Анастасия Вежина
Наследие для двоих

Глава 1

Арина

Ладан вгрызается в горло так, будто кто-то решил выкурить меня изнутри.

Я стою не с толпой – чуть в стороне, у колонны. Черный брючный костюм сидит как броня: плечи ровно, спина – слишком прямая, будто на ней держится потолок. В руках – ничего. Никаких цветов. Никаких «светлая память». Я пришла не прощаться.

Гроб закрыт. Крышка гладкая, лакированная, и в ней отражается дрожащий свет свечей. Виктор Грачев лежит там, где ему место. И это единственная честная вещь в этом полумраке.

Вокруг шепчутся. Кто-то всхлипывает. Кто-то обнимает кого-то так старательно, словно на них смотрит камера. Женщины в дорогих пальто ловят друг друга взглядом, мужчины переговариваются вполголоса, как на совещании. Здесь никто не пришел за тишиной. Здесь пришли отметиться.

Я считаю лица, как строки в отчете: кто с кем, кто к кому ближе, кто держится поодаль. В голове автоматически раскладывается схема – привычка, от которой не отвыкаешь, даже когда вокруг гроб.

Мой билет на вечерний рейс лежит в телефоне, как план эвакуации. Еще несколько часов – и я должна быть далеко отсюда. В другом городе. В своей жизни, где фамилия Грачев – это набор букв, а не причина ночных пробуждений.

Священник что-то говорит, и его голос тонет в шелесте одежды и редком кашле. Я держу взгляд на крышке, не даю себе ни одного лишнего движения. Я слишком долго мечтала увидеть это окончание истории, чтобы испортить момент.

И именно тогда в затылок упирается чужое внимание.

Не «кажется». Не «может быть». Это ощущается кожей, как яркий свет, который вдруг включили за спиной. Я замираю – на вдохе, на долю секунды, как перед ударом в темноте.

Звон в ушах поднимается резко, будто кто-то подкрутил громкость. Остальные звуки отступают. Толпа смазывается. Становится проще: колонна, гроб, свечи… и этот взгляд.

Я не поворачиваюсь сразу. Даю себе две секунды. Внутри – сухой расчет: если это кто-то из их семьи, они хотят понять, зачем я здесь. Если это кто-то из прессы – им нужна картинка. Если это…

Я разворачиваю голову медленно, без дерганых жестов. Не даю удовлетворения.

И вижу его.

Марк Грачев стоит ближе к проходу, чуть позади первого ряда. Высокий, в темном пальто, которое сидит на нем так же точно, как мой костюм на мне. Руки – спокойно, но в этой спокойности нет расслабленности. Слишком собранный. Слишком ровный. Как человек, который привык держать всё в руках и не прощает миру ошибок.

Я видела его фото. В новостях, в корпоративных подборках, в сухих заметках о холдинге, где его называли «молодым жестким CEO». На фотографиях он всегда смотрел прямо в камеру, как будто камера ему должна.

Но сейчас он смотрит не туда.

Он смотрит на меня.

Не как на случайную гостью. Не как на женщину в черном. Не как на «дочь той самой Волковой», которую здесь, возможно, когда-то знали.

Как на угрозу.

Между нами – несколько метров и целая церковь людей, но воздух становится плотнее. Пальцы сами хотят сжаться в кулак. Не сжимаю. Пусть это будет единственное, чего он не увидит.

Он не моргает. Я тоже.

Внутри поднимается знакомая волна – не паника, нет. Чистая химия, которая не спрашивает разрешения: сердце ускоряется, в ушах звенит сильнее, и мир сужается до его лица. Говорят, это реакция «бей или беги». Я выбираю третий вариант: стою.

Марк чуть наклоняет голову – едва заметно, но смысл читается отчетливо: «Я тебя заметил». И в этом «заметил» нет ничего доброжелательного.

Я отвечаю тем же – без улыбки, без вызова на показ. Просто фиксирую его взгляд, как фиксируют риск в таблице: он есть. Он реальный. Он не уйдет, если закрыть глаза.

Священник произносит последнее слово, толпа начинает двигаться, кто-то плачет громче, и церковь будто оживает. Марк теряется в потоке людей, но ощущение его внимания остается, как след от пальцев на коже.

Я разворачиваюсь первой.

Пора выходить. Пора уезжать.

Или хотя бы сделать вид, что уезжаю.

На улице воздух холоднее и честнее. Даже запах выхлопа кажется легче, чем ладан.

Машина стоит у тротуара. Водитель – безымянный, чужой, с лицом «я здесь просто работаю» – открывает багажник, хотя у меня один небольшой чемодан. Я тянусь к ручке задней двери, и в этот момент рядом раздается спокойный голос:

– Арина Сергеевна.

Я не вздрагиваю. Не даю себе такой роскоши. Просто поворачиваюсь.

Михаил Черданцев выглядит ровно так, как должен выглядеть семейный адвокат богатой семьи: безупречный плащ, аккуратные руки, взгляд, который привык не выражать ничего лишнего. В руке – конверт. Гербовая печать. Бумага плотная, почти официальная до оскорбительности.

– Вы опаздываете на рейс, – говорит он, будто мы обсуждаем расписание встреч.

– Я не опаздываю, – отвечаю я. – Я уезжаю.

Черданцев делает шаг ближе, но не вторгается. Он держит дистанцию так же профессионально, как держат дистанцию люди, которые привыкли приносить плохие новости.

– Виктор Грачев предвидел вашу реакцию. Он просил передать: это долг, а не подарок.

Слово «долг» цепляется за внутренний крючок. Я ненавижу эту категорию. Она всегда используется, чтобы заставить делать то, чего не хочется. «Долг перед семьей». «Долг перед памятью». «Долг перед…»

Я смотрю на конверт и вижу не бумагу – вижу повод остаться. Повод, который они мне подсунули.

– Он ошибся, – говорю я тихо. – Мои долги не у него в архиве.

– Это не обсуждение, – отвечает Черданцев так же тихо. – Это приглашение. Личное.

Личное. От Виктора Грачева. Мне.

Смешно. Нелепо. Опасно.

Я беру конверт двумя пальцами, будто он может испачкать. Печать холодная, гладкая.

– Если это попытка посмертного шоу, – говорю я, не поднимая взгляда, – передайте: я не зритель.

– Завтра в десять, – произносит Черданцев, будто не слышит. – Адрес внутри.

Я делаю шаг к машине.

– Я улетаю сегодня.

– Вы можете улететь послезавтра, – спокойно отвечает он. – Если захотите.

«Если захотите» звучит как «если сможете».

Я бросаю конверт на сиденье рядом, как будто таким образом уменьшаю его значение. Дверь закрывается, и стекло отсекает Черданцева от меня. Водитель спрашивает адрес, и я на автомате называю аэропорт.

Но телефон в руке тяжелее обычного. Билет светится на экране. «Вылет…»

Я смотрю на него секунду. Еще одну. И понимаю, что сейчас «понимать» – это тоже роскошь. Здесь не про понимание. Здесь про выбор, который придется сделать быстро.

– Поменяйте, – говорю я водителю. – «Метрополь».

Он кивает, не задавая вопросов, и машина трогается.

Конверт на сиденье рядом кажется слишком тяжелым для бумаги. Я не открываю его. Пока нет.

Пока я просто считаю: сколько стоит одна ночь в чужом городе, если она покупает ответ на вопрос, который я себе не задавала вслух.

Зачем моему врагу оставлять мне хоть что-то?

И почему в церкви Марк Грачев смотрел так, будто я пришла не на похороны, а за его головой.

«Метрополь» встречает золотом – не теплым, не уютным, а выставочным, как витрина с дорогими часами. Лифт блестит так, будто его полировали каждую минуту.

Портье называет мое имя ровным голосом, и я слышу его со стороны: «Соколова». Фамилия не местная. Фамилия, которая здесь звучит как пятно.

Номер на двенадцатом. Я беру карту-ключ и не благодарю – не из грубости, из экономии. Слова здесь тоже валюта, и я не намерена разбрасываться.

У лифтов люди стоят плотной группой. Кто-то смеется, кто-то обсуждает похороны так, словно это премьера. Я жду, пока толпа рассеется, и делаю шаг к свободному лифту.

Двери уже почти закрылись, когда между ними появляется рука – уверенная, без суеты. Лифт послушно останавливается.

Я поднимаю глаза.

Марк.

Он входит так, будто это его здание. Будто он купил не только этажи, но и право на воздух. Пальто снято, костюм темный, идеально сидит. На запястье – часы, которые не кричат о цене, но она в них есть. Он не смотрит на табло. Он смотрит на меня.

– Не ожидал, что у тебя хватит наглости явиться, – говорит он, как будто продолжает разговор, начатый в церкви взглядом.

Его голос низкий, ровный. Рубленые слова. Не вопрос – утверждение.

Я нажимаю на «12» и ощущаю, как от него тянет чем-то дорогим и холодным. Табак. Парфюм. И еще что-то… не запах даже, а присутствие, которое хочется отодвинуть рукой, как слишком близкую дверь.

– Я пришла убедиться, что крышка гроба заколочена надежно, – отвечаю я.

Слова выходят чисто. Без дрожи. Это важно. Это единственное, что сейчас важно.

Марк чуть приподнимает бровь. Не удивление – оценка. Как будто он проверяет, правда ли я такая, как рассказывали.

– Красиво, – произносит он. – Для человека, который должен был исчезнуть.

Лифт трогается. Металл закрывает нас внутри, и пространство становится слишком маленьким для двух людей, которым тесно в одном городе, а теперь, похоже, будет тесно в одной истории.

– Я никому ничего не должна, – говорю я.

– Ошибаешься, – Марк делает паузу, и в этой паузе слышно, как лифт едет. – Здесь все всем должны. Просто не все умеют считать.

Умеют считать. Он бросает это, будто случайно, но попадает в точку, которую он не должен знать.

Я смотрю на отражение в зеркале лифта: две фигуры, ровные лица, между ними – воздух, который невозможно поделить поровну.

– Ты приехала за деньгами? – спрашивает он.

– Ты бы хотел, чтобы было так просто? – отвечаю я.

Его челюсть напрягается на секунду. Я фиксирую это и не отвожу взгляда.

– Мне плевать, чего я хочу, – говорит он. – Важно, чего хочу не я.

Двери лифта открываются на моем этаже. Коридор тихий, ковры глушат шаги. Я делаю шаг наружу, но его голос останавливает:

– Завтра.

Я не оборачиваюсь сразу.

– Завтра что? – спрашиваю, глядя вперед.

– Завтра узнаем цену твоей смелости.

Он произносит это не громко. Почти буднично. Но слова цепляются за позвоночник.

Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы встретиться взглядом. Он стоит в лифте, не выходя. Не пытается приблизиться. Не делает ничего лишнего.

Контроль. Холодный, выверенный контроль.

– Цена будет, – говорю я. – Только не тебе ее назначать.

Двери лифта закрываются, и Марк исчезает за золотым металлом, как за крышкой.

Я иду к своему номеру – дыхание слишком поверхностное. Не ускоряю шаг. Не оглядываюсь.

Если он думает, что я сейчас побегу – он плохо изучал людей, которые выжили без его мира.

В номере тихо, как в банке после закрытия: все на своих местах, все выверено, никакой жизни. Я снимаю пальто, аккуратно вешаю. Расстегиваю пуговицу на пиджаке. Движения точные – будто я не устала, будто день не давит на плечи.

Конверт лежит на столе. Гербовая печать смотрит на меня, как глаз.

Я беру его. Вскрываю без ножа – ногтем, быстрым движением. Печать ломается с сухим хрустом, и от этого звука внутри что-то откликается. Не жалость. Не стыд. Просто отметка: «точка невозврата».

Внутри – лист с адресом и временем. Завтра. Офис Черданцева. Оглашение. Формулировки сухие, юридические, без сантиментов. И отдельная строка – короткая, как удар:

«Виктор Грачев просит вашего личного присутствия».

Просит. Меня. Лично.

Я кладу лист на стол и смотрю в окно. Город внизу светится, как схема: улицы – линии, машины – точки. Все движется, у всех свои маршруты. А я – на двенадцатом этаже, с бумажкой, которая уже тянет вниз сильнее гравитации.

Телефон вибрирует на столе. На экране – «Мама».

Я не хочу отвечать. Я знаю, что там будет. Но палец все равно нажимает «принять». Привычка сильнее желания.

– Арина… – голос Елены срывается на первом слоге. – Ты там?

– Где «там»? – спрашиваю я.

Пауза. Потом – короткий смешок, который звучит не смешно.

– У них. У этих… – она запинается, будто выбирает, как назвать. – Ты что, совсем?

Я закрываю глаза на секунду. Не для того, чтобы спрятаться. Чтобы удержать лицо, хотя меня никто не видит.

– Я приехала на похороны, – говорю я. – И уеду.

– Не уедешь, – мама произносит это так уверенно, будто уже видела конец. – Они тебя… они тебя…

Она не договаривает, но в паузе слышно, как она дышит – тяжело, неровно.

– Говори, – требую я.

– Они тебя уничтожат, как отца.

Слова падают на пол между нами. Я смотрю на свое отражение в темном стекле: ровное лицо, аккуратное каре, глаза холодные. Со стороны – будто у этой женщины нет слабых мест. Будто ее невозможно пробить.

Пальцы на телефоне немеют, и я понимаю, что держу его слишком крепко. Я отпускаю давление. Медленно.

– Ты пьяна? – спрашиваю я.

Мама молчит. Значит – да.

– Я не ребенок, – говорю я. – И отец не был ребенком.

– Он был… – мама снова запинается. – Он был добрый. Он думал, что можно по-честному.

«По-честному» – это слово у нас в семье всегда звучало как приговор.

– Я не думаю, – говорю я. – Я считаю.

– Марк… – она произносит имя, и у меня дергается уголок губ, хотя я не даю ему подняться. – Марк Грачев там?

Я не отвечаю сразу. В голове вспыхивает лифт, золотые двери, его голос: «Завтра узнаем цену…»

– Он был в церкви, – говорю я.

– Уезжай, – мама почти шепчет. – Прямо сейчас. Они… они не отпустят.

– Я сама решаю, что мне делать, – отрезаю я.

– Ты думаешь, ты сильная? – в ее голосе внезапно появляется злость – не ко мне даже, к миру. – Там сила другая. Там тебя… сожрут.

Я вдыхаю. Медленно. Тихо. Выдох – так же.

– Ложись спать, – говорю я. – Завтра поговорим, когда ты будешь в норме.

– Завтра… – мама хрипло смеется. – Завтра поздно, Арина.

Связь обрывается. Или она сбрасывает, или у нее садится телефон – разницы нет.

Я ставлю телефон на стол экраном вниз, как будто так можно выключить реальность. Подхожу к мини-бару, достаю стакан, наливаю ледяной воды. Пью залпом, не чувствуя вкуса – только холод, который режет горло и собирает меня обратно в одно целое.

Руки дрожат. Ненадолго. Я смотрю на них, как на чужие, и заставляю пальцы разжаться. Потом еще раз. Дыхание выравнивается.

На столе лежит приглашение. Рядом – телефон. Внутри телефона – билет, который можно обменять. Снаружи – город, где фамилия Грачев – это не звук, а влияние.

Я подхожу к кровати, не раздеваясь до конца. Снимаю только туфли. Включаю настольную лампу – теплый круг света на белой простыне. Слишком спокойно для того, что происходит.

Марк стоит перед глазами так ясно, будто он все еще в лифте.

«Завтра узнаем цену твоей смелости».

Я выключаю свет.

В темноте голос становится моим собственным, без воздуха между словами:

Я назову свою цену сама.

Глава 2

Марк

В приемной у Черданцева пахнет старым деревом и чужими деньгами: не теми, что тратят, а теми, что прячут в панелях и завещаниях.

Я сижу так, чтобы видеть дверь в кабинет и коридор – сразу. Спина ровная, локти на подлокотниках, ладони пустые. Пальцы сами находят часы на левой руке, проворачивают ободок, возвращают обратно. Движение повторяется, пока голова держит спокойствие.

Черданцев заставляет ждать намеренно. Он знает, что время – это власть. И он слишком давно служит этой семье, чтобы не пользоваться инструментами.

Мать сидит напротив. Ирина Грачева держит сумку на коленях, как щит. Лицо без макияжа – и от этого еще жестче. Она смотрит не на меня, не на дверь – куда-то сквозь дубовые панели, будто пытается увидеть там Виктора и спросить: «Это что за спектакль ты устроил?»

Я не спрашиваю. Я и так знаю: отец оставил мне проблемы. Даже из гроба.

На столике – вода в графине, два стакана и папка с бумагами. Черданцев умеет создавать иллюзию спокойствия: мол, просто формальности. Но я вижу детали. У папки новый уголок, бумаги свежие, печати жирные. Все подготовлено так, будто сегодня будут не «формальности», а война с заранее расписанными исходами.

Дверь в приемную открывается тихо. Не хлопок. Не шаги «я пришла покорять мир». Просто присутствие – как острый предмет в кармане, который сразу ощущаешь кожей.

Арина Соколова входит и останавливается на секунду, оценивая пространство. Черный костюм, волосы ровным каре, взгляд – серый и холодный, как стекло в зимнем офисе. Она не ищет поддержки, не озирается, не играет в растерянность. Сразу видит меня.

Я поднимаюсь. Не резко – ровно. Так, чтобы не выглядеть человеком, которого задели.

Она делает вид, что не замечает, как у меня на скулах напрягаются желваки. Или замечает – и просто не считает нужным реагировать.

– Ты все-таки пришла, – говорю я.

Фраза сухая. Без «почему». Мне не нужно ее объяснение. Мне нужно понять, кто ее привел: деньги, месть или чужая рука.

– Ты разочарован? – отвечает она.

Она говорит спокойно, почти буднично. Без улыбки. Без вызова на показ. И от этого становится хуже: с такими людьми невозможно договориться полутоном, их приходится или ломать, или уважать. Ломать я не собираюсь. Уважать – тоже пока рано.

Мать поворачивает голову медленно, будто не хочет давать Арине право на существование в ее поле зрения.

– Это она? – спрашивает Ирина.

Не у меня. В воздух.

Арина отвечает сама:

– Да. Это я.

Я вижу, как у матери дергается уголок губ – не улыбка, а мышечная ошибка.

– Вы ошиблись адресом, – говорит Ирина, глядя на Арину так, будто та принесла грязь на ковры.

– Я пришла по приглашению, – ровно отвечает Арина. – Личному.

Вот оно.

Внутри коротко щелкает, как выключатель. Отец не просто знал, что она появится. Он это запланировал. Он оставил мне сюрприз, который не отменить.

– Черданцев раздает приглашения теперь всем желающим? – спрашиваю я.

– Не всем, – Арина бросает взгляд на дверь кабинета. – Только тем, кому это… «долг».

Слово «долг» она произносит без драматизма, но я слышу, как оно цепляет ее. Значит, Черданцев и ей нажал на нужное место.

Я делаю шаг ближе – на дистанцию разговора, не вторжения. Она не отступает.

– Ты думаешь, ты здесь нужна? – говорю я тише.

– Я думаю, – отвечает она так же тихо, – что Виктор Грачев не тратил время на людей «не нужных».

Удар точный. Не оскорбление. Факт.

Мне хочется сказать ей, что отца больше нет, что его ошибки теперь – моя проблема, и она тоже. Но в приемной чужие уши: секретарь за стеной, охранник у входа, весь этот дом, который умеет запоминать слова.

Я отступаю на полшага. Мать смотрит на меня – вопросом без слов: «Ты это остановишь?»

Я уже пытаюсь.

Дверь кабинета открывается, и появляется Черданцев. Он улыбается вежливо, как человек, который держит в руках не бумаги, а рычаг.

– Господа, – говорит он. – Прошу.

«Господа». Смешно.

Мы входим.

Кабинет Черданцева похож на музей власти: дубовые панели, тяжелый стол, кресла с высокой спинкой. На полке – папки, аккуратные ряды, как кирпичи стены. На столе – документы, готовые к удару.

Нотариус сидит сбоку, безымянный, с лицом «я просто фиксирую реальность». Черданцев закрывает дверь, садится, кладет руки на папку.

– Начнем, – говорит он.

Я сажусь так, чтобы видеть Арину. Мать – рядом со мной. Арина – напротив. Мы смотрим друг на друга не как наследники, а как две стороны сделки, которую никто из нас не подписывал добровольно.

– Виктор Грачев оставил завещание, – начинает Черданцев. – И отдельные распоряжения, оформленные через траст.

«Траст» звучит как удар по столу.

Я наклоняюсь вперед.

– Отец не мог передать управление трасту без моего согласия, – говорю я.

Черданцев не моргает.

– Мог. И сделал. С юридической точки зрения – безупречно.

Мать резко втягивает воздух – коротко, через нос. Я слышу этот звук лучше любого слова.

Черданцев раскрывает папку, вытаскивает листы. Бумага шуршит, как снег под ногами: красиво и холодно.

– Контрольный пакет акций холдинга, пятьдесят один процент, – читает он, – помещен в траст под совместное управление Марка Грачева и Арины Соколовой.

У меня на секунду сужается зрение. По краям все темнеет, остается только Черданцев и слова «совместное управление».

Я медленно проворачиваю часы на руке. Один оборот. Второй. Не потому что надо. Потому что если не делать этого, рука пойдет туда, куда не надо – в лицо Черданцева или в стену.

– Это бред, – говорю я.

Не повышаю голос. Не даю слабину.

– Любое решение, – продолжает Черданцев, будто не слышит, – требует двух подписей. При отсутствии второй подписи счета компании блокируются через двадцать четыре часа.

Я слышу, как мать шепчет: «Что?..» – но она не произносит это вслух. У нее гордость сильнее шока.

Арина сидит ровно. Я вижу, как ее пальцы лежат на коленях – спокойно. Но взгляд меняется: становится математическим, как у человека, который уже считает последствия.

– Следующий пункт, – Черданцев переворачивает лист. – Обязательное проживание. Господин Грачев и госпожа Соколова обязаны ночевать в особняке Грачевых минимум четыре ночи в неделю. Фиксация – биометрией.

Мать откидывается на спинку кресла так, будто ее ударили.

– Она не войдет в мой дом, – говорит Ирина. Голос ровный, но в нем металл.

Арина поворачивает голову к ней.

– Это не ваш дом, – спокойно говорит она. – Если бумаги Черданцева правдивы.

Я вижу, как у матери белеют пальцы на подлокотнике. Я успеваю сказать раньше, чем она сорвется:

– Хватит.

Обе смотрят на меня. Арина – с интересом. Мать – как на предательство.

Черданцев ждет, пока тишина снова станет его.

– Штрафные санкции, – продолжает он. – В случае отказа от условий или нарушения режима проживания акции автоматически переходят в благотворительный фонд. Управление переходит Совету директоров.

Он выдерживает паузу на «Совету директоров» намеренно. Я знаю, почему. Потому что Совет – это не абстракция. Это люди. И среди них есть те, кто готов разорвать компанию ради своего контроля.

Кирилл Авдеев не сидит в этом кабинете, но я чувствую его присутствие так же ясно, как запах дорогого табака. Он будет первым, кто поднимет руки и скажет: «Ну что ж, раз Марк не справился…»

Я смотрю на Черданцева.

– Я оспорю, – говорю я. – Сегодня же.

Черданцев кивает, будто ожидал.

– Вы можете подать иск, – отвечает он. – Но тогда активы траста будут заморожены до окончания разбирательства. По практике – до пяти лет. Компания не переживет этого.

Он кладет на стол папку с печатями, как доказательство, что у него все ходы записаны.

Пять лет. Заморозка. Совет. Кирилл.

Я чувствую, как внутри поднимается волна – не крик, нет. Холодная ярость. Та, что заставляет людей делать идеальные ошибки.

Мать смотрит на меня, и в ее взгляде впервые за утро появляется не лед, а страх – короткий, прячущийся за достоинством.

– Виктор… – выдыхает она, но слово застревает. Она не может позволить себе проклясть мужа при свидетелях. Не при мне. Не при ней.

Арина слегка наклоняется вперед.

– Значит, это ловушка, – говорит она.

Черданцев смотрит на нее почти уважительно.

– Виктор Грачев называл это… защитой, – отвечает он.

– От кого? – спрашивает Арина.

Черданцев не отвечает сразу. Он умеет молчать так, что молчание становится ответом.

От Совета. От Кирилла. От тех, кто надавит на меня, пока я буду в суде. От тех, кто использует любой повод, чтобы забрать власть.

От меня самого – если я пойду по привычному пути «сломать и победить» и тем самым открою им дверь.

Я смотрю на Арину. Она смотрит на меня. И я вижу, что у нее в глазах нет восторга от «больших денег». Есть злость. И любопытство. И что-то еще – упрямое, как гвоздь.

– Отлично, – говорю я. – Тогда решим проще.

Я достаю чековую книжку. Плавно. Демонстративно спокойно. Черданцев наблюдает, мать задерживает дыхание, Арина не двигается.

Я пишу сумму. Такую, после которой большинство людей забывают фамилию, ради которой пришли. Я отрываю чек и протягиваю Арине.

– Подпиши отказ, – говорю я. – Возьми деньги и исчезни.

Она не берет. Смотрит на чек, как на мусор, который кто-то положил на ее стол.

– Ты привык, что все продается? – спрашивает она.

– Я привык, что люди выбирают выгоду, – отвечаю я.

Арина поднимает на меня глаза.

– Дело не в деньгах, Марк.

Она произносит мое имя впервые. Без «Грачев». Без «вы». Просто «Марк» – как будто ставит меня в ряд обычных людей. И это раздражает сильнее, чем отказ.

– Тогда в чем? – спрашиваю я.

Она медлит. На долю секунды. Смотрит на Черданцева, потом на мать, потом возвращает взгляд мне.

– В правде, – говорит она. – И в том, что вы слишком уверены, что имеете право решать за всех.

Мать издает короткий звук – почти смешок, но без радости.

– Ты не имеешь права произносить слово «правда» в этом доме, – говорит Ирина.

– Это не дом, – отвечает Арина. – Это суд.

Черданцев поднимает ладонь.

– Госпожа Грачева, – говорит он мягко. – Прошу.

Мать замолкает, но взгляд ее становится острым, как лезвие.

Я убираю чек обратно. Не рву. Не бросаю. Контроль важнее эффектов.

– Хорошо, – говорю я Черданцеву. – Мы услышали условия. Что дальше?

– Дальше вы оба должны принять их, – отвечает он. – Или потерять все.

«Вы оба». Отец даже после смерти заставляет меня говорить «мы» с женщиной, которую я не выбирал.

Арина откидывается на спинку кресла.

– Принять можно по-разному, – говорит она.

– Не играй со мной, – отвечаю я.

Она усмехается едва заметно.

– Я и не играю. Я просто не люблю, когда меня считают слабым звеном.

Слабым звеном. В голове вспыхивает вчерашний лифт, ее взгляд, ее спокойствие. Она не слабая. Это проблема.

Черданцев закрывает папку, как будто ставит точку.

– На сегодня все, – говорит он. – Решение вы можете обсудить между собой.

Мать резко поднимается.

– Между собой? – повторяет она. – Вы предлагаете мне обсуждать это… с ней?

Черданцев выдерживает паузу.

– Виктор оставил это условием, – отвечает он.

Отец всегда умел заставлять людей делать то, что они ненавидят. Даже когда его рядом нет.

Мы выходим в коридор. Мать идет впереди – слишком быстро для ее статуса, но она держит спину ровной, будто сейчас не рушится привычный мир.

Арина задерживается у двери. Я делаю шаг, перехватываю ее путь не телом, а пространством. Коридор узкий, стены близко, воздух сухой.

– Соколова, – говорю я. – Послушай внимательно.

Она не моргает.

– Ты сбежишь через неделю, – говорю я. – Ты не выдержишь моего мира.

Я ставлю ладонь на стену рядом с ее головой – не касаюсь, не прижимаю. Просто обозначаю границу. Это не жест «зажал». Это жест «здесь я решаю, куда можно идти». И я вижу, как у нее напрягается подбородок.

– Ты так уверенно это говоришь, – отвечает она, – будто тебе есть что терять.

Есть. Компания. Люди. Репутация. И еще кое-что, чего нельзя произносить вслух: страх, что меня снова бросят – как бросали всегда, когда я был никому не нужен.

Но я не даю этому подняться в слова.

– Мне есть что защищать, – говорю я.

Арина делает шаг вперед – не к выходу, а ко мне. Так, что между нами остается минимум воздуха. Она не прижимается, не провоцирует. Просто забирает пространство обратно.

– А мне есть что доказать, – говорит она.

Ее голос тихий, но режет.

– Ты хочешь войны? – спрашиваю я.

– Я хочу справедливости, – отвечает она. – И я не отступлю.

Я смотрю на нее и впервые ясно понимаю: она не пришла за куском. Она пришла за правом стоять рядом и не просить разрешения. Такие не уходят «через неделю». Такие копают, пока не доберутся до костей.

– Ты думаешь, ты выиграешь? – говорю я.

– Поспорим? – отвечает она.

Это звучит не как кокетство. Это звучит как контракт.

Шаги матери отдаляются. Я знаю: она сейчас сядет в машину и будет молчать всю дорогу, а потом в особняке разнесет все до основания – и меня тоже, если я позволю Арине войти.

Я отступаю. Убираю руку со стены. Не потому что сдаюсь – потому что следующий шаг будет ошибкой. А я не могу ошибаться при свидетелях. Даже если свидетели – только старые панели и воздух.

Арина поправляет манжет пиджака. Жест спокойный, но в нем есть вызов: «Я не дрожу».

– Что ты собираешься делать? – спрашиваю я.

Она смотрит прямо в глаза.

– То, что вы не умеете, Марк, – говорит она. – Я буду выбирать сама.

Она разворачивается и идет по коридору к выходу. Каблуки стучат ровно, без спешки.

Я догоняю ее уже у двери – словами, не руками:

– Ты понимаешь, что это год?

Арина останавливается на полшага и оборачивается.

– Готовь гостевую комнату, Марк. Я остаюсь.

Дверь закрывается за ней мягко, почти вежливо.

Я стою в коридоре Черданцева и понимаю одну простую вещь: отец не оставил мне наследство. Он оставил мне партнера. Врага. Замок на запястьях.

И этот год будет самым длинным в моей жизни.

Глава 3

Арина

Чемодан оставляет темную полоску на светлом камне – как будто я уже что-то здесь испортила.

Ворота закрываются за машиной тихо, без театра. Дом впереди – не «красивый», а правильный: симметрия, стекло, холодная геометрия, где всё на месте и ничего не прощают. Я выхожу, выпрямляю спину автоматически, подхватываю чемодан и иду к входу, как на проверку. Внутри у меня привычка: не показывать, что вокруг давит.

У двери – датчик. Красный огонёк. Небольшая табличка с надписью, которую можно было бы не писать, но здесь любят, когда правила видны глазами: «Идентификация обязательна».

– Ладонь, пожалуйста, – говорит голос.

Не чей-то – системы. Умная дверь. Умный дом. Умная клетка.

Я кладу ладонь на стекло. Холодно, будто приложилась к зимнему окну. Огонёк меняется на зелёный. Короткий писк – и дверь раскрывается.

Я делаю шаг в холл, и тишина встречает меня первым – звенящая, ровная, как пустой зал банка в выходной. Здесь даже воздух кажется отфильтрованным.

В центре – лестница, широкая, без ковра, без «домашнего». По бокам – высокие окна, за ними серое небо. Ни одной мелочи, которая могла бы выдать жизнь: никакой чашки на столике, никакой забытой книги. Всё убрано. Всё стерильно.

Слева появляется женщина в темном платье – экономка, возраст примерно «не задавайте вопросов». В руках – планшет.

– Добрый день, – говорит она нейтрально. – Ваши документы для регистрации проживания.

«Регистрация проживания». Не «добро пожаловать». Не «располагайтесь». Формулировка как в отделе кадров.

– Давайте, – отвечаю я.

Она протягивает мне стилус. Я расписываюсь на экране, не читая мелкий текст – уже читала у Черданцева всё, что было важно. Здесь просто подтверждают, что я сама вошла в эту дверь.

– Вам подготовлена комната на втором этаже, – продолжает экономка. – Ужин в семь тридцать. Госпожа Грачева…

– Не нужно, – перебиваю я. – Я найду.

Экономка не спорит. Она делает шаг в сторону, освобождая проход, и я понимаю: она здесь тоже живёт по правилам. Не по желаниям.

Я поднимаю чемодан – колёсики глухо стучат по ступеням. На площадке второго этажа коридор длинный, одинаковые двери, одинаковый свет. Навигация по чужому дому.

Комната открывается по карте-ключу, которую мне выдали внизу. Щелчок. И снова тишина – плотная, будто стены умеют слушать.

Первое, что бросается в глаза: здесь слишком дорого, чтобы быть уютно. Мебель без изъянов, шторы идеально ровные, свет мягкий, но не живой. Даже запах – нейтральный, как в новом автомобиле, где химия маскирует любую человеческую следом.

Кровать заправлена так, что на ней страшно дышать. Я провожу пальцами по покрывалу – гладко, прохладно. Под ним белеет шелк белья, и он кажется ледяным, как обещание. Я резко убираю руку.

Чемодан ставлю у стены. Не распаковываю. Так легче помнить, что это временно. Хотя внутри уже есть цифры: год. Четыре ночи в неделю. Биометрия. Две подписи.

Я иду в ванную, проверяю, нет ли камер – глупо, но рука сама тянется к углам. В зеркале – моё лицо, аккуратное, собранное, как будто всё под контролем. Я смотрю себе в глаза и задерживаю взгляд, пока не исчезает желание отвернуться.

Снизу слышится звук – не шаги, не голоса. Скорее движение воздуха, как если бы открыли дальнюю дверь. Дом живёт, просто не для меня.

Я закрываю чемодан на замок. Щёлк. Маленькое действие, которое возвращает ощущение границ.

Иду к двери. В холле на втором этаже уже слышнее: кто-то разговаривает внизу. Мужской голос – короткий, рубленый. Марк. Он говорит так, будто каждое слово – приказ самому себе.

Я спускаюсь не торопясь. Не хочу выглядеть человеком, который прислушивается.

Внизу я вижу их сразу.

Ирина Грачева стоит у камина, хотя камин не горит. На ней светлый костюм – безупречный, как её осанка. Рядом – Марк, в тёмной рубашке, без пиджака. Рука на спинке кресла. Он смотрит на меня так, будто я не вошла, а вторглась.

– Вот и она, – произносит Ирина, не обращаясь ни к кому конкретно.

Я останавливаюсь на расстоянии. Не ближе, чем нужно. Ставлю чемодан рядом и кладу на ручку ладонь – как якорь.

– Добрый день, – говорю я.

Ирина слегка наклоняет голову.

– Вы быстро освоились, Арина… Сергеевна, – произносит она так, будто пробует мои имя-отчество на вкус и решает, насколько оно ей противно.

– Осваиваться тут нечему, – отвечаю я. – Условия простые.

Марк молчит. Его взгляд скользит по чемодану, по моим рукам, по лицу. Проверка. Оценка. Как будто он ждёт, где я дрогну.

– Вам показали комнату? – спрашивает Ирина.

– Да.

– Прекрасно, – говорит она и выдерживает паузу – слишком длинную для «прекрасно». – Надеюсь, вы не рассчитываете на… привилегии.

Я смотрю на неё прямо.

– Я рассчитываю на соблюдение договора. Всё.

Марк чуть прищуривается. В его лице нет удивления – только напряжение, словно он держит внутри целый офис и не даёт ему рухнуть.

– Ужин в семь тридцать, – повторяет Ирина то, что мне уже сказала экономка, но теперь это звучит как приказ. – Опаздывать не советую.

– Я не опаздываю, – отвечаю я.

Слова падают в пространство холла и остаются там, как отметка. Марк делает шаг вперёд – на полметра, не больше. Он не приближается ко мне вплотную. Он просто сокращает дистанцию до той, где разговор становится личным.

– Ты уверена, что понимаешь, куда влезла? – спрашивает он тихо.

Я не двигаюсь. Внутри на секунду поднимается привкус металла – слишком знакомый, как перед дракой в школьном коридоре, где никто не вмешается. Я сглатываю, не отводя взгляда.

– Я уже внутри, – отвечаю. – Теперь вопрос в другом: вы понимаете, что я не уйду, если меня будут выдавливать?

Марк смотрит ещё секунду. Потом переводит взгляд на мать.

– Я в кабинете, – говорит он. – До ужина.

И уходит, не сказав мне ни слова «здравствуй». Ни «проходи». Ничего. Просто отрезает себя от этой сцены. Это его способ не дать эмоциям выплеснуться.

Ирина провожает его взглядом, а потом возвращает его ко мне – ледяным, безукоризненным.

– Он слишком устал сегодня, – произносит она. – У него была… сложная неделя.

– У меня тоже, – отвечаю я.

Пауза. В ней слышно, как где-то в глубине дома щёлкает уведомление системы безопасности. Дом напоминает, что он живой.

– Вам понадобится что-то? – спрашивает Ирина.

Формально. Вежливо. Я слышу под этим: «Вы лишняя. Вы временная. Вы не задержитесь».

– Нет.

– Тогда до ужина.

Она уходит плавно, как будто не ходит, а перемещается. Я остаюсь в холле одна. И понимаю, что одиночество здесь – не пустота. Это инструмент. Оно давит так, что хочется заполнить его хоть чем-то: шумом, музыкой, разговором. Я не заполняю.

Поднимаюсь обратно в комнату и закрываю дверь на замок. Щелчок – маленькая победа, которая ничего не решает.

До ужина остаётся два часа. Я достаю ноутбук, открываю почту, смотрю на непрочитанные письма с работы. В другом городе меня ждёт обычная жизнь, где я знаю правила и людей. Здесь правила прописаны трастом, а люди – чужие.

Я отвечаю на два письма коротко, по делу. Затем закрываю ноутбук. Слишком легко раствориться в работе, чтобы не думать о том, что происходило в холле.

Я смотрю на кровать и не ложусь. Поймать сон здесь – значит позволить себе расслабиться. А расслабляться пока нельзя.

В семь двадцать я спускаюсь в столовую.

Столовая большая, но не праздничная. Длинный стол, на нём сервировка, тарелки выставлены как на витрине: всё симметрично, всё рассчитано. Слева стоит экономка, молча. Ирина уже сидит. Марк – напротив, чуть в стороне, так, чтобы видеть нас обеих.

Он не смотрит на меня сразу. Он смотрит на стол, на приборы, на стакан воды. Словно тренирует контроль.

Я сажусь на своё место. Сервировка настолько плотная, что вилок больше, чем вариантов выхода.

– Вы едите мясо? – спрашивает Ирина.

– Да.

– Отлично.

Еда появляется тихо, без лишних вопросов. Экономка ставит тарелки, уходит. В доме умеют делать, чтобы обслуживающий персонал растворялся. Здесь, похоже, всем удобнее, когда живые люди становятся частью интерьера.

Я беру вилку. Ирина берёт нож. Марк – воду.

Первые минуту-две мы едим в тишине. Я слышу только приборы и ровное дыхание.

– В каком городе вы сейчас работаете? – спрашивает Ирина, не поднимая глаз от тарелки.

– В Екатеринбурге.

– А-а, – тянет она. – Далеко от… столичных привычек.

– Привычки у меня не географические, – отвечаю я.

Ирина поднимает взгляд.

– Конечно. Вы же финансовый аналитик, верно? – произносит она так, будто «аналитик» – это слово, которое можно использовать и как комплимент, и как пощёчину.

– Верно.

– И у вас… хорошая должность?

– Руководитель направления.

– В двадцать шесть, – Ирина качает головой, будто удивляется не моим способностям, а тому, что это вообще возможно. – Звучит… амбициозно.

Я кладу вилку на секунду и смотрю на неё прямо.

– Это звучит как факт. Не как оценка.

Марк поднимает глаза. На секунду. Потом снова опускает. Он слушает.

Ирина улыбается – тонко, без тепла.

– Простите. В вашем окружении, вероятно, не принято поддерживать беседу.

– В моём окружении не принято задавать вопросы, если цель – ударить, – отвечаю я.

Тишина становится плотнее.

Ирина отрезает кусок мяса, не торопясь.

– Ударить? – повторяет она. – Вы воспринимаете всё слишком остро.

– Я воспринимаю всё точно, – отвечаю я.

Ирина смотрит на Марка, будто просит его вмешаться. Он не вмешивается. Он сидит ровно, будто поставил себе задачу: не дать этому ужину перерасти в сцену.

– Ваша мать… – начинает Ирина и выдерживает паузу, как будто выбирает слово, которое будет звучать прилично.

Я не двигаюсь. Внутри пальцы на секунду немеют – коротко, как спазм, который выдаёт тело. Я сжимаю салфетку, затем разжимаю. Не оставляю следов.

– Что моя мать? – спрашиваю я.

Ирина чуть наклоняет голову.

– Говорят, у неё были… сложности. Вредные привычки. Вы понимаете, о чём речь.

Она произносит это мягко, почти сочувственно. Но глаза у неё остаются холодными. Она не сочувствует. Она проверяет, где у меня тонкая кожа.

– Да, – отвечаю я. – Я понимаю.

– И как вы… справлялись? – продолжает Ирина. – Это ведь формирует характер. Особенно у девочек.

Я ставлю нож и вилку параллельно, как на официальном ужине, где нужно показать, что ты воспитан.

– Я справлялась работой, – говорю я. – Учёбой. Результатом.

Ирина чуть приподнимает бровь.

– Результатом? – повторяет она. – Как удобно.

– Удобно – это когда у тебя есть выбор, – отвечаю я. – У меня его не было.

Марк медленно поднимает голову. Его взгляд задерживается на матери, потом на мне. В нём – предупреждение. Не мне. Ей.

Ирина делает вид, что не замечает.

– Вы, наверное, из тех, кто считает, что бедность – романтичная школа жизни, – говорит она.

– Я из тех, кто считает, что бедность – это статистика, – отвечаю я. – И что выход из неё – тоже статистика. Я в неё вложилась.

Ирина на секунду замирает. Вилка в её руке дрожит так, что если бы я хотела, я бы это заметила и запомнила.

– Вы говорите, как бухгалтер, – бросает она.

– Я говорю, как человек, который умеет считать риск, – отвечаю я. – И цену.

Марк ставит стакан на стол. Не громко. Но звук стекла по дереву звучит как точка.

– Достаточно, мама, – говорит он ровно. – Мы здесь по делу.

Ирина резко поворачивает к нему голову.

– По делу? – её голос становится жёстче. – Это ты называешь «делом» – приводить в дом…

– Это не обсуждается, – перебивает Марк. – Это условие.

Он не повышает тон. Он просто срезает путь, как срезают лишние строки в договоре.

Ирина смотрит на него долго. Потом выпрямляется, как будто на неё надели корону.

– Разумеется, – говорит она. – Условие.

Она переводит взгляд на меня и добавляет:

– Тогда давайте договоримся сразу, Арина Сергеевна. В этом доме не будет истерик. Не будет скандалов. И не будет… лишних надежд.

Я медленно беру стакан воды. Пью глоток. Холод скользит по горлу и держит меня в рамках.

– Не волнуйтесь, – говорю я. – Я здесь не за надеждами. Я здесь за ответами.

Марк смотрит на меня коротко, будто ему не нравится само слово «ответы». Или то, что я их ищу здесь.

Ужин заканчивается так же тихо, как начался. Экономка убирает тарелки. Ирина уходит первой, не попрощавшись. Марк остаётся на секунду, как будто хочет сказать что-то, но не говорит.

– Комната тебя устроила? – спрашивает он вместо этого.

– Она слишком правильная, – отвечаю я.

– Это дом, – говорит он. – Здесь всё правильное.

– Тогда вам со мной будет неудобно, – отвечаю я.

Он смотрит на меня пристально. На его лице – усталость, которую он держит за зубами, как сигарету, которую нельзя вытащить при всех.

– Не лезь к матери, – говорит он.

– Я не лезу, – отвечаю я. – Она сама.

– Ты понимаешь, что ты для неё – напоминание? – спрашивает он.

Я чуть наклоняю голову.

– О чём?

Марк молчит секунду. Потом отводит взгляд.

– О том, что отец мог сделать всё не так, как она верила.

И уходит.

Я остаюсь в столовой одна. Смотрю на длинный стол, на пустые тарелки, на ровный свет. Дом снова становится тихим, как будто выключили звук.

В комнате я закрываю дверь и сажусь на край кровати, не снимая одежды. Шелк под ладонью холодный. Ледяной. Как контракт.

Я выключаю свет. Лежу, глядя в потолок. Сон не приходит. Вместо него – мысль, которая не отпускает: зачем Виктор сделал это? Зачем привязал меня к Марку? Зачем впустил в этот дом?

Я поднимаюсь, беру халат, накидываю на плечи. В коридоре темно, только мягкие ночные лампы у пола. Дом дышит ровно. Где-то далеко щёлкает сигнализация.

Я иду, пока не нахожу дверь с табличкой «Библиотека». Здесь таблички – тоже часть контроля: каждому месту имя, каждому имени – функция.

Внутри пахнет бумагой и пылью. Настоящей, не декоративной. Стеллажи высокие, тёмные. Лунный свет ложится на пол полосами через окно.

Я провожу пальцем по корешкам – книги стоят рядами, как армия. В этом доме даже знания выстроены по росту.

Мне нужна любая зацепка. Любая вещь, которую Виктор не успел стереть, как остальной быт.

Я вытягиваю наугад книгу – толстую, в кожаном переплёте. Открываю. Пыль сразу садится на пальцы серым налётом.

Листаю. Между страниц что-то плотное цепляется за бумагу. Я останавливаюсь и аккуратно вытаскиваю – фотографию.

Старая, чуть выцветшая. Два мужчины стоят, обнявшись за плечи, и улыбаются так, будто у них впереди длинная жизнь и никаких предательств. Один – Виктор Грачев, моложе, с живыми глазами. Второй… мой отец.

Сергей Соколов. Широкая улыбка, тёплый взгляд, руки сильные. У меня внутри всё сжимается не словами – дыхание становится короче, ладонь на фото дрожит, и я прижимаю бумагу сильнее, чтобы не выдать дрожь даже самой себе.

Я переворачиваю фотографию.

На обороте – надпись синей ручкой: «Братья. 1995».

Я смотрю на эти два слова так, будто это не чернила, а трещина в стене.

Мама говорила другое. Всегда. Что Виктор был врагом. Что он разрушил. Что он отнял. Что отец из-за него…

А здесь – «братья». Улыбки. Объятие.

Я слышу шаги.

Не рядом – в коридоре. Тяжёлые, ровные. Мужские.

Я быстро закрываю книгу, но фотографию не успеваю спрятать далеко – пальцы в пыли скользят. Я сжимаю её и прячу между ладонью и обложкой, будто это поможет.

Дверь библиотеки открывается без скрипа. Входит Марк.

Он в темной футболке, без часов, без бронежилета костюма. Волосы чуть растрёпаны – редкость. Лицо усталое, взгляд – не атакующий. Он замирает на секунду, увидев меня.

– Ты не спишь, – говорит он.

Не вопрос. Констатация.

– В твоём доме шумно, – отвечаю я.

Он кивает едва заметно, будто понимает, о чём я, хотя вслух здесь почти ничего не звучит.

– Здесь всегда так, – говорит он и делает шаг внутрь. – Ты ищешь повод сбежать?

Я держу книгу в руках крепче, чем нужно.

– Я ищу книжку, – отвечаю я.

Марк смотрит на книгу.

– В три часа ночи?

– Когда удобно, тогда и ищу.

Он подходит к столу, кладёт ладонь на спинку кресла, не садится. Тень от его фигуры падает на полосу света.

– Почему ты не уехала? – спрашивает он.

Я смотрю на него. Его глаза сейчас темнее, чем днём. И в них нет того хищного блеска, который был в церкви. Есть усталость. И что-то ещё – тяжёлое, как груз, который носишь годами.

Я не отвечаю сразу. Внутри у меня короткое движение: желание сказать правду и желание не давать ему оружие. Между ними – пауза.

– Потому что я никогда не сдаюсь, – говорю я наконец. – Как и ты.

Марк усмехается – без радости.

– Сдаётся тот, кому есть куда уходить, – отвечает он. – У тебя есть куда.

– Уже нет, – говорю я.

Слова выходят слишком честно. Я слышу это и не пытаюсь отмотать назад.

Марк смотрит на меня дольше, чем положено для «врагов». Потом переводит взгляд на стеллажи.

– Мама будет тебя ломать, – произносит он, будто сообщает прогноз погоды. – Не потому что ты плохая. Потому что ей так проще жить.

– Ты тоже так живёшь? – спрашиваю я.

Он медлит. В его лице мелькает раздражение – коротко, как искра. Но он не повышает голос.

– Я живу так, чтобы компания не развалилась, – отвечает он. – Чтобы Совет не забрал всё. Чтобы фамилия не стала поводом для чужой улыбки.

– И ради этого ты готов терпеть меня в доме? – спрашиваю я.

Он делает шаг ближе. Не вплотную. До той дистанции, где слышно дыхание.

– Я не терплю, – говорит он. – Я контролирую.

– Контроль не всегда работает, – отвечаю я.

Марк смотрит на мои руки. На книгу. На пыль на пальцах.

– Ты хочешь правды? – спрашивает он тихо.

– Да.

Он кивает, будто ставит отметку в голове. Потом разворачивается к двери.

– Тогда не лезь туда, куда не готова, – говорит он.

– А ты? – бросаю я вслед. – Ты готов?

Он останавливается у порога. Не оборачивается сразу.

– Я давно живу с тем, что не готов, – отвечает он наконец. – И всё равно делаю.

И выходит.

Дверь закрывается. Тишина возвращается, но теперь она другая: в ней остаётся его голос, его шаги, его признание без признаний.

Я разжимаю ладонь и вытаскиваю фотографию. Она тёплая от моей руки. На ней отец улыбается так, как не улыбался дома в последние годы.

Я держу фото перед собой, как улику.

– Что же между вами произошло? – шепчу я, глядя на его лицо.

И понимаю одно: я остаюсь здесь не потому, что меня заставили условия. Я остаюсь потому, что эта фотография – первый кусок правды, который не совпадает с тем, что мне рассказывали всю жизнь.

И это значит, что кто-то лгал.

Глава 4

Марк

Она опаздывает на три минуты.

Этого достаточно, чтобы у парадного входа особняка моё утро треснуло по краю, как стекло от перепада температур. Машина уже подана, мотор работает ровно. Я смотрю на часы – короткий взгляд, точная фиксация. Три минуты – не катастрофа. Но не ноль.

Дверь дома открывается. Арина выходит без спешки, как будто не чувствует, что время здесь – не её.

Темный костюм, собранные волосы, лицо спокойное. В руках – портфель вместо сумки. Чемодан она, видимо, уже разобрала: теперь она не гость.

Она подходит к машине, открывает заднюю дверь.

– Вперёд, – говорю я, не повышая голоса. – Сегодня ты не пассажир.

Она на долю секунды замирает, потом закрывает заднюю дверь и обходит машину. Садится рядом, пристёгивается. Движения точные, без суеты.

В салоне пахнет кожей и лёгким одеколоном, который давно въелся в обивку. Закрываю дверь, машина мягко трогается.

– Регламент, – начинаю сразу, пока дорога пустая. – В офисе ты держишься рядом. На Совете – молчишь и киваешь. Вопросы мне – после.

– Я думала, – спокойно отвечает она, – что меня пригласили не как декорацию.

– Тебя никто не приглашал, – отрезаю я. – Это траст.

– Тем более, – кивает она. – Траст не про декорации.

Я чувствую, как спина выпрямляется ещё сильнее, чем обычно – до неприродной ровности, от которой плечи будто становятся жёстче. Это не поза уверенности, это поза брони.

– Совет ждёт, что ты будешь ошибкой, – говорю я. – Я не собираюсь давать им это удовольствие.

– Совет ждёт, что ты будешь один, – отвечает она. – Теперь им придётся пересчитать.

Я поворачиваю голову, смотрю на неё боковым зрением.

– Не строй из этого романтику про «команду», – говорю. – Это не «мы». Это временный договор.

– У договора есть предмет, – отвечает она. – Наш – компания. Я буду делать то, что выгодно ей.

Фраза звучит так сухо, что внутри что-то сдвигается. Это не обещание мне. Это обещание системе. Для меня это и плюс, и проблема.

– Выгодно компании – слушать тех, кто знает расстановку, – говорю. – В зале Совета говорю я.

– А если кто-то будет врать в цифрах? – спрашивает она. – Тоже молчать и кивать?

Я сжимаю пальцы на руле чуть сильнее, чем нужно. Кожа под ладонями тёплая, швы впиваются в кожу.

– Если кто-то будет врать, – говорю тихо, – я сам задавлю.

– А если врать будут тебе? – не отстаёт она.

Я смотрю на дорогу. Москва с утра ещё не успела окончательно забиться, но проблески пробок уже появляются – красные полосы на навигаторе.

– Тогда ты будешь молчать, – отвечаю. – И запоминать. Потом скажешь мне.

– Запоминать – входит в мой функционал, – кивает она. – «Молчать» – нет.

Я выдыхаю коротко, через нос. Звук в салоне еле слышен.

– Соколова, – произношу, – там не место личным войнам.

– У меня нет личной войны с твоим Советом, – отвечает она. – У меня есть вопросы к твоему отцу.

Имя отца в её устах звучит чуждо. Я автоматически стискиваю челюсти, желваки на скулах напрягаются, и я чувствую это мышцами – как сигнал «стоп».

– Его уже нет, – говорю я. – Совет – есть.

– Тем более, – тихо отвечает она. – Мёртвые не врут. Врут живые.

Я замолкаю. Внутри коротко вспыхивает желание прижать её к стенке словом так, чтобы она надолго запомнила границы. Но я гашу импульс так же, как гашу сигарету в пустой пепельнице: быстро, без жалости.

Остальную дорогу мы едем в тишине. Только шуршание шин по асфальту и редкие уведомления на моём телефоне, лежащем в подстаканнике: Совет любит писать сообщения в последний момент, проверяя на гибкость.

У офиса машина въезжает в подземный паркинг. Лифт отдельный, из чистого бетона и стали. Здесь нет мрамора, нет «понтов», только функциональность.

Двери закрываются, я нажимаю «50». Арина смотрит на цифры, как на диаграмму: спокойно, без мерцания.

– Сотрудники уже знают? – спрашивает она.

– Знают то, что им нужно, – отвечаю. – Что у компании два директора и один центр принятия решений.

– И кто это? – поднимает она бровь.

Я смотрю прямо.

– Я.

Она усмехается едва заметно.

– Посмотрим, как это будет выглядеть на практике.

Лифт открывается в приёмную. Стекло от пола до потолка, вид на город – как на карту территории. Воздух пахнет кофе и озоном – серверная на этом этаже гудит постоянно.

Секретарь поднимается, выпрямляется ещё до того, как я выхожу. Улыбка отрепетированная, но не липкая.

– Доброе утро, Марк Андреевич.

– Утро, – киваю. – Это Арина Соколова. Со-директор. Оформить доступы, пропуска, всё по максимуму.

Секретарь на долю секунды расширяет глаза, но быстро возвращает лицо в норму.

– Конечно, – отвечает она. – Очень приятно.

Арина кивает в ответ. Без попытки понравиться. Просто фиксирует.

Дальше – коридор. Открытое пространство офиса, стеклянные перегородки, рабочие станции. Когда мы проходим, головы поднимаются одна за другой, как цветы за солнцем. Шёпот тянется за нами волной.

– Это она? – Та самая? – Говорят, у неё половина…

Обрывки слов цепляют уши, но я не замедляю шаг. Здесь паника размножается мгновенно, если дать ей время.

– У вас новый проект? – шутит кто-то из отдела маркетинга, но смех выходит вязким.

– Это ваш новый заместитель? – другой голос, более осторожный.

Я останавливаюсь ровно на секунду.

– Это со-директор холдинга, – говорю достаточно громко, чтобы услышали те, кто шепчется. – Привыкайте.

Кто-то неловко откашливается. Несколько взглядов сползают на клавиатуры.

Арина идёт рядом, плечи ровные. Боковым зрением замечаю: она не суетится, не прячется, не играет в «ой, я не при делах». Просто двигается через это поле взглядов, как через снег: надо – пройдём.

У двери кабинета я останавливаюсь.

– Ты пока у меня, – говорю. – Отдельный кабинет обсудим позже.

– Боишься, что я что-то подпишу без тебя? – вскидывает она бровь.

– Боюсь, что Совет решит, будто ты – слабое звено, – отвечаю. – И начнёт с тебя.

Она смотрит прямо в глаза.

– Это твой способ заботы?

– Это мой способ не тратить время на разбор завалов, – отрезаю.

В кабинете простор, стекло и тишина. Единственное, что нарушает её, – редкий звук уведомлений с почты и слабый гул кондиционера. Я бросаю на стол папку с повесткой Совета.

– Ознакомься за пятнадцать минут, – говорю. – Потом идём.

Она подходит к столу, не садится, листает документы стоя. Глаза бегут по строкам быстрее, чем у многих моих финансовых директоров. Я отмечаю это автоматически, как отмечаю показатели в отчётах.

Через десять минут она закрывает папку.

– Кирилл Авдеев – это «тот самый»? – спрашивает.

– Да, – отвечаю.

– Филиал на востоке – его детище?

– Тоже да.

– Тогда жди от него шоу, – спокойно говорит она.

– Обоснуй, – прошу.

– Слишком гладкая динамика по выручке, – кивает она на папку. – И слишком стабильный ФОТ для такого роста. Кто-то подделывает картинку.

ФОТ. Она сразу зацепилась за то, куда я бы посмотрел вторым шагом. У неприятия внутри вдруг появляется привкус уважения – как горький кофе без сахара.

– В зале не анализируй вслух, – говорю. – Пиши.

– На ладони? – усмехается она.

– На бумаге.

Совет собирается в большом зале на пятьдесят первом. Длинный стол, панорамные окна, город под ногами. Каждый стул здесь – голос, каждый голос – риск.

Кирилл уже на месте. Тёмный костюм, улыбка «свой парень», взгляд – как у продавца, который всегда знает, кто перед ним: клиент или товар.

– Марк, – растягивает он моё имя так, будто мы друзья детства. – Прими ещё раз соболезнования.

– Ты уже принимал, – отвечаю сухо.

Он переводит взгляд на Арину.

– А вот и наш неожиданный сюрприз, – говорит он. – Арина Сергеевна, верно? Очень рад.

Он протягивает руку. Арина жмет – коротко, без попытки разжать ситуацию улыбкой.

– Взаимно, – говорит она. – Вы отвечаете за восточный филиал?

Кирилл на секунду теряет ритм, но быстро возвращается.

– Вижу, вы уже изучили материалы, – кивает он. – Прекрасно. Тогда вам будет интересно, как хорошо мы сработали.

Он садится ближе к середине стола, где ему удобнее перехватывать разговор. Остальные члены Совета рассаживаются по местам – кто-то смотрит на Арину с любопытством, кто-то с настороженностью. Нейтральный Громов, седой, с тяжёлым взглядом, кивает ей коротко. Запоминаю.

Я сажусь на своё место во главе. Арина – справа, чуть позади линии. Так, чтобы не делать её мишенью в открытую, но не прятать.

Повестку зачитывают быстро. Первые пункты – рутина. Я мыслями уже в середине, на докладе по филиалу Кирилла.

– Пункт четвёртый, – говорит секретарь. – Результаты работы восточного направления.

Кирилл поднимается. Большой экран за его спиной загорается цветными графиками. Выручка ползёт вверх, как глянцевая картинка из презентации для инвесторов.

– Как вы видите, – говорит он мягко, уверенно, – за последний год наш филиал показал стабильный рост на двузначные показатели. Оптимизация расходов позволила сохранить ФОТ на прежнем уровне, не жертвуя качеством…

Я слышу его слова, но смотрю на цифры. Линии слишком ровные, перепады – слишком аккуратные. Я уже видел подобные презентации – чаще всего перед тем, как вывозить чужие ошибки в ручном режиме.

Рядом шуршит бумага. Арина двигает рукой – тихо, но звук режет тишину для тех, кто слушает.

Она вытаскивает из блокнота узкий листок, делает на нём несколько коротких пометок, складывает и пододвигает ко мне. Движение незаметное для остальных: стол большой, взгляды в основном на экране.

Я разворачиваю листок ладонью.

«Спроси про ФОТ в 3 квартале. И премии руководству филиала. Нормы не бьются».

Почерк чёткий, без завитков. Слова – как формулы. Никаких эмоций. Только «спроси».

Я поднимаю глаза на Кирилла. Он продолжает говорить, голос у него чуть вязнет в собственной самоуверенности.

– …мы считаем, что данный вектор может быть масштабирован на остальные регионы…

Я опускаю взгляд на листок ещё на секунду. Внутри всё становится яснее, чем до Совета. Она увидела то, что и я, но раньше. И дала мне инструменты, не вылезая вперёд.

Я кладу листок под папку.

– Вопрос, – говорю, когда Кирилл выдерживает паузу.

Он поворачивается ко мне, улыбка чуть расширяется.

– Да, Марк?

– Фонд оплаты труда в третьем квартале, – произношу я. Голос тихий, контролируемый. – Почему при росте выручки он стоит на месте?

Кирилл моргает. Один раз. Это мелочь, но я вижу.

– Мы… оптимизировали процессы, – отвечает он. – Сократили издержки, пересмотрели графики…

– Пересмотрели графики, – повторяет Громов, наклоняясь вперёд. – То есть нагрузку на людей?

– Разумеется, в рамках ТК, – быстро добавляет Кирилл.

Я чувствую, как на шее, под воротом рубашки, медленно начинает пульсировать вена – не от страха, от давления внутри. Я держу лицо ровным.

– А премии руководству филиала за тот же период? – продолжаю. – В отчёте они не выделены.

Кирилл проводит языком по губам. Это движение он всегда делает, когда у него в руках не все карты.

– Они включены в общую статью, – отвечает он. – Но это… несущественные суммы.

– Для кого? – спрашивает Арина вдруг.

Голоса в зале замирают.

Я поворачиваю к ней голову. Она смотрит не на Кирилла, а на экран.

– Для людей, у которых графики, – продолжает она. – Или для руководства, которому выписали бонусы на фоне «оптимизации»?

Громов откидывается на спинку кресла, складывает руки на груди.

– Хороший вопрос, – говорит он.

Кирилл улыбается, но в улыбке появляется сталь.

– Госпожа Соколова, – протягивает он, – вы, вероятно, не знакомы с деталями мотивации ключевых…

– Я знакома с арифметикой, – перебивает она спокойно. – И вижу, что ваш ФОТ не может так себя вести при этих показателях выручки, если вы не гении бесплатного труда.

Я мог бы её остановить. По плану – должен. Но я не останавливаю. Я смотрю на реакцию Совета.

Несколько голов синхронно поворачиваются к Кириллу. В воздухе меняется температура – не в градусах, в внимании.

– Предлагаю, – вмешиваюсь, – детально разобрать структуру ФОТ по филиалу и представить нам корректный отчёт на следующем Совете.

Это не просьба. Это повестка.

Кирилл кивает чуть резче, чем нужно.

– Разумеется, – говорит он. – Мы подготовим.

Я вижу, как в его глазах мелькает ненависть – короткая, направленная уже не только на меня. Он отмечает Арину. Ставит её в красную зону.

Совет идёт дальше, но главное уже случилось: я не выгляжу слепым, Совет увидел, что картинка Кирилла не идеальна, а Арина показала, что она не украшение для протокола.

После заседания коридоры наполняются гулом голосов, как улей после встряски. Члены Совета расходятся, обмениваясь фразами.

– Интересная девушка… – Слишком дерзкая… – Мозги есть, не спорь…

Кирилл останавливается рядом со мной на секунду, когда мы выходим из зала.

– Неплохо, – говорит он вполголоса. – Нашли себе… помощницу. Умную.

– Тебе всегда не нравились умные люди, – отвечаю я. – Они портят схемы.

Он чуть склоняет голову.

– Схемы портят те, кто не умеет играть в долгую, – говорит он и проходит мимо.

Арина ждёт меня у окна, глядя на город. Руки скрещены на груди, лицо спокойное. В отражении стекла видно, как на неё смотрят сотрудники: не в лоб, из-под тишины.

– Ты переборщила, – говорю я, подходя.

– Где? – спрашивает она.

– Когда полезла с вопросом напрямую, – отвечаю. – Тебе пока рано открыто нападать на члена Совета.

– Я задала вопрос, – поправляет она. – Нападение – это когда у человека нет опции ответить.

Я молчу секунду. Внутри спорит два ощущения: раздражение от того, что она вышла из моей схемы, и признание того, что шаг был точный.

– Совет теперь знает, что ты видишь цифры, – говорю. – Они будут осторожнее рядом с тобой.

– Прекрасно, – кивает она. – Осторожные враги предсказуемее.

Слово «враги» повисает между нами. Я не уточняю, кого она туда записывает – их, меня или всех вместе.

Вечером кабинет пахнет кофе, который давно остыл, и бумагой. За окном город перелистывает свои огни. Я сижу за столом, проверяю письма по итогам Совета: кто недоволен, кто пытается продавливать повестку дальше.

В дверь стучат.

– Да, – говорю.

Заходит Арина. Без стука она пока не входит. Это странно успокаивает.

– Тебе что-то нужно? – спрашиваю.

– Ты вызывал, – напоминает она.

Точно. Я отправил ей короткое сообщение через секретаря: «Зайдите ко мне после шести».

Я встаю, подхожу к кулеру, наливаю в стакан воды. Не себе – ей. Протягиваю.

– Здесь не принято поить обвиняемых, – говорит она.

– Здесь принято поить тех, кто сегодня не дал нам влететь в дыру, – отвечаю.

Она берёт стакан, смотрит на воду, как на эксперимент.

– Ты мог сделать то же самое без меня, – говорит она.

– Мог, – подтверждаю. – Но сделал бы позже. А позже – иногда уже поздно.

Она делает глоток. Вода в этом здании всегда чуть холоднее, чем комфортно. Для меня это способ не засыпать.

– Ты могла утопить Кирилла, – продолжаю. – Встать, ткнуть его носом в несостыковки, заставить Совет смотреть только на тебя.

– Мне не нужен цирк, – отвечает она. – Мне нужен эффективный холдинг.

Фраза звучит почти как в инструкциях к инвесторам, но из её уст она получает вес.

– Ты понимала, что дала мне преимущество? – спрашиваю.

– Я дала преимущество компании, – поправляет она. – А ты – её генеральный. Пока.

«Пока» застревает в воздухе.

– Ты забыла, что у тебя тоже пятьдесят один процент в управлении, – говорю.

– Я помню, – отвечает она. – Но я не путаю контроль с компетенцией.

Слишком прямое попадание. Я улыбаюсь уголком губ – не потому что смешно, а потому что по-другому выпустить напряжение сейчас не получается.

– Значит, ты решила играть со мной в одной команде? – спрашиваю.

– Я решила не давать Кириллу инструментов против нас, – отвечает она. – Это всё.

«Нас». Слово звучит странно. Слишком совместно для нашего статуса. Но в нём есть рациональность, от которой не отмахнуться.

Я возвращаюсь за стол, опираюсь руками о столешницу.

– Совет сегодня увидел не только цифры, – говорю. – Они увидели тебя. Умную. Жёсткую. Не свою.

– Ты напуган? – спрашивает она.

– Я не люблю сюрпризы, – отвечаю.

– Тогда тебе стоило прочитать завещание до похорон, – сухо бросает она.

Глава 5

Арина

Дверь к маме открывается с третьего звонка – и я сразу вижу в проёме не её, а запах.

Кислый, тяжёлый, въевшийся в обои и в меня – будто я опять пятнадцать и снова считаю, сколько минут можно провести внутри, чтобы не вынести это на кожу. На коврике – крошки. На ручке – липкое. Мама стоит босиком, в растянутой футболке, волосы сбились в комок. Глаза водянистые, но не пустые. И это хуже: значит, она всё понимает.

– О, – говорит она и улыбается, как будто мы встретились случайно в магазине. – Ты.

Я держу пакет с продуктами так, будто он щит. Глупо. В пакете яйца и хлеб не защищают.

– Я звонила, – говорю я. Голос ровный. Я ловлю эту ровность и цепляюсь за неё. – Ты не брала.

– Телефон… – она машет рукой куда-то вглубь коридора. – Он там.

«Там» у неё всегда одно и то же. Там – где валяются вещи, там – где не видно лица.

Я вхожу. Не потому что хочу. Потому что если я уйду, это будет не про взрослую дистанцию. Это будет про бегство. Я себе это не прощаю.

Квартира встречает меня как всегда: узкий коридор, шкаф, который не закрывается, горка пакетов у стены. На кухне – немытая посуда, пепельница, хотя она клялась, что бросила. На столе – бутылка, наполовину пустая, и кружка с чаем, который давно остыл и стал темнее.

– Ты по работе? – спрашивает мама. – Или по совести?

Я ставлю пакет на тумбочку, аккуратно, как будто от аккуратности зависит, разнесёт ли нас на части.

– Я по тебе, – говорю я. И тут же добавляю: – И потому что ты не отвечала.

Она хмыкает.

– Как будто я обязана отвечать.

Я смотрю на её пальцы. На ногти с облезшим лаком. На синяк на запястье – старый, жёлтый. Она ловит мой взгляд и быстро прячет руку за спину, как ребёнок.

– Проходи, – говорит она и делает шаг в сторону, но будто в сторону моей жизни тоже.

Я прохожу на кухню. Сажусь не сразу. Сначала беру тряпку, вытираю липкое пятно со стола – механика, которая позволяет не говорить то, что режет. Мама наблюдает, покачиваясь на месте. Я вижу, как её колени чуть подламываются – она ловит равновесие, делая вид, что это смешно.

– Ты теперь богатая, да? – спрашивает она, наливая себе из бутылки в стакан. Руки дрожат, жидкость проливается. – Будешь меня стыдиться.

Я не смотрю на стакан. Если посмотрю – сорвусь.

– Я не стыжусь, – говорю я. – Я злюсь.

Слово вылетает. Слишком прямое. Я поджимаю губы, но уже поздно.

Мама оживляется, будто ей дали повод.

– Злишься, – повторяет она и усмехается. – Конечно. Ты же у нас правильная. Ты же у нас всё сама. А я… – она делает круг рукой, показывая на кухню, – я вот такая.

Я ставлю тряпку в раковину. Сжимаю край мойки так, что пальцы белеют. Ногти впиваются в металл.

– Ты не «вот такая», – говорю я тихо. – Ты выбираешь.

Она морщится, как от холодной воды.

– Ты пришла читать мне лекции? – спрашивает она. – Или похвастаться, что теперь живёшь у Грачёвых?

Я резко вдыхаю. Во рту появляется привкус металла – будто я прикусила язык.

– Не у Грачёвых, – говорю я. – По условиям траста. И я там не ради их фамилии.

Мама делает глоток. Морщится.

– Ради чего тогда?

Я молчу секунду дольше, чем нужно. Потому что если скажу «ради правды», это будет звучать как красивая фраза. А мне надо, чтобы это прозвучало как нож.

– Ради того, чтобы наконец перестать гадать, – отвечаю я. – Почему отец умер так, как умер. Почему ты развалилась так, как развалилась. Почему мне всю жизнь приходилось быть взрослой вместо тебя.

У неё на лице появляется что-то похожее на стыд. Быстро. Она прячет это за смехом.

– Ой, только не начинай… – она машет рукой. – Твой отец был святой. Все вокруг виноваты, кроме него. Кроме нас, конечно.

Я ловлю это «нас». Не «меня». Она пытается втянуть меня обратно в общий мешок, где ответственность размазывается и не липнет.

– Ты обещала не пить, – говорю я.

Мама смотрит на бутылку так, будто впервые её видит.

– Я… – она запинается, и голос становится тоньше. – Я старалась.

Я не говорю «не видно». Я вижу. Вижу и это, и то, как ей тяжело стоять ровно.

– Ты отвечала мне неделю назад, – говорю я. – Нормально. Голос был… – я ищу слово, – твой. А потом тишина. Я приехала. И вот.

– «Вот», – повторяет мама и вдруг злится. Глаза становятся острее. – А ты думаешь, тебе правда поможет? Думаешь, если раскопаешь, всё станет чистым и правильным?

Я не отвечаю. Мама наклоняется ближе, и от неё пахнет спиртом и сладкими духами, которыми она пыталась перекрыть всё остальное.

– Там не одна правда, Арина, – шепчет она. – И тебе это не понравится.

У меня внутри что-то перетягивается. Я держу лицо, но спина становится слишком прямой – как будто позвоночник заменили на железо.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

– То, что ты всю жизнь верила в одну сказку, – говорит мама, и в голосе появляется яд. – А сказка… она удобная. Особенно тебе. Особенно Виктору.

Я резко выпрямляюсь.

– Виктору? – повторяю я.

Мама опускает взгляд. Слишком поздно. Слова уже вышли.

– Забудь, – бросает она. – Я пьяная.

– Нет, – говорю я. Я встаю, и стул скрипит так громко, будто кричит вместо меня. – Ты не имеешь права бросать слова и прятаться за «пьяная».

Она отступает на шаг. Потом снова делает вид, что ей всё равно.

– А ты не имеешь права требовать, – огрызается она. – Ты всегда требовала. Всегда была… – она ищет, – железной.

Я смотрю на неё. На женщину, которая когда-то держала меня за руку на школьном дворе и обещала, что всё будет хорошо. Это воспоминание приходит не картинкой, а холодом в горле.

– Я не железная, – говорю я. – Я просто не могу себе позволить быть как ты.

Мама вздрагивает, будто я ударила. Глаза наполняются водой. Она быстро вытирает щёку тыльной стороной ладони – грубо, неженски.

– Иди, – говорит она. – Спасай свои акции. Спасай свою правду. Только не жди, что она тебя обнимет.

Я беру пакет. Не тот, что с продуктами – его я оставляю на тумбочке. Беру сумку. Ключи. Телефон в кармане. Всё – как на выход из горящего здания: быстро, без лишнего.

– Я не жду от правды объятий, – говорю я у двери. – Я жду, что она перестанет душить.

Мама стоит в коридоре, обхватив себя руками. На секунду она выглядит меньше, чем я помню. И от этого хочется сделать шаг назад, взять её за плечи, встряхнуть, заставить проснуться.

Я не делаю этого. Я выхожу.

В подъезде пахнет кошками и сыростью. Я спускаюсь по лестнице, не вызывая лифт – мне нужна эта ступенчатая боль в ногах, чтобы не вернуться.

На улице холодный воздух режет лицо. Я делаю глубокий вдох. Ещё один. Руки всё ещё сжаты в кулаки. Я разжимаю пальцы по одному, будто отцепляю себя от её кухни.

Только правда. Только она. Иначе мы все так и будем стоять в этом коридоре – каждый в своём.

В особняке тишина звучит иначе: не как пустота, а как дорогая оболочка, в которой можно утонуть, если не держать голову.

Я прохожу мимо стекла и мрамора, мимо зеркал, где отражается моя фигура – слишком собранная для того, что внутри. Охрана кивает. Безымянный сотрудник проходит с папкой и отводит глаза. Здесь всё умеет делать вид, что не замечает чужую боль. Удобный навык для больших домов.

Моя комната. Бывший кабинет Виктора. Я до сих пор не называю его «моим» без внутреннего сопротивления. Но сегодня сопротивление работает на меня: если это бывший кабинет Виктора, значит, здесь должны быть следы. Виктор не был человеком, который оставляет пустые стены.

Я закрываю дверь. Щёлк – и внутри сразу становится плотнее.

На столе – ноутбук, документы, блокнот. Офисные вещи. Они успокаивают. Но я пришла не за спокойствием.

Я обхожу комнату кругом. Не спеша. Как по сцене преступления – только преступление здесь старое и семейное. Картины на стенах выглядят слишком правильными. Тяжёлые рамы, дорогая живопись. Я останавливаюсь у одной – пейзаж, тёмная зелень, река, небо. Она висит чуть выше уровня глаз. Рама кажется массивной, как будто внутри спрятан не холст, а что-то более важное.

Я тянусь к краю рамы. Пальцы на секунду немеют – будто тело предупреждает: не трогай. Я трогаю.

Картина чуть двигается. Не свободно. С сопротивлением. Значит, крепление особое.

Я оглядываюсь на дверь. Прислушиваюсь. В коридоре тишина. Где-то далеко – приглушённый звук уведомления. Этот дом умеет шептать электронными сигналами.

Я подцепляю раму снизу. Осторожно, чтобы не грохнуть. Картина отходит от стены на пару сантиметров. За ней – не голая штукатурка. За ней тёмный прямоугольник.

Сейф.

Серый металл. Утоплен в стену так, что видно: делали не вчера и не на скорую руку. На дверце – кодовый замок. Шесть цифр. Никаких ключей, никаких отверстий, только гладкая панель и маленький экран, который спит.

Я смотрю на него и понимаю: вот она, точка. Не письмо, не намёки. Настоящая вещь, которую можно открыть – если знать как.

Я провожу пальцами по панели. Экран оживает слабым светом. Пальцы скользят по холодному пластику. Никаких подсказок.

Шесть цифр.

День рождения? Слишком очевидно. Дата смерти? Тоже. Виктор любил контроль, но не любил банальности. Я не собираюсь угадывать сейчас – не здесь, не в одиночку, не на эмоциях. Угадать – значит оставить следы попыток. А следы заметят.

Я отступаю на шаг. Смотрю на сейф так, будто он может заговорить. Он молчит. Он умеет.

Я возвращаю картину на место. Сначала кажется, что она встанет криво, но потом я ловлю паз – и рама становится ровной, как будто её не трогали.

Я делаю шаг назад, чтобы проверить. Всё выглядит идеально. А внутри стены – сейф.

Я выдыхаю медленно. Глубоко. Это не облегчение. Это решение, которое становится тяжёлым, но правильным.

Я поворачиваюсь к столу, беру блокнот. Пишу одну строчку: «Картина. Сейф. 6 цифр». Без деталей. Без догадок. Если кто-то увидит – ничего не поймёт. Если увижу я завтра – вспомню.

Слышится звук шагов в коридоре.

Я замираю. Не потому что боюсь быть пойманной за чем-то «плохим». Потому что здесь любое движение против Ирины – это игра на её поле.

Шаги приближаются. Останавливаются у моей двери.

Тук-тук. Легко. Вежливо. Как если бы вежливость могла скрыть контроль.

– Арина, – звучит голос Ирины. Ровный. Сухой. – Вы дома?

Я стискиваю ручку так, что пальцы снова белеют. Медленно кладу её на стол. Подхожу к двери.

– Да, – отвечаю я и открываю.

Ирина стоит в коридоре, как всегда – идеальная осанка, волосы уложены, взгляд холодный, но не истеричный. Она держит в руках папку. Как будто пришла по делам. Она всегда приходит «по делам».

– Я не хотела беспокоить, – говорит она, и в её тоне нет ни одной лишней эмоции. – Но мне нужно уточнить пару вещей по завтрашнему расписанию.

– Проходите, – говорю я.

Она входит. Оглядывается. Не как гость, а как хозяйка, проверяющая, всё ли на месте. Её взгляд скользит по стенам, задерживается на картинах – на секунду дольше, чем просто взгляд.

Я стою ровно. Лицо спокойное. Внутри – натянутая струна, но я не даю ей звенеть наружу.

– Марк будет в офисе до позднего вечера, – говорит Ирина, открывая папку. – Вам нужно подписать два документа. Я оставлю их здесь.

Она кладёт папку на край стола. Аккуратно. Как будто отмечает территорию.

– Хорошо, – говорю я.

Ирина поднимает взгляд.

– Как ваша мать? – спрашивает она неожиданно.

Вопрос звучит как формальность. Но в паузе после него есть что-то другое – проверка, укол, интерес. Я не могу решить, что именно.

– Жива, – отвечаю я. – Это уже неплохо.

Ирина чуть приподнимает бровь. На долю секунды в её лице мелькает что-то человеческое – быстрое, как тень.

– Не всем везёт с родителями, – произносит она и тут же возвращается к своему ровному тону. – Простите. Это лишнее.

Она делает шаг к стене. К картинам.

Я чувствую, как у меня в горле становится теснее. Не дышу секунду.

Ирина останавливается у той самой картины. Смотрит на пейзаж. Кончиками пальцев касается рамы – как будто проверяет, не пыль ли.

Я не двигаюсь.

– Виктор любил тайники, – говорит она, не глядя на меня. – Ему нравилось знать то, чего не знают остальные.

Я держу улыбку – тонкую, вежливую. Улыбка на случай угрозы. Она всегда у меня есть.

– Многие мужчины любят игры, – говорю я.

Ирина поворачивает голову. Взгляд у неё такой, будто он может резать стекло.

– Это не игра, Арина, – говорит она тихо. – Это защита.

Я слышу, как слово «защита» повисает в воздухе. От кого? От чего? От меня?

– Вы пришли предупредить? – спрашиваю я ровно.

Ирина делает шаг ближе ко мне. Не вторгается, но сокращает расстояние так, чтобы я почувствовала её присутствие.

– Я пришла напомнить, – произносит она. – Здесь всё имеет последствия. Даже любопытство.

Я смотрю ей в глаза. Не отвожу взгляд. Это единственное, что я могу себе позволить – не дрогнуть внешне.

– Я не любопытная, – говорю я. – Я осторожная.

Ирина чуть усмехается – краем губ.

– Это вы думаете, что осторожная, – отвечает она.

Она снова смотрит на картину. Её пальцы на раме замирают.

И тогда она произносит фразу, от которой у меня внутри становится пусто – как будто кто-то выключил звук, свет и воздух одновременно.

– Виктор всё предусмотрел. Всё.

Она говорит это спокойно. Как факт. Как приговор.

Я держу улыбку. Держу спину. Держу лицо. Но внутри по позвоночнику проходит холодная полоса, и пальцы на секунду становятся чужими.

Ирина отходит от картины, будто только что сказала что-то совершенно обычное.

– Документы подпишите до девяти, – добавляет она. – И не задерживайтесь сегодня допоздна. В доме… не любят ночных прогулок.

Она кивает и идёт к двери.

Я провожаю её взглядом. Не потому что хочу. Потому что если я перестану следить – она станет невидимой, а невидимые люди здесь опаснее всего.

У двери Ирина оборачивается ещё раз.

– И, Арина… – произносит она, будто между прочим. – Иногда то, что вы ищете, уже нашло вас.

Дверь закрывается за ней мягко, без хлопка. Как и всё в этом доме: даже угрозы звучат воспитанно.

Я остаюсь одна. Стою посреди комнаты, где за картиной спрятан сейф с шестизначным кодом, а в коридоре ходит женщина, которая знает слишком много.

Я подхожу к столу, беру блокнот и добавляю вторую строчку, коротко: «Ирина видит».

Рука не дрожит. Голос внутри – тоже ровный. Только теперь это ровное – не броня. Это маршрут.

Потому что назад дороги нет.

Глава 6

Марк

Телефон взрывается на столе одним коротким звонком – не мелодией, а сигналом тревоги.

Я поднимаю трубку и уже по первой паузе понимаю: это не «уточнить». Это «если сейчас не дернешься – завтра будут останавливаться линии».

– Говори, – бросаю я.

Голос на том конце пытается быть ровным, но слова сбиваются.

Логистика. Поставка. Документы «не бьются». Машины стоят на въезде на склад, а на складе – пусто, хотя по системе всё «принято». Обычная история для тех, кто не умеет отличать ошибку от саботажа.

Я слушаю и чувствую, как на виске начинает пульсировать вена – не больно, просто заметно. Как метроном, который показывает: время пошло.

– Ничего не подписывайте, – говорю я. – Никуда не отправляйте. Я буду через сорок минут.

– Но сегодня воскресенье…

– Именно поэтому, – отрезаю я и сбрасываю.

Воскресенье – это идеальное окно для чужих рук. Половина людей «не на связи», вторая половина делает вид, что не на связи, и всё, что проворачивают в тишине, в понедельник уже выглядит как факт.

Я смотрю на календарь на стене – пустой, потому что я не держу расписание на бумаге. И всё равно вижу мысленно: День десятый. Воскресенье. Четырнадцать ноль-ноль. До понедельника меньше суток, а до первого звонка от Кирилла – еще меньше.

Я набираю второй номер.

Она отвечает не сразу. На третьем гудке.

– Да, – голос ровный. Не сонный. Значит, она тоже не отдыхает.

– В офис. Сейчас, – говорю я.

Пауза короткая, но в ней есть раздражение. Не истерика. Просто точная оценка: «воскресенье», «с чего бы».

– Что-то случилось? – спрашивает она.

– Да, – отвечаю. – И если ты спросишь «что именно» по телефону, я сэкономлю минуту, но потеряю контроль. Поэтому просто приезжай.

– Адрес мне напомнить? – её голос сухой.

– Ворота откроются по твоему пропуску, – говорю я. – И, Арина… без костюма. Это не Совет.

Я произношу последнее чуть тише, чем первые слова. Сам не знаю зачем. Наверное, потому что костюм – это её броня, а броня на выходных выглядит слишком как война.

– Поняла, – отвечает она и кладёт трубку.

Я стою секунду в тишине квартиры, где никто не ждёт меня за ужином и никто не спрашивает, «когда ты будешь». Это преимущество и наказание одновременно.

Ключи. Куртка. Телефон. И привычное ощущение, что жизнь – это постоянный контроль ущерба.

В лифте зеркала отражают меня так, будто я чужой: лицо спокойное, взгляд собранный. На деле внутри уже идет расчёт: сколько потеряем, если это накроет поставки; кто получит выгоду; где Кирилл воткнул иголку.

Я выхожу на парковку, сажусь в машину, и город встречает меня тишиной выходного – редкой, обманчивой. В такие дни легче поверить, что всё нормально. А потом в понедельник не хватает одной подписи – и счета блокируются.

Две подписи.

Я не забываю об этом ни на минуту. Особенно сейчас, когда у меня есть партнёр, который может быть спасением. Или проблемой. Или одновременно.

Офис в воскресенье звучит иначе.

Двери открываются по карте, охрана кивает без слов. Лифты едут быстрее, потому что нет людей, которые нажимают кнопки без цели. На пятидесятом этаже воздух холоднее – кондиционеры работают, как всегда, будто у здания нет выходных.

Я включаю свет в кабинете, и стекло тут же отражает пустые ряды столов за перегородками. Внизу город живёт своей жизнью, но здесь – отдельный режим: тишина, гул серверов где-то в глубине, и ровный запах крепкого кофе, который я наливаю себе сразу, не думая.

На столе раскладываю папки по логистике, открываю доступ к системе. По цифрам всё «чисто». По реальности – машины стоят, документы не бьются. Значит, кто-то сделал так, чтобы в системе всё выглядело идеально.

Я пишу пару сообщений в общий чат руководителей направлений: «Нужны первичные по отгрузке. Сейчас». «Сканы ТТН. Сверка по контрагенту». Воскресенье не отменяет работу, когда речь идёт о миллиардах.

Проходит двадцать минут. Дверь кабинета открывается без стука – но она останавливается на пороге, будто вспоминает, что здесь всё равно мои правила.

Арина входит в джинсах и свитере. Волосы собраны не так строго, как обычно. На лице – минимум косметики, если она вообще есть. Боковым зрением замечаю странное: без костюма она выглядит не мягче. Она выглядит… живой. Настоящей. Как человек, а не функция в договоре.

Мысли останавливаются сами. У меня нет времени на «живую».

– Дверь закрой, – говорю я.

Она закрывает. Подходит ближе и смотрит на стол.

– Ты сказал «сейчас», – замечает она. – Значит, горит.

– Горит, – подтверждаю. – Садись.

Она садится напротив. Не рядом – напротив. Оставляет между нами стол как границу. И это правильно.

– Что именно? – спрашивает она.

Я коротко выкладываю: поставка на ключевой объект, машины стоят, склад не подтверждает, система показывает «принято». Если до утра не разрулим – завтра встанет линия, а в понедельник Кирилл вынесет мне мозг на Совете и предложит «временную помощь» от своих людей.

– Документы на контрагента? – спрашивает Арина.

Я бросаю ей папку.

– Вот.

Она открывает, пробегает глазами по первой странице. Быстро. Слишком быстро для человека, который «случайно оказался» в моём мире.

– Ты проверял связку ИНН – расчётный счёт? – спрашивает она, не поднимая головы.

– Проверял, – отвечаю. – Всё совпадает.

– Это не ответ, – спокойно говорит она. – Ты проверял вручную или доверился выгрузке?

Я сжимаю челюсть. Желваки тут же напрягаются – привычная реакция на то, что мне указывают на дырку в контроле.

– Выгрузке, – говорю я.

– Тогда начинаем заново, – произносит она и достаёт из сумки ноутбук.

Она не спрашивает разрешения. Просто включает, подключается к Wi‑Fi, открывает таблицы. В воскресном офисе щёлканье клавиш звучит громче, чем в будни.

– Ты смотришь слишком узко, – говорю я через пару минут, когда она уходит в детали накладных. – Это может быть не про документы. Это может быть про людей на складе.

Арина даже не поднимает головы.

– А ты слишком рискуешь, – отвечает она. – Людей ты сейчас не проверишь за час. Документы – да.

Я молчу. Потому что спорить с логикой – бессмысленно. Но раздражение всё равно поднимается, как привычка: я привык принимать решения сам. А теперь рядом человек, который делает это так же уверенно.

Мы работаем. Два часа. Три. Четыре.

Снаружи темнеет. В офисе лампы не меняют свет – он одинаковый, как одинаковыми должны быть отчёты. Кофе заканчивается, я ставлю вторую чашку. Арина воду почти не пьёт – только раз сжимает стакан в руке, потом ставит обратно, как будто холод её отвлекает.

Замечаю момент, когда она замирает над экраном. Пальцы на клавиатуре останавливаются. Не паника – фиксация.

– Что? – спрашиваю я.

– Смотри, – она разворачивает ноутбук ко мне.

На экране – цепочка платежей. Одна фирма. Вторая. Третья. И между ними – дырка, которую я раньше не видел, потому что смотрел на общий поток.

– Это прокладка, – говорит Арина. – Фирма-однодневка. По ней проходит часть оплат за логистику. Идут «услуги экспедирования», но по факту – это воздух.

Я наклоняюсь ближе. Гул серверов вдруг становится громче, словно офис подслушивает.

– Откуда ты уверена? – спрашиваю.

– У неё нет нормального штата, – отвечает она. – Нет транспорта. Нет адекватных расходов. Только входящие и исходящие. И ещё…

Она щёлкает по вкладке. Выводит реестр. Адрес регистрации. Учредитель.

Я смотрю и понимаю всё одновременно: не имя – не настолько глупо, чтобы поставить своё. Но связка. Телефон. Электронная почта домена, который я уже видел в отчётах Кирилла. Не прямое доказательство. Но направление.

Я чувствую, как пальцы на секунду немеют – коротко, будто кровь отступает. Потом возвращается. И вместе с ней приходит злость – чистая, холодная.

– Наглые, – говорю я тихо.

– Да, – отвечает Арина. – И очень уверенные, что ты не полезешь в мелкие проводки в выходной.

Я откидываюсь в кресле. Спина становится неестественно прямой, как будто тело само выбирает «держать удар».

– Ты только что сэкономила нам миллионы, Соколова, – говорю я.

Она смотрит на меня. В её глазах нет удовольствия от похвалы. Есть азарт – как у человека, который нашёл слабое место в конструкции и теперь хочет понять, кто её так собирал.

– Это не комплимент, – говорит она. – Это факт.

– У тебя всё – факты, – отвечаю я.

– Иначе я бы не выжила, – бросает она ровно и снова смотрит в экран.

Слова режут. Не потому что жалко. Потому что узнаваемо.

Я смотрю на цепочку платежей и мысленно собираю следующую схему: завтра – аварийное совещание, остановить выплаты, поднять первичку, выдернуть контрагента на проверку. В понедельник – поставить Кирилла в положение, где он будет оправдываться. Но делать это нужно аккуратно: у него всегда есть запасной выход, и этот запасной выход – Совет.

Я поднимаю телефон, набираю сообщение, но Арина останавливает меня жестом.

– Не сейчас, – говорит она. – Сначала сохрани скрины и выгрузки. Потом пиши. Если начнёшь дергать людей, следы могут «исчезнуть».

Я смотрю на неё и понимаю: она думает так же параноидально, как я. Просто без позы «я начальник».

– Делай, – говорю я.

Мы фиксируем данные. Сохраняем файлы. Сверяем даты. Составляем короткую записку с выводами, без эмоций. Рабочий язык – как нож: режет лишнее.

Через восемь часов после моего звонка в кабинете пахнет уже не кофе, а усталостью. Воздух будто стал плотнее. В голове гудит.

Я бросаю взгляд на часы – поздно. Воскресенье уходит в ночь, а у меня всё ещё нет ощущения, что ситуация под контролем. Есть только ощущение, что мы хотя бы нашли дверь, в которую нас пытаются толкнуть.

– Еда, – говорю я резко.

– Ты говоришь, как человек, который вспомнил о базовых потребностях из учебника, – отвечает Арина.

– Я говорю, как человек, который не хочет, чтобы ты упала в обморок и потом я искал, куда тебя девать, – отрезаю я.

Она приподнимает бровь.

– Забота?

– Экономия ресурсов, – отвечаю.

Я заказываю пиццу. Не из романтики «пицца в офисе». А потому что это быстро, горячо и не требует решения.

Когда курьер оставляет коробку у охраны, я забираю её сам. В офисе пусто, и шаги по коридору звучат слишком громко. Возвращаюсь в кабинет, ставлю коробку на стол.

– На салфетки не рассчитывай, – говорю.

– Я в детстве ела руками, – отвечает она. – Переживу.

Мы садимся не за стол, а на диван у окна – потому что так проще вытянуть ноги и не чувствовать себя снова на совещании. Внизу огни города мерцают. Тишина вокруг кажется почти личной.

Мы едим молча первые несколько минут. Это редкая тишина, которая не режет, а даёт отдышаться.

– Почему финансы? – спрашиваю я внезапно.

Она смотрит на меня, будто проверяет, не ловушка ли это.

– С чего такой интерес? – отвечает вопросом.

– Потому что ты не из тех, кто «просто выбрал профессию», – говорю я. – Ты из тех, кто выбирает оружие.

Пауза.

Арина опускает взгляд на кусок пиццы в руке. Потом поднимает на меня.

– Я хотела контролировать хаос, – говорит она.

Не «потому что мне нравится». Не «потому что папа». Коротко. В точку.

Эти слова ударяют мягче, чем могли бы, но точнее. Я понимаю их слишком хорошо.

– Я тоже, – вырывается у меня.

Я сразу жалею. Не потому что это слабость. Потому что это правда, которую я не раздаю направо-налево.

Арина не улыбается. Не делает вид, что услышала признание. Она просто кивает – едва заметно. Как будто фиксирует: «понятно».

Мы тянемся к коробке одновременно.

Пальцы соприкасаются на секунду. Сухой разряд статического электричества – мелочь, но в тишине она ощущается как щелчок. Мы оба отдёргиваем руки почти синхронно.

Неловко.

Не романтично.

Опасно именно тем, что слишком человечески.

Арина отводит взгляд к окну, делает вид, что ничего не произошло. Я делаю то же самое. В груди – не тепло и не «волнение». Просто странное ощущение, что я на секунду оказался не в роли CEO и не в роли «приёмного сына Виктора Грачева». А просто в своей коже.

– Завтра ты со мной на созвон по логистике, – говорю я, чтобы вернуть разговор в безопасное русло.

– Я уже с тобой, – отвечает она. – Это разница, которую тебе придется принять.

Я усмехаюсь коротко.

– Ты упрямая.

– Ты тоже, – бросает она.

Я смотрю на неё боковым зрением. В свитере и джинсах она выглядит так, будто могла бы быть кем угодно. Не наследницей. Не врагом. Не частью траста.

И это – самый опасный фокус.

Потому что с ней опасно не потому, что она враг.

А потому, что с ней слишком легко быть собой.

Глава 7

Арина

Марк смотрит на меня так, будто я пришла не на приём, а на заседание с повесткой «уничтожить».

– Ты уверена? – спрашивает он, и это звучит не как забота, а как проверка прочности.

Я стою перед зеркалом в своей комнате и поправляю серёжку одним точным движением. Платье тёмное, без блёсток и без просьбы «заметьте меня». Ткань ложится по фигуре так, что невозможно спрятаться – можно только держать осанку. Я выбираю второе.

– Я не для красоты, – отвечаю я, не глядя на него в отражении. – Я для контроля.

Он молчит секунду. Я слышу, как он выдыхает, как будто в этом доме даже воздух он сначала взвешивает, потом выпускает.

– В таком месте контроль стоит дороже, чем платье, – говорит он.

– Тогда ты должен радоваться, – отрезаю я и всё-таки встречаюсь с ним взглядом в зеркале.

Он стоит в дверях – чёрный костюм, белая рубашка, узел галстука затянут так, будто это не ткань, а удавка для собственных импульсов. Лицо спокойное, но на скулах – напряжение. Он не любит, когда вокруг слишком много людей. Не любит, когда его мир становится сценой.

А сегодня сцена будет. И меня туда ведут как доказательство.

– В машине, – говорит он. Коротко. Как приказ самому себе.

Я беру клатч, телефон, карточку пропуска. Ничего лишнего. В лифте между нами воздух плотный, как стекло: слышно только мягкий гул и моё ровное дыхание. Марк смотрит в табло, будто там ответы.

У входа в отель «Метрополь» нас встречает свет, музыка и слишком много улыбок. Сотрудники в одинаковых костюмах, охрана без имени, гости в дорогих тканях, которые шуршат от каждого движения. Всё здесь сделано так, чтобы человек чувствовал себя выбранным. На деле – просто купленным.

Марк идёт рядом, чуть впереди. Он не держит меня за руку. И это правильно. Нам не нужны жесты «пары». Нам нужно выглядеть как единица управления, которую нельзя разорвать на публике.

В фойе кто-то ловит его взгляд, кто-то торопится пожать руку. Он кивает, отвечает короткими фразами. Его привычная резкость здесь выглядит как «статус». Моя – как «угроза».

Шёпотки всё равно ползут:

– Это она? – Соколова… – Та, что по завещанию? – Да ладно…

Я не оглядываюсь. Не даю им подтверждения, что слышу. Просто иду, как по коридору офиса, где каждый шёпот – попытка залезть под кожу.

В банкетном зале тепло и ярко. Хрусталь, белые скатерти, свет, который делает всех моложе и проще. На сцене – логотип холдинга. Музыка негромкая, рассчитанная на разговоры.

Марк останавливается на секунду у входа и поворачивается ко мне.

– Дышишь? – спрашивает он, как будто проверяет датчик.

– Я не ломаюсь от люстр, – отвечаю я.

Он смотрит на мою шею – слишком быстро, слишком явно для человека, который обычно всё контролирует. И взгляд оставляет след, не в виде «приятно», а в виде раздражающего тепла под кожей, будто воротник стал теснее.

Марк моргает один раз и возвращает лицо в норму.

– Выглядишь… убедительно, – говорит он.

Это его версия комплимента. Скупая, почти непривычная. И именно поэтому цепляет сильнее, чем хотелось бы.

– Я не пришла выглядеть, – отвечаю я.

– Я тоже, – бросает он и ведёт меня дальше, к группе людей у столов.

Кирилл Авдеев замечает нас сразу. Он всегда замечает. Его улыбка включается раньше, чем он делает шаг, будто лицо – отдельный инструмент.

– Марк, – тянет он, подходя. – Рад видеть. И… – его взгляд скользит по мне, оценивающе, медленно, как по витрине. – Арина Сергеевна. Восемь лет – большой срок, Арина. Ты изменилась. Но я всё еще помню тебя… до того, как ты надела этот костюм и уехала из города.

– Это многое меняет? – спрашиваю я.

– Меняет тон, – улыбается он. – Здесь люди говорят честнее. Потому что думают, что никто не слушает.

– Ошибка, – отвечаю я.

Кирилл смеётся тихо, почти интимно.

– С вами скучно не будет, – говорит он и кивает в сторону бара. – Позвольте угостить вас шампанским?

Я беру бокал у проходящего официанта раньше, чем он успевает сделать жест «позвольте». Не хочу быть «угостили». Хочу быть «взяла сама».

– Спасибо, – говорю я Кириллу, – я уже.

Марк стоит рядом, и я чувствую, как его плечо чуть напрягается. Он слушает, хотя делает вид, что разговаривает с кем-то ещё – с человеком из Совета, безымянным, улыбчивым, слишком гладким. У Марка это отработано: быть в двух разговорах одновременно.

Кирилл наклоняется ко мне ближе, будто предлагает секрет. Его голос становится тише.

– Пройдёмся? – спрашивает он. – Там, где меньше ушей.

Я не должна. Это правило, которое Марк бы вырезал в камне: не отходить от него, не говорить с Кириллом наедине, не давать картинку.

Но мне нужна информация. И Кирилл это знает. Он не предлагает «прогуляться» – он предлагает крючок, на который я могу клюнуть.

Я делаю вид, что сомневаюсь. Ставлю бокал на поднос официанта, будто мне тяжело держать. На самом деле мне нужен свободный жест.

– Две минуты, – говорю я Кириллу.

И делаю шаг в сторону.

Мы идём к нише у окна, где свет мягче и музыка тише. Город внизу мерцает как экран: все эти огни, которые ничего не решают.

Кирилл поворачивается ко мне лицом и складывает руки в замок – жест спокойный, но в нём всегда есть «я управляю».

– Вам нравится роль совладелицы? – спрашивает он.

– Роль мне не нравится, – отвечаю я. – Мне нравится влияние.

Улыбка Кирилла становится шире.

– Честно, – произносит он. – Это редкость.

– Ты позвал меня сюда ради комплиментов? – спрашиваю я.

Он медлит ровно на секунду – как человек, который проверяет, насколько я быстрая.

– Ради сделки, – говорит он.

Я не двигаюсь. Только плечи становятся чуть ровнее, будто тело готовится держать удар.

– Предлагай, – говорю я.

– Вы умная, Арина Сергеевна, – начинает он. – И вы уже поняли, что Марк не отдаст вам власть по-хорошему. Он держит всё в кулаке. Он так устроен.

Я молчу. Не спорю. Не подтверждаю.

Кирилл продолжает, мягко, как будто речь о погоде:

– У меня есть компромат на его отца. На Виктора. Точнее… на то, что Марк считает «святым». На историю, которую он защищает.

Он выдерживает паузу, наблюдает.

– И что? – спрашиваю я.

– Помогите мне, – говорит Кирилл. – И вы получите свою долю деньгами. Чисто. Без этого года в особняке, без биометрии, без Ирины, без постоянного «подписывайся здесь».

– Ты хочешь, чтобы я слила Марка, – уточняю я.

– Я хочу, чтобы вы выбрали сторону, – улыбается Кирилл. – Марк – не сторона. Марк – клетка.

Он слишком хорошо подбирает слова. Слишком точно.

Я смотрю на него и думаю не о «сделке». Я думаю о сейфе. О дате на дереве. О фразе Марка в коридоре: «держите её под наблюдением». О том, как он держит мир так, будто если отпустит – всё рухнет.

Кирилл ждёт ответа. Ему нужен мой «да» или хотя бы «я подумаю».

Я даю ему то, что он хочет услышать, но не то, что он сможет использовать.

– Мне нужно время, – говорю я.

Он кивает, будто именно этого и ждал.

– Разумеется. Вы же любите считать.

Он наклоняется ближе.

– Только не говорите Марку, – добавляет он. – Он реагирует… жёстко. А я не хочу, чтобы вам было плохо.

«Вам было плохо» звучит как угроза в упаковке заботы. Я улыбаюсь – одной половиной губ, без тепла.

– Спасибо за предупреждение, – говорю я.

Мы возвращаемся к залу, и уже на подходе я чувствую взгляд. Не Кирилла. Другой. Тяжёлый, направленный в затылок.

Марк.

Он стоит у столов, окружённый людьми, но смотрит только сюда. Его лицо спокойное, но на скулах – напряжение. Он не двигается. Не спешит «спасать». Ждёт, чтобы увидеть, как я выйду из этого разговора.

Я иду ровно. Не ускоряю шаг. Не прячу глаза. Подхожу к нему.

– Всё нормально, – говорю тихо, как будто мы обсуждаем отчёт.

– Потом, – отвечает он так же тихо. И я слышу в одном слове всё: «потом ты объяснишь, что это было».

Я делаю глоток воды, которую беру у официанта. Горло сухое, как после долгой речи, хотя я сказала всего несколько фраз.

И именно в этот момент с другой стороны к Марку прилипает женский голос:

– Марк, ну наконец-то.

Я поворачиваю голову.

Алиса Рогова. Узнаваемая даже без представления: идеальная укладка, красное платье, взгляд, в котором слишком много уверенности в собственном праве. Она подходит вплотную, будто вокруг нет людей. Будто есть только она и он, а остальное – декорация.

– Ты как всегда прячешься в углу, – говорит она и касается его галстука, поправляя узел.

Это движение выглядит интимнее, чем поцелуй на публике. Потому что оно «по привычке». Потому что она делает это так, будто имеет доступ.

Марк не отстраняется сразу. Он замирает на долю секунды – не от удовольствия, а от неожиданности. Потом его челюсть напрягается, и он мягко убирает её руку.

– Алиса, – произносит он сухо. – Не сейчас.

– Всегда «не сейчас», – улыбается она и переводит взгляд на меня. – А это… кто?

«Кто» – без имени, без статуса. Просто предмет.

Я ставлю стакан на столик рядом и кладу ладонь на край – чтобы пальцы не выдали лишнее движение. Ноги на секунду становятся ватными, будто каблуки перестали держать вес. Я заставляю себя стоять ровно.

Марк отвечает раньше, чем я успеваю открыть рот:

– Это Арина. Со-директор.

Алиса моргает медленно.

– А-а, – тянет она. – Та самая. По завещанию.

– По документам, – поправляю я. – И по работе.

Она улыбается шире, как будто я сказала что-то смешное.

– Работа, – повторяет Алиса. – Конечно.

Её взгляд снова цепляется за Марка.

– Ты мне не звонишь, – говорит она, будто продолжает личный разговор. – Я переживаю. Ирина тоже, кстати.

Слово «Ирина» звучит как попытка ударить по мне и по Марку одновременно. Я вижу, как у Марка на виске начинает пульсировать вена – быстро, заметно. Он держит лицо, но тело выдаёт.

– Моя мать здесь ни при чём, – отвечает он.

Алиса наклоняется ближе, почти касаясь его плеча. Её пальцