Алла Нестерова
Осенний курс для брошенной жены. Возмездие

ГЛАВА 1.

Я посмотрела на себя в зеркало заднего вида – морской загар подчёркивал светлые глаза, а волосы цвета пшеницы растрепались от ветра. В свои тридцать, я сохранила стройную фигуру, хотя Кирилл любит повторять, что это не моя заслуга, а результат его заботы – дескать, у меня нет поводов для стресса. Диплом дизайнера интерьеров я получила восемь лет назад, но после свадьбы так ни разу и не воспользовалась им.

– Мам, а почему мы папе не сказали, что сегодня приедем? – Машка ёрзала на заднем сиденье, теребя ремень безопасности.

– Хотим сделать сюрприз, помнишь? Мы же вчера с тобой решили, – моя улыбка отразилась в зеркале заднего вида.

– А вдруг папа не дома? – забеспокоилась дочь. – Он же думает, что мы только завтра приедем.

– Папа всегда вечером дома, ты же знаешь. К семи часам, как часы.

– Ага, – кивнула Маша. – А вдруг он не обрадуется? Помнишь, он ругался, когда бабушка без звонка приехала?

Я прикусила губу. Дочь была права – Кирилл терпеть не мог непредсказуемости. В свои тридцать семь он выстроил жизнь по чёткому расписанию, и любые отклонения его раздражали.

– С бабушкой другое дело было, – уклончиво ответила я. – Мы же его любимые девочки.

– Мам, а можно я спрячусь за дверью и выпрыгну? – оживилась Маша, уже забыв о сомнениях.

– Давай лучше просто откроем дверь и тихонько зайдём. Папа не любит, когда его пугают.

До дома оставался час езды. Я сильнее сжала руль, чувствуя странное волнение. Восемь лет замужества, и я до сих пор не могу предсказать его реакцию на такой простой сюрприз.

Услышав сопение, я глянула в зеркало заднего вида – Маша спала, привалившись головой к боковой стенке детского кресла, конечно, ребёнок устала от долгой дороги. Губы чуть приоткрыты, на щеке отпечаток от ремня безопасности. Я убавила музыку и плавнее стала переключать передачи, чтобы не разбудить.

Дорога была знакомой до каждого поворота. Сколько раз я проезжала этот путь? Руки сами вели машину, а мысли унеслись в прошлое.

С Кириллом мы познакомились на выставке. Я тогда только защитила диплом, полная энтузиазма и планов. Помню, как расставляла свои эскизы, нервничала – первая серьёзная выставка молодых дизайнеров. А он просто подошёл, когда я пыталась выровнять криво висящую раму.

«Позвольте помочь», – сказал тогда Кирилл. Я обернулась и увидела мужчину в дорогом костюме, с уверенной улыбкой успешного человека. Он был старше, это чувствовалось сразу – не только во внешности, но и в том, как держался, как смотрел.

«Спасибо, я сама», – ответила я, но он уже выравнивал раму, и надо признать, у него получилось лучше.

«Ваши работы?» – спросил он, окинув взглядом стенд. «Впечатляет. Особенно проект детской. У вас есть дети?»

Я тогда рассмеялась – какие дети в двадцать два года? Сказала, что просто люблю создавать пространства, где людям хорошо. А он улыбнулся и заметил, что ищет дизайнера интерьеров для своей новой квартиры.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь воспоминаниям. Наивная девочка, я тогда думала, что это мой большой прорыв – богатый клиент, огромная квартира в центре, полная свобода творчества. Кирилл дал мне карт – бланш, сказал только: «Хочу, чтобы было красиво и удобно. Бюджет не ограничен.»

За два месяца работы над его проектом его квартиры мы… сблизились. Нет, не так. Он меня завоевал. Методично, настойчиво, красиво. Цветы каждый день, ужины в лучших ресторанах, поездка в Париж «за вдохновением для проекта». Я таяла, как масло на раскалённой сковороде.

Впереди замигал светофор, и я притормозила. Маша во сне причмокнула и повернула голову на другую сторону. Моя девочка.

Свадьбу сыграли через полгода после знакомства. Кирилл настоял. Сказал, что не хочет терять время, когда точно знает, он кого искал, уже нашёл. А потом, уже после медового месяца, как-то между делом заметил: «Знаешь, дорогая, думаю, тебе не стоит пока работать. Давай сначала обустроим наш дом, а там посмотрим.»

Я согласилась. Потом было «давай сначала ребёнка родим», потом «Маша ещё маленькая», потом «в садике адаптация», и вот… Восемь лет прошло, а я так и не вернулась к профессии.

Я свернула на нашу улицу, и сердце защемило от привычной картины: ухоженные газоны, фонари в винтажном стиле, идеальные фасады домов. Наш коттедж появился в конце улицы – двухэтажный, с панорамными окнами, дизайн которого я сама когда-то сама проектировала.

Странно, но самые яркие воспоминания были связаны не с большими событиями, а с мелочами. Как Кирилл учил меня водить его машину, терпеливо объясняя, что сцепление нужно отпускать плавнее. Как мы выбирали имя для Маши – он хотел Елизавету, я – Екатерину, решили назвать по именинам, дочка родилась четвёртого декабря. Как он держал мою руку во время родов, хотя потом признался, что ужасно боялся.

Первые годы были… да, они были счастливыми. Кирилл носил меня на руках, исполнял любые капризы. Помню, как однажды зимой я сказала, что хочу клубники – он среди ночи поехал искать, вернулся через два часа с целым ящиком из какого-то элитного магазина.

А когда родилась Маша, он неделю не мог наглядеться. Боялся брать на руки – вдруг уронит. Я смеялась, а он серьёзно отвечал: «Она такая маленькая, Лид, как фарфоровая куколка.»

Машка зашевелилась сзади, и я притормозила у обочины, чтобы посмотреть на неё. Спит. Вылитый Кирилл – те же черты лица, тот же упрямый подбородок. Только глаза мои достались, светлые.

Я помнила каждый наш отпуск. Мальдивы, когда Маше было два – она впервые увидела океан и расплакалась от страха. Италия, где мы объездили все музеи, а Маша больше всего запомнила голубей на площади Сан-Марко. Прошлогодний Новый год в Альпах, где Кирилл научил её кататься на лыжах.

Он хороший отец. Строгий, требовательный – но любящий. По выходным всегда старается проводить время с Машей: водит в театры, музеи, на выставки. «Нужно развивать кругозор», – говорит он.

А по вечерам у нас традиция – семейные ужины. Кирилл настаивает: никаких телефонов, никакого телевизора. Только мы втроём за столом. Маша рассказывает о подружках и событиях в детском садике, я – о прочитанных книгах или увиденных фильмах, Кирилл иногда делился рабочими историями, тщательно фильтруя их для детских ушей.

До дома оставалось два квартала. В груди странно сжималось – то ли предвкушение от встречи, то ли предчувствии чего-то.

Были ли мы идеальной семьёй? Наверное, со стороны – да. Красивый дом, успешный муж, ухоженная жена, здоровая и умная дочь. Отпуск два раза в год, дорогие подарки. Кирилл гордится нами, это видно. На корпоративах он всегда держит меня за руку, представлял партнёрам: «Моя супруга, Лидия. Дизайнер интерьеров.» Умалчивая при этом, что после свадьбы, я ни дня не работала.

А я? Я была счастлива. По крайней мере, мне так казалось. У меня есть всё, о чём мечтает женщина, разве нет? Любящий муж, который обеспечивает семью. Чудесная дочь. Дом – полная чаша. Время на себя – спортзал, салоны, встречи с подругами.

Подругами… Их становилось всё меньше. Те, с кем училась, строили карьеры, открывали свои студии. Наши разговоры стали натянутыми – о чём говорить? О новой коллекции в бутике? О репетиторе английского для Маши? Они рассказывали о проектах, клиентах, выставках. А я кивала и улыбалась.

«Тебе так повезло, Лида,» – сказала Катя, моя однокурсница, однажды при встрече. «Не надо ни о чём беспокоиться, живи и радуйся.»

Я тогда согласилась. А потом весь вечер рассматривала её портфолио в интернете. Красивые работы. Смелые. Как мои когда-то могли бы быть. Потом и она куда-то пропала.

Осталась у меня одна близкая подруга, Таня, мы с ней выросли в одном дворе и учились в одном классе. Реже стали видеться, Кирилл не любит гостей, но общаемся регулярно, не реже двух раз в месяц выбираемся по магазинам, устраиваем шопинг.

Вот и наш дом. Я остановилась у ворот, достала пульт. Маша проснулась от звука открывающихся створок.

– Мы приехали? – сонно спросила она, протирая глаза.

– Да, солнышко. Мы дома.

ГЛАВА 2.

Я тихонько повернула ключ в замке, придерживая дверь, чтобы не скрипнула. В прихожей было темно, только уличный фонарь слабо освещал входную зону через матовое стекло.

– Маш, – прошептала я, наклонившись к дочери, – давай тихо-тихо, как мышки. Помнишь, мы хотим папу удивить?

Она закивала, приложив палец к губам, глаза блестели от предвкушения. Я помогла ей снять курточку, повесила на крючок. В доме стояла странная тишина – обычно к нашему приезду Кирилл включал кондиционер, чтобы было прохладно, но сейчас не слышно было привычного гудения.

– Постой здесь, солнышко, – попросила я Машу, усадив её на банкетку. – Я сейчас найду папу, а потом мы вместе его удивим, хорошо?

– А можно я с тобой? – зашептала она.

– Нет, милая, подожди минутку. Я только посмотрю, где он.

Сбросив туфли, я двинулась вглубь дома. Кухня была пуста, в столовой темно. Но из-под двери гостиной пробивалась тонкая полоска света, и я услышала музыку – что-то медленное, джазовое. Кирилл любит джаз.

Сердце забилось быстрее. Может, он работает? Хотя странно – обычно он в кабинете наверху, если приносит документы домой. Я подкралась к двери, стараясь ступать бесшумно по паркету.

Музыка звучала громче. Чья-то тень мелькнула в полоске света под дверью. Я взялась за ручку, медленно повернула и толкнула дверь.

Первое, что я увидела – свечи. Десятки свечей на журнальном столике, на каминной полке, на подоконниках. Романтический полумрак, бутылка вина на полу, два бокала.

А потом я увидела их.

На нашем диване. На том самом диване, который я выбирала три года назад, долго спорила с Кириллом о цвете обивки. Они не сразу меня заметили – слишком были поглощены друг другом.

Таня. Моя Таня. Единственная подруга, которая у меня осталась. Её светлые волосы рассыпались по подушкам, голова запрокинута, глаза закрыты. И Кирилл. Мой муж. Отец моей дочери.

Я стояла в дверях, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Мозг отказывался обрабатывать увиденное, словно это был кадр из чужой жизни, из плохого фильма, который можно выключить.

– Мама, где папа?

Голос Маши за спиной прозвучал как выстрел. Они обернулись. Одновременно. Как по команде. Глаза Тани распахнулись, в них мелькнул ужас. Кирилл застыл, его лицо за секунду сменило несколько выражений – удивление, страх, злость.

– Лида? – Таня первая нарушила тишину, судорожно натягивая на себя плед. – Ты же… вы же завтра должны были…

Я не могла отвести взгляд от её лица. Подруга детства. Та, кому я рассказывала все секреты. Та, кто была свидетельницей на моей свадьбе. Та, с кем ещё на прошлой неделе мы пили кофе и обсуждали, какой подарок выбрать Маше на день рождения.

– Мама? – Маша дёрнула меня за руку. – Это тётя Таня? Почему она здесь?

Кирилл поднялся, быстро натягивая брюки. Его движения были резкими, злыми. Он всегда злился, когда что-то шло не по плану.

– Лида, уведи ребёнка, – приказал он тем тоном, которым привык раздавать распоряжения подчинённым. – Сейчас не время для истерик.

Истерик? Я стояла и смотрела, как рушится моя жизнь, а он говорил про истерики?

– Мам, почему папа злится? – Маша прижалась ко мне, чувствуя напряжение. – Мы же хотели сюрприз сделать…

– Да, солнышко, – услышала я свой голос, удивительно спокойный. – Сюрприз удался.

Таня встала, замотавшись в плед, как в тогу. Её накачанные губы дрожали, но в глазах я не увидела раскаяния. Только досаду – досаду, что их застали.

– Лида, послушай… – начала она.

– Нет, – оборвала я. – Не надо. Не нужно никаких слов.

Я развернулась, взяла Машу за руку. Ноги были ватными, но я заставила себя идти. Прочь из этой комнаты, прочь от свечей, от запаха её духов, смешанного с его одеколоном.

– Лидия! – рявкнул Кирилл. – Вернись немедленно! Нам нужно поговорить!

Я не обернулась. Вела дочь к выходу, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, страшное. Что-то, что нельзя выпускать при Маше.

– Мамочка, ты плачешь? – спросила дочь уже у двери.

Только тогда я поняла, что по щекам текут слёзы. Солёные, горячие. Восемь лет. Восемь лет моей жизни.

Я вытащила ключи дрожащими руками, чуть не уронив их на асфальт. Маша бежала за мной, едва поспевая.

– Мама, подожди! Мы куда? А как же папа?

Я рывком открыла заднюю дверь, практически затолкнула дочь внутрь. Пальцы не слушались, когда я пыталась пристегнуть её ремень безопасности.

– Мам, ты меня пугаешь, – всхлипнула Маша.

Я обежала машину, села за руль. Ключ никак не попадал в замок зажигания – руки тряслись так, словно у меня лихорадка. Раз, другой, третий… Металл скрежетнул по пластику.

– Да попади же ты! – выкрикнула я, и Маша испуганно замерла на заднем сиденье.

Наконец ключ встал на место, мотор взревел. Я выжала сцепление, включила заднюю передачу и резко тронулась, едва не задев столб ворот. В зеркале заднего вида мелькнула фигура Кирилла – он выбежал на крыльцо, что-то кричал, размахивая руками.

– Мама, папа зовёт нас! – Маша обернулась. – Может, вернёмся?

Я вдавила педаль газа. Шины взвизгнули, машину занесло на повороте. Слёзы заливали глаза, дорогу я видела, как сквозь пелену дождя.

