению». И тут же красная овальная печать: «ОПЛАЧЕНО».

– Не понимаю, – сказала она.

– Блум мертв! – мягко объяснил он.

– Боже мой! – сказала Фиона.

Он взглянул на нее. Она смертельно побледнела.

– Не стоит волноваться, – успокоил он ее. – Вы в этом деле чисты, как только что выпавший снег. – Тут до него дошло, как ее потрясло известие о судьбе Блума. Тщетно пытаясь успокоить ее, он сказал: – Нашим товарищам порой приходится прибегать к кое-каким оперативным действиям. Скорее всего они просто доставили его домой в Москву.

– Тогда почему же?..

– Чтобы дать вам понять, какую вы представляете ценность. – Он снял салфетку с книжной полки и аккуратно закутал клетку, чтобы в ней воцарилась темнота.

Она уставилась на него, пытаясь понять, что он на самом деле думает, но так и не пришла ни к какому выводу.

– Можете мне верить, – добавил он. – Я их знаю как облупленных.

Она решила не спорить с ним. Может, причиной тому была чисто женская реакция, но она не могла сбросить с себя бремени ответственности за смерть Блума. Она не могла выносить страдания, выпадающие на долю других, но в конце концов, в этом и состояла суть ее работы.

Она явилась домой в половине восьмого, и через десять минут позвонил Брет Ранселер с лаконичным вопросом:

– Все о'кей?

– Да, все в порядке, – ответила она ему.

– Что-то случилось?

Брет уловил что-то в ее голосе. Он настолько чутко воспринимал ее эмоции, что это порой просто пугало ее. Бернард никогда не замечал, когда она была взволнована.

– Ровно ничего, – помолчав, сказала она, стараясь контролировать свои интонации. – Ничего, о чем стоило бы говорить.

– Вы одна?

– Да.

– В обычное время и в обычном месте.

– Бернарда еще нет дома. Он должен скоро прибыть.

– Я кое-что организовал… Задержал его багаж в аэропорту. Хотел убедиться, что вы успеете домой и все будет в порядке…

– Да. Спокойной ночи, Брет. – Она повесила трубку. Брет заботился о ее благополучии, но она видела, с каким удовольствием он демонстрирует ей ту легкость, с которой может контролировать ее мужа. Он был одним из того сорта мужчин, которые старались продемонстрировать ей те или иные аспекты своей власти над нею. В нем чувствовалась подавляемая сексуальность, что ей не нравилось.

Глава 5

Сомерсет, Англия. Лето 1978 года

Генеральный директор был загадочной фигурой, которая служила предметом оживленных споров среди сотрудников. Взять, к примеру, то Рождество, когда на стене над его столом повисла аккуратно выжженная на дереве надпись: «Только невежество непобедимо». И стороны, участвующие в обсуждении, возникшем в результате этой эскапады, не удовлетворились объяснением, что это всего лишь рождественский подарок жены.

Его кабинет был местом, в котором царил неописуемый хаос, приводивший в отчаяние самых добросовестных уборщиц. Повсюду были навалены книги, большинство из них были украшены гирляндами разноцветных закладок, свидетельствовавших о старательной работе его помощников, в которые он, однако, никогда не заглядывал.

Сэр Генри был своего рода источником для давних антропологических исследований Брета Ранселера об особенностях англосаксов. Брет охарактеризовал ГД как типичного представителя высших классов. Его тощая сутулая фигура, на которой самый дорогой пиджак смотрелся как замызганный комбинезон, решительно отличалась от внешнего облика всех, кого Брет знал в США.

Даже если не принимать во внимание его эксцентричность, ГД побуждал своих сотрудников верить в то, что он немощен, глух и рассеян. И его изобретательность обеспечивала ему теплую преданность с их стороны, которой могли бы позавидовать многие куда более уверенные в себе руководители.

Одним из неприятных аспектов тесного сотрудничества с ним были его поездки по стране, носившие такой беспорядочный и неорганизованный характер, что Брет, который носился за ним от встречи до встречи, неизменно оказывался в каких-то отдаленных местах, в которых не было даже элементарных удобств. Вот и сегодня – они оказались в Сомерсете. В интересах конспирации ГД предложил ему разместиться в маленькой бревенчатой хижине. Из нее открывался вид на спортивную площадку небольшой «паблик-скул»: ГД добросовестно нес обязанности члена ее правления. Он произнес речь перед всей школой и разделил ленч с ее директором. Брету же, чтобы успеть сюда, пришлось мчаться с головокружительной быстротой. У него не осталось времени, чтобы перекусить. Слава Богу, в такой жаркий день Брет без особого ущерба мог позволить себе пропустить и ленч.

Школу окружала удивительная панорама: могучие деревья, пологие холмы и фермерские угодья. То был типичный сельский пейзаж Англии, вдохновлявший ее великих пейзажистов; несмотря на яркие краски, в нем ощущалась и неопределенность и таинственность. Свежескошенная трава наполняла воздух пахучими запахами. И хотя, как правило, Брет не маялся сенной лихорадкой, он почувствовал, что у него закладывает нос. Конечно, на его недомогании сказался и стресс последнего времени, и вряд ли стоило предполагать, что ожидание встречи с ГД не сыграло своей роли.

Через затянутое паутиной окно он видел, как две команды подростков в белых костюмчиках разминались, готовясь к матчу по крикету. Предвидя столь торжественное событие, ГД облачился в белые брюки, полосатый, пожелтевший от времени жилет и панаму. Он расположился в кресле, откуда перед ним открывался вид на поле. Свое окно ГД отполировал до блеска, а Брет так и смотрел на поле сквозь мутное стекло. Он остался стоять, вежливо отклонив предложение присесть на замызганное кожаное кресло, которое предложил ему ГД. Краем глаза Брет наблюдал за игрой, ибо время от времени ГД интересовался его мнением о ходе оной.

– Сообщить мужу, – сказал ГД, грустно кивая, – и больше это не является секретом.

Брет не торопился с ответом. Он смотрел на игрока-левшу, который в нетерпении возил молотком по траве в ожидании шара. Наконец ГД повернулся к Брету. Тот достаточно ясно дал понять, что, по его мнению, мужу Фионы Сэмсон необходимо рассказать все досконально: что она двойной агент и ее готовят к заброске.

– Сегодня попозже я с ней увижусь, – произнес Брет. Он надеялся, что, получив от ГД «добро», он сможет проинструктировать и Бернарда Сэмсона. К вечеру все должно быть завершено.

– Чем вы с ней занимаетесь в настоящее время? – спросил ГД.

Сделав пару шагов от окна, Брет повернулся. По этому характерному движению ГД понял, что дал толчок одной из знаменитых лекций Брета. Он откинулся на спинку кресла, дожидаясь возможности прервать его. Никому другому Брет не смог бы объяснить ситуацию. ГД понимал, что Брет не вынес бы необходимости выступать перед шумной аудиторией, которая будет прерывать его частыми вопросами.

– Если мы собираемся обеспечить ей положение, при котором она сможет сыграть ту роль, на успех которой мы оба надеемся, мы не имеем права оставлять события на волю случая.

– Браво! – оценил ГД точный удар, в результате которого мяч отлетел к границе площадки. Повернувшись к Брету, он улыбнулся. – У нас не так много времени, Брет.

– Нам потребуется лет десять, шеф, может, двенадцать.

– Вы убеждены в этом?

Брет посмотрел на старика. Оба они понимали, что у него на уме. Он хотел внедрить Фиону Сэмсон на место до того, как уйдет в отставку. Забыв о своей скромной и самоуничижительной манере поведения, он жаждал славы.

– Да, сэр Генри.

– Я надеялся, что речь пойдет о более коротких сроках.

– Сэр Генри, Фиона Сэмсон – всего лишь агент, которому удастся обеспечить положение в той мере, в какой ей удастся убедить Москву. Она еще никогда ничем подобным не занималась. Она еще не обрела доверия.

– Что вы предлагаете?

– Она должна обосноваться в Берлине. Я хотел бы, чтобы они поближе присмотрелись к ней.

– Это может ускорить события. Они могут прийти к выводу, что необходимо поскорее забрать ее.

– Нет, они хотят, чтобы она пребывала в Лондоне, где и кроется все, что их интересует. – Брет вытащил носовой платок и осторожно высморкался, стараясь не производить громких звуков. – Прошу прощения, сэр Генри. Я думаю, дело в свежескошенной траве…

– Тогда почему же Берлин?

– Она должна будет кое-что сделать для них.

ГД посмотрел на него и скорчил гримасу. Ему не нравились такие номера, означавшие, что событиями будет руководить КГБ. Они сами всегда работали надежно, убедительно, и департамент неизменно держал руку на пульсе.

– Что именно?

– Пока еще я не заглядываю так далеко, шеф, но мы должны сделать это – и желательно до конца года.

– Не можете ли вы хоть немного ввести меня в курс своих соображений? Минутку, этот парень у них отлично подает.

Брет ждал. Стоял жаркий день; трава была ярко-зеленой, и при других обстоятельствах Брет с удовольствием полюбовался бы на это типично английское зрелище: мальчиков в костюмах для крикета. Мяч вылетел как из пушки, но отклонился от прямой линии и полетел по дуге.

– Миссис Сэмсон отправляется в Берлин, – сказал Брет. – Во время своего пребывания там она сообщит им нечто существенное… – Брет сделал паузу, пока ГД, моргая, обдумывал его слова, – …в связи с обширным расследованием, которого ей удалось благополучно избежать. Скорее всего с их помощью.

– Вы считаете, они пойдут на то, чтобы подвергнуть опасности одного из своих агентов?

– Надеюсь, да. Это, конечно, было бы идеально, – сказал Брет.

ГД продолжал наблюдать за ходом матча.

– Мне это нравится, – произнес он, не поворачиваясь.

Брет мрачно усмехнулся. Он с боями пробивался наверх, но наконец услышал нечто вроде акколады, посвящения в рыцари, из уст сэра Генри Кливмора, хотя, конечно, этот обряд перемежался терминами из области крикета, которых Брет решительно не понимал. Он сказал:

– Миссис Сэмсон вернулась в Лондон, и они сказали ей сидеть тихо и не высовываться.

– Целый год, – напомнил ему ГД.

– Видите ли, сэр, – ответил Брет, – мы можем тут же переправить им миссис Сэмсон; вне всякого сомнения, это нам под силу. Она представляет собой набор самых разнообразных достоинств: многоцелевой агент, которого они могут использовать повсюду. Но это не совсем устраивает нас.

– Нет, – сказал ГД, не сводя глаз с игроков и стараясь предугадать ход матча.

– Мы должны заняться этой женщиной и прочистить ей мозги.

– Секретные материалы?

– Я должен быть убежден, что в ее распоряжении нет ничего представляющего опасность для департамента.

– С какой целью?

– Мы должны строить наши планы, исходя из того, что ее будут допрашивать… допрашивать в подвалах на Норманненштрассе. – В наступившем молчании было слышно только жужжание большой мухи, которая гневно билась в стекло.

– Ужасная мысль.

– Слишком высоки ставки, сэр Генри. Но мы вступаем в игру, чтобы выиграть. – Он огляделся. Было невыносимо жарко, и в воздухе витал запах удобрений и гербицидов, которыми уничтожались сорняки на газонах. Брет открыл дверь, чтобы немного проветрить помещение.

