Эрин Дум
Аркадия

Erin Doom

Arcadia

Copyright © 2024 Adriano Salani Editore s.u.r.l.

Gruppo editoriale Mauri Spagnol

Published by arrangement with ELKOST International literary agency

© Ю. Абрамзон, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Примечание автора: это история о сложности человеческих отношений. В книге поднимаются такие острые темы, как зависимость и самоубийство.

Тем, кто чувствует себя второстепенным персонажем,

а не главным героем.

Тем, кто стоял за кулисами,

но так и не вышел на сцену.

Тем, кто спрашивал себя,

почему его час так и не настал.

Эта история для вас —

всегда и везде.

Пролог

Шел снег.

На улице было сыро и холодно. Странное ощущение – из теплой машины смотреть на мерзнущий город.

– Папа сказал, что собирается купить какое‐то заведение. Место, куда люди приходят повеселиться. – Зора разгладила школьную юбку. – Он обещал, что название выберу я.

– Ты? Название?

– А почему бы и нет? – спросила она с недоумением.

– Ты же назвала своего плюшевого цыпленка Омлетом.

Зора кинула из‐под челки обиженный взгляд и скривила губы.

– И что?

Я промолчал. Знал: стоит мне сказать хоть слово – она разозлится еще больше. Зора посмотрела на меня с привычной надменностью, хотя другие девчонки в школе краснели, увидев меня, или подбрасывали записки с сердечками.

– Ну посмотрим, придумаешь ли ты что‐нибудь хорошее…

Зора чувствовала себя взрослой только потому, что она выше меня и ей уже двенадцать, а я на два года младше. Терпеть ее не могу, но нам приходится проводить вместе почти все время: наши отцы – лучшие друзья.

Тут машина резко затормозила. Раздался визг шин, и Зора заверещала, как курица. Если бы не ремень, я точно ударился бы головой о переднее сиденье.

– Черт возьми! – Зора со злостью поправила волосы. – Кто так водит?!

Над водительским сиденьем сверкнула лысина Сергея. Он выругался на родном языке, но что именно сказал, мы не поняли. Быстро отстегнул ремень безопасности и вышел из машины.

– Дура! – рявкнул он, стоя у открытой двери.

Я высунулся в окно, чтобы разглядеть, в чем дело.

На земле рядом с нашей машиной что‐то зашевелилось. Женщина – очень грустная, испуганная. Она посмотрела на Сергея опухшими покрасневшими глазами, снежинки мягко опускались на ее ресницы.

– Простите… Я вас не увидела… Моя дочь… Она… – женщина разрыдалась и закрыла лицо руками.

– Лорен! – к ней подбежал мужчина и помог встать, а она еще сильнее заплакала. Похоже, он вышел из подземного перехода.

– Я ее потеряла, – всхлипывала женщина, – я ее потеряла. Это я виновата!

Сергей что‐то недовольно спросил. Мужчина, обнимая женщину, объяснил, что они ехали на метро. Из‐за толпы в вагоне их дочка не успела выйти на нужной станции. Они искали ее на следующих, но нигде не нашли.

Наверное, ее съели крысы. Папа говорит, что метро – для бедных и для прислуги. Там грязно и воняет, потому что в переходах и на станциях живут бомжи. Глупая, угораздило же ее потеряться в таком месте!

– Жаль, – пожала плечами Зора, – но нас это не касается.

Она ждала, что Сергей сядет обратно, включит печку и отвезет нас домой, но он не двинулся с места. Стоял у машины и разговаривал с незнакомцами, а в салон через открытую дверь врывался ледяной воздух.

– Мы поедем или нет? – проворчала Зора. – Чего он копается?

– Ее и здесь, на конечной, нет, – продолжал мужчина. – Нам сказали, что в поезде нет никакой девочки. А мы думали, она осталась там, внутри.

– Ей всего шесть лет, – с трудом выговорила женщина сквозь слезы. – Она только знает, что, если потеряется, то ей нужно обратиться к полицейскому.

Какая глупость! Лучше бы родители научили ее просто стоять на месте в таком случае.

Сергей слушал молча с тем же сосредоточенным выражением лица, что и вчера, когда он наблюдал, как его дочка носилась по нашему саду. А через пару секунд пробормотал:

– Полицейский участок. «Спринг-Гарден».

Разобрать, что он говорит, почти невозможно, казалось, Сергей говорит с набитым ртом. Но женщина тут же оживилась:

– «Спринг-Гарден»? Вы имеете в виду станцию?

Сергей кивнул. Объяснил, что там часто дежурят полицейские. Если девочка их увидела и попросила о помощи, возможно, ее отвели в участок.

– Я вызову такси, – сказал мужчина, достал телефон, быстро набрал номер и стал ждать.

Женщина замерла, не отводя от него взгляда и прикрыв рот руками. Губы у нее дрожали, в волосах застряли снежинки. В ее глазах читался страх – в них метались мрачные тени, беспокойные, как речная вода зимой. Видимо, она думала о плохом. Она ждала, что мужчина с кем‐то заговорит, но прошло много времени, а он продолжал молчать. В итоге он просто дал отбой.

– Линии перегружены. В такую погоду, может, быстрее будет на метро.

– «Спринг-Гарден» довольно далеко! – Женщина позволила взять себя за руку, но это прикосновение ее не успокоило. – Нам придется сделать крюк, мы потратим больше времени…

– Я поеду туда, – сказал Сергей.

– Он шутит? – Зора посмотрела на него так, будто он сошел с ума.

И, честно говоря, она права. Что он делает? Он предлагает им сесть в машину с нами?!

– Я знаю короткую дорогу.

– Вы… вы серьезно? – Женщина с надеждой посмотрела на него, потом – на нас. Сергей мотнул головой вниз‐вверх, как неуклюжий робот. Мужчина с женщиной переспросили, уверен ли он и не затруднит ли его это.

Сергей только пробурчал:

– Садитесь.

Зора всем своим видом показывала недовольство, когда эти двое забрались в отцовский «Бентли». Не то чтобы она часто улыбалась до этого, но теперь, сидя с абсолютно прямой спиной, уставилась на них так, как будто они были заразными.

Мужчина сел вперед, женщина – сзади, рядом со мной.

«Привет», – только и сказала она, встретив мой взгляд, и отвернулась к окну. Зора скрестила руки на груди: ее явно разозлило, что женщина не удостоила нас внимания.

Мы добрались до «Спринг-Гарден» быстро, объехав пробки. Как только машина остановилась, женщина распахнула дверцу и побежала в участок.

Девочка была там. Полицейский заметил ее одну на станции метро и отвел в отделение. С ней все было в порядке.

Мы с Зорой стояли под зонтом, который Сергей держал над нами в своей огромной руке, и смотрели на женщину у машины. Теперь она не казалась испуганной или печальной. Она смотрела на нас с благодарностью. Сейчас, разглядев ее как следует, я понял, что она очень красивая.

– Спасибо, – сказала женщина. В ее глазах блестели слезы. Неподалеку мужчина, присев на корточки, что‐то говорил девочке. Она смотрела на него как на незнакомца. – Спасибо за все, что вы для нас сделали. Мой отец сказал бы, что вы настоящее milagro.

– Milagro? – переспросила Зора.

– Чудо.

У меня екнуло сердце, и грудь сжало. На одно крошечное мгновение я представил маму – ее улыбку, то, как она обнимала руками округлившийся живот.

Я посмотрел на женщину с укором и злостью. Что она знает о чудесах?

– И ты в это веришь? – прошептал я зло, чем привлек ее внимание.

Женщина посмотрела мне в глаза, потом улыбнулась:

– Конечно. Эти представления передаются в нашей семье из поколения в поколение. Даже имя моей дочери связано с нашими преданиями. Ее назвали в честь героини одной древней легенды – королевы чудес.

Королева чудес? Я обернулся к девочке, пока ее мама снова благодарила нас. Она еще раз попрощалась и побежала к дочери сквозь вихрь снежинок. У той не было красивого пальтишка, аккуратных косичек или надменного выражения лица. Если честно, она совсем не похожа на девочек, которых я знал: хмурое личико, густые ресницы и распущенные черные волосы, ярко‐красные губы, на фоне которых ее кожа казалась еще бледнее. Она вовсе не похожа на королеву из сказок. Но когда мама подняла ее на руки и закружила… она засмеялась.

Ее губы раскрылись, взгляд вдруг изменился: в глазах вспыхнул свет – настолько яркий, что казался волшебным. Лицо озарила широкая ослепительная улыбка, и на ее щеках появились ямочки. Девочка сияла, словно звезда. А смех был таким искренним и звонким, что поразил меня прямо в сердце – как выстрел.

Я стоял, не двигаясь, а она уже обнимала свою маму, не замечая меня. Даже не посмотрела в мою сторону. Она ушла, унося с собой сказку.

– Milagro, – сказала Зора. – Посмотрим теперь, сможешь ли ты придумать что‐нибудь круче.

Я ее не слушал. Ничего ей не ответил. Сердце мое билось так сильно, как будто собиралось выпрыгнуть из груди. Из‐за его громкого стука мне казалось, что внутри меня что‐то сломалось.

Услышав о королеве чудес, я подумал, что, может быть, моя мама тоже знала эту легенду. Вот почему она меня родила.

Я мог бы ей сказать: «Я видел ее – королеву чудес, я слышал, как она смеется». И не смог ее забыть.

Без конца

Вот в чем обман сказок, девочка моя:

тебя заставляют поверить в то,

что ты принцесса, даже если ты родилась королевой.

Орсон Уэллс¹ говорил, что случится ли счастливый конец, зависит от того, где ты остановишь историю. История всегда заканчивается вовремя. Миг, когда принцесса и ее рыцарь клянутся в любви, кажется вечным. Говорят, дело в судьбе. В роке. Все предопределено. Существуют тысячи счастливых концовок. Но стоит перелистнуть еще одну страницу, и ты понимаешь: никакого «и жили они долго и счастливо» не будет.

Я знаю одну такую историю. Она проскользнула у меня перед глазами, обманула, околдовала ложным финалом, а потом прошептала: «Ты всего лишь другая. Сказка предназначена для нее. Для той, что так похожа на тебя. Для той, кем ты никогда не станешь».

«Ты когда‐нибудь испытывала любовь? Настоящую, которая разрывает тебе кости? Я – да».

У меня как будто земля ушла из‐под ног. Дыхание перехватило. Ноги налились свинцом. Сердце бешено заколотилось.

Я отшатнулась. Андрас стоял на пороге квартиры, а на его губах повисло это слово – любовь.

Я почувствовала, как оно прошло сквозь кожу, как запало мне в душу. А затем разорвало ее на кусочки.

Я отторгала это чувство всеми силами, каждой клеточкой тела, каждой крупицей разума.

Так яростно, что в висках застучало, а на глазах выступили слезы.

Я ненавидела Андраса за то, что он сделал со мной. За тот яд, что проник в меня через его слова, улыбку, глубокий взгляд. Он разбил мое сердце, растоптал его, подчинил себе. Затушил об него сигареты и вытер ноги о мои надежды. Я хотела избавиться от всего, что его душа оставила во мне, выбросить подальше. Но его никогда и не было рядом по‐настоящему. Нет! Его сердце всегда принадлежало другой.

– Я – да. Эта любовь выжгла меня дотла. От меня больше ничего не осталось.

Я не смогла больше ничего сказать – просто развернулась и побежала. Я никогда не убегала – ни от кого и ни от чего. Но в тот момент была не в себе. Слезы застилали глаза, зубы сжались до боли.

Я добежала до квартиры, захлопнула дверь и прижалась к ней с такой силой, что тело задрожало, а голова закружилась. Постараюсь забыть обо всем: о времени, проведенном вместе, о его глазах, о запахе его кожи; о поцелуях, вздохах, кривых улыбках, о том, как он на меня смотрел, когда мы только встретились. Попытаюсь выкинуть из головы сны, желания, наши разговоры; то, как мы отталкивали и притягивали друг друга.

Но Андрас не чувствовал так, как я. Для него происходящее ничего не значило, вообще ничего. Для него все уже было не так, как прежде, когда от песни по коже мурашки, и уже от этого ты счастлив.

Пустота медленно расползалась внутри меня, заполняя каждый уголок души. Он видел во мне ее? Он видел во мне Коралин? «Нет», – выдавила я сквозь слезы. Но мысль о том, что все именно так и есть, разрывала мне сердце. Даже Олли любила не меня, а ту, на кого я похожа.

Мне следовало это понять, догадаться, ведь жизнь всегда ломала меня, подрезала крылья, ставила на колени. Для таких, как я, не бывает сказок. Я никогда не была милой и нежной, той, чья судьба написана на небесах.

Я та, что подбирает крохи с обочины, та, что в конце умирает от холода в зарослях осенней ежевики. Та, что влюбляется в Чудовище, но у него уже есть и роза под стеклянным куполом, и любовь, способная разрушить проклятие.

Разум тонул в боли, а руки, словно существовавшие отдельно от меня, сами взяли телефон. Я быстро нашла нужный контакт и нажала кнопку вызова. Плевать, что сейчас Рождество и все сейчас дома с родными.

– Алло!

Голос эхом раздался в пустой квартире. Я стиснула зубы. В горле стоял ком, а сердце ныло.

– Мирея? Алло!

– Нам нужно… встретиться, – выдохнула я. Мой голос дрогнул. Не было сил поздороваться. Рука сжимала телефон с такой силой, что пальцы заныли. – Пожалуйста!

– Что‐то случилось? Все в порядке?

Мне хотелось закричать: «Нет». Но во мне что‐то умирало, и тишина звучала громче любых слов. Я с трудом сглотнула горькую вязкую слюну. Не верилось, что слезы бегут по щекам. Я никогда ни из‐за чего не плакала, только из‐за мамы. До чего он меня довел!

– Мирея, ответь! Ты в порядке? Хочешь, я приеду?

– Нет, – едва слышно прошептала я.

Мне нужно уйти, исчезнуть, убежать как можно дальше от Андраса. Невыносимо осознавать, что он рядом, за стеной. Нельзя тут оставаться – я задыхаюсь, не знаю, куда себя деть. Чувства разрывали меня на части, не было сил даже говорить.

– Я… я дома, – неуверенно сказал он, и я ухватилась за эти слова изо всех сил. – Хочешь приехать?

Я нажала на кнопку звонка. Дверь открылась, и я взглянула в знакомые карие глаза.

– Привет, – сказал Джеймс. На нем были тапочки, джинсы и синий свитер. Он посмотрел на меня и мягко добавил: – Заходи.

Я прошла мимо него с опущенной головой и оказалась в небольшой квартире, обставленной в коричневой гамме. Комнату наполнял слабый оранжевый свет лампы. Потолок кое‐где был ниже по уровню, а открытые балки придавали комнате уют. В центре лежал круглый белый ковер, на его фоне ярко выделялись ржаво‐красный диван и стеклянный столик, на котором стоял телевизор. Почему‐то эта домашняя обстановка лишь усилила ощущение пустоты, сдавливающей мою грудь.

Я молча сбросила одежду прямо на пол. Свернулась калачиком на диване, прижала колени к груди и уткнулась в них лбом.

Он ничего не спросил. Только посмотрел на раскиданные куртку, шарф, обувь, потом на меня и закрыл дверь. Она не скрипнула, не издала ни звука.

Наверное, это и есть ничтожность – разбитое сердце, пронзенное колючками ежевики. Здесь не будет занавеса и судьбы, предначертанной для меня.

Судьбоносные сны

Кошмары – это все то, что мы не осмеливаемся увидеть во сне.

Андрас

Она стояла передо мной. Мир вокруг расплывался, теряя очертания. Я четко видел только ее. На ней было белое платье. Она бежала, и при каждом движении ее черные волосы развевались.

Я ждал, что она обернется. Когда это произошло, лицо ее озарил мягкий свет, а взгляд зеленых глаз остановился на мне. Я почувствовал это почти физически. Коралин подбежала и обняла меня.

Она сияла, как комета. Яркая, живая, она излучала тепло. Смотрела мне прямо в душу – и я почувствовал, как тело откликается на этот взгляд.

Я прижал ее к себе, вдыхая сладковатый аромат, который мне никогда не нравился. Целовал ее шею, грудь. Резким движением притянул к себе, сжав запястья.

Но в этот момент… ее лицо начало меняться. Скулы стали резче, губы – полнее и чувственнее. У уголка рта проступила едва заметная родинка, а глаза превратились в два бездонных черных колодца, в которых можно увидеть звезды.

Я еще не успел понять, что произошло, как она пронзительно посмотрела на меня, не размыкая объятий, и улыбнулась. Ее глаза распахнулись от удивления, щеки вспыхнули. Темные глаза засверкали, как галактики. Волосы обрамляли смуглое ангельское лицо. Она прижалась подбородком к моей груди и рассмеялась. И на одно безумное мгновение мне показалось, будто я снова стал ребенком…

Я резко открыл глаза. Сон закончился, я снова оказался в полумраке своей комнаты, ошеломленный, сел в кровати. Одеяло соскользнуло, из груди вырвался глубокий вдох. Что, черт возьми, это было? Судорожно сжал волосы и стиснул зубы – не верится, что она снова мне приснилась. Снова!

Прошло всего три дня с Рождества, три чертовы ночи, а мысли об этой девчонке не выходили из головы, застряв в ней, как ядовитая заноза.

Ее детское лицо, алые губы. Ее взгляд, от которого мурашки по коже, и волосы – такие черные, как мои кошмары. Ее улыбка…

Что‐то кольнуло внизу живота. Не могу ее вспомнить… Я попытался снова увидеть ее улыбку, яркую, как во сне, – безуспешно, потому что эта девчонка только кричала на меня, оскорбляла, царапалась, но ни разу не улыбнулась. Ни разу!

Я даже не знаю, как она улыбается. Поднимаются ли уголки ее губ к глазам? Умеют ли губы этой странной девушки что‐то еще, кроме как кусаться и шипеть?

Я с раздражением провел рукой по паху. Утренняя эрекция пульсировала в пижамных штанах, и вряд ли дело только в физиологии. Я сильно сжал член в кулаке, пытаясь заглушить безумие, бушевавшее у меня в голове. Тело от пупка до паха напряглось. Я сжимал сильнее, до скрежета зубов, до боли, и что‐то темное внутри меня находило в этой му́ке мрачное, извращенное удовольствие.

С глухим рычанием я отбросил одеяло и встал. Кармен и Олли уже ушли, я был один. Принял ледяной душ, вытер волосы полотенцем и пошел в гостиную.

Она все еще там – рождественская елка при дневном свете сразу бросалась в глаза. Темная, без иллюминации, она не сияла, как и мечты, от которых пора избавиться.

Никогда не отмечаю праздники. Мне это чуждо. Но то, что елка все еще тут стояла, говорило о многом. В первую очередь о глубоких внутренних противоречиях, с которыми я пытался примириться.

Если бы я был ребенком, то смотрел бы на елку с широко распахнутыми глазами, а сердце бешено колотилось бы от восторга. Но я уже взрослый…

Сглотнув, я протянул руку и снял с верхушки елки маленькую «розу ветров». Ее центр, где сходились лучи, тускло блеснул. Я посмотрел на эту крошечную черную звезду и в отражении снова увидел эту девчонку: ее босые ноги, густые волосы, касающиеся изгибов бедер, сползшую с плеча лямку комбинезона. И взгляд – дикий и уязвимый, как будто она и жертва и палач одновременно.

Мне нужно избавиться от всего этого.

Я сжал «розу ветров» и распахнул окно. Ледяной воздух ударил в голую грудь, прошелся по влажным волосам. Не раздумывая, я вытянул руку, чтобы выкинуть эту бесполезную вещицу на улицу, в канаву или под колеса машины – куда угодно, лишь бы подальше от себя.