– Мамочка, пожалуйста, скажи, что случилось? – голос дочери дрожал. – Почему тётя Таня была у нас? Почему папа кричал?

Я не могла ответить. В горле стоял ком, любое слово грозилось обернуться рыданием. Я только мотала головой, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

– Ты плачешь из-за папы? – не унималась Маша. – Он тебя обидел?

Красный свет. Я резко затормозила, машина дёрнулась. В салоне повисла тишина, нарушаемая только моими всхлипами.

– Мы едем кататься? – тихо спросила дочь.

– Нет, – выдавила я.

– А куда?

Куда? Я сама не знала. Просто ехала прочь, подальше от того дома, от той комнаты, от них. И тут вспомнила – бабушкина квартира. Та самая, в старом районе, где я выросла. После смерти бабушки, два года назад, я так и не смогла её продать – Кирилл настаивал, говорил, что район непрестижный, надо избавляться. Но я тянула, находила отговорки. Словно что-то внутри знало, она мне ещё понадобится.

Зелёный свет. Я повернула налево, потом направо.

– Мам, я хочу домой, – заплакала Маша. – Пожалуйста, давай вернёмся к папе.

– Мы поедем к прабабушке, – сказала я, стараясь говорить ровно. – Помнишь её квартиру? Где фотографии на стенах и большой фикус у окна?

– Но прабабушки же больше нет, – растерянно произнесла дочь.

– Квартира осталась. Мы там… переночуем.

– А папа? Он будет нас искать? Он же волнуется!

Волнуется. Я представила, как Кирилл сейчас орёт на Таню, обвиняя её в том, что она не смогла меня удержать. Или нет – может, они уже успокоились, допивают вино, обсуждают, как глупо получилось. Восемь лет я верила, что у меня идеальный муж. Восемь лет…

Телефон в сумке завибрировал. Потом ещё раз. И ещё. Я не стала доставать – знала, кто звонит.

– Мама, у тебя телефон, – сообщила Маша.

– Знаю.

– А вдруг что-то важное?

– Нет ничего важного.

Я свернула во двор. Вот она, пятиэтажка моего детства. Облупившаяся краска, граффити на стенах, но до боли родная. Припарковалась криво, мне было всё равно.

– Пойдём, солнышко.

– А вещи? – Маша показала на сумки в багажнике. – Мы же только из отпуска.

– Сейчас возьму.

Я взяла дочь за руку, и мы пошли к подъезду. Ключи от бабушкиной квартиры всегда лежали в потайном кармане моей сумки – Кирилл об этом не знал. Многого он обо мне не знал, как выяснилось.

Телефон продолжал надрываться. Я достала его, не глядя отключила звук и сунула обратно. Маша шла рядом притихшая, сжимая мою ладонь своей маленькой ручкой.

– Мам, – прошептала она, когда мы поднимались по лестнице. – Мы теперь будем жить здесь?

Я не знала, что ответить. Не знала вообще ничего. Знала только, что не могу вернуться в тот дом. Не могу видеть тот диван, те свечи, их лица.

– Посмотрим, – наконец сказала я. – Давай сначала просто отдохнём, хорошо?

Маша кивнула. В её светлых глазах – моих глазах – стоял страх. И я поняла, что теперь мне нужно быть сильной. Хотя бы ради неё.

ГЛАВА 3.

Я затащила вещи в квартиру, стараясь не думать о том, что делаю. Бабушкин запах – смесь нафталина, старых книг и лёгкого аромата лаванды от саше в шкафу – окутал меня с порога, как тёплое, но пыльное одеяло. Маша топталась рядом, озираясь по сторонам с любопытством и лёгким страхом в глазах.

– Тут пыльно, – заметила она, проведя пальцем по комоду в прихожей и показывая мне серую полоску на подушечке пальца.

– Завтра приберёмся. Сейчас нужно купить что-нибудь поесть. Идём в магазин.

В ближайшем магазине я набрала самое необходимое – молоко, хлеб, яйца, макароны, пару йогуртов для Маши. Руки двигались автоматически, толкая тележку по узким проходам, а в голове крутилась одна и та же картинка: они на нашем диване, его рука на её бедре, её губы на его шее.

Боль пронзала грудь острыми иглами, заставляя сжимать зубы, чтобы не застонать вслух. Как я могла не заметить? Восемь лет – и всё это время я была слепой.

– Мам, а папа любит спагетти? – спросила Маша, глядя на упаковку макарон в моих руках, её голосок звучал так невинно, что у меня защемило в горле.

– Любит, – ответила я, и слово вышло хриплым, как будто проглотила осколок стекла.

Дома я быстро сварила макароны с маслом, добавив немного сыра. Маша ковырялась в тарелке, больше размазывая, чем ела, её пальцы нервно крутили вилку.

– Не хочешь – не ешь, – сказала я мягко, хотя внутри всё кипело. – Пойдём, постелю, тебе пора спать.

В бабушкиной спальне я постелила чистое бельё – у неё всегда был большой запас в комоде, аккуратно сложенный, с запахом лаванды. Маша забралась под одеяло, прижав к себе плюшевого зайца, которого мы захватили из машины. Её глаза уже слипались, но вопросы не кончались.

– Мам, а папа знает, где мы?

– Нет, солнышко.

– А если он будет волноваться? Вдруг он думает, что мы потерялись?

Я села на край кровати, погладила её по волосам – мягким, как пух, цвета пшеницы, как у меня в детстве. Что сказать пятилетнему ребёнку? Что папа сейчас, скорее всего, не один? Что он предпочёл компанию тёти Тани, той самой, которая учила её заплетать косички и дарила самые красивые куклы на дни рождения? Боль накатывала волнами: вспоминала, как Таня сидела у нас на кухне, пила чай из моих чашек, смеялась над моими рассказами о Машиных шалостях. А Кирилл… Он смотрел на неё тогда? Уже тогда планировал это?

– Папа знает, что мы в порядке, – прошептала я, борясь с комом в горле.

– Но почему мы уехали? Я не понимаю… Тётя Таня была в гостях? Почему ты плакала?

– Маш, это сложно объяснить. Взрослые иногда… ссорятся.

– Вы с папой поссорились?

– Что-то вроде того.

– Из-за тёти Тани?

Я вздрогнула. Дети всегда чувствуют больше, чем мы думаем. Вспомнила, как год назад на дне рождения Маши Таня подарила ей огромного медведя, а Кирилл обнял её за плечи – «спасибо, коллега». Я тогда подумала: как мило, что они ладят. А теперь эта картина жгла, как кислота. Сколько раз он касался её так, когда я не видела?

– Отчасти. Но ты не переживай, всё будет хорошо.

– Мы завтра поедем домой?

– Посмотрим. А сейчас спи, уже поздно.

Я поцеловала её в лоб, выключила свет. В дверях обернулась – Маша свернулась клубочком, только макушка торчала из-под одеяла. Моя девочка. Которая теперь будет расти в неполной семье. Эта мысль резала глубже ножа: Маша, которая обожала папины «семейные ужины», его строгие, но справедливые уроки. Как объяснить ей, что мир, который она знала, рухнул из-за предательства тех, кого она любила больше всего?

