Мария Наговицына
Грушка находит дом

Коробка из-под груш

Мир Грушки был картонным. И пах яблоками.

Впрочем, яблоками пахло только с одной стороны — с той, где была нарисована сочная красная фруктовина и написано крупными буквами: «Груши сочные, 5 кг». Но внутри, в самом картонном домике, куда Грушка провалилась полторы недели назад, пахло больше кошками и немного сырой землей. И еще страхом. Страх имел особенный, резкий запах — так пахли мокрые перья, которые однажды принесла ей мама, но мамы теперь не было.

Грушка была совсем маленькой кошечкой. Её шёрстка отливала мягким персиковым цветом, будто её легонько обмакнули в утренний закат и забыли докрасить. Лапки, кончики ушей и мордочка были чуть светлее, почти кремовыми. Она сидела в самом углу коробки, поджав под себя хвост, и дрожала. Дрожь была не от холода — лето стояло в самом разгаре, — а от одиночества.

Человеческий мир за пределами коробки гудел, звенел, чихал и громко разговаривал. Он был огромным и пугающим.

Коробка стояла под старым раскидистым кленом в городском парке. Кто-то из добрых (или просто забывчивых) людей поставил её здесь, придавив сверху камнем, чтобы не унесло ветром. Внутри валялся старый, выцветший шарф, который пах псиной, но Грушка всё равно на нём спала — это было единственное мягкое место во вселенной.

Сегодняшнее утро началось с неприятностей. Ей снилось что-то теплое и мурчащее, возможно, мама, но резкий звук разорвал сон. Рядом с коробкой остановились два огромных существа. Они были маленького роста, почти с саму коробку, но очень шумные.

— Мам, смотри, коробка! А вдруг там клад? — пискнул один из человеческих детенышей.

Грушка вжалась в шарф сильнее. Она знала, что такое человеческие детеныши. Они кидали камнями или пытались схватить за хвост. Сердце маленькой кошечки забилось где-то в горле.

Детеныш дёрнул коробку. Край приподнялся, и в щель хлынул солнечный свет, режущий глаза. Грушка зажмурилась.

— Ой! Тут кошка! — закричал детеныш. — Какая красивая! Персиковая! Мам, давай заберём?

Грушка зашипела. У неё это получилось не очень грозно — скорее, как сдувающийся воздушный шарик, но детеныш отдёрнул руку.

— Фу, какая злая. Блохастая, наверное. Пошли, — сказал взрослый голос свысока. — Не трогай, она грязная.

— А почему она в коробке?

— Потому что бездомная. Ничья.

Ноги протопали дальше по дорожке. Солнечный луч исчез, и коробка снова погрузилась в полумрак.

Грушка выдохнула и мелко-мелко облизала лапку. «Ничья». Это слово она слышала уже не раз. Оно было обидным и колючим, как репейник, который въелся в хвост и который невозможно вытащить зубами.

Она вспомнила, как оказалась здесь. Раньше был тёплый, пахнущий молоком живот мамы, были братья и сёстры, слепые и пищащие комочки. Они жили в подвале старого дома на окраине парка. Там было сыро, но безопасно. А потом пришли люди с громкими машинами и лязгающими железными ковшами. Они разрушили старый дом. Мама исчезла в этом грохоте, унося в зубах одного из котят, велев остальным сидеть тихо. Грушка сидела тихо. Она сидела так три дня в груде старых досок, пока голод не стал сильнее страха. Она вылезла, но никого не нашла. Парк был рядом, и она пошла в парк. Там её подобрала старушка в платке, пожалела, сунула за пазуху и принесла под этот клён. Старушка сказала: «Посиди тут, я за молоком схожу, маленькая. Персик ты мой пушистый». Грушка ждала. Она ждала очень долго, пока не стемнело, и дождь не намочил край коробки. Старушка не вернулась. Наверное, старушка тоже потерялась.

Так Грушка стала «ничьей». Персиковый цвет шерсти, напоминавший старушке о фруктах, дал ей имя. В коробке из-под груш она стала Грушкой.

Дни тянулись однообразно: страх, сон, короткая вылазка за едой к мусорке, снова страх и долгий, тревожный сон. Но сегодня что-то изменилось. Слова маленького детеныша застряли в голове: «Заберём?». Её никто никогда не забирал. Её находили, прогоняли, охали и проходили мимо.

К вечеру небо нахмурилось. Ветра не было, но воздух стал тяжёлым и влажным. Грушка умела чувствовать дождь за час — у неё начинали ныть старые царапины на задней лапке. Дождь будет сильный. Она поежилась. Картон хоть и спасал от ветра, но от ливня — нет. Сверху коробка была открыта.

С первыми каплями она забилась в самый угол, натянув на нос край вонючего шарфа. Дождь застучал по листьям клёна, потом по картону. Бум-бум-бум. Капли были тяжёлыми, они пробивали картон насквозь. Сквозь крышу потекло. Сначала одна струйка нашла щель и упала прямо на хвост. Грушка дёрнулась. Потом ещё одна, на спину.

Мир превратился в мокрый, холодный ужас. Шарф пропитался водой и перестал греть. Шёрстка, такая красивая и персиковая днём, слиплась сосульками. Грушка мелко-премелко дрожала, стуча зубами. Она попробовала залезть на шарф, чтобы быть выше воды, но шарф промок и лишь противно чавкнул под лапами.