«Ты сказал, что у тебя дома нет места для подобных вещей. Я подумала, что это можно исправить».

Я стиснул «розу ветров» сильнее. Ее концы впивались в ладонь, костяшки побелели. Слова Миреи эхом отдавались в голове, а я смотрел на сжатый кулак. Наверное, у меня, как у человека, который научился вырывать из себя слабости с корнем, должен быть холодный и отрешенный взгляд. Я разжал пальцы и отпустил звезду.

Держись подальше от моих кошмаров, девочка. И от моих снов тоже.

Вечером клуб напоминал муравейник. Новый год на носу. Степень важности мероприятия можно было определить по Зоре: чем оно масштабнее, тем больше она металась по клубу как бешеная.

Я прислонился к стене в раздевалке. Все парни из охраны уже собрались. Как глава службы безопасности, я отвечал за координацию мероприятия и распределение ролей – все должно пройти безупречно, чтобы не пострадала репутация заведения. Каждый обязан знать план праздника, свою зону ответственности и порядок действий на случай непредвиденных ситуаций.

– Те, кто дежурит на входе, отвечают за фейсконтроль. Повнимательнее. – Все инструкции я уже дал и ограничился последними наставлениями. – Те, кто дежурят в зале, будут работать в парах. Никаких разговоров, только наблюдайте. Вмешивайтесь до того, как начнется заварушка. Если дело дойдет до драки внутри клуба – это провал. Те, кто в коридорах: следите, чтобы в служебные помещения никто не заходил. Ни под каким предлогом! Все ясно? Каждый на своем месте, действуем строго по плану. Кто справится, получит награду: сохранит работу.

Некоторые злобно посмотрели на меня, но промолчали. Milagro’s – один из элитных клубов города. У него астрономическая прибыль, а по престижу с ним могут сравниться лишь топовые заведения Лас-Вегаса. Если кому‐то что‐то не нравится, могут устроиться охранниками в супермаркет или проверять браслеты у школьников на захудалых дискотеках.

– А как же вечеринка? – спросил один из присутствующих. Его звали Лоуэн. Он вроде парень нормальный, но вопрос меня взбесил.

– Какая? – переспросил другой.

– Ежегодная вечеринка для персонала. Она будет сегодня после смены?

Сосед Лоуэна толкнул его локтем в бок:

– Кого‐то присмотрел?

Лоуэн многозначительно ухмыльнулся в ответ. Потирая ребра, куда пришелся удар, он перекинулся взглядом с остальными. Прямо как возбужденные подростки перед просмотром эротического фильма.

Им не терпелось провести ночь с танцовщицами – подойти ближе, завязать разговор. Трахнуть одну из них в туалете клуба – предел мечтаний сотрудников охраны после бесчисленных вечеров, когда они видели девушек на сцене. В ярком свете софитов те казались лакомством, выставленным на витрине. А еще на этой вечеринке Зора обычно несла чепуху про «большую семью» и прочую дребедень. В эту ночь все могли на время забыть о работе.

Парни заговорили все разом, перебивая друг друга. Я посмотрел на часы на стене. Время вышло – собрание окончено.

– Вечеринка для сотрудников. Придете, как закончите смену. Свободны.

Мой тон не допускал возражений. Я поднялся – все разом замолчали и посмотрели на меня. Я открыл дверь и вышел, не оборачиваясь.

Я знал, что они обо мне думают. С кем‐то из них я общался больше, с кем‐то меньше, но никому не позволял переступать границы. Их нельзя нарушать. Забавно, сам я делал это постоянно.

В этой комнате я чужой среди своих, но, поверьте, ненависть – чувство куда более сильное, чем восхищение или уважение.

Я держался подальше от зала весь вечер. Когда все же подошел к нему, увидел, что он почти пустой. Свет приглушен, звучит пленительная мелодия саксофона. Из клиентов остались только завсегдатаи, устроившиеся за столиками у стены.

Стоило мне остановиться в дверях, как показалось, будто чья‐то рука взяла меня за подбородок и повернула голову вбок – в глубину зала.

Она была там. Собранные в высокий хвост волосы, тот самый взгляд, от которого сердце замирает. Я смотрел, как она двигалась в мягком свете ламп.

Меня захлестнуло странное чувство, что‐то между раздражением и сладкой болью. Я почувствовал, что мне нужно заглушить его чем‐нибудь едким и обжигающим, искоренить, растворить в алкоголе.

Щелкнул языком, стараясь прогнать это ощущение, но все, о чем мог думать, – это крепкий шот, от которого в горле будет жечь так, что даже мыслей не останется. Работать еще час. Я пил редко, но мысль провести столько времени трезвым показалась мне невыносимой. Я засунул руки в карманы и нехотя направился к бару.

Увидев меня у стойки, бармен Джеймс сразу же подошел.

– Сделай‐ка «B-52»!

Он кивнул и принялся готовить заказ. Я молча оперся о стойку, постукивая по ней пальцами, и окинул взглядом фигуру рядом с Джеймсом.

Девчонка в обтягивающей черной футболке стояла ко мне спиной, вытирала бокалы и ни разу не обернулась.

Я наклонился вперед, оперся локтями о стойку, чтобы она точно меня заметила, – никакой реакции.

– Вот.

Джеймс поставил коктейль прямо передо мной. Странное чувство, мучившее меня, усилилось. Я отвел взгляд от Миреи и с яростью схватил хрустальную стопку с горящим пламенем. Откуда, черт возьми, взялось это внезапное раздражение?

Я нахмурился. Джеймс снова с ней заговорил, а она слушала, как будто меня тут вообще нет. Я стиснул зубы, а потом опрокинул шот.

– И вообще, когда приходишь ко мне домой, старайся не превращать его в поле боя…

Ликер встал поперек горла. Я чуть не поперхнулся. Пришлось напрячься, чтобы не закашляться. С трудом сглотнул, от немого хрипа свело грудь. Я посмотрел на Мирею и увидел, как она бросила сердитый взгляд на Джеймса.

Все как всегда: губы надуты, как у обиженного ребенка, а взгляд дикий, как у настоящего хищника.

– Я еще здесь вообще‐то, – прошипел я со злобой.

Джеймс замер, и только тогда эта девчонка посмотрела на меня. Ее темные глаза встретились с моими. Мое тело напряглось, как струна, во мне расползалось что‐то более ядовитое, чем ненависть, отчего сердце защемило, а грудь будто сжало железным обручем. Но она тут же отвела глаза, делая вид, что меня не существует.

Я не знаю, как называется чувство, которое я испытывал. Барная стойка между нами отчего‐то вызвала у меня странное напряжение – мои кожаные перчатки натянулись на сжатых руках. Что, черт возьми, со мной творится?

Я ушел, чтобы не наделать глупостей. Зашагал прочь из зала: зубы скрипели, внутри все кипело от злости. У меня на пути стоял один из звукооператоров, в парике и с седыми усами, и мирно курил. Его звали Вин, он начал работать тут еще до меня. Я вырвал у него сигарету изо рта и раздавил ногой.

– Здесь курить запрещено.

– Да ты сам тут всегда куришь!

– Я делаю что хочу, – прорычал я, и он обиженно посмотрел на меня.

Мы оба знали, что это чушь, я почти никогда не курил внутри клуба, а ему всегда позволял. Но ярость затмила разум, и я вел себя еще грубее, чем обычно. Вин покачал головой и поправил кепку. Я пошел дальше, краем глаза заметив, как он достал новую сигарету и закурил.

Вообще‐то, перепады настроения мне не свойственны. По крайней мере, обычно. Но эта зверушка умела одним взглядом лишить меня той крохотной толики самообладания, что у меня была.

Я снова вспомнил, как Мирея проникла в мою комнату, влезла в компьютер. Вторглась в мою личную жизнь и замерла с потускневшими, как старое зеркало, глазами. Ее увлек услышанный голос, тот самый, что был для меня и проклятием, и благословением одновременно.

Мне показалось, что вместо крови у меня в венах жестокость. В сердце проник яд, и я почувствовал всю злость и ненависть, которые у меня были, – к себе и к этой девчонке. Она такая маленькая, надломленная и сияющая, она опаснее боли. Я обрушил гнев на нее, а она смотрела на меня глазами, полными слез.

«Это все из‐за тебя», – прошипел голос в моей голове.

В каждом слове слышалось презрение, я вспомнил холодные глаза – голос принадлежал моему отцу. А я не мог вести себя по‐другому, не так, как меня учили с детства, как вбили в голову.

– Андрас!

Я обернулся. Рядом стояла девушка с ресепшен. Она заламывала руки, но смотрела мне прямо в глаза со смесью застенчивости и настойчивости. Кристин немного странная: ведет себя, будто она не такая, как все, но на деле отчаянно ищет одобрения окружающих, особенно тех, кто выше по статусу.

– Зора просила узнать, сможешь ли ты прийти завтра пораньше. И еще я распечатала план мероприятия для службы безопасности. Подумала, может, пригодится, – она протянула мне листы.

Я посмотрел на них, но не взял. На долю секунды она задержала взгляд на моих губах.

– Оставь на стойке у входа. Пусть каждый охранник возьмет, когда они будут уходить.

Кристин опустила руки и кивнула. Она кусала губы, а я вдруг понял, что мысленно назвал ее по имени, даже не задумавшись. Почему других я называю по имени без труда? Почему эту зверушку – нет? Почему с ней, все всегда… так сложно?

Я стиснул зубы. Захотелось во что‐нибудь вцепиться зубами, грызть, пока десны не начнут кровоточить. Ответ я знал и так, но слишком хорошо изучил и себя: я всегда вляпываюсь в неприятности с распростертыми объятиями и улыбкой на лице.

Все простое и правильное – это не про меня. Я питался падалью, тем, что мир уже успел испортить. И ничто, черт возьми, не сводило меня с ума так, как возможность гореть в новом аду.

Я развернулся и ушел, Кристин не успела сказать ни слова. Порывшись в карманах, достал сигареты, вытащил одну, закурил. Пинком распахнул дверь служебного выхода и глубоко затянулся, сжав сигарету зубами. В горле защипало, и, только когда стало невмоготу, я выпустил теплый клубок дыма через ноздри и закрыл глаза.

«Имена – это важно. Называя что‐то по имени, ты даешь этому возможность войти в твою жизнь. Или разрушить ее к чертовой матери…»

Я вспомнил, как сказал ей это. Выдохнул эти слова вместе с дымом, прислонившись затылком к стене. Курил медленно, с длинными затяжками. Не то чтобы у меня зависимость от курения, по крайней мере, не больше, чем от других вредных привычек, но иногда сигареты помогали снять напряжение. Не самый здоровый способ, зато действенный.

Хотя огонь уже добрался до фильтра, я все равно затянулся – хотел почувствовать, как это меня разрушает. Ядовитый дым обжег грудную клетку. Я сжал окурок пальцами и раздраженно выбросил в сторону щелчком.

Я ненавидел слабости. Ненавидел быть уязвимым.

Все, что у меня есть, – веснушчатая кроха, которая еще даже не научилась выговаривать мое имя. Вот почему я прятал ее подальше ото всех. Не хотел, чтобы о ней знали…

А то, что ты носишь на шее, это тогда что?

Во мне вспыхнуло раздражение, словно кто‐то подлил масла в огонь. Ощупал внутренний карман куртки – квадратная выпуклость все еще на месте, напоминает, что я не просто лицемер, а еще и долбанный лжец.

Худшие оскорбления я всегда приберегал для себя самого.

Когда вернулся внутрь, свет уже выключили, а гости разошлись. Я искал ее так, как ищут занозу под кожей.

Она стояла спиной ко мне в раздевалке для персонала: уже переоделась и запихивала униформу в сумку. Не знаю, почему я замер и стал ее разглядывать. Из‐под собранных в хвост волос виднелась бледная шея. Я заметил мягкий изгиб щеки, черные ресницы. Она так и не поняла, что ни хвост, ни мужская футболка не способны скрыть ее дикую красоту.

Я сунул руку в карман куртки и остановился в паре шагов от нее.

– Ты забыла это в тот день.

Я бросил предмет на стол – ежедневник. Она оставила его, когда убегала. И, как бы ни злился на нее, не вернуть его я не мог. И теперь ждал, пока она возьмет ежедневник, скажет хоть что‐нибудь, но она молчала – никакой реакции, даже не обернулась.

Снова это невыносимое покалывание внизу живота. Меня трясло от желания схватить ее за хвост, прижать к себе и заставить посмотреть на меня. Хотелось увидеть, как в ее черных глазах вспыхнут ярость и всепоглощающая ненависть. И в этот момент я вспомнил, что она мне приснилась. Стиснул зубы и шагнул вперед:

– Я с тобой разговариваю.

– Не подходи, – сказала она чужим голосом.

Я остановился. Она наконец обернулась: под ее взглядом воздух буквально звенел от гнева. Я почувствовал всю злость этой девятнадцатилетней колючей девчонки. И мне нестерпимо захотелось притянуть ее к себе, вдохнуть ее дикий запах.

Мне нужно потрахаться.

Каждый раз, когда я на нее смотрел, желание сжигало меня изнутри.

– Никогда больше не подходи ко мне.

– Я? Ты мне велишь к тебе не подходить?

Это, должно быть, шутка. Не может быть, чтобы она сказала это всерьез. Сама мысль, что она произнесла такие слова, показалась мне абсурдной.

Я? Я?

Это она отравляла мою кровь, ее запах витал повсюду. Это ее улыбку я видел по ночам во сне, черт знает почему. Она поселилась в моих снах и осмеливается выгонять меня наяву?

– Ты все правильно понял, – сказала она. – Да, мне придется тебя видеть. Мы будем вместе работать. Я стану наливать тебе выпивку. Но для меня тебя не существует. – Она взглянула на меня с болью, отвращением, ненавистью – со всем тем, что я заставил ее чувствовать. – Мне плевать, как часто ты будешь находиться рядом. Для меня ты никто. И я не хочу больше иметь с тобой ничего общего.

Я молча смотрел ей в глаза, не шелохнувшись. Из всего, что хотелось сказать, произнес только:

– Наконец‐то ты поумнела.

Ее глаза сузились от злости. Схватила ежедневник так, будто я его осквернил. Прежде чем уйти, она вскочила на ноги и резко сказала, будто плюнула мне в лицо:

– Мне пора. Тимми ждет.

– Тимми? Это еще кто?

– Не твое дело. Он колючий, всегда сам по себе, характер хуже некуда, – прошипела она. – Знаешь, он мне очень тебя напоминает.

Она бросила на меня полный злобы взгляд и прошла мимо с высоко поднятой головой, хлестнув меня волосами. Шагала быстро – я даже не успел осознать сказанное. Казалось, она убегала не от меня, а от себя. Вдруг остановилась у выхода из раздевалки.

Сжав пальцы на ручке сумки, собралась с силами и тихо заговорила. Время остановилось, в наступившей тишине я услышал, как она медленно и уверенно произнесла:

– Ты сказал, что хочешь, чтобы меня не было в твоей жизни. Можешь считать, что тебя больше нет в моей.

И ушла. Даже не оглянувшись. Я остался один. Смотрел в пустой дверной проем. На шее от злости пульсировала вена, ноздри щекотал ее дикий аромат, а в голове крутилась лишь одна навязчивая мысль: «Тимми, черт побери, это еще кто?»

Глоток

Ненависть – это всего лишь любовь,

потерявшая надежду.

Я всегда ненавидела Новый год. Если Рождество напоминало о материнской любви, то Новый год – о том, что, кроме нее, в моей жизни больше ничего не осталось. Раньше хотя бы Нова была рядом. Теперь нет даже ее.

Что делает мама? Они будут отмечать праздник в центре? Устроят какую‐нибудь вечеринку? А она… как она сейчас? Я смогу снова ее увидеть?

– Не хочу мешать твоим глубоким думам, – услышала я, нарезая фрукты, – но ты такая мрачная, работаешь со скоростью ленивца и только портишь мои прелестные клубнички. К тому же Зора на тебя смотрит.

Я подняла голову и увидела ее силуэт в темном платье на верхнем этаже. Этим вечером Зора выглядела как королева ночи. На наряд из роскошных тканей цвета полночного неба каскадом спускались нити жемчуга. Она раскинулась на диване, одна рука в доходящей до локтя перчатке цвета слоновой кости лениво покоилась на спинке. Музыка в клубе будто исходила от нее самой, от таинственного взгляда ее красивых глаз.

– Если продолжишь в таком духе, она спустится поговорить с тобой.

– И что она скажет? Я же ничего такого не делаю.

– Ничего? Да твоя разделочная доска похожа на фильмы Квентина Тарантино! – Джеймс поднял кожуру апельсина, которую я пыталась нарезать спиралью. – Это что, поделка из детского сада?!

– Это просто украшение, – пробормотала я.

– Это не просто украшение, – возмутился коллега и закатал рукава. Мы оба были в белых рубашках и черных жилетах, от верхней пуговицы к карману дугой спускалась золотая цепочка. – Если хочешь овладеть искусством миксологии, ты должна обращать внимание на каждую деталь коктейля. Это не просто эстетические безделушки.

Я молча слушала, пока он показывал, как правильно нарезать кожуру. Когда‐то Джеймс пообещал мне, что перестанет пить на работе, возьмет себя в руки и станет настоящим профессионалом, каким и хочет быть. Не знаю почему, но мне приятно, что он сдержал слово. Наверное, потому что первый раз кто‐то выполнил то, что обещал мне…

– До Нового года еще три дня, а такое ощущение, что он уже сегодня! – Руби провела тыльной стороной ладони по лбу.

При виде официантки у меня неожиданно защемило внутри. После того как я на нее накричала и плеснула коктейлем в лицо ее парню, между нами чувствовалась неловкость, что‐то вроде смущения и растерянности одновременно.

Джеймс ухмыльнулся, обнажив острые зубы:

– Праздники, да? Красота…

– Ага! Сплошной восторг. Хотя бы чаевые поднимают настроение. Кстати, вы сегодня придете? – выпалила Руби и застенчиво посмотрела на меня.

– Придете? – переспросила я.

– На вечеринку для персонала, – сказал Джеймс. – Ее после смены каждый год устраивают в заведении неподалеку. Мы ведь не сможем нормально отметить в полночь 31‐го, да и завтра тоже рабочий день.

– Там будут все наши: техники, декораторы, даже эта сумасшедшая Кристин, – добавила Руби.

– Какая радость, – ответила я, и Руби рассмеялась.

Я наблюдала, как она прикрывает рот рукой, возможно, чтобы скрыть щель между передними зубами. По‐моему, Руби ее стесняется, хотя этот изъян делает ее еще более милой.

– Будет весело. И наконец‐то не нужно надевать форму, – подмигнул мне Джеймс. – Никаких правил, никаких запретов, никаких забот.

Его мягкий голос звучал ободряюще, я поняла, на что он намекает.

Джеймс пустил меня к себе домой и ни о чем не спросил, пока я молча страдала. Он не знал, что произошло, но верил, что вечер отдыха пойдет мне на пользу. Но у меня не было настроения.

– Пошли, Мирея, – настаивал он, – иногда важно переключиться, отвлечься, пожить для себя. Нельзя только работать – это вредно. Ты молода, тебе еще и двадцати нет. Разве ты не можешь хотя бы разок просто повеселиться?

– Если хотите немного освежиться перед вечеринкой, можете зайти ко мне, – смущенно сказала Руби. – Джеймс знает, я живу рядом. Можем заглянуть ко мне, а потом пойдем вместе отмечать.