На кухне я заварила чай и села у окна, обхватив чашку руками, чтобы согреться – хотя холод шёл изнутри. Телефон вибрировал не переставая. Кирилл звонил каждые пять минут, потом реже, но упорно. Я смотрела, как его имя вспыхивает на экране – «Кирилл ♥» с сердечком, которое я сама поставила годы назад, – и не двигалась. Что он может сказать? Извиниться? Объяснить? «Это было ошибкой, Лида, вернись»?

Потом пошли сообщения. Я видела уведомления, но не открывала сразу. Просто смахивала их с экрана, как мусор.

«Лидия, немедленно возьми трубку!»

Удалить.

«Где вы? Маша в порядке?»

Удалить.

«Не веди себя как истеричка. Нам нужно поговорить.»

Удалить.

Потом начала писать Таня. Её сообщения я даже не читала – просто видела имя и стирала.

Вспомнила нашу последнюю встречу: кофе в кафе, она жаловалась на одиночество после развода, а я делилась, как Кирилл балует меня поездками. «Тебе повезло с мужем», – сказала она тогда, глядя мне в глаза. Лгунья. Предательница. Боль была физической – в груди жгло, слёзы жгли глаза, но я не позволяла им литься. Не здесь, не сейчас.

Ночь тянулась бесконечно. Я сидела на кухне, пила остывший чай и пыталась понять – как? Когда это началось? Были ли знаки, которые я пропустила? Вспомнила, как два года назад Таня устроилась к Кириллу в компанию. «Нужна работа, – сказала она тогда по телефону, голос дрожал. – Развод выбил из колеи, хочется начать всё заново.» Кирилл долго отнекивался – он не терпит на работе панибратства и не даёт своим подчинённым никаких преференций.

«Лида, она твоя лучшая подруга, и если она думает, что к ней там будет особое отношение, то очень глубоко заблуждается. Нет, не возьму и не уговаривай», отвечал он на мои уговоры, но я продолжала упрашивать: «Помоги, Кир, она моя подруга, ей так тяжело после развода, если решит воспользоваться нашей с ней дружбой, и будет работать спустя рукава, ты её уволишь».

Дура. Сама привела лису в курятник.

Вспомнила, как радовалась, когда она позвонила: «Приняли! Твой муж – золото!» Золото, которое теперь блестело в чужих руках.

А потом? Корпоративы, на которые я не ходила – не с кем было оставить Машу. Кирилл возвращался поздно, говорил, что задержался с отчётами. Таня иногда упоминала в сообщениях: «Мы с твоим тираном засиделись допоздна, квартальный отчёт – кошмар!»

Я радовалась – как хорошо, что муж помогает подруге освоиться. Смс от неё: «Кирилл – лучший босс на свете!» с эмодзи сердечек. Сердечек, которые, оказывается, были не для меня.

Внеплановые командировки Кирилла. Таня уезжала к «родителям» как раз в те же дни? Вспомнила одну такую: он улетел в Петербург на конференцию, а Таня написала: «Еду к маме в Питер, соскучилась».

А месяц назад… Я заехала к мужу в офис нужно было взять кое-какие Машины документы для поездки на море. Застала Таню в его кабинете: она сидела в кресле напротив стола, нога на ногу, они о чём-то разговаривали, смеялись. Увидев меня, оба замолчали. «Обсуждаем квартальный отчёт,» – сказал Кирилл, не моргнув. А Таня добавила, улыбаясь: «Твой муж – настоящий тиран, гоняет, не даёт расслабиться. Но я справлюсь!» Они смеялись надо мной. Все это время смеялись за моей спиной, пока я готовила ужины, стирала его рубашки, планировала семейные отпуска.

Телефон завибрировал снова. На этот раз звонок – Таня. Я смотрела, как её фото мигает на экране. Мы делали это селфи в прошлом месяце, когда ходили по магазинам: две подруги, счастливые, беззаботные, с пакетами в руках. Её улыбка на фото теперь казалась фальшивой. Не выдержав, я выключила телефон совсем. Тишина накрыла, как одеялом. Только холодильник гудел, да за окном изредка проезжали машины, мигая фарами в темноте.

Как теперь жить? Восемь лет я была женой Кирилла Сергеевича. Миссис совершенство, как называли меня наши общие знакомые на встречах и корпоративах, на которых иногда я всё же присутствовала. У которой идеальный дом, идеальный муж, идеальная жизнь. А кто я теперь? Брошенная жена? Мать-одиночка? Боль пульсировала в висках, в сердце, в каждом вдохе. Я представила, как завтра проснусь одна в этой старой квартире, без его утреннего кофе, без его «Доброе утро, любимая». Без Машиных криков «Папа пришёл!». Слёзы наконец хлынули – тихие, без всхлипов, просто поток, смывающий макияж, годы, иллюзии.

Но потом, сквозь слёзы, пришла мысль – ясная, как вспышка. Я не позволю себя сломать. У меня есть Маша. У меня есть руки, которые когда-то создавали красивые пространства, и сердце, которое теперь билось только для нас двоих.

Кирилл думал, что я не справлюсь без него? Что я его трофей, его удобная жена? Нет. Я справлюсь. Ради Маши. Ради себя.

Завтра я позвоню Кате – той однокурснице, которая строила студию. Спрошу, не нужна ли помощница. Начну с малого. Своими эскизами, своими идеями. Новая жизнь. Без него. Без предательства.

С этой мыслью – твёрдой, – я наконец встала, вытерла лицо и пошла в спальню. Маша спала спокойно. Я легла рядом, обняла её тёплое тельце и закрыла глаза. Впервые за эту ночь боль утихла, сменившись твёрдой уверенностью, что моя жизнь только начинается.

ГЛАВА 4.

Проснулась я, было ещё темно, за окном только начинало светать. Маша спала рядом, раскинув ручки, как морская звезда. Её дыхание было ровным, спокойным – детский сон, не отягощённый взрослой болью.

Тихонько выскользнув из постели, я прошла на кухню. Кофеварки у бабушки не было – только старая турка, которой она пользовалась последние тридцать лет. Я поставила её на огонь, механически отмеряя ложкой кофе. Движения давались с трудом – тело словно налилось свинцом за ночь.

Пока кофе закипал, я решилась включить телефон. Экран ожил, и на меня обрушился шквал уведомлений. Пропущенные звонки от Кирилла – больше сорока. Сообщения от него же, от Тани. И.… мама. Двадцать три пропущенных звонка от мамы.

Сердце сжалось. Конечно, Кирилл ей позвонил. Он всегда умел находить рычаги давления. Я налила кофе в старую бабушкину чашку с облупившимися фиалками по краю, села у окна. Нужно позвонить маме, но чуть позже, когда соберусь с мыслями. Но телефон зазвонил сам – на экране высветилось «Мама».

Я глубоко вздохнула и ответила.

– Лида! Господи, наконец-то! Я всю ночь не спала! – голос матери был взвинченным. – Где ты? Что происходит?

– Мама, я в порядке. Мы с Машей в порядке.

– В порядке? Кирилл мне всё рассказал! Как ты могла просто сбежать? Где вы вообще?

– У бабушки, – ответила я, сжимая чашку обеими руками.

– В той старой квартире? Лида, ты с ума сошла? Немедленно возвращайся домой!

– Это больше не мой дом, мама.

Повисла пауза. Слышно было, как мать тяжело дышит.

– Лида, послушай меня. Я понимаю, ты в шоке. Это ужасно, что Кирилл… что они с Таней… Мерзавцы оба! Но ты должна думать о будущем. О Маше.

– Я и думаю о Маше.

– Нет, ты сейчас думаешь эмоциями! А нужно головой. Кирилл – отец твоего ребёнка. Он обеспечивает вас. У вас прекрасный дом, достаток. Ты же восемь лет не работала! Куда ты и кем устроишься?

Я закрыла глаза. Конечно, мама начнёт с практической стороны.

– Мама, он изменял мне. С моей лучшей подругой. В нашем доме!

– Я знаю, дорогая, знаю. Это отвратительно. Но мужчины… они иногда совершают ошибки. Кирилл звонил мне ночью, просил поговорить с тобой. Он раскаивается, Лида. Говорит, что это было помутнение, что он любит только тебя.

– Помутнение? – я чуть не рассмеялась. – Мама, это не разовая пьяная ошибка. У них роман! Свечи, вино, романтика – я всё видела!

– Лида, я не оправдываю его. Но подумай трезво. Ты хочешь развестись? Остаться одна с ребёнком? Искать работу после стольких лет перерыва? Считать копейки?

– Я найду работу.

– Какую работу, Лида? Рынок изменился за восемь лет. У тебя нет опыта, нет портфолио. Кто тебя возьмёт?

Каждое слово било, как пощёчина. Потому что в них была правда.

– А что ты предлагаешь, мама? Вернуться и сделать вид, что ничего не было? Спать в той же постели, зная, что он был там с ней?

– Я предлагаю не пороть горячку. Поговори с ним. Выслушай. Многие пары проходят через кризис.

– Это не кризис! Это предательство!

– Лида, милая, я понимаю твою боль. Когда твой отец… – она запнулась. – Я тоже думала, что не смогу простить. Но я осталась. Ради тебя. И не жалею.

Я вздрогнула. Папа изменял маме? Я никогда об этом не знала.

– Мама…

– Жизнь не чёрно-белая, дочка. Иногда приходится идти на компромиссы. Ради детей, ради стабильности. Ты же не хочешь, чтобы Маша росла без отца?

– Маша будет видеться с отцом. Но я не могу жить с человеком, который меня предал.

– Не можешь сейчас. А через месяц? Через полгода? Когда начнутся бытовые проблемы, нехватка денег, Маша будет спрашивать, почему она не может жить в своей комнате?

Я молчала. В горле стоял ком.

– Лида, я не говорю прощать сразу. Но не сжигай мосты. Кирилл готов на всё. Он сказал, что уволит эту Таню, что больше никогда… Дай ему шанс, дочка. Хотя бы ради Маши.

– Мама, я.… мне нужно время подумать.

– Конечно, милая. Только не наделай глупостей. И перестань игнорировать Кирилла. Он с ума сходит от беспокойства.

– Он сходит с ума от потери контроля, – сказала я жёстче, чем хотела.

– Лида!

– Всё, мама. Мне пора. Маша скоро проснётся.

– Позвони мне вечером. Обещай.

– Хорошо.

– И Лида… я люблю тебя. Что бы ты ни решила, я буду на твоей стороне. Просто… подумай хорошенько.

Я положила трубку и долго сидела, глядя в окно. Двор просыпался – кто-то выгуливал собаку, хлопали двери подъезда. Обычное утро обычных людей.

Мама была права в одном – мне нужно думать о практической стороне. Но простить? Вернуться? Сделать вид, что моё сердце не разбито на тысячу осколков?

Я допила остывший кофе. Нет. Что бы ни говорила мама, какие бы практические доводы ни приводила – я не смогу. Не смогу видеть его лицо каждый день, зная, что он целовал её. Не смогу есть за нашим столом, спать в нашей постели, жить в нашем доме, который теперь навсегда осквернён их предательством.

Пусть это будет трудно. Пусть придётся начинать с нуля, но я не стану той женщиной, которая закрывает глаза на измену ради комфорта.

Я встала и пошла будить Машу. Новый день. Первый день нашей новой жизни.

ГЛАВА 5.

Я разбудила Машу мягким поглаживанием по щеке. Она потянулась, зевнула и сонно посмотрела на меня.

– Доброе утро, солнышко.

– Мамочка… – она села, растерянно оглядываясь. – Мы будем жить здесь?

– Да, милая. Пойдём завтракать.

На кухне я приготовила яичницу с тостами. Маша села за стол, болтая ножками.

– А папа уже проснулся? – спросила она, размазывая желток по тарелке.

– Не знаю, Маш. Ешь, пока не остыло.

– Я по нему скучаю. Он всегда по утрам делает мне какао с маршмеллоу.

Я сжала вилку так, что побелели костяшки.

– Можно мы ему позвоним? – продолжала дочь. – Скажем доброе утро?

– Попозже, хорошо?

– Но почему не сейчас? Мам, я хочу домой. К папе. К Мурзику. В свою комнату.

Каждое слово било больнее пощёчины. Я отвернулась к плите, делая вид, что мою сковородку.

– Маша, мы пока останемся здесь.

– Но почему? – в её голосе зазвучали слёзы. – Папа, наверное, волнуется. Он же не знает, где мы. Мама, пожалуйста!

Я развернулась, готовая сорваться. Хотелось крикнуть: «Твой замечательный папа вчера был слишком занят с тётей Таней, чтобы волноваться о нас!» Но я прикусила язык до боли.

– Маша, хватит ныть! – вырвалось жёстче, чем я хотела.

Дочь вздрогнула, глаза наполнились слезами.

– Прости, – я присела рядом, обняла её. – Просто… это сложно объяснить. Взрослые дела.

– Я ничего не понимаю, – всхлипнула она.

Остаток утра прошёл в напряжённом молчании. Маша играла с зайцем, периодически вздыхая и поглядывая на меня с упрёком. Я пыталась привести квартиру в порядок, вытирала пыль, проветривала комнаты.

В районе обеда раздался звонок в дверь. От неожиданности я вздрогнула, подошла к глазку. Курьер. Видимо ошибся, открыла дверь.

– Доставка для Лидии Дмитриевны, – сказал молодой человек, когда я приоткрыла дверь.

На пороге стоял парень в одной руке огромный букет красных роз, а на полу игрушка большой плюшевый медведь, почти с Машу ростом.

– Мишка! – воскликнула дочь, выбежав в прихожую. – Это мне?

Я машинально расписалась, приняла букет. В нём была записка от Кирилла:

«Лида, прошу тебя, выслушай меня. Я совершил ужасную ошибку, но люблю только тебя и Машу. Дай мне шанс всё исправить. К.»

– Это от папы? – Маша уже обнимала медведя. – Видишь, мама, он нас любит! Он не забыл про нас!

Я смотрела на её счастливое лицо и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Манипулятор. Он прекрасно знает, чем подкупить Машу.

Через полчаса зазвонил телефон. Я долго смотрела на экран – «Кирилл ♥».

– Алло, – ответила я сухо.

– Лида, спасибо, что взяла трубку, – его голос звучал устало. – Ты получила…?

– Да. Получила.