Посмотрев на Брета, ГД сказал:

– Хороший дождь с громом и молнией освежил бы атмосферу, – таким тоном, словно он мог это организовать. Затем добавил: – Вы заставили меня задуматься, годится ли женщина для такого задания.

– Слишком поздно менять планы.

– В самом деле? – Даже ГД чувствовал духоту. Он вытер лоб красным шелковым носовым платком, высовывавшимся из верхнего кармашка.

– Миссис Сэмсон знает, чего мы хотим добиться. Если мы даже сменим ее на другого агента, наши планы ей все равно известны. Я показывал ей цифры и графики. Она понимает, что нашей целью является опытная и квалифицированная рабочая сила, и она знает, какого рода оппозиционные группы мы собираемся поддерживать.

– Не слишком ли преждевременно, Брет?

– Когда она окажется там, все будет зависеть только от нее. Она должна настолько досконально разбираться в наших стратегических задачах, чтобы реагировать самостоятельно.

– Может, вы и правы. И я бы предпочел, чтобы именно вы на будущей неделе все объяснили секретарю кабинета министров. Все эти ваши графики и прочее… Понимаете ли, Брет, если мы не убедим их в жизненности фундаментальных идей… Вы уже придумали название операции?

– Я подумал, что лучше всего было бы не обращаться к департаменту за названием.

– Нет, нет, нет. Конечно нет. Мы что-нибудь придумаем. Нечто имеющее в виду ослабление экономики и не подвергающее опасности надежность операции. Есть какие-то идеи?

– Я подумывал об «операции „Кровоизлияние“». А? Или «Кровопускание»?

– Кровь, несчастные случаи, убитые… Нет. И «кровопускание» не очень приемлемое слово в английском языке. Что еще?

– «Утечка»?

– Вульгаризм с намеком на мочеиспускание. А вот «грузило» может подойти.

– Значит, «грузило». Да, конечно, сэр Генри.

– О Господи, от этого парня нет никакого толка на поле. Левша и только, посмотрите, как он держит молоток! – Он повернулся к Брету. – Вы понимаете, что я имею в виду, когда говорю, что надо убедить их в жизненности основных идей?

Брет понимал это более чем хорошо. Если секретарь кабинета министров не усвоит, что главная цель – экономика, они могут начать размышлять, как бы еще использовать Брета. И руководить миссис Сэмсон будет другой.

ГД сказал:

– По-прежнему остается проблема, что Советы предназначают ее для оперативной деятельности на месте. И мы не можем предоставить это воле случая.

– Агент Икс должен быть без сучка и задоринки, – отозвался Брет, решив, что излишнее упоминание имени миссис Сэмсон может зародить сомнения у ГД. – Я должен подставить им агента, столь знающего и опытного в специфической области, что им придется отвести ей то место, которое нам и нужно.

– Вы просто ставите меня в тупик, – сказал ГД, не отрывая глаз от крикетной площадки.

– Этот год будет отдан изучению связей русских с восточногерманской тайной полицией, особенно с оперативной группой КГБ – Штази в Берлине. И я предоставлю вам полную картину их сильных и слабых мест.

– Справитесь ли?

– Почти всю прошлую неделю я читал оперативные сводки. Я получил полное представление о руководящих структурах, а мой анализ позволит составить детализированную картину. Что потребует от меня времени, но мы получим то, что надо.

– У них отличная система безопасности, – сказал ГД.

– Мы попытаемся выяснить, в чем они нуждаются… того, что они точно не знают. В моем отделе толковые работники. Они могут прошерстить все данные, пройтись по цифрам и создать точную картину того, что происходит.

– В экономике – да. Это возможно, имея на руках статистические данные о банковских операциях, экспорте, импорте, кредитовании и так далее, потому что вы имеете дело с точными данными. Но это куда сложнее.

– При всем моем к вам уважении, сэр Генри, я все же думаю, что вы не правы, – сказал Брет Ранселер со слабой хрипотцой в голосе, которая выдавала испытываемое им напряжение.

Забыв о крикете, ГД уставился на него. Брет с застывшей улыбкой в упор смотрел на него, и волнистая прядь светлых волос, выбившись из прически, упала на лоб. До этой минуты он не представлял, насколько Брет поглощен своей новой задачей.

Впервые ГД почувствовал, что замысел этого человека может сработать. Какой потрясающий удар удастся им нанести, если замысел Брета действительно сработает, – внедрить миссис Сэмсон в руководящие структуры Восточного Берлина, где она сможет использовать свои данные для выявления несогласных групп, диссидентов и других антикоммунистических образований, которыми будет руководить департамент, планируя разрушение экономики коммунистического режима.

– Время покажет, Брет.

– Да, конечно, сэр.

ГД кивнул Брету. Не возможность ли отстраниться пусть от жизненно важной, но такой утомительной суеты в сфере деятельности различных комитетов и комиссий и окунуться в восхитительный мир оперативной деятельности так возбудила его? Или же, расставшись со своей женой, – и теперь, видно по всему, навсегда, – он обрел резерв времени? Или же потеря своей половины, ушедшей к другому, вызвала в Брете потребность самоутверждения? Не исключено, что сказывается все вместе. И все же ГД не стал бы утверждать, что именно влияние миссис Сэмсон и его личное влияние на Брета Ранселера оказали такое сильное воздействие, выражающееся в его решительности.

– Дайте мне свободу рук, сэр.

– Но десять лет…

– Может, не стоило упоминать о временных рамках… – В носу у него опять засвербело; он испытал настоятельную потребность высморкаться, что и позволил себе.

ГД не без интереса наблюдал за ним. Он и не подозревал, что Брет мается насморком.

– Давайте посмотрим, как пойдут дела. Что относительно финансирования? – Он снова повернулся к крикетному пою. Подающий левша великолепно врезал по шару – тот взлетел по крутой траектории вверх, вверх, вверх и резко опустился вниз, как снаряд из гаубицы, – и, к счастью, поблизости не оказалось полевого игрока, способного перехватить его. Шар врезался в землю, и раздался всеобщий стон.

– Мне потребуются деньги, но проводить их придется не через Центральный фонд.

– Есть много путей.

– У меня имеется компания.

– Действуйте, как считаете нужным, Брет. Я знаю, что вы не растратите их. О какой сумме может идти речь? Приблизительно?

– Миллион фунтов стерлингов на первый год. Вдвое больше на второй и на все последующие, учитывая инфляцию и обменный курс. Ни чеков, ни расписок, ни счетов.

– Очень хорошо. Нам придется продумать пути перевода денег. – ГД прикрыл глаза сложенной газетой. Солнце било прямо через окно. – Я еще что-то упустил?

– Нет, сэр.

– Тогда не буду вас больше задерживать. Не сомневаюсь, у вас найдется чем заняться. Вы только посмотрите, капитан ввел еще одного подающего. И довольно сообразительного. Что вы думаете, Брет?

– Он в самом деле великолепен, сэр. Очень быстрый. Проблемы возникнут, когда мы пошлем миссис Сэмсон работать в Берлине. Будут ли они использовать для контактов с ней все того же уэльского социалиста? Если нет, нам придется быть очень осторожными, имея дело с новым. Берлин заметно отличается от Лондона: там все знают всех.

– И все ненавидят всех, – сказал ГД. – Вы лучше предложите ей изложить перед ними эту возможность, и посмотрим, какого результата она добьется.

– Уэльсец оказывает ей надежную поддержку, – сказал Брет. – Он решительно убежден, что она супершпионка из КГБ. Она его протеже. Она может позволить себе чудовищную ошибку, но он все равно будет держаться за свою веру в нее. Но когда она отправится в Берлин, они станут более подозрительными. Вы же знаете, как это бывает, когда чьи-то достоинства оцениваются глазами соперника: КГБ вывернет ее наизнанку.

ГД нахмурился.

– Вы таким образом хотите дать знать о ваших потаенных мыслях? – кисло спросил он.

– Нет, сэр. Я убежден, что берлинский этап – существеннейшая часть плана. Я просто хочу сказать, что она будет под давлением.

– Значит, так тому и быть. – Встав, ГД выпрямился и склонил голову, чтобы взглянуть на Брета поверх очков.

– Мы потребуем от нее, чтобы она бросила мужа и детей. Коллеги будут презирать ее…

– Когда она вам все это выложила?

– Она этого не говорила.

– Она вообще ни в чем не сомневалась?

– Во всяком случае, мне она своих сомнений не высказывала. Она патриотка, у нее обостренное чувство долга.

ГД фыркнул.

– Мы видывали, как патриоты меняли свои воззрения, не так ли, Брет?

– Только не она, – твердо и уверенно произнес Брет.

– Тогда в чем же дело?

– Муж. Ему необходимо все сказать. Тогда он сможет оказать ей ту помощь и поддержку, в которой она нуждается. Она отправится на Восток, зная, что муж сбережет семью. А это как раз то, что поможет ей выдержать.

– Ох, только не начинайте все сначала, Брет. – ГД отвернулся от него.

– Вы сказали, что у меня свобода рук.

ГД резко повернулся, и, когда он заговорил, в голосе его были жесткие и сухие нотки.

– Не помню, чтобы я говорил нечто подобное, Брет. Это вы просили предоставить вам свободу рук: почти каждый в департаменте рано или поздно обращается с такой просьбой. Что заставляет меня удивляться: за что, по их мнению, я получаю жалованье? Конечно же я предоставляю вам максимум свободы действий. Я буду оберегать вас от шпилек и дротиков разгневанных официальных учреждений. Я вручу вам распоряжение неподотчетным фондом и буду выслушивать все бредовые идеи, с которыми вы будете ко мне являться. Но тайна останется тайной, Брет. Единственная возможность, чтобы она целой и невредимой вернулась оттуда, заключается в том, чтобы ее муж испытал потрясение и ужас, когда она окажется по ту сторону. И его реакция будет тем козырным тузом, который и спасет ее. Выбросьте из головы его помощь и поддержку; я хочу, чтобы Бернард Сэмсон чуть с ума не сошел от ярости. – Сложенной газетой он прихлопнул надоедливую муху, которая, попытавшись было увернуться, свалилась все же на пол. – Сошел с ума от ярости!

– Очень хорошо, сэр. Не сомневаюсь, что вы лучше разбираетесь. – В тоне Брета не было и следа того, что заставило бы ГД решить, будто он изменил свою точку зрения.

– Да, лучше, Брет. Я лучше разбираюсь. – Оба наблюдали за действиями принимающего. Стремительно посланный шар ударил его в живот. Он свалился и начал корчиться на земле. – Левша, – бесстрастно оповестил ГД. Остальные игроки столпились вокруг упавшего, но никто ничего не делал: они просто стояли и смотрели на него.

– Да, сэр, – сказал Брет. – Ну что ж, я отправляюсь.

– Она может и дрогнуть, Брет. Это случается с агентами, когда подступает срок. В таком случае вам не мешает еще раз убедиться, что она в порядке. На кону слишком крупная ставка, чтобы в последнюю минуту все переигрывать.

Брет постоял еще немного на тот случай, если ГД захочет еще что-то сказать. Но тот лишь махнул рукой, отпуская его.

Оказавшись снаружи, Брет еще раз высморкался. Черт бы побрал эту траву, в будущем он будет держаться подальше от крикетных матчей на свежескошенных площадках. Ну что ж, подумал Брет, старик, как всегда, ухитрился преподнести ему пару сюрпризов. Ну и хитрым же старым сукиным сыном он оказался. Значит, ни при каких обстоятельствах Бернарда нельзя вводить в курс дела. Вот что, оказывается, обозначает цитата «Только невежество непобедимо». К тому времени, когда Брет добрался до машины, аллергия его почти сошла на нет. Как и стресс, который она вызывала.

Глава 6

Лондон. Август 1978 года

Фиона Сэмсон, женщина тридцати одного года, профессионально делавшая карьеру, обладала массой секретов, что всегда составляло ее особенность. На первых порах ей польстило предложение о сотрудничестве с лондонским Центром – самым секретным из всех тайных правительственных департаментов, – но по мере того как ее роль двойного агента, развиваясь и набирая обороты, становилась все сложнее, тогда порой Фиона чувствовала, что ноша становится для нее непосильной. Неизменно господствовало мнение, что двойной агент в конце концов теряет направление движения и перестает толком разбираться, на какую сторону он работает, но к Фионе это не относилось. Фиона не могла себя представить в роли человека, поддерживающего коммунистический режим: ее патриотизм имел глубокие корни в силу факта ее рождения в верхнем слое среднего класса. Терзания Фионы объяснялись не политическими колебаниями: она беспокоилась, что не сможет справиться с той огромной задачей, которая была на нее возложена. Вот Бернард как нельзя лучше подошел бы для роли двойного агента; как и большинство мужчин, он мог направить весь свой творческий потенциал на достижение цели, а его семья не имела бы никакого отношения к выполняемому заданию. Фионе это было не под силу. Она понимала, что, по мере того как задача будет забирать у нее все больше и больше сил, ей придется и больше отдаляться от мужа и детей и наконец – даже не поставив их в известность – оставить их, занявшись только своей собственной судьбой. Ее ожидала репутация предательницы, а на них должны были обрушиться ушаты грязи. Мысль об этом была просто нестерпима для нее.

Доведись ей переговорить с Бернардом на эту тему, все могло бы быть по-другому, но руководство решительно заявило, что муж ничего не должен знать о ее планах. Да и из разговора с Бернардом ничего хорошего не получилось бы. Фиона была не менее темпераментна, чем ее сестра, – экстраверт Тесса, но огонь ее страстей полыхал глубоко внутри, редко давая о себе знать. Порой или, точнее, довольно часто Фиона была бы рада быть такой, как Тесса. Она получала бы полное и глубокое удовлетворение и облегчение, выдавая на публику все свои эмоции – избавляясь от гнева или приступов мрачного настроения, которыми славилась ее сестра, но такой возможности у нее не было.

Обаяние Фионы и ее красота невольно заставляли выделять ее среди всех остальных женщин. Красота Фионы была отмечена тем холодноватым безукоризненным блеском, который свойственен недоступным манекенщицам с блестящих обложек модных журналов. К тому же у нее было точное и безукоризненное мышление, отточенное стараниями педантичных университетских преподавателей; она не могла не преуспеть во многих областях, но ей пришлось пожертвовать многими так и не осуществленными радостями женственности в стараниях успешно обойти своих коллег. И лишь редко – если не сказать никогда – окружающие делили с Фионой ее неудачи, ее напряжение и даже минуты большой радости. Эмоции такого рода она глубоко скрывала, этому научил ее отец. Он был самоуверенным и грубоватым человеком, который всегда хотел иметь сына, о чем он порой намекал своим двум детям – обе девочки, – при любой возможности утверждая, что мальчики не плачут.

Выйдя замуж за Бернарда Сэмсона, Фиона решительно и навсегда переменила свою жизнь. Это была любовь с первого взгляда. Она никогда раньше не встречала человека, подобного Бернарду. Большой, смахивающий на медведя Бернард был самым мужественным из всех, кого она знала. Во всяком случае, ему были свойственны черты характера, которые Фиона считала мужественными. Бернард к тому же был практичен. Он мог справиться с любой машиной и договориться с любым человеком. Конечно, он был типичным мужчиной-шовинистом, безапелляционным и самоуверенным. Ему никогда не приходило в голову помочь ей чем-то по дому, он даже не мог сварить себе яйцо. С другой стороны, он был неизменно весел, никогда не впадал в меланхолию и практически никогда не злился. Имея склонность к беспорядку, он никогда не обращал внимания на свою физиономию или внешний вид, никогда не важничал, не пыжился и, получая искреннее удовольствие от живописи или музыки, никогда не напускал на себя вид «интеллектуала» или «творческой личности», что было свойственно многим ее знакомым мужского пола.

Муж Фионы был единственным человеком, которого совершенно не волновало, как его воспринимают окружающие. Бернард был примерным отцом, куда более примерным, чем Фиона – матерью, говоря по правде. Его поступками руководила сила убеждения или веры, и горе тому, кто попытался бы встать на его пути. Жить с Бернардом было непросто. Он провел детство в послевоенном Берлине, где его отец был старшим офицером разведки, в атмосфере насилия и предательства. Натура у него была стойкая и чуждая демонстративности. В ходе выполнения своих обязанностей Бернарду приходилось убивать людей, и делал он это без каких бы то ни было сетований. Он был как нельзя лучше приспособлен к жизни, а его уверенности в себе Фионе оставалось только завидовать.

Сложность их брачного союза заключалась в том, что Бернард очень походил на Фиону: им трудно было говорить друг другу обычные слова, которые муж и жена должны говорить друг другу. Даже «я люблю тебя» не так просто слетало с губ Бернарда. По сути, женой его должна была быть такая шумная экстравагантная особа, как Тесса, сестра Фионы. Уж она-то нашла бы способ вытащить его из раковины, если бы Бернард время от времени позволял водить себя за нос и поддавался бы на банальные уловки. Ах, если бы ему были свойственны сомнения или страхи и время от времени он приходил бы к ней за утешением. Фионе не так уж был нужен рядом сильный и молчаливый мужчина: она сама была сильной и достаточно сдержанной. Такому мужчине, как Бернард, было трудно искренне воспринимать женскую точку зрения, и Бернард никогда не мог до конца понять женщин, которые были способны плакать по пустякам.

Позже не раз возникали ситуации, при которых сложности, связанные с работой Фионы, становились для нее просто непосильными. С регулярностью, которая никогда не была ей свойственна, Фионе пришлось прибегать к транквилизаторам и снотворному. Несколько раз без предупреждения являясь домой, Бернард заставал ее в слезах. Она объясняла, что причина – процедуры у гинеколога, от которого она только что вернулась, и, смутившись, добрый старый Бернард больше не вдавался в подробности.

Когда ей не под силу бывало разобраться со своими мыслями и тревоги не покидали ее, Фиона находила предлог оставить офис и отправлялась на железнодорожную станцию Ватерлоо. Ей нравилось бывать здесь. Размеры ее не подавляли, а строгий дизайн, основанный на переплетении балок и несущих конструкций, позволял оставаться незамеченной, для чего, казалось, и предназначались обширные залы ожидания в тупиках. Пробиваясь сквозь грязные стеклянные сводчатые покрытия, дневной свет становился серым, пыльным и таинственным. И сегодня, несмотря на дождь, она с удовольствием покинула контору. Присев на скамейку у платформы номер один, она от души поплакала. Никто не обратил внимания на ее эмоциональную разрядку, кроме одной дамы из «Армии спасения», которая, предложив ей помолиться, дала адрес в Ламбете. Слезы были довольно привычным делом на вокзале Ватерлоо, как и расставания, а в наши дни вокзал стал местом сборища бездомных и голодных. В лондонском аэропорту тоже можно было бы уединиться где-то в уголке и поплакать, но там было слишком много шансов встретить знакомых. Или, точнее, кого-то, кому она когда-то попала на глаза. А вокзал Ватерлоо был недалеко от офиса, тут можно было взять чаю и купить газеты, здесь была стоянка такси и места для парковки машины. Так что, поднявшись на первую платформу, она позволила себе поплакать.

Конечно, все дело было в грядущем расставании с Бернардом и детьми. В конечном счете они возненавидят ее. Если даже она сделает все, чего от нее ждут, и вернется героиней, они все равно будут ненавидеть ее за то, что она их бросила. Как и ее отец. И сестра Тесса. А что будет с детьми? Она задавала Брету этот вопрос, но он постарался рассеять ее сомнения. Дети получат все, что заслуживают ее героизм и самопожертвование, сообщил он ей в том приподнятом тоне, который соответствовал его показной браваде. Но насколько он был искренен? Вот что порой волновало ее. Но что бы Брет ни думал, он не мог избавить ее от мыслей, что, пока она работает на Востоке, дети ее будут брошены. Билли прекрасно приспособится к школе – и, может, будет даже процветать, – но Салли будет трудно переносить школьную обстановку. Фиона дала себе слово, что у детей будет иное детство, чем то, которое оставило у нее ненавистные воспоминания.

Брет как-то сказал ей, что единственное, что пугает ее больше, чем то, что муж и дети не смогут обходиться без нее, заключается в том, что она поймет, что они справятся и без нее. Подонок! Но, возможно, в чем-то он и прав. Возможно, именно в этом и заключается извечная мучительная дилемма, связанная с материнством.

Она никогда не была особенно хорошей матерью, и понимание этого угнетало ее. Она никогда не мечтала о материнстве, как Тесса. Фиона никогда не испытывала тяги к детям: малыши ее друзей утомляли ее своими бесконечными требованиями и тем беспорядком, который они устраивали в доме. Дети плакали чересчур громко; слишком часто их рвало, а от испачканных пеленок исходили неприятные запахи. Даже когда она держала на руках собственного ребенка, ее больше всего беспокоило, как бы он не испачкал ее платья. Няня, ухаживающая за детьми, заметила это с самого начала, и Фиона не раз ловила ее осуждающий взгляд. Он говорил: это я для них настоящая мать, а ты для этой роли не годишься.

Хотя от Фионы не было толку при уходе за детьми, но она отнюдь не желала отстраняться от них. Материнские дела были неизменно в списке ее обязанностей. Она всегда беспокоилась о них, хотела, чтобы они были среди самых умных в школе, и больше всего надеялась, что в недалеком будущем, когда дети подрастут, она займет достойное место в их жизни. Однако больше всего они нуждались в ней именно сейчас. Но, видимо, уже было слишком поздно. Может, ей стоило уйти из лондонского Центра и всецело посвятить себя детям, как она в свое время отдала себя учебе и работе.

Не проходило и дня, чтобы она не сказала себе: необходимо встретиться с Бретом и сообщить, что у нее изменились планы. Но каждый раз, вступая с ним в разговор, задолго до того, как она подходила к этой теме, он успевал убедить ее, что основной ее долг – перед страной и департаментом. Даже генеральный директор с непривычной для него серьезностью разговаривал с ней, когда речь заходила о схеме ее внедрения в качестве полевого агента высочайшей степени важности. Конечно, это доказывало, что и женщины способны справляться с разведывательной деятельностью не хуже мужчин. Вот эта мысль больше, чем что-либо другое, и помогала ей держаться, когда ее окончательно оставляло присутствие духа.

С самого начала года размолвки и трудности в общении с Бернардом стали учащаться. И дело было не только в ошибках Бернарда: ситуация была не из легких и для него. Операция «Рейсцуг», можно сказать, провалилась: трое из их людей погибли, во всяком случае, ходили такие слухи. Макс Бузби помнил массу материала, но вернуться ему не удалось. Бернард не распространялся на эту тему, но все, кто его знал, видели, в каком он подавленном настроении.

Бернард теперь был официально «освобожден» от полевой работы, и, как бы стараясь утешить ее, Брет специально подчеркнул тот факт, что департамент принял решение, в соответствии с которым Бернарду теперь придется работать только за письменным столом. Нет, он не возглавит немецкий отдел. Он достанется Дики Крайеру – пустому и тщеславному человеку. Бернард был первым кандидатом на этот пост и конечно же справился бы с его задачами со свойственными ему находчивостью и умом, но у Дики имелся опыт административной работы, а также контакты и связи, которым департаментом отдавалось предпочтение для высокопоставленных сотрудников. Бернард же сказал, что у Дики только и имеется что галстук выпускника респектабельной старой школы, а Бернард вообще довольно нетерпимо относился к подобным вещам. Она прикинула, уж не Брет ли отвел кандидатуру Бернарда из-за ее задания, но тот настойчиво убеждал ее, что это решение было принято на самом верху.

Она не сомневалась, что все перипетии ее семейной жизни сейчас же прекратились бы, разреши ей Брет довериться мужу. Пока этого не произошло, ей порой было трудно отчитываться за свои поступки. Ей и так было нелегко, когда приходилось всего лишь проводить встречи с Мартином Эоаном Прайс-Хьюджем. Теперь же к ним прибавились частые встречи с Бретом для инструктажей и изучения массы материалов, которые относились к тому разряду данных, о существовании которых Бернард даже не догадывался. Бернард был умен и сообразителен. Она не имела права совершать даже мельчайшие ошибки, по которым он мог бы догадаться, что происходит, а ГД лично взял на себя обязанность предупредить ее: если Бернард догадается о грядущих планах, все провалится.

Бедный Бернард, бедный Билли, бедная Салли. Она сидела на скамейке вокзала Ватерлоо, и они не выходили у нее из головы. Она чувствовала себя совершенно измотанной, опустошенной и больной. Слезы немного сняли напряжение, но не избавили от боли. Она поплакала в той сдержанной и достойной манере, которую вынесла еще из школы, и теперь сидела, глядя на вереницы людей, спешивших к своему отходящему поезду или прощающихся с близкими. Она убеждала себя, что скорее всего их беды и тревоги посерьезнее, чем у нее, но эта мысль ей не помогала, по существу, она чувствовала себя еще более одинокой.

Да и погода никоим образом не вселяла в нее бодрость. Стоял один из тех убийственно холодных и дождливых дней, которыми столь часто бывает отмечено английское лето. Все кутались в шарфы, поднимали воротники плащей. Сырой холодный воздух еще более усугублял мрачное настроение Фионы. Поезда приходили и уходили. Молодая женщина спросила у нее, сколько времени; мимо, отчаянно споря между собой, прошла супружеская пара. Голуби и воробьи, нахохлившись, примостились под коньком крыши, откуда стайкой слетали вниз, где бородатый человек на соседней скамейке стал бросать им крошки. Ей показалось, что она уже давно сидит тут, наблюдая за птицами.

– Прошу прощения, мадам. – Подняв глаза, Фиона увидела двух мужчин: станционного полицейского и человека в штатском. – Несколько минут назад вы, кажется, разговаривали с молодой женщиной? – обратился к ней полисмен.

В первое мгновение ей показалось, что он собирается приказать ей подняться, или арестовать за приставание к прохожим, или причинить какие-то другие неприятности, но потом она поняла, что человек в штатском – не полицейский.

– Да, а что?

– Она была в темно-синем пальто, с красным шелковым шарфиком? Темные волосы. Симпатичная девушка. – Это были слова мужчины в пальто из верблюжьей шерсти. Он вежливым жестом, удивившим ее, снял шляпу, и она заметила загар на его руках. Чувствовалось, он нервничал.

– Она всего лишь спросила у меня, сколько времени. Она спешила на поезд в Саутгемптон, – сказала Фиона. Ее прервало громкое и невнятное объявление о прибытии какого-то поезда, и она подождала, пока стало тише. – Во всяком случае, она так сказала.

– У нее была большая зеленая пластиковая сумка на ремне через плечо, – сказал мужчина.

Скорее он задает вопрос, поняла она.

– Сумка у нее была, – ответила Фиона. – Но больше никаких деталей я не заметила.

– С вами все в порядке, мадам? – спросил полисмен. Он обратил внимание на ее красные, заплаканные глаза.

– В полном, – твердо сказала она. Взглянув на часики, она встала, давая понять, что ей пора двигаться.

Полицейский кивнул. Ему хотелось верить ей; да и не похоже, что от нее можно ожидать неприятностей.

– Речь идет о дочери этого джентльмена, – сказал он.

– Мое имя Линднер. Адам Линднер. А ей всего шестнадцать лет, – сказал мужчина. – Она удрала из дому. Выглядит она старше. – У него был мягкий заморский акцент, происхождение которого она не могла определить.

– Мы позвоним в Саутгемптон, – коротко сказал полицейский. – И по прибытии поезда ее снимут.

– С ней кто-то был? – властно спросил отец.

Фиона посмотрела на него. Он был высокий, атлетического сложения; лет ему, скорее всего, было около сорока. Его густые усы были аккуратны причесаны. Прямые брови и немного приплюснутый нос на задубленном лице. У него была бесхитростная симпатичная внешность тех грубоватых киногероев, фотокарточки которых она пришпиливала над своей кроватью в школьные годы. Одежда на нем была дорогая и хорошего покроя, в том стиле, который предпочитают иностранцы, когда хотят походить на англичан: великолепное пальто из верблюжьей шерсти, узел модного галстука был заколот золотой булавкой, блестящие туфли модели «оксфорд».