Тогда она решилась. Страх перед ливнем оказался сильнее страха перед людьми. Она высунула голову из коробки. Мир заливали потоки воды. Дорожка превратилась в ручей. Фонари качались и размазывали свет по лужам. Рядом, метрах в десяти, Грушка заметила скамейку. Под ней было сухо. Наверное.

Она выпрыгнула. Вода тут же окатила её до самого живота. Холод обжёг лапы. Она рванула, перебирая ими так быстро, как только могла, и влетела под скамейку. Здесь было не сухо, но капли сюда попадали реже. Она села, тяжело дыша, и стала ждать.

Вдруг прямо перед её носом, разрезая стену дождя, вспыхнул свет. Яркий, жёлтый, слепящий. Она зажмурилась. Послышался шум мотора, который приближался, а потом резко стих. Рядом со скамейкой остановилась большая блестящая штуковина на колёсах.

Грушка замерла, вжавшись в мокрую землю.

Дверца штуковины открылась, и оттуда вышел человек. Он был высокий, в тёмном плаще, с капюшоном, закрывающим лицо. В руке он держал что-то квадратное и светящееся.

— Чёрт, ливень какой, — сказал человек голосом, низким, но не злым.

Он не пошёл по дорожке, а шагнул прямо к скамейке, где сидела кошка. И тут они встретились.

Грушка и Человек. Маленький мокрый персиковый комочек и огромная фигура в плаще. Они смотрели друг на друга. Свет от квадратной штуковины в руке человека падал на Грушку, выхватывая её из темноты.

— Ого, — тихо сказал человек. — Ты кто такая?

Грушка не зашипела. У неё не было сил шипеть. Она лишь сильнее прижала уши и часто-часто задышала.

Человек медленно, очень медленно, протянул руку. Грушка вся сжалась в ожидании удара, но рука не ударила. Пальцы остановились в паре сантиметров от её носа, давая ей возможность понюхать. Рука пахла дымом, мокрой тканью и… чем-то приятным. Едой. Горячей едой, которую люди едят руками.

— Замёрзла вся, — сказал человек, разглядывая её дрожь.

Он оглянулся на дождь, потом снова на неё. Казалось, он думал.

Грушка чихнула. Три раза подряд. Чих вышел жалобным и мокрым.

Человек усмехнулся.

— Эх, мелкая. Сидишь тут, мёрзнешь. Ничья, поди?

Опять это слово. Ничья. В устах этого человека оно прозвучало иначе. Не как приговор, а как вопрос.

Человек вдруг решился. Он снял с себя плащ, оставшись в свитере, и накинул его прямо на Грушку, накрыв её с головой. Мир погрузился в темноту, но это была тёплая, пахнущая человеком темнота. Страх должен был быть сильным, но холод отступал, и это было важнее.

— Посиди так, я сейчас, — донёсся приглушённый голос.

Грушка услышала, как открылась и захлопнулась дверца блестящей штуковины. Потом снова открылась.

— Ладно, давай смелее. Залезай.

Плащ приподняли, и Грушка увидела перед собой открытую дверцу машины. Оттуда лился тёплый жёлтый свет и пахло тем самым, горячим и съедобным. Человек сидел на корточках рядом и протягивал ей руку ладонью вверх.

— Идём, Грейп? Будешь Грейп? Или Персик? А может, Груша? Вон ты какая — цвета спелой груши.

Грушка услышала знакомое слово. Груша. Её имя. Она моргнула.

Человек ждал.

Внутри неё боролись два чувства: ледяной ужас перед неизвестностью внутри этой штуковины и ледяной холод снаружи. Холод побеждал.

Грушка сделала шаг. Потом ещё один. Она шагнула с мокрой земли на тёплый резиновый коврик машины. Человек тут же захлопнул дверцу, и шум дождя исчез. Стало тихо, сухо и тепло.

Она сидела на пассажирском сиденье, дрожа уже не от холода, а от перенапряжения, и смотрела, как человек садится за руль.

— Ну, здравствуй, Груша, — сказал он, выключая телефон-фонарик. — Поехали домой. Я, если честно, даже не знаю, что с тобой делать, но оставлять тебя под скамейкой в такой ливень было бы свинством. Посмотрим.

Машина мягко заурчала и тронулась с места. За окнами, по которым хлестал дождь, поплыли мокрые фонари, тёмные деревья, скамейки… Вдалеке мелькнул знакомый клён и коробка из-под груш, из которой Грушка выпрыгнула всего десять минут назад.

Она отвернулась и уткнулась носом в тёплую ткань плаща, который всё ещё лежал у неё на спине. Мир качнулся и поехал в неизвестность.

Впервые за долгое время Грушка не думала о том, где найдёт еду или не прогонит ли её кто. Она смотрела на профиль человека за рулем, слушала мерное урчание мотора, напоминающее очень большое и странное мурлыканье, и чувствовала, как страх потихоньку отпускает её маленькое персиковое сердечко.

Она не знала, что такое «дом». Но то место, куда они ехали, уже пахло безопасностью. А значит, возможно, это и был тот самый дом, который она искала всю свою короткую жизнь.

Дети человека

Машина остановилась.

Грушка вздрогну

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.