– Лида, пожалуйста. Я знаю, как всё это выглядело. Но дай мне объяснить. Приезжайте с Машей домой, поговорим.

Я закрыла глаза. Маша играла с медведем рядом, заставляла его танцевать.

– Мама, это папа? – спросила она с надеждой. – Можно я поговорю?

Я покачала головой, отошла в кухню.

– Хорошо, – услышала себя. – Вечером. Часов в семь мы приедем.

– Спасибо, – облегчение в его голосе было почти осязаемым. – Я буду ждать. И Лида… я действительно люблю тебя.

Я положила трубку, прислонилась к стене. Что я делаю? Зачем согласилась? Но, может быть, мама права – нужно хотя бы выслушать. Чтобы поставить точку. Чтобы потом не было сомнений.

Вернулась к Маше. Она сидела на полу, обнимая обоих игрушек – зайца и медведя.

– Мам, мы поедем к папе? – спросила с надеждой.

– Да, поедем, вечером. Поговорить.

– Ура! – закричала дочка и убежала в комнату.

Время до вечера ещё много, я решила прогуляться с Машей в парке.

– Маша, гулять идём? – крикнула я.

– Да! – ответила дочь.

– Тогда одевайся.

– Хорошо, мамочка.

Пока Маша одевалась, я набрала номер Кати с дрожащими пальцами. Гудки казались бесконечными.

– Алло? Лида? – голос Кати звучал удивлённо. – Надо же, сколько лет!

– Привет, Кать. Да, давно не общались…

– Ты как? Всё ещё в декрете сидишь? – в её голосе слышалась лёгкая ирония.

Я сглотнула.

– Катя, я.… мне нужна работа. Срочно. Ты же открыла свою студию? Может, нужен помощник или…

Пауза.

– Лид, ты серьёзно? А как же твой Кирилл? Он же у тебя против был.

– Обстоятельства изменились.

– Ох… Понятно. Слушай, Лид, я бы рада помочь, правда. Но… – она замялась. – Ты же понимаешь, восемь лет – это огромный перерыв. Всё изменилось. Программы, тренды, подходы. У меня в студии все с опытом от пяти лет, с актуальным портфолио.

– Я быстро учусь. Могу начать с любой позиции.

– Лида, – Катя вздохнула. – Даже на позицию ассистента мне нужен человек, который знает современный софт, ориентируется в трендах. Ты когда последний раз проект делала?

– Сразу после получения диплома – выдавила я.

– Вот видишь. Прости, но я не могу себе позволить учить с нуля. Клиенты не ждут.

Каждое слово било, как молоток.

– Может, знаешь, кому нужен…

– Послушай, я подумаю, ладно? Поспрашиваю. Но честно – будет сложно. Без опыта, без портфолио… Может, начни с курсов? Подтяни навыки, сделай пару учебных проектов.

– Курсы стоят денег.

– Да, понимаю… Слушай, я позвоню, если что-то появится. Держись там.

Я положила трубку и уставилась в стену. Катя была права. Кому я нужна? Дизайнер без опыта, застрявший в прошлом десятилетии. Мама тоже была права. Я – никто без Кирилла. Домохозяйка с претензиями.

Может, действительно стоит простить? Нет, не так. Не простить, а закрыть глаза, как мама когда-то. Ради Маши, ради стабильности. Что я могу дать дочери сама? Вот эту маленькую квартиру, больше похожую на конуру? Не регулярные подработки? А Кирилл… у него всё. Дом, деньги, связи. Частный садик для Маши, репетиторы, кружки, на следующий год, дорогая гимназия.

Я прошла в комнату. Маша сидела на кровати, расчёсывала медведю шерсть расчёской, что-то напевая.

– Мам, а мы насовсем поедем к папе? – спросила она, не отрываясь от игры.

– Не знаю, солнышко.

– Я хочу насовсем. Мне нравится наш дом. И папа. И Мурзик. Здесь скучно.

Скучно. В квартире, где я выросла. Где бабушка пекла пироги и рассказывала сказки. Но для Маши это чужое место. Её дом – там, с мраморными полами и панорамными окнами.

Остаток дня тянулся мучительно медленно. Мы прогулялись с Машей в парке, она поиграла с другими детьми на детской площадке. Затем вернулись домой. Я металась между злостью и сомнениями. Вспоминала Кирилла и Таню на диване – и тут же слышала голос мамы: «Мужчины совершают ошибки». Представляла, как буду искать работу, считать копейки – и видела расстроенное лицо Маши: «Почему мы не можем поехать на море, как раньше?»

К шести я начала собираться. Маша крутилась рядом, сияющая от предвкушения.

– Мы возьмём медведя? Покажем папе?

– Нет, Маш. Медведь останется здесь.

– Но почему? Давай возьмём.

Я только кивнула устало, не в силах с ней спорить.

В машине Маша не замолкала ни на минуту. Рассказывала, что расскажет папе, покажет, как научилась читать по слогам, какую башню построила из конструктора. Её радость разрывала мне сердце. Она любит отца. Безусловно, как умеют только дети. И имеет на это право.

А я? Что я чувствую, подъезжая к дому, который считала своим? Страх. Злость. Боль. И странную, предательскую надежду. Что всё окажется сном. Что можно будет вернуть прошлое.

Подъехав к дому, нажала кнопку на пульте, ворота открылись, я въехала на территорию, припарковалась на привычном месте. Маша выскочила из машины и побежала к двери.

– Папа! Папочка!

Дверь открылась, и Кирилл вышел на порог. Маша бросилась к нему, он подхватил её на руки, крепко прижал.

– Моя девочка, как же я по тебе соскучился.

Я стояла у машины, не в силах сдвинуться. Он поднял глаза, встретился со мной взглядом.

– Спасибо, что приехала, – сказал он. – Проходи.

Я кивнула и пошла к дому.

ГЛАВА 6.

Зайдя в дом, я помогла Маше снять куртку. Она тут же сбросила ботинки и побежала наверх.

– Я пойду в свою комнату! Покажу папе потом, как я умею читать! – крикнула она с лестницы.

Кирилл помог мне снять пальто, повесил его на вешалку. Его движения были спокойными, размеренными – никакой суеты или нервозности. Словно вчера ничего не произошло.

– Пройдём в гостиную, – сказал он. – Я приготовил ужин.

Я молча последовала за ним. В гостиной был накрыт стол. Салаты, паста с морепродуктами (моя любимая), бутылка шампанского в серебряном ведёрке со льдом. Свечей не было – видимо, понял, что это было бы слишком.

Мы сели друг напротив друга. Кирилл открыл шампанское – пробка вылетела с тихим хлопком – и наполнил бокалы.

– За что будем пить? – спросила я с горечью, обводя взглядом гостиную, затем посмотрела на диван, камин, где вчера стояли свечи. Ничего не напоминало о вчерашнем.

– За честный разговор, – ответил он, поднимая бокал.

Я сделала глоток. Шампанское было дорогим, любимой марки – он помнил. Но вкус отдавал горечью.

– Лида, – начал Кирилл, откидываясь на спинку стула. – Я рад, что ты согласилась приехать. Нам действительно нужно поговорить.

– Я слушаю твои извинения.

Он усмехнулся – короткий, сухой звук.