– Да, – сказала она, – с ней был мужчина.

– Черный?

– Может быть. Я не заметила. Да, пожалуй, что так.

– С нашей точки зрения, это упрощает дело, – сказал полицейский.

Порыв ветра взметнул обрывки газет и другой бумажный мусор, вспугнувший птиц. Разговор вступил, как принято в Англии, в тонкую и деликатную фазу прощания.

– У нас есть ваш номер телефона, мистер Линднер, – сказал полисмен. – Как только поступят известия из Саутгемптона, дежурный сержант сразу же позвонит. – С этим делом было покончено. Полицейский дал понять, что ему пора приступать к другим обязанностям.

– Если это все, – сказала Фиона, поднимаясь, – я должна поймать такси.

– Я еду в сторону улицы Мейда-Вейл, – сказал Фионе спутник полицейского. – И могу вас подбросить в ту сторону. – Она так и не могла определить его акцент. Она решила, что он либо плавает на торговом судне, либо нефтяник, получивший расчет по окончании длительного контракта, который наслаждается свободой.

– Все в порядке, – сказала она.

– Нет, прошу вас. Снова начинает лить, и я был бы рад составить вам компанию.

Теперь двое мужчин насмешливо наблюдали за ней. Она терпеть не могла манеру, с которой порой мужчины ждали от женщин объяснений, словно те были существами второго сорта. Но она нашлась, что сказать.

– Я тут кое-кого провожала. Живу я в Марилебоне. Так что возьму машину.

– В Марилебоне; я как раз еду через него. – И тут же: – Благодарю вас, констебль, вы очень помогли мне.

– Дети порой делают глупости, – прощаясь, сказал полицейский. – Все будет в порядке. Сами увидите.

– Просто не повезло, – сказал мужчина. – Явись я на пятнадцать минут раньше, мы бы перехватили ее. – Фиона направилась в сторону вереницы машин, а он держался на шаг позади нее. – Вы только посмотрите, как льет! Вам лучше поехать со мной. – В очередь на такси стояло человек пятьдесят, и в поле зрения не было ни одной машины.

– Хорошо. Благодарю вас.

Они пошли к его машине, ведя речь о предательской английской погоде. Сейчас он держал себя с подчеркнутым вниманием, в его голосе появились какието новые нотки, природу которых она не могла уловить. Она улыбнулась ему. Он распахнул перед ней дверцу и помог занять место на сиденье. Машина марки «ягуар» – серая, блестящая и с иголочки, новая.

– Представляю себе, как волнуется миссис Линднер, – сказала Фиона. Одновременно с взревевшим двигателем включился и стереопроигрыватель, из которого донеслось несколько тактов вальса Штрауса; водитель, выключив его, буквально вывернул шею, осторожно выезжая с места парковки.

– Миссис Линднер не существует, – сказал он и, не меняя положения головы, стал выруливать машину. – Я развелся пять лет назад. Да и в любом случае эта девушка не моя дочка, а племянница.

– Понятно.

Они спустились по пандусу и начали прокладывать себе путь среди машин и автобусов; машиной он управлял отнюдь не как человек, для которого лондонское движение было в новинку.

– Но в общем-то я не хотел говорить, что она моя племянница: копы сразу бы решили, что она моя подружка, удравшая от меня.

– Неужели?

– Еще бы! Копы иначе и не могут думать. И к тому же я канадец и нахожусь тут, не имея разрешения на работу. – Он закусил губу. – И не имею права привлекать внимание копов.

– Вы назвались вымышленным именем?

Обернувшись к ней, он восхищенно улыбнулся.

– Ага. Должен признаться, именно так я и поступил. Она кивнула.

– О Господи! Сейчас выяснится, что нарвался на даму-полицейского из департамента иммиграции. Вот уж воистину мое обычное собачье счастье.

– Вы так считаете?

– Ага. Как правило. – Пауза. – Нет, вы не коп. То есть, я хочу сказать, вы не собираетесь меня высылать, точно?

– Вы серьезно?

– Вы совершенно правы, я чертовски серьезен. Я работал в Сиднее, это в Австралии, и портье в гостинице выдал меня. И когда я вечером вернулся в свой номер, меня уже ждали двое громил из департамента иммиграции. Они перешерстили всю мою почту и даже подпороли подкладку у всех моих пиджаков. По отношению к австралийцам жутко грубая публика. Должен сказать вам, что хуже было только в Уругвае в старые времена. Вас могли там перетряхнуть с головы до ног.

– Похоже, что вы можете вести курс нелегальной иммиграции. – Она улыбнулась.

– А что, это было бы неплохо. Думаю, заставил бы вас улыбнуться даже на Великий пост. В общем-то мой кузен покупает и продает самолеты. От случая к случаю, когда у меня бывает время, я перегоняю ему один из них. А затем я не удержался от искушения сгонять тут на местной линии, чтобы немного подзаработать.

– Этим вы и занимаетесь в Лондоне?

– Самолетами? Нет, здесь я просто провожу время. Я научился летать в военной авиации и стараюсь не терять формы. А на самом деле я психиатр.

– Эта ваша племянница… она тоже представляет собой очередную выдумку? – спросила Фиона.

– Ну, у меня еще не совсем крыша поехала. Она дочь моего кузена Грега, и предполагалось, что я буду присматривать за ней в Лондоне. И чувствую, что мне придется позвонить в Виннипег и сообщить Грегу, что она соскочила с борта.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

СИС – Сикрет Интеллидженс сервис – английская разведывательная служба. (Здесь и далее примеч. перев.)

Вернуться

2

Игра слов: «gabby» означает «болтун», «словоохотливый».

Вернуться