Они оба уставились на меня – ждали, что я отвечу. В тот момент мне хотелось спрятать лицо в густых волосах и провалиться сквозь землю. Я лихорадочно искала предлог, чтобы отказаться. Такие вещи не для меня, да и сам Новый год меня мало волнует. А главное – почти наверняка там будет Андрас. А я не хотела его видеть. От одной только мысли, что мне придется дышать с ним одним воздухом, живот скрутило.

– Сейчас скажет «нет», – хмыкнул Джеймс. – Вот увидишь, я ее хорошо знаю.

Я метнула раздраженный взгляд в его сторону:

– Неправда.

– Значит, да?

– Есть кое‐кто, кого я не хочу видеть.

– Надеюсь, это не кто‐то из нас?

Руби вздрогнула и посмотрела на меня с отчаянием в глазах. Я поняла, что она решила, будто проблема в ней. Я толкнула Джеймса локтем:

– Что ты несешь?

– Так ты отказываешься хорошо провести вечер с друзьями из‐за кого‐то другого? Это на тебя не похоже.

– Дело не в этом, – я замялась. Друзья?.. – Просто я не в настроении, вот и все.

– Тем более не стоит торчать дома и грустить. Согласна? Мы же будем рядом, – настаивал он, надеясь убедить меня. Когда я ничего не ответила, он вздохнул: – Ну давай сходим сегодня. Выпьем в баре, отметим все вместе, устроим маленький праздник. Побудешь пять минут и уйдешь.

Руби подбодрила меня взглядом. Стало ясно, что просто так они от меня не отстанут. С другой стороны, что такое жалкие пять минут?

– Ладно, – сдалась я.

Оба засияли от радости.

– Ты не пожалеешь! Увидишь, там будут все!

«Вот именно поэтому я и пожалею».

– Куда делся коврик в форме ежа? – спросил Джеймс.

Руби хихикнула. Мы стояли у дома в индустриальном стиле: кирпичные стены, куча пожарных лестниц. Возможно, не самая уютная улица, чтобы гулять вечером, но дом казался надежным и безопасным для девушки, которая живет одна.

– Я его выбросила. Знаешь, мы с Оуэном его вместе покупали.

– А.

– Ты уже бывал здесь? – спросила я у Джеймса, когда мы вошли внутрь.

– Один раз. Мы тогда заболтались допоздна, и я проводил ее домой. Помню, ее парню это не понравилось, – он пожал плечами.

Руби уже разулась у двери. На ней были очаровательные кремовые носки с маленькими морковками. Я понадеялась, что мои не дырявые.

– Чувствуйте себя как дома.

Мы с Джеймсом последовали ее примеру. Я огляделась.

Лофт был совсем крошечным: повсюду свисали зеленые растения, в воздухе витал легкий аромат кедра. Вместо кухонного стола – барная стойка с двумя высокими табуретами. Справа – небольшой зал, дальше – ванная. На антресоли виднелись полки с баночками и фотографиями и кровать, над которой Руби подвесила лампочки и ловцов снов.

– Можно я позвоню? – спросил Джеймс, доставая телефон.

– Конечно. Мирея, если хочешь сначала зайти в ванную…

Я кивнула. Пока шла по длинному коридору, мне показалось, что я попала в галерею лиц и улыбок. Стены были увешаны фото в рамках разных форм: круглыми, овальными и прямоугольными. Каждая – с выгравированной надписью на маленькой латунной табличке. Я замедлила шаг, чтобы рассмотреть их повнимательнее.

– Это моя семья, – сказала Руби.

Руби медленно подошла ко мне, будто боялась спугнуть. Я уловила ее нежный аромат, когда она остановилась рядом и указала на маленькую прямоугольную рамку с надписью: «Первый день Линди».

– Мои сестры: Трина, Беттани и Линди. И мои братья: Грегори и Джуниор.

На фото Линди стояла в форме стюардессы, лицо так и светилось от радости, видимо, ее мечта сбылась. Черный костюм и алый шелковый платок выгодно подчеркивали цвет ее кожи, чуть темнее, чем у Руби.

– Мы с Джуниором – младшие. Он самый маленький, настоящий бесенок. Вот он! – На фото с подписью «Победа в плей‐офф, школа Игл-Ай» он хитро улыбался, зажав баскетбольный мяч под мышкой. – Ему еще год в школе учиться, он вечно попадает во всякие передряги и уже заявил, что ему плевать на оценки, ведь его будущее – баскетбол. Сколько же оплеух мама ему надавала… – в ее голосе прозвучали нежность и легкое беспокойство.

На фотографиях были дяди, кузены, племянники, Дни благодарения за длинными праздничными столами. Вся семья в сборе. Все улыбались, такие счастливые, от них веяло теплом и уютом. Напоминало чувство, когда приходишь домой и чувствуешь аромат свежеиспеченного пирога.

– Похоже, вы очень… – я замялась, подбирая слово, – …дружны.

Руби сглотнула и посмотрела на меня. В ее взгляде читался немой вопрос, я догадалась какой: «А твоя семья?»

Два легких удара эхом отозвались в тишине моего сердца, как будто Руби тихо постучала и попросила войти. Она словно обещала не причинять мне вреда. Просто хотела узнать меня поближе, увидеть, какие фотографии у меня в рамках. Но я не смогла впустить ее – мои внутренние двери остались закрыты.

Я не готова. Не готова открыться ей. Говорить о себе. Пустить ее в мой мир, где нет места улыбкам, зато есть пережитые травмы, болезненные воспоминания и страхи. Там слишком много всего, что может причинить боль, а она… она слишком похожа на Нову. Я помню, чем все закончилось.

Я пошла в ванную, а Руби осталась в коридоре. Закрыв дверь, я со вздохом оперлась на раковину. Стряхнув оцепенение, умылась, сняла одежду и, не раздумывая, быстро приняла горячий душ – он мне просто необходим.

Вытерла ноги о коврик и заметила, что Руби положила на табурет у двери два чистых полотенца.

– Однажды я вас познакомлю, но он еще тот чертенок, – донесся ее голос.

Разгоряченная, я вышла из ванны. Коллеги смеялись, стоя у стены с фотографиями: Руби широко улыбалась, Джеймс, чуть ссутулившись, склонился к снимкам. Увидев меня, он направился в освободившуюся ванную.

– Давай дам тебе что‐нибудь, – предложила Руби, все еще улыбаясь. Она стала более раскованной, спокойной.

– В смысле?

Руби посмотрела на меня и расхохоталась. Протянула руку, но, увидев, как я нахмурилась, плотно сжала губы и поманила меня.

– Пойдем!

Я пошла за ней по винтовой лестнице на антресоль. У кровати стоял шкаф, а в противоположном углу – множество коробок и напольная металлическая вешалка с кучей одежды.

Руби подвела меня к ней и провела рукой по вещам, словно перебирая клавиши пианино.

– Я же не влезу в твое!

– Это не мое! Моя двоюродная сестра работает в индустрии моды. Ее офис неподалеку, она пользуется моей квартирой как своей. Эти вещи ей подарили, они подошли ей по размеру, но она их не носит. – Руби улыбнулась и раздвинула вешалки с одеждой, показывая мне легкое платье. – Как тебе вот это?

Я рассматривала тонкую синюю ткань. Полупрозрачные слои задрапируют грудь и подчеркнут изгибы тела. Но я покачала головой при мысли о том, что мой шрам может просвечивать сквозь ткань.

– Ладно… А это? – Она вытащила серебристое платье, но одного взгляда хватило, чтобы понять: лиф явно маловат для моей груди.

Я не понимала, зачем столько усилий при выборе наряда, но промолчала, а Руби перебирала варианты. Мое внимание привлекла мягкая ткань, скрытая среди другой одежды. Неожиданно для себя я протянула руку и взялась за нее, чтобы лучше рассмотреть. Платье прекрасно! Представила себя в нем: тонкие бретели небрежно спадали бы на плечи, образуя глубокое декольте в форме сердца; черная ткань мягко облегала бы грудь и бедра, а лиф обрамляла бы изящная отделка.

– Ах, это просто мечта, – вздохнула Руби, достав платье. Она с любовью посмотрела на него. – Я за него сражалась. Просто шикарное! Нравится? Хочешь?

– Нет, – пробормотала я, мгновенно передумав, – нет, это слишком.

– Да, пожалуй. Но я могу одолжить его тебе когда угодно. Черный тебе очень идет. – Она убрала платье и принялась копаться в коробках. – У меня есть то, что тебе понравится.

Она достала пару черных брюк и серебристый топ с тонкими бретелями и небольшим вырезом. Нашла и ботильоны на шпильке: на полразмера больше, но, по словам Руби, они довольно узкие и будут мне впору.

– Надень. Я посмотрю.

– Это обязательно? Я думала, мы просто пойдем выпить.

– Да, но это особенный случай… – Она покосилась на унылую одежду, в которой я ходила на работу. Надеюсь, Джеймс ей ничего не сказал, потому что казалось, что она всерьез решила заставить меня почувствовать себя красивой.

Я вздохнула, когда Руби подтолкнула меня к гардеробу, но решила послушать ее и не спорить. Разделась и надела новые вещи. Немного покрутилась, чтобы влезть в брюки, а потом рассматривала, как плотно они облегают бедра, глядя в зеркало за спиной. Думаю, первое, что увидела Руби, когда заглянула, – мое нахмуренное лицо.

– Великолепно! – она хлопнула в ладоши, любуясь результатом. – Я так и думала, что они тебе идеально подойдут.

– Не знаю… Кажется, брюки немного тесноваты…

– Ты выглядишь потрясающе, – возразила она. – И, если хочешь знать, прятать такую попу – просто преступление.

Руби распустила мою косу, которая и так почти расплелась, и поправила мои волосы, чтобы они мягкими волнами упали на спину. Улыбнулась, разглядывая черты моего лица, и от этого я одновременно и нахмурилась, и покраснела.

– Какая ты красивая, Мирея!

Щеки горели, я отшатнулась, словно она меня ударила. Руби, довольная, пошла переодеваться: она надела плиссированную мини‐юбку, водолазку и туфли с ремешком на высоком каблуке. Причесала кудри, взяла сумочку, подмигнула мне и спустилась по лестнице.

Вскоре мы стояли у входа в паб. Было людно. На стенах светились десятки неоновых надписей – ироничные фразы, цитаты, мантры. Разными цветами сияли стрелки и логотипы. Музыка гремела; заведение не слишком большое – повсюду натыкаешься на смеющихся и танцующих людей. Казалось, бар – это отдельный мир, где на вечер можно забыть об ограничениях.

– Мирея!

Я увидела знакомое лицо. Ко мне подошла Сабин. На танцовщице сверкало платьице в изумрудно‐зеленых блестках, отчего она походила на русалку. Сабин приятно удивилась, что я пришла.

– Не знала, что ты тоже здесь. Здорово, что соблюдаешь нашу традицию! – Она с удивлением оглядела мой наряд – привыкла видеть меня в рабочей одежде – и улыбнулась. – Привет, ребята. Вы не против, если я ее ненадолго украду?

– Да пожалуйста, – озорно ответил Джеймс и подмигнул ей. Его карие глаза загорелись. Сабин хихикнула.

У нее же парень есть, идиот!

– Спасибо! – Сабин взяла меня за запястье и, прежде чем я успела что‐либо сказать, потащила за собой. Волосы растрепались, пока я изо всех сил старалась не отставать и удержаться на каблуках.

– Девчонки у барной стойки. Пошли!

– Девчонки? – неуверенно переспросила я, лавируя в толпе танцующих и обнимающихся людей. Только благодаря хватке Сабин я не потеряла равновесие и ни в кого не врезалась.

Когда мы добрались до бара, я увидела, что все танцовщицы уже там. И почему они всегда держались вместе? Среди них оказалась и Джанин, очень высокая и бойкая девушка. Она подбодрила меня на вечере Velvet. Ее дерзкое обаяние обеспечивало ей место в первых рядах на наших шоу, нередко именно Джанин выходила на сцену вместо остальных.

– Да ладно тебе, Фабиан, ты прекрасно знаешь, что мы совершеннолетние, – услышала я ее голос. Джанин стояла, облокотившись на стойку, и спорила с барменом. Она не хотела показывать ему документы.

– Ты это каждый раз говоришь, – ответил он.

– Вот именно. Не будь занудой.

Фабиан скорчил гримасу. Многозначительно посмотрел на девушек, ответивших ему взглядами, как старому знакомому, и без лишних слов принялся готовить коктейли. Сабин воспользовалась моментом, чтобы привлечь внимание подруг:

– Смотрите, кто пришел.

Я невольно подумала, так ли это обязательно. Держалась как обычно: чуть враждебно и неуверенно. Интересно, они меня запомнили?

– Привет, – пробормотала я.

Никогда не умела заводить друзей. Честно говоря, я вообще не понимала, зачем Сабин меня сюда притащила – вряд ли я им нравлюсь.

– Что будешь? – бармен посмотрел на меня. Он медленно оглядел меня с ног до головы.

Я замялась, пытаясь понять, действительно ли он обращается ко мне.

– Поосторожнее с ней, – сказала Джанин.

– Почему? Она кусается?

– Она тоже бармен, – Джанин подалась вперед, криво улыбнувшись, – ее не проведешь водянистыми коктейлями со льдом, милый.

Фабиан вскинул бровь и с любопытством уставился на меня.

– Коллега?

Я кивнула.

– Ну тогда тебе нужно что‐то для настоящих ценителей…

С улыбкой он достал из ниши под барной стойкой запечатанную бутылку. Мне сразу бросились в глаза дорогое стекло, изысканная этикетка и глубокий мерцающий цвет палисандра внутри.

– Не… – начала я.

«…льзя. Я еще не достигла…»

Но слова застряли у меня на языке, когда я увидела, что он достал: жемчужину в мире коллекционного виски. Шедевр, один из лучших. Я замолчала и уставилась на бутылку не моргая.

– Специальный выпуск, один из самых известных в мире. Выдержка – двадцать шесть лет в бочках первого наполнения. Мечта знатока, – с легкой усмешкой сказал он, наливая этот нектар в бокал.

Я смотрела на жидкость почти с благоговением. Любой профессионал мечтает рассмотреть это золотое сияние с рубиновыми отблесками, пригубить и ощутить его вкус. Неужели мне и правда выпал такой шанс?

– Скажи, что думаешь.

Я взяла бокал и почтительно поднесла его к лицу.

В нос ударил насыщенный манящий аромат кедрового дерева, кожи и сухофруктов с теплой ноткой табака, от которого кружится голова. Мне уже чудился крепкий бархатистый вкус, специи, усиливающие вкус, от которого восторг накрывает с головой.

«К черту!»

Когда еще у меня будет такая возможность? Когда еще я смогу попробовать такую редкость? Цена за бутылку – пять тысяч долларов. Второго шанса может и не быть. Попробовать его – мой профессиональный долг. И потом, я сделаю всего лишь один глоток, один‐единственный. Ничего не случится. Совершенно ничего…

Ангел‐хранитель

Его губы растянулись в ухмылке,

а большие веселые глаза, казалось, говорили:

«Хочешь меня? Да что у тебя в голове творится?»

Андрас

Солнечный свет пробивался сквозь кроны деревьев. Я сидел на каменной ограде нашего сада, опустив голову, и смотрел на маленькое сокровище у меня в руках – небольшой прямоугольник глянцевой бумаги, немного потрепанный по краям.

Фотография. Несколько лет назад мне удалось стащить ее из альбома одной из наших служащих. С тех пор я прятал ее под подушкой, ревностно оберегая от посторонних. Не хотел, чтобы кто‐то знал, что она у меня. Я знал, что мне нельзя хранить этот снимок. Мне никогда не разрешали иметь что‐то, связанное с ней.

– Андрей! – Я увидел круглое лицо Динки, стоящей на веранде. – Иди сюда.

Она протянула руку, я встал. Школьная форма не спасала от холода: ноги и руки окоченели, пальцы словно примерзли к бумаге. Я подошел к ней, но не стал прятать снимок: Динка знала, что он у меня, ведь я украл фото у нее.

– Тебе подарок от Линчей. – Она положила руку мне на плечо и завела внутрь дома. Я почувствовал тепло ее прикосновения. Но мне этот подарок от семьи Зоры не нужен. Наверняка часы, которые я пока не могу носить, шахматная доска, на которой выгравировано мое имя, или какой‐нибудь дурацкий телескоп, как в прошлый раз. Не хотелось получать что‐то, с чем опять придется играть одному.

Динка увидела, что я держу в руках. Ее губы дрогнули, на лице отразилась грусть.

– Ты все еще не переоделся, – сказала она. – Идем. Потом я приготовлю тебе полдник.

Пока мы поднимались наверх, в мою комнату, я заметил, что первая дверь на площадке приоткрыта. Сквозь щель виднелся темный пол, я молча смотрел на него, когда мы проходили мимо. И вдруг не выдержал, вырвал руку из Динкиной и бросился туда.

– Андрей!

С усилием толкнул тяжелую деревянную дверь и проскользнул в кабинет. Комнату с огромными окнами наполнял болезненно‐бледный свет, здесь всегда царил холод. Обстановка была строгой, в старинном стиле. Я осторожно шел между стеллажами и мраморными бюстами, пока не миновал массивный угловой книжный шкаф.

За ним простиралось пространство, в котором свет и тьма сплетались, в центре было пусто, а по краям комнаты стояли высокие книжные полки. В середине комнаты, на полу из досок светлого дерева была выложена огромная буква Y со строго очерченными контурами. Она же украшала наши ворота, приборы и даже носовые платки.

– А это от комиссии по реформе. Пилотный проект для зоны смешанной застройки…

Он сидел за письменным столом. В комнате было тихо. Мужчина рядом с ним что‐то говорил ему на ухо и подавал бумаги для подписи. С ним всегда кто‐то был – ассистенты, друзья и прислуга. Редко удавалось застать его в одиночестве.

Мне вдруг стало страшно, ведь нельзя его беспокоить. Это одна из тех немногих вещей, которым меня научили. Проблема в том, что я всегда мешал: когда он читал, когда слушал свои пластинки, когда гулял в саду или когда приходили гости.

Пока в гостиной звучали голоса и раздавалось звяканье посуды, я оставался наверху, вцепившись в деревянные перила и болтая ногами в воздухе. Я внимательно слушал, что они говорили, потому что только так, возможно, меня когда‐нибудь пригласят вниз.

Я улыбался, когда они смеялись. Показывал язык, когда они говорили плохо о ком‐то. Замирал от гнева, когда они сердились, и пытался понять, на кого мне тоже стоит злиться. Делал все, чтобы быть похожим на них, и, может быть, однажды я тоже смогу присоединиться к ним.

Может, однажды я не буду мешать…

– Андрей! Иди сюда!

Я обернулся, сердце забилось сильнее, дыхание участилось, ладони вспотели – и это подтолкнуло меня ослушаться снова: неуверенно я вышел из тени и оказался в центре комнаты, залитой светом из окон. Звук моих шагов глухо раздавался в тишине, пока я не остановился точно на семейной монограмме Y за миг до того, как Динка схватила меня за руку.

– Вот ты где! Сколько раз я тебе говорила…

Динка вздохнула и вскинула голову. Ее щеки порозовели, когда она поняла, что нарушила священную тишину, крепко сжала губы, взгляд ее глаз, полных тревоги, метнулся к письменному столу, где двое мужчин даже не шелохнулись.

Наверное, он недоумевал, почему мы все еще здесь.

– В чем дело? – спросил он строго.

Он спросил не меня. Со мной он никогда не говорил. Мы жили в одном доме, но он никогда не смотрел на меня, не улыбался, не брал на руки.

Но в тот день он казался злее обычного. В его грустных глазах стояла какая‐то мертвая пустота. Может, если бы я напомнил ему, какой сегодня день…

– Разреши мне побыть здесь, с тобой? – попросил я с надеждой.

Он даже не взглянул на меня. Мужчина продолжал что‐то тихо говорить, указывая на бумаги, а я решился сделать шаг вперед.

– Папа…

Его приказ рассек воздух, как удар хлыста:

– Радинка, забери его!

Домработница тут же взяла меня за руку, чтобы увести. Я сначала не сопротивлялся – она шепотом успокаивала меня, уговаривала пойти с ней. Но в последний момент упрямство взяло вверх: я вырвался, обогнул Радинку и, сжимая фотографию, снова подошел к нему.

Видел его не очень ясно: я был чуть выше стола, а из окна за спиной отца лился ослепительно‐белый свет и бил мне в лицо. От пыли в воздухе щипало в глазах.

– Я буду хорошо себя вести, – пообещал я тихо. – Честно. Папа, пожалуйста. Можно мне получить тебя в подарок?

Он перестал писать. Меня накрыла волна радости, когда он едва слышно и медленно произнес:

– Подарок?

– Да, – мое лицо озарила надежда, – сегодня мой день рождения. Мы могли бы поиграть или перекусить вместе. Динка делает яблочный сок, он мне так нравится…

– Ты пришел сказать мне… какой сегодня день?

Я осекся, заметив, как он смотрит на меня. По коже пробежал мороз, я растерялся, его тон выбил меня из колеи. В этот момент он увидел фотографию у меня в руках.

В его глазах вспыхнули молнии. Я задрожал, внутри все сжалось, когда его лицо исказилось от чудовищной ярости.

– Как… как ты смеешь! – рявкнул он и отшвырнул бумаги. Он резко поднялся, его тень нависла надо мной. Я попятился, но он одним шагом настиг меня. – Как ты смеешь даже прикасаться к ней!

Он вырвал фотографию у меня из рук. Уголок оторвался. Я пошатнулся, но прежде чем смог отойти, он схватил меня за волосы. От резкой пощечины голова повернулась на девяносто градусов. Комната завращалась, меня замутило, я упал. Ударился головой о пол, лицо горело, а в глазах от боли замелькали мушки.

– Вон! – заорал он, указав Динке рукой на меня. – Убери его! Убери с глаз моих это чудовище!

Меня подхватили и быстро вывели из комнаты. В висках стучало, голова кружилась.

Динка привела меня на кухню, там было жарко из‐за включенной духовки. Она усадила меня на стул, я не сопротивлялся. Сидел неподвижно, уставившись в одну точку. На душе скребли кошки, плечи мелко дрожали, а мозг, казалось, вот‐вот взорвется. Когда она повернула мою голову, я почувствовал жжение возле глаза – отцовский перстень с семейной монограммой рассек кожу.

– Сиди здесь. Я принесу антисептик.

Динка отошла, а я отрешенно посмотрел на то, что держал в руках.

Фотография была надорвана, но мама на ней все еще смотрела на меня. Улыбалась, как ангел. Карие глаза радостно светились, озаряя лицо мягким сиянием. Она бережно обнимала округлившийся живот, в каждой ее черте читалось счастье. Такая улыбка пробуждает радость в других, западает в душу и трогает сердце. Она никого не оставляет равнодушным. Такая же, как и у той девочки в полицейском участке. Я не знаю больше никого с такой улыбкой. С тем «чем‐то», что кажется любовью, с глазами‐полумесяцами и ямочками на обеих щеках. С тем маленьким необычным лицом, от которого мир становился ярче.

Может быть, однажды я снова ее увижу – маленькую королеву чудес. Возьму за руку, и она улыбнется мне так, как не умел никто. Она останется со мной. Выберет меня, как и моя мама.

– Пришел.

Пламя зажигалки осветило мое лицо. Я затянулся, стиснул зубы – холод пробирал до костей.

– Мне было нечем заняться.

– Нам нужно поговорить.

Я вскинул брови. Рядом со мной стояла Зора. Она скрестила руки на груди, прислонившись плечом к той же стене, на которую я опирался, докуривая последнюю сигарету из пачки. Поразительно, Зора как была в детстве занозой в заднице, так ею и осталась.

– В любое время.

– Не… отмахивайся, – предупредила она, поняв, что я не придаю ее словам нужного веса. – Я серьезно.

– Как и всегда. – Я согнул ногу в колене и уперся подошвой в стену.

Ее раздраженный взгляд скользнул к группе девушек на входе у паба. Те разглядывали меня с головы до ног и внимательно наблюдали, как я подносил сигарету к губам рукой в кожаной перчатке. Выражение лица Зоры стало еще колючее.

– Это важно. Мне нужно, чтобы ты был со мной предельно честен. Никакого сарказма, никакой чепухи. Надеюсь, это не слишком большая просьба, – язвительно начала она.

– Я уже делаю все, что ты от меня требуешь. Не пытайся надеть на меня ошейник и сегодня.

– Ты не делаешь ничего из того, что я требую.

– Но ведь именно это тебе и нужно.

Она скривила губы, но в ее проницательном взгляде промелькнуло то, что мы оба знали. Между нами столько всего несказанного, негласные договоры – почти клятвы. Может, где‐то глубоко было и уважение, но за столько лет знакомства оно стало почти незаметным.

– Я не твоя собственность. Ты не вправе меня контролировать – и именно поэтому ты захотела, чтобы это был я. Не делай вид, что это не так! – Я затянулся глубоко, а она молча смотрела на меня, кутаясь в белую шубу. – Это единственная причина, по которой ты пришла ко мне.

– Не единственная.

– Готов поспорить, вторая – это наши чудесные отношения.

– Ладно, – с обидой в голосе прошипела она, – понятно, что сегодня говорить с тобой – это мазохизм. Ты что, не в духе? Чтобы быть еще более невыносимым, чем обычно, тебе надо сильно постараться.

Она одарила меня взглядом, полным яда, отчего во мне закипел гнев.

– Хотя бы не веди себя как обычно. Я не хочу снова извиняться за тебя.

Я с досадой смотрел, как она, развернувшись на каблуках, уходит. Сжал сигарету в зубах, вымещая на фильтре злость, сдавившую грудь будто тисками.

В последнее время я постоянно пребывал в дурном настроении. Просыпался уже злой, а ночью тонул среди белых платьев, прядей темных волос, ресниц, распахнутых над безднами чернее преисподней.

В моих снах бродил вирус. Он прятался в дымке лица Коралин. В черных волосах, в полноте губ, в той улыбке, что ей не принадлежали. Вирус поражал мое подсознание, наполняя его яростью и смятением, как будто не можешь вспомнить что‐то важное или в пальце застряла колючка.

– К черту! – Я бросил окурок на землю и раздавил его ногой. Почувствовал, как свело челюсти, стряхнул с себя раздражение и вошел в клуб. Скинул куртку и оставил ее на диванчике.

На входе в нос ударил резкий запах алкоголя. Неоновые вывески излучали мягкий свет, обрисовывая силуэты людей, двигающихся в полумраке. Я осторожно пошел вперед, музыка становилась громче, и пол под ногами едва заметно подрагивал.

– Привет! Ты тут с кем‐то? – Передо мной остановилась блондинка с откровенно заинтересованным взглядом. Мои глаза скользнули по ее шортам, едва прикрывающим ягодицы, и она, приняв это за ответ, прикусила губу, улыбнувшись. – Подруги сказали, что я должна тебя захватить, – хихикнула она, привстав на цыпочки, чтобы дотянуться до моего уха, но смогла достать лишь до плеча. Вцепилась пальцами в мою толстовку, пытаясь удержать равновесие, но я не стал нагибаться, чтобы ей помочь. – Пойдем выпьем с нами? Нас пять девушек, и мы все одни…

– Видимо, не без причины…

Она открыла рот от удивления:

– Ты еще и грубиян! И слишком высокий, – флиртовала она. Кажется, ей нравилось, что я возвышался над всеми, включая ее. – Если хочешь знать, мы одни, потому что ждали, когда ты к нам присоединишься. С тех пор как мы увидели тебя на улице, мы…

Я перестал слушать блондинку, когда увидел ее: на стойке бара в лучах прожекторов танцевала девушка, прекрасная, как мираж. Полированная поверхность под ее ногами отражала соблазнительный силуэт. Облегающие брюки подчеркивали каждую линию – от точеных ног до плавного изгиба талии. Топ сверкал на свету и слегка касался ложбинки между грудями. С закрытыми глазами, подняв руки, она покачивала бедрами в такт музыке, кончиками пальцев скользя по предплечьям. Медленные плавные движения ее тела гипнотизировали, казалось, это сон наяву.

Я уставился на Мирею, не мигая: ее запястья замерли в воздухе, густые ресницы касались высоких скул. Кровь в моих жилах застыла. В одно мгновение мир утратил звуки и краски. Все расплывалось перед глазами.

Она двигалась немного неуклюже, чуть сбивалась с ритма, но выглядела такой… свободной. Длинные волосы распущены и падают на спину. Она обнимала себя руками, приоткрыв губы и позволяя музыке проникать в нее так глубоко, что казалось, у нее вибрировала каждая клеточка кожи, все тело до кончиков пальцев.

И она заворожила всех внизу – идиотов с выступившей от возбуждения слюной. Они смотрели на нее так, будто им явилась сама Дева Мария.

Спокойно.

Я попытался дышать ровно, унять бешено колотящееся сердце, но оказалось, это невозможно. Во мне разрасталось какое‐то чувство – от него затуманило взгляд, а растерянность смешалась с чем‐то более сильным, непостижимым, животным.

Я старался мыслить ясно, гнал от себя эмоции, разрывающие душу, но чем дольше я смотрел, тем отчетливее видел лес рук, тянувшихся к ней. Мужчины хватали и трогали ее, гладили, обнимали. Она так ненавидела любые прикосновения, а теперь будто не замечала, что стала игрушкой в руках толпы. Почему она не открывает глаза?

Какой‐то придурок поднял руку и провел пальцами по ее бедрам, коленям, а потом ниже – до самых лодыжек. Когда я заметил, как она едва заметно пошатнулась, понял, что она не в себе.

– Налейте ей еще выпить! – заорал кто‐то снизу, а потом наклонился и укусил за икру. Она распахнула глаза – черные блестящие бездны, в которых плескался алкоголь, – и подула ему в лицо.

Это невозможно, но выглядела еще красивее, чем обычно.

– Спускайся, детка! Пойдем! – Он ущипнул ее сзади под коленом, заставив зажмуриться, и снова потянулся, как зверь, чтобы достать до нее ртом.

Его язык метнулся вперед, тянулся – и…

– Какого черта! – взвыл он, схватившись за голову. Кто‐то только что вцепился ему в волосы и резко дернул назад. Он обернулся, полный ярости, но тут же побледнел, уткнувшись сначала мне в грудь, а потом увидев пылающий в моих глазах гнев.

– Сделаешь это еще раз, – процедил я сквозь зубы, – и узнаешь, в чем разница между тобой и трупом.

– И в чем?

– Ни в чем, – прошипел я, оказавшись на расстоянии ладони от его лица. Я возвышался над ним, думаю, мой голос скрежетал от злости, и он отступил.

Я знал, что пугаю. Все видели во мне то самое бешеное чудовище, которым я казался. Страх – куда более действенная вещь, чем уважение, и мне всегда нравилось видеть его в чужих глазах. Но в тот момент я действительно хотел, чтобы он дал мне причину расквасить ему морду. Перчатки на руках натянулись, а взгляд скользнул по остальным зрителям, провоцируя их предоставить мне этот повод.

Я схватил ее за бедра, покачивавшиеся над моей головой, и рывком притянул к себе. Закинул на плечо, крепко удерживая рукой, и пошел сквозь толпу с таким выражением лица, что все немедленно расступались, освобождая путь. Она извивалась и пиналась, вися на высоте моего роста.

– Какого черта тебе надо? Отпусти меня!

– Да ты же в стельку пьяна, – прорычал я.

Судя по тому, как заплетался ее язык, она явно не владела собой. Еще споткнется и сломает ногу. Но мне‐то какое дело?

– И что с того? Это тебя не касается!

– Помолчи, – осадил я ее раздраженно, – окажи мне такую милость.

– Да пошел ты!

Она – случайно? – двинула мне локтем по затылку, и я сжал зубы, сдерживаясь. Ну что ж, заслужил. Может, в следующий раз не буду совать нос в чужие дела.

Я подкинул ее на плече, чтобы она устроилась поудобнее, игнорируя ошарашенных людей, смотревших на нас как на двух сумасшедших, и двинулся к выходу.

– Безрассудная. Безответственная. Ты подумала, что сказала бы Зора, увидев тебя в таком состоянии?

– А ты за себя переживай! И вообще, я не на работе. Могу делать что хочу!

Она принялась колотить меня кулаками по спине. Даже не пыталась вырваться или заставить поставить ее – просто лупила.

Я шел по коридору, освещенному неоновыми надписями, а она продолжала орать как одержимая.

– Ты сумасшедший, у тебя серьезные проблемы! Андрас!

– Ну хоть в одном мы согласны, – прошипел я, наклоняясь за курткой и вынуждая ее вцепиться в мою толстовку, чтобы не рухнуть на пол. Ее ногти вонзились в ткань, она чуть выгнулась, пытаясь удержаться, словно разыгравшийся котенок на краю кровати. Я посмеялся бы над ней, если в следующую минуту она не прижалась бы ко мне и я не почувствовал ее мягкую грудь, налитую и удивительно теплую. Я вздрогнул от прикосновения. Боже ты мой, какое у нее тело!

– Паршивый мерзавец, невоспитанный дегенерат!

Она дернула бедрами и задела мое ухо, мне пришлось сделать глубокий вдох, чтобы заставить себя идти дальше. Чувствуя ее ягодицы у щеки, я задумался, уж не поставить ли ее правда на ноги, на… колени.

– Я подам на тебя в суд! Слышишь? Клянусь, клянусь, что на этот раз…

Она меня достала – я чуть куснул округлое бедро. Ее тело сразу же напряглось: ягодицы резко сжались, живот втянулся от тихого вырвавшегося у нее стона. Пальцы судорожно вцепились в мою толстовку, я почувствовал дрожь с внутренней стороны ее бедер. Она на мгновение свела ноги вместе, но тут же подавила желание, упрямая и гордая, как всегда.

– Ты грязный ублюдок, – выдохнула она тихо, с ноткой мучения в голосе.

Похоже, она смирилась с тем, что не вырвется из крепкой хватки, и перестала брыкаться, наказывая меня молчанием. Мы уже дошли до выхода, я прихватил ее пальто, и мы вышли на мороз.

Она вполголоса захныкала, скрестив щиколотки в бесполезной попытке согреться. Не желая доставить мне удовольствие слушать жалобы, она замолчала. Я почувствовал, как ее теплое тело дрожит от холода, тут же достал телефон и позвонил Сергею, чтобы он забрал нас. Мы поехали домой.

Мне пришлось силой вытащить ее, когда она отказалась выходить из машины. Сергей смотрел на нее, нервно постукивая пальцами по рулю, потухшим взглядом человека, который после изматывающего дня мечтает только о постели, так что я взял ее на руки, чтобы не тратить время на уговоры.

Я знал, что она никогда не даст мне ключи от квартиры, поэтому пинком распахнул дверь своей.

Лунный свет проникал сквозь окна. В этом почти сияющем полумраке я проверил, что дверь в другую комнату прикрыта, все тихо и спокойно. Кинув ключи на столик, я швырнул ее пальто на кресло и резко бросил девчонку на диван. Раздался глухой стук – ее упругое тело подскочило на подушках, как на батуте.

Черные пряди тенью рассыпались по плечам, поглотив свет луны. На ее лице отразилась гримаса ярости и презрения. Она уставилась на меня. Если бы взглядом можно было убить, я уже валялся бы мертвым. В ней буквально кипела ненависть. Я чувствовал, как это проникает в меня, до боли сжимая горло, обдавая жаром ниже пояса под тканью боксеров, с силой сдавливая яйца.

– Ненавижу тебя, – резко сказала она.

Член дернулся в брюках. По низу живота побежали мурашки, но я заставил себя подавить этот извращенный позыв, как у монстра, находящего сладость в боли.

Никто не умел ненавидеть меня так, как она. Никто.

– Куртка, – хрипло произнес я, – верни ее.

Я накинул ее на Мирею, потому что она была куда теплее ее пальто, но теперь хотел забрать. Она не двигалась, я решил подойти и наклониться, чтобы взять куртку. Но что‐то меня остановило. Я опустил взгляд, почувствовав, как что‐то давит мне в грудь. Лаковый каблук упирался мне в торс! Поднятая нога, преграждавшая мне путь, казалась в полумраке образцом дерзкой женственности.

Я скользил глазами по этой линии: ступня – изогнутая, вызывающе изящная, четкий изгиб икры, затем – колено. Облегающие брюки подчеркивали округлые ягодицы, между поясницей и краем топа виднелся кусочек гладкой, молочно‐белой кожи.

– Я же тебе сказала: не подходи ко мне больше.

– Ага, – рассеянно ответил я и вздохнул.

– Велела держаться от меня подальше.

– Точно.

– Ясно дала понять, что не хочу тебя больше видеть.

Она наговорила еще кучу всего, и казалось, что самое время поднять ее, накинуть пальто и отправить к себе. И все же…

Моя рука обхватила ее щиколотку. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой лодыжки, медленно сжимая ее. Потом я снова посмотрел на эту девчонку. Увидел ее огромные глаза – глаза прирученной пантеры, слишком очаровательной, слишком хрупкой для клетки, в которую ее загнала жизнь. Она красивая, моя зверушка.

В этой девушке потрясающе соединились сияние звезд, неуверенность и яркие сны. И чем сильнее я пытался это отрицать, тем увереннее она вскрывала мое сердце, как часовщик механизм: гнула шестеренки, поворачивала стрелки и заставляла их идти в своем ритме. В ней было что‐то непостижимое – несокрушимая сила того, кто позволил разломать свой мир, чтобы сквозь руины открылся вид на звезды.

– Так нельзя. Ты не можешь появиться из ниоткуда, забрать меня и везти к себе! – Она попыталась оттолкнуть меня каблуком, дрожа при этом, будто боялась, что прием сработает, и я отступлю. Я лишь крепче сжал ее ногу и не двинулся с места. – Ты не можешь так поступать. Вот так по‐дурацки, по‐своему, защищать меня, словно это не ты разбил мне сердце. Словно тебе вообще есть до меня дело, – прошептала она. – Ты не можешь…

И все же по ночам я продолжаю видеть тебя во сне. Да, именно тебя. Ты идешь, такая маленькая, в моих кошмарах, и даже они не знают, как с тобой справиться. Они рвут на тебе одежду, ставят подножки, преграждают путь и царапают. Пытаются тебя напугать, но ты упрямее любого из них и идешь вперед, а глаза твои полны грез. На лице – улыбка, хотя я никогда не видел, чтобы ты улыбалась. Без чувства вины задаюсь вопросом, какой вкус у твоих губ…

– Я никогда не умел делать то, чего от меня хотят! – Мягко провожу большим пальцем вверх по ее коже чуть выше сапога. – Даже если сам хотел того же.

– И чего же ты хочешь?

Не поднимая взгляда, я расстегнул крошечную молнию. Медленно стянул с нее ботинок, и он с глухим стуком упал на пол.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Орсон Уэллс (1915–1985) – американский режиссеер и писатель XX века.

Вернуться