– Извинения? Нет, Лида. Я не буду извиняться.

Я замерла с бокалом в руке.

– Что?

– Ты слышала. Я не буду извиняться и ползать на коленях, как ты, наверное, вообразила. Да, ты застала меня с Таней. Да, это было… неприятно. Но давай будем честными друг с другом.

– Честными? – я почувствовала, как закипаю. – Ты изменял мне с моей подругой, а теперь говоришь о честности?

– Именно. – Он сделал глоток, неспешно поставил бокал. – Наш брак давно трещит по швам, Лида. Ты просто не хотела это замечать.

– О чём ты говоришь?

– О том, что мы играем в семью. Идеальная картинка для окружающих. А что внутри? Ты превратилась в домохозяйку, которую интересуют только шопинг и сплетни с приятельницами. Когда мы последний раз говорили о чём-то серьёзном? Когда ты интересовалась моей работой, моими планами?

Слова били наотмашь. Я залпом допила шампанское.

– Так это моя вина, что ты изменял?

– Нет. Это моя ответственность. Но не будем делать из тебя невинную жертву. – Он наполнил мой бокал снова. – Ты сама выбрала эту жизнь. Удобную, комфортную, без забот.

– Ты сам сказал, чтобы я не работала!

– Предложил. А ты с радостью согласилась. И что дальше? Восемь лет ты прожила как нежный цветок, в тепличных условиях. А теперь что? Ты готова начать всё сначала?

Я снова пригубила шампанское. Голова начинала кружиться – я почти ничего не ела весь день.

– Я найду работу.

– Правда? – он улыбнулся снисходительно. – И кому нужен дизайнер без опыта?

Я молчала. Он знал ответ.

– Вот видишь. Но это не главное. – Кирилл наклонился вперёд. – Главное – Маша. Моя дочь.

– Наша дочь.

– Да, наша. И я не позволю ей жить в нищете, в старой квартире, питаться макаронами, потому что её мать решила поиграть в гордость и независимость.

– Я обеспечу ей нормальную жизнь!

– На что? – его голос стал жёстким. – На пособие? На случайные подработки? Лида, будь реалистом. Маше нужна стабильность. Хорошая школа, кружки, репетиторы. Всё это стоит денег. Больших денег.

Шампанское больше не казалось таким горьким. Я сделала ещё глоток.

– Что ты хочешь?

– Развод. – Он произнёс это спокойно, как говорят о погоде. – Цивилизованный, тихий. Без скандалов.

– И?

– Маша остаётся со мной.

Бокал чуть не выпал из рук.

– Что? Никогда!

– Лида, подумай головой, а не эмоциями. Что ты можешь ей дать? У меня – дом, достаток, лучшие школы. У тебя – что? Любовь? Любовь не оплатит счета.

– Ты не отнимешь у меня дочь! Я буду бороться! В суде! Ты не имеешь права! – слезы жгли глаза, но я не позволяла им литься.

– Я и не собираюсь отнимать. – Он откинулся на спинку стула. – Ты сможешь видеться с ней. По выходным, например. Но жить она будет здесь, в нормальных условиях.

– Нет! Маша любит меня! Она не согласится! – я схватилась за край стола. – Ты… ты серьёзно? Нет, я ни за что не соглашусь.

Комната начала расплываться. Я потёрла виски.

– В принципе такого ответа я и ожидал от тебя. В таком случае я использую все ресурсы. Суд учтёт, что у тебя нет работы, нет жилья…

– У меня есть квартира!

– Та развалюха? Ты серьёзно думаешь, что суд сочтёт её подходящим местом для ребёнка? Особенно после того, как она жила здесь?

Я попыталась встать, но ноги не слушались. Что происходит? Всего два бокала, я не могла так опьянеть…

– И ещё, Лида. – Его голос доносился словно издалека. – Я не собираюсь платить алименты, на которые ты рассчитываешь при разводе. Ни копейки. Ты хотела независимости? Получай. Но без ребёнка и алиментов на неё.

– Кирилл… – язык заплетался. – Что ты…

– А Таня? – он продолжал, не обращая внимания на моё состояние. – Да, мы продолжим отношения. Она переедет сюда. Маше нужна женская забота, а Таня прекрасно с ней ладит.

– Ты… монстр! Как ты можешь? – слова путались.

Комната закружилась. Я схватилась за край стола, но руки соскользнули.

– Что… в шампанском?

Я попыталась закричать, позвать Машу, но голос не слушался. Темнота наползала со всех сторон.

– Я не отдам тебе ребёнка, – его голос звучал уже совсем далеко. – Я лишу тебя родительских прав. Нестабильное психическое состояние, алкоголизм, употребление транквилизаторов… Я привлеку свидетелей, которые подтвердят, что последний год ты была не адекватна, много пьёшь, не следишь за ребёнком, что ты представляешь для неё опасность.

– Лжёшь… ты… не посмеешь… – еле выдохнула я, падая на стол.

Последнее, что я помню – его лицо надо мной, спокойное, уверенное. Лицо человека, который всегда получает то, что хочет.

Потом – темнота.

ГЛАВА 7.

Голоса доносились, как сквозь густой туман. Я пыталась открыть глаза, но веки были невыносимо тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Тело не слушалось, казалось чужим.

– …пила последнее время всё больше, – голос Кирилла звучал озабоченно. – Последний год, алкоголь, транквилизаторы. Я пытался помочь, но…

– Бедная девочка, – это мама. Она плакала. – Я не знала, что всё так плохо.

– Вы же не видели, Марина Павловна, ничего. Редко к нам приезжаете. – продолжал Кирилл. – Я не могу больше это терпеть. Мне страшно оставлять с ней дочь.

Ложь. Всё ложь. Я пыталась крикнуть, но губы не двигались.

– Что она ещё принимает ты говоришь… таблетки? – мамин голос дрожал.

– К сожалению, да. Транквилизаторы, антидепрессанты. Без рецепта, бесконтрольно. Таня может подтвердить.

– Да, – голос Тани был тихим, сочувствующим. – Она несколько раз принимала при мне. Я советовала ей обратиться к врачу, но…

Врунья. Я никогда ничего у неё не просила.

– Что вы несёте?! – крикнула мама. – Лида никогда не пила! И таблеток никаких не глотала! Кирилл, как ты можешь такое говорить о моей дочери? Она тебе восемь лет жизни отдала, а ты… с этой… – мама запнулась, видимо, ища слово поострее.

– Марина Павловна, успокойтесь, – Кирилл говорил спокойно, как всегда, когда пребывал в раздражённом состоянии. – Я понимаю, вам тяжело это слышать. Но факты – упрямая вещь. Лида изменилась. Последние месяцы она была нестабильна.

– Как вы оцениваете её состояние? – спросил незнакомый женский голос.

Незнакомый мужской голос:

– Сильная интоксикация. Смесь алкоголя и, судя по состоянию, добавлены бензодиазепины. Опасная комбинация. Хорошо, что вы вовремя вызвали скорую.

– Я пришёл домой и нашёл её без сознания. – Кирилл вздохнул. – Я не знаю, что бы было, если бы ребёнок это увидел.

Маша. Где Маша? Я попыталась повернуть голову, приоткрыть глаза. Всё расплывалось.

– Где и с кем сейчас ребёнок? – спросил незнакомый женский голос.

– Я вызвал приходящую няню и отправил их в ближайший торговый центр. Не хочу, чтобы дочь видела мать в таком состоянии.

– Кирилл Сергеевич, – начала женщина из опеки. – Расскажите подробно, как последнее время вела себя ваша жена и покажите, пожалуйста, то, о чём упоминали, бутылки, таблетки.

– Вот, – сказал он. – Лидия допила это сегодня днём. Я нашёл её здесь, на диване. Бутылка была почти полная утром – я помню, проверял запасы.

– А это? – мужской голос.

Звук. Кирилл открыл ящик.

– Таблетки. Она прятала их повсюду. Видите? Она принимала это ночами, когда не спала. Жаловалась на бессонницу, но на самом деле – чтобы заглушить депрессию.

Таня шла следом, добавляя:

– Да, я видела. Лидия глотала по три-четыре таблетки за раз. «Без этого не могу уснуть, Тань», – говорила. А утром была как зомби – забывала Машу покормить завтраком, так и вела в садик, кричала на неё за каждую мелочь. Помнишь, Кирилл, месяц назад? Она опоздала на час в сад за ребёнком, потому что «проспала». А на самом деле – спала пьяная.

– Точно, – подхватил Кирилл. – И в кухне, посмотрите. Она и здесь прятала бутылки, чтобы я не видел. Последние месяцы пила тайком. Начиналось всё с бокала вина по вечерам, а закончилось… вот этим.

Таня вздохнула театрально:

– Бедная Лида… Она изменилась. Раньше была такой активной, а потом – только жалобы. «Жизнь прошла мимо», «Я никто». Могла одна выпить две бутылки вина, а потом сесть за руль. Я отговаривала, но она: «Не учи меня! Сама разберусь!»

Я попыталась встать:

– Не правда…, всё не правда. – собственный голос чужой, будто из далека.

– Лежите, лежите.

Чьи-то сильные руки уложили меня обратно.

– Финансовое положение? – женщина продолжала задавать вопросы.

– Не работает, я единственный добытчик, полностью обеспечиваю семью, – ответил Кирилл. – Лидия ни дня не работала после окончания института и вряд ли сможет куда – то устроиться по специальности. Из имущества, у неё только бабушкина квартира, которая досталась ей по наследству – однокомнатная развалюха в самом непрестижном районе города.

Мама, не выдержала и закричала:

– Ложь! Всё подстроено! Эти бутылки – ваши! Блистеры – фальшивка! Лида не пьёт!

– Марина Павловна, – женщина из опеки вздохнула. – Того, что мы увидели, уже достаточно, чтобы ограничить Лидию Дмитриевну в родительских правах. У нас нет оснований не верить Кириллу Степановичу и Татьяне Игоревне.

Мама рыдала.

– Мы рекомендуем госпитализацию, – продолжал мужчина. – Наблюдение, детоксикация, консультация психиатра.

– Конечно, всё, что необходимо, – согласился Кирилл. – Главное – помочь ей.

– Нужно оформить документы. Добровольная госпитализация?

– Она не в состоянии принимать решения, – вмешался женский голос. Тоже незнакомый, официальный. – Учитывая обстоятельства и наличие несовершеннолетнего ребёнка, рекомендую всё же госпитализировать, это в интересах пациентки и ребёнка.

– Госпитализацию? – мама всхлипнула. – Но она же не опасна…

– Марина Павловна, – Кирилл говорил мягко, убедительно. – Вы же видите её состояние. А если бы она сегодня в таком состоянии села за руль автомобиля, да ещё и с Машей? Это могло закончиться трагедией.

Я кричала внутри. Кричала, что это неправда, что он подлил мне что-то, что это всё подстроено. Но тело оставалось недвижимым, голос – немым.

– Какие… документы… подписать… – прерывающийся голос Кирилла.

– Вот здесь, – шелест бумаг. – И здесь.

Шаги. Много шагов. Меня куда-то везли – слышала скрип колёс каталки.

– Бедная Лида, – снова Таня. Теперь ближе, прямо надо мной. – Кто бы мог подумать. Такая благополучная с виду.

– С виду, – эхом отозвался Кирилл. – Я долго закрывал глаза. Надеялся, что само пройдёт. Но сегодня, её состояние, она перешла все границы… Я не могу рисковать Машей.

– Ты правильно поступаешь. Ей нужна помощь.

– Побудь у нас дома, подожди няню с Машей. Нужно покормить дочь.

– Конечно. Я же… я всё сделаю, не беспокойся.

Укол в руку. Новая волна темноты накрыла меня, но перед тем, как провалиться окончательно в беспамятство, я услышала, как Кирилл тихо говорит Тане:

– Пока она находится в клинике, я разведусь с ней и добьюсь лишения родительских прав.

– А если она потом будет отрицать всё? Говорить, что её подставили? – спросила Таня.

– Кто поверит алкоголичке с психическими проблемами, которая пришла качать свои права после выписки из психушки? Особенно после того, как все свидетели подтвердят её неадекватное поведение последние месяцы.

– Гениально.

– Я всегда получаю то, что хочу. Машу она не получит, моя дочь в прямом смысле золотой ребёнок, отец мне сразу перекроет денежный кран, хана тогда моему бизнесу, если он узнает из-за чего мы развелись и, если ребёнок останется с ней.

Темнота поглотила меня окончательно.

ГЛАВА 8.

Следующая неделя прошла для меня словно в тумане. Я то приходила в себя, то снова проваливалась в мутное забытье. Больничный потолок с трещиной в форме молнии стал моим единственным ориентиром в реальности.

Капельница в руке жгла, тело было ватным, непослушным. Я пыталась пошевелиться, но даже поднять руку было невыносимо тяжело. Какие-то препараты текли по венам, затуманивая сознание, превращая мысли в вязкую кашу.

Медсестра заходила три раза в день. Полная женщина лет пятидесяти с усталым лицом. Она ставила на тумбочку поднос с едой – серая каша, водянистый суп, кусок хлеба.

– Лидия Дмитриевна, покушайте, – говорила она монотонно, словно робот. – Вам нужны силы.

Я отворачивалась к стене. Есть не хотелось. Ничего не хотелось. Только чтобы этот кошмар закончился.

– Не упрямьтесь, – медсестра пыталась поднести ложку к моим губам. – Врач сказал, если не будете есть сами, придётся ставить зонд.

Слова доходили как сквозь толщу воды. Зонд. Врач. Есть. Какая разница.

– Ну что же вы, хоть ложечку, – медсестра не сдавалась.

Я сжимала губы. Пусть делают что хотят. Ставят зонды, колют препараты. Мне всё равно.

Иногда сквозь медикаментозный туман прорывались обрывки разговоров в палате.

– …муж привёз вещи для неё…

– …говорит, дома она совсем с катушек слетела…

– …ребёнка жалко, хорошо, что отец такой заботливый…

Каждое слово резало по сердцу, словно нож. Но я не могла даже заплакать – слёзы высохли, эмоции притупились от лекарств.

В один из дней, когда я уже немного могла воспринимать реальность, пришёл врач. Высокий, седой, с холодными глазами за очками в тонкой оправе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.