Ольга Кипренская, Елена Соколова
Невеста из проклятого рода

Глава 1

Весь следующий день Катя провела как затворница: сидела в своей роскошной квартире, смотрела в окошко, принимала покупки, которые заказывала мадам Понс, потихоньку собирала вещи для поездки в Англию, хотя собирать особо было и нечего, так, гардероб, благодаря князю весьма разросшийся, уложить, да и всё на этом.

Впрочем, было у неё одно дело, ради которого пришлось бывшего семинариста расспрашивать, да записочки к князю отсылать, но утрясли всё. На диво отзывчивые люди, оказывается, в Тайной Канцелярии работают, кто бы мог подумать.

Никодим был рядом с нею неотлучно. Поначалу пытался держаться строго и корректно, но скоро забыл о строгости да корректности и развлекал её рассказами о нелёгкой доле борцов с нечистью. Отношение его, после того, как выяснилась роль её матери во всей этой истории, изменилось вроде как даже на уважительное, но уважительность эта была небольшая и явно до авторитета Вравновского недотягивающая.

Но хоть перестал пытаться исподволь на упырячесть проверить, и на том спасибо. Иначе быть вместе было б ну совсем невыносимо.

У него-то Катя и попросила всё, что можно почитать о вампирах. Никодим не подвёл и принёс какие-то малопонятные пахнущие пылью трактаты и, как ни странно, того же самого барона Олшеври.

– Хорошо написано тут, – ткнул он пальцем в чёрно-красную баронскую обложку. – Конечно, беллетристика и всё такое, чувствуется, прочитал пару книжек, а не просто так из головы выдумал. Для вас, барышня, самое то, если не потеряетесь, то можно будет и что посерьезнее почитать. Спрашивайте, если что непонятно будет.

И удалился. Катя подавила вздох и уселась за стол, было у нее дело отлагательства не требующее.

––

Утром тётушка встала и по привычке окунулась в хозяйскую суету. Вампиры, инквизиторы – это, конечно, всё очень важно, но дела вести надо и именьице в порядке поддерживать.

Девки сонными мухами ползали по уже с самого утра прогретому дому, распахивали все окна и гоняли пылюку вениками.

– Шибче, шибче, – беззлобно шипела Парфеновна и нет-нет да стреляла глазками в сторону Милославы: расскажет или не расскажет, подтвердит слухи или нет, что барышня, дескать, за самого главу Тайной канцелярии замуж выходит, а соседушке от ворот поворот.

Милослава молчала.

Садилась пить чай, приказывала подавать топлёные сливочки, болтала с Парфеновной, но ни словом о Кате не обмолвилась, чем ещё больше подогревала интерес. Текла размеренно жизнь, но словно не хватало чего-то.

Вот в это утреннее умиротворение и внес разлад могучий Дуняшкин визг, раздавшийся из кабинета. Милослава подхватилась и уже бросилась бежать, как сама виновница переполоха влетела в гостиную, прижимая к груди неизменный веничек из петушиного крыла, и, перестав визжать выдохнула:

– Там опять! Снова!

– Что опять? Что снова? – не поняла Милослава и к кабинету заспешила. Кольнуло ее нехорошее предчувствие. Парфеновна, про годы забыв, кинулась за ней следом, настолько любопытство засвербило. И то вправду сказать, в первый-то раз тоже боязно было, а оно вона как обернулося!

– Ящик! – Дуняшка, посчитав гражданский долг исполненным, хотела было рухнуть в обморок, но решив, что ловить теперь её точно никто не будет, а интересное как пить дать пропустит, шмыгнула носом и деловито, как ни в чем не бывало, пошла за старшими. Авось не прогонят!

– Интересно, что ж это такое, – вслух рассуждала Парфеновна по дороге. – В прошлый раз оно, конечно, хорошо – наследство вон какое, да и жених… – Она стрельнула глазами в сторону Милославы: подтвердит или опровергнет?

Но тётушка, нахмурившись, шла вперёд и дела до мыслей матриарха Шамперауз ей не было. Ей, в отличие от Парфеновны, не очень нравилось то, что могло прийти в ящике. Хотя, с другой стороны, если б что-то срочное да страшное было, инквизиторы и на портал разорились да самолично бы пришли с черными вестями. Им только дай. А раз так, то может срочное да не страшное?

Милослава мысленно махнула рукой: чего теперь гадать? Они уже подошли к столу, на котором стоял ларец – брат-близнец того самого, в котором так недавно, а кажется, вечность назад, пришло извещение от нотариуса.

Тетушка храбро протянула руку, коснулась крышки, и ларец с готовностью открылся. Ага, значит, ей послание. Она заглянула внутрь, увидела конверт, сургучной печатью скреплённый, и какой-то мешочек под ним. Раскрыла письмо и вчиталась в красивый, витиеватый Катин почерк:

«Здравствуй, дорогая тётушка! Как ваше здоровье? Как дела в наших Шарпенуазах? Здорова ли Парфеновна? Все ли в порядке?

Я, к сожалению моему, не смогу приехать так скоро, как мне бы хотелось. Дела задерживают меня в Петербурге. У меня всё хорошо – наследство маменькино получила, а с князем пока всё так, как мы и договаривались, поэтому не волнуйся за меня.

К огорчению моему, не могу написать тебе всего, что хотела бы, и уверена, что ты меня поймешь и не осудишь. Но важное кое-что хочу тебе передать: там, в ларце, 10 000 рублей серебром. Пожалуйста, возьми их и купи коровок, таких, как ты хотела, хозяйство поправь да пусти средства на имение по своему усмотрению. Если в чём нужда возникнет или срочность какая, положи в этот ларец письмо и мне тотчас его передадут. Упросила я князя Врановского предоставить мне этот ларец в единоличное пользование.

С любовью, твоя Катя».

– Ну, что там? – Парфеновна аж шею вытянула и заерзала от нетерпения. В дверях изнывала Дуняшка, и чтобы оправдать своё присутствие, обмахивала петушиным пером всё, что попадалось под руку. Под руку попадалась в основном спинка стула.

– От Катеньки письмо, – с теплотой сказала Милослава и краем фартучка глаза промокнула. Потом деловито письмо за пазуху сунула, ларчик захлопнула и под мышку подхватила: нечего ему просто так валяться. – Всё хорошо у неё. Пишет, что устроилась отлично и приветы всем шлет, о здоровье справляется. И денег на хозяйство сколько-то прислала, – Милослава решила не озвучивать сумму. – Дела поправить.

Тетушка отчетливо представила стадо крупных чёрно-белых коров и зажмурилась от сладостного видения.

– Вот так-то, Парфеновна, – продолжала она. – Весело будет! Хлопот прибавится но и прибыток будет.

– Ой, хорошо-то как! А я сразу ведь сказала: наследство это к добру, – настоятельно подняла палец вверх старуха. – С деньгами, да умом дела делать можно!

– Верно говоришь, – улыбнулась Милослава, искренне надеясь, что никто не замечает её беспокойства, как ржа начавшего точить её изнутри. Вместо успокоения вызвало письмо Кати смутную тревогу, будто прощается или страшного чего не сообщает. И она, берегиня, защитить её не может, да и наследника у рода нет… – Всё хорошо обернулось. Пошли чаевничать, Дуняшка хватит уже, дыру протрёшь!

– Интересно, а как там наши соседи? – особо ни к кому не обращаясь, поведала Парфеновна за третьей чашкой духмяного чаю. – Ведь это ж теперь может и конфуз быть, – с намёком произнесла она, глядя в потолок.

Тётушка намёк поняла, но плечами пожала:

– Что уж теперь… Соседи с соседями завсегда как-нибудь разберутся, да договорятся.

И не стала вслух говорить того, что явственно ощущалось: с Земцовыми будет что-то похлеще вражды, соседка такого унижения ей не простит.

В этом она оказалась права.

––

Сосипатра Осиповна никому ничего прощать не собиралась. Очнувшись поутру (так её никто и не хватился) она с трудом поднялась с пола и мутным взором окинула обстановку. Вспомнила о предательстве сына и душу сковала тёмная, холодная тоска.

– Вот ведь оно как, – мрачно думала Сосипатра, потихоньку наливаясь праведным гневом и кидая нехитрые пожитки в дорожную сумку. – Мать всё для него… Всё за ради него сделала, всё за ради него бросила, невесту ему какую… А он ить как с матерью? Ну ничего, попляшешь ты у меня. Я ишшо посмотрю, кого ты мне привёл. А ежели своим умом жить хочешь – так кусок выделю и живи на выселках. Погляжу я, как от тебя молодая жена-то сбежит! Сам к матери приползёшь. А я ить не прощу! Не прощу! И все скажут ему, что мать права, а мне скажут: “Правильно вы, Сосипатра Осиповна, выгнали сына беспутного! Сечь его надо, а вы в любви своей безмерной…”

Мысли Земцовой текли вязко и тягуче, как сосновая смола. Денег было в обрез. Посему мелькнула у неё мысль продать хоть что-то из Катькиных вещей – пусть немножко, да оставила она пожитки. Какой ни на есть барахольщице, если горничные припрятать не успели, продать и дело с концом!

И пуститься в обратную дорогу. Делать было нечего, оставаться здесь было решительно не на что.

-–

Сам Иван Земцов в это время спал в тряской карете тяжёлым, обморочным сном. Лидонька отказалась ехать на поезде, сказав, что её отец непременно выставит дозор на каждой станции, а поэтому следует пуститься в путь как есть в своей карете, только что меняя лошадей на почтовых станциях. Для этого деньги её припасены, так что до его, Земцова, дома они доберутся скоро.

Иван не возражал. Беспокойная ночь уходила, и чем ближе было утро, тем больше ему хотелось спать. Наваливалась какая-то свинцовая, непонятная усталость, которая часто бывает после лихорадочного возбуждения или после тяжкой болезни, когда любое действие, даже в окно посмотреть, требует сил неимоверных.

А Лидочка, напротив, повеселела, стала более задорной, румяной, но на усталость пожаловалась и подушечку откуда-то маленькую достала.

– Поспите, мой друг, поспите, – ласково уговаривала супруга, гладя его по полураспущенным кудряшкам. – Я и шторы закрою, чтоб вас солнышко не беспокоило. Так переволновались, немудрено устать! Я тоже прикорну, такая ночь была! Но теперь ничто не помешает нашему счастью.

Иван благодарно хрюкнул и вытянулся на сиденье напротив. Сама Лида тоже вроде как прикорнула, закутавшись в неизвестно откуда взятую тёмную шаль.

– Нет, всё-таки я благородно поступил, – думал он, засыпая. – Женился на такой прекрасной девушке, кою спас от несчастливого замужества и отца-тирана, и теперь, как честный человек, подарю ей семейное счастье, как она и мечтала. Будем жить в имении, пить по утрам чай и гулять в саду… С маменькой, опять же, несмотря на все её препоны, поступил тоже благородно: денег ей выслал, не бросил. А как она приедет, так повинюсь, что без благословения… Лидочку представлю. И заживём мы совсем хорошо…

Он перевернулся на другой бок и шевельнулась у него запоздалая мысль: как маменька Лидочку примет? Хотя она, Лидочка, тихая, неперечливая… маменьке понравится. А коли будет обижать, так он, Иван, как и положено, сразу же…

Додумать что он сделает, ежели что, Земцов не успел и провалился в глубокий сон.

Глава 2

Несмотря на то, что они с Врановским вроде считались как жених и невеста, никакого официального обручения у них не было, и в общественных местах, если не считать тот случай в театре, они не появлялись. Да и некогда было Александру заниматься выгуливанием своей наречённой невесты, а Кате… Кате было всё равно.

И не хотелось, если говорить совсем уж откровенно. Было совершенно не интересно и даже думать противно, о том, чтобы выйти в свет, пройтись в парке и слушать, слушать  шепотки за спиной, лопатками ощущая колкие, заинтересованные взгляды.

Да и в целом за то время, пока в Петербурге обретается  произошло столько всего, что хоть на воды езжай – восстанавливай разрушенные таким бесцеремонным вторжением нервы.

Совершенно не до выходов и визитов. Хорошо ещё, что сезон кончился и все кто мог стали разъезжаться по загородным имением и дачам и светский Петербург стремительно пустел.

– Екатерина Штефановна, – голос Никодима отвлёк её от раздумий. – Там посыльный от князя.

Он даже не уточнил, какого князя – и так было понятно.

– Просят немедленно ехать.

– Что-то срочное?

– Ну, всяко срочно, если немедленно, – степенно ответил Никодим без своей обычной ёршистости. – Так что собирайтесь, поедемте, не будем заставлять Александра Михайловича ждать.

Катя хотела возразить, что ей, как барышне и невесте, можно и заставить себя подождать. Но потом передумала: отношения с князем больше напоминали отношения с управляющим али опекуном, чем с женихом, даже формальным. Никаких чувств он к ней не выказывал, и это было даже несколько… обидно. Катя полагала себя девицей для мужеского пола привлекательной. А тут… а тут такое.

Не везёт ей на женихов, как ни крути. То Николя, то Жан-Иван вместе со своей маменькой Сосипатрой Осиповной (хорошенько обдумав эту мысль, Катя пришла к выводу, что Жан однозначно хуже), то Никодим с его ведром и неудержимым желанием то тыкать в неё осиновым колом, то пустить серебряную пулю из пистоля. А теперь – холодный, как питерский снег, Александр.

Да с такой судьбой замужем ей явно не бывать. Не сказать, чтоб Катю это сильно огорчало, но а все ж таки. Она вздохнула и пошла собираться. Судя по лицу Никодима, не просто так князь её зовёт.

Домчали быстро. Солнышко пригревало, небо было прозрачно-синим, и даже тёмная свинцовая вода в Неве отдавала непривычной голубизной. Катя прикрыла глаза, подставив лицо солнцу, и откинулась на спинку сиденья. Всё-таки Петербург её давил. Давил своей гранитной серостью, давил промозглым холодом и ветром. И хотелось ей вернуться домой, обратно в именьице. В бескрайние тенистые сады, где уже завязались маленькие яблочки, под которыми куда как приятно чай по утрам пить..

“У нас там, наверное, скоро землянику будут собирать,” – подумала Катя, – “а тётушка сушит лечебные травы, а Парфеновна – перины. Соловьи поют и пионы под окнами распустились. Скоро и розовый куст зацветет”. И так она увлеклась теми несбыточными видениями, что не заметила, как экипаж остановился.

– Барышня, приехали, – возвестил Никодим.

Особняк Врановского встретил её привычным холодом и такой выверенностью, что Кате показалось, будто здесь и не жили никогда вовсе. Да, точно, наконец она смогла чётко сформулировать это ощущение: не жили. Слишком хорошо, слишком правильно, слишком нежило. Присутственным местом отдавало, а не жильем.

У дверей их встретил дворецкий и тут же, без промедления, провёл в кабинет в котором их уже ждали: сам Александр Врановский и ещё один невысокий, плотный человек средних лет, уже привычной Кате невзрачной внешности. Девушке даже показалось, что это обязательное требование ко всем работникам Тайной канцелярии – иметь внешность настолько простую, что и забудешь её тут же, как глаза отведёшь. Врановский был, наверное, единственным исключением.

– Екатерина Штефановна, – Врановский указал на невзрачного господина, – позвольте представить: Пётр Ильич Заболоцкий. Главный артефактор Тайной канцелярии. Тот самый человек, который сейчас занят по высочайшему поручению и которого я еле вырвал на полчаса.

Заболоцкий поклонился. Движение было каким-то деревянным, словно он не привык кланяться или вообще совершать лишние телодвижения. Глаза у него оказались живые, быстрые, цепкие – единственное, что выдавало в нём не равнодушного ко всему клерка, а человека, привыкшего видеть то, что другие не замечают.

– Ну-с, князь, чем в этот раз порадуете? – спросил он без предисловий. Голос у него оказался под стать внешности – серый, неприметный, никакой.

И вопросительно глянул на Врановского. Тот кивнул, достал давешний ящичек с кулоном, поставил перед гостем и открыл. Но тот даже не потянулся к нему. Стоял, смотрел, и чем дольше смотрел, тем сильнее менялось его лицо. Исчезла серая неприметность, осталась только напряжённая, хищная внимательность.

– Можно в руках подержать? – спросил он, но как-то странно, словно спрашивал разрешения сунуть руку в клетку со змеёй, эдак с сомнением спрашивал.

– Держите, – дозволил хозяин кабинета. Артефактор полез за пазуху и достал оттуда тонкие серебристые перчатки, неторопливо натянул, взял кулон за кончики двумя пальцами, поднёс к глазам, повертел. Потом закрыл глаза и замер так, что Кате показалось – он вообще дышать перестал. В кабинете стало тихо, как в склепе. Даже часы на камине, кажется, притихли.

Минута. Две. Три.

– Садитесь, Екатерина Штефановна, – негромко сказал Врановский. – Это надолго.

Катя опустилась в кресло. Заболоцкий стоял посреди кабинета с закрытыми глазами, и кулон в его пальцах начал… меняться. Катя протёрла глаза. Ей показалось? Нет, не показалось. Фиолетовый камень, тот самый, с оправкой в виде паучка, вдруг стал глубже, темнее, и эта оправа… она шевелились. Медленно, едва заметно, но шевелились – будто паук расправлял замёрзшие лапы.

– Интересно, – выдохнул Заболоцкий, открывая глаза. Камень снова стал камнем, просто фиолетовым, а паук просто пауком. – Очень интересно. И очень опасно.

Он вернул украшение обратно в ларец, но сделал это так осторожно, словно передавал бомбу с горящим фитилём или колбу с нитроглицерином.

– Что скажете, Пётр Ильич? – Врановский подался вперёд.

– Скажу, Александр Михайлович, что вы, как всегда, вляпались по самое не хочу, – артефактор вытер вспотевший лоб рукавом сюртука. – Это сильнейший вампирский артефакт. Я таких отродясь не видел. В нём… как бы объяснить… в нём сидит отпечаток. Знаете, как в воске оттиск остаётся? Вот тут то же самое, только воск этот – сама суть, сама кровь, сама память древнего, невероятно древнего и сильного вампира. Я бы сказал – одного из первых. Из тех, кто ещё помнит, как люди армии собирали, чтоб от их родичей отбиться. Если не первого.

Он говорил это так буднично, словно речь шла о погоде за окном или только что поданном обеде.

– А паучок? Он живой? – Катя невольно поёжилась, глядя на ящик с кулоном, и вспоминая все с ним связанное: пьянящую силу, ярость,  нечеловеческую злость.

– Живой? – Заболоцкий криво усмехнулся. – Это смотря что считать жизнью, барышня. Он не живёт в нашем понимании. Он… ждёт. Спит. И если артефакт активировать – а способов есть несколько, и все до одного неприятные – тогда он проснётся. И поверьте, вам не захочется оказаться рядом с тем, что из него вылезет. Впрочем…. впрочем я могу и ошибаться и этот артефакт действует несколько иначе.

Катя машинально вжалась в спинку кресла подальше от ларца.

– А на меня он может сработать? Ну, случайно?

– На вас? – артефактор покачал головой и принялся невозмутимо стаскивать перчатки. – Вряд ли. Для простого человека это просто украшение. Красивое, опасное, но только. Человеческая душа не способна пробудить того, кто спрятан внутри. А вот если рядом окажется кто-то с вампирской кровью,  даже самой малой толикой – сработает. Мгновенно. И я даже подумать боюсь, что произойдет с теми, кто случайно окажется рядом.

Врановский слушал молча, только желваки на скулах играли.

– То есть это оружие? – спросил он.

– Оружие, защита, ключ, ловушка, – Заболоцкий загибал пальцы. – Смотря кто и как использует. Но главное не это. Главное – отпечаток. Тот самый, древний. Если мы поймём, кому он принадлежит, если найдём его обладателя… – он замолчал, подбирая слова. – Это как если бы вы, Александр Михайлович, нашли дневник человека, который сто лет назад спрятал клад. Понимаете? Этот артефакт – не просто вещь. Это ключ к тому, кто его создал и, как я уже сказал, сразу я не могу точно определить его происхождение и предназначение. Только, скажем так, видовую принадлежность и содержание.

Он наконец снял перчатки, спрятал их обратно за пазуху и посмотрел на Врановского в упор.

– Мне нужно кое-что проверить. По старым записям, по архивам. Есть у меня одна мысль, но её надо подтвердить. К вечеру скажу точнее. А пока… – Он кивнул на ларец

– Пока спрячьте это туда, где никто не найдёт. В сейф, в тайник, под подушку к барышне – мне всё равно. Но чтоб никто чужой не видел и уж тем более не трогал. Это не игрушка. Это смерть. И если оно попадёт не в те руки…

Заболоцкий не договорил, но и так было понятно.

Александр кивнул, закрыл ларец и убрал в ящик стола. Щёлкнул замок – коротко и весомо.

– До вечера, Пётр Ильич. И, что касается того дела

– До вечера. Да, да, я помню, сегодня же будет готово.  Если что понадобится, я дам вам знать, – артефактор поклонился Кате, Врановскому и вышел как-то незаметно, только был и нет его. Только дверь тихонько скрипнула.

Катя сидела, глядя на ящик стола, где только что скрылось мамино наследство… Мать знала? Знала, конечно. И всё равно оставила ей. Зачем? Древнейший вампирский артефакт, да не просто артефакт, а чья-то спрятанная сущность! Катя снова вспомнила обстоятельства своего первого появления в этом кабинете и невольно поежилась. Если верить Заболоцкому, то они еще легко отделались, бог весть чтобы она могла натворить под влиянием этого проклятого ожерелья!

И мать ни словом не предупредила! Так верила в Катю, не успела, не посчитала нужным? Или понадеялась на опекуна?

Врановский тоже молчал, опершись двумя руками о столешницу и нависая над злополучным ящичком всем телом.

Тишина установилась совершенная и такая плотная, что потрогать можно.

И в этой тишине как-то особенно неестественно громко прозвучал голос Никодима:

– Вот это да… И что ж делать будем, милостивые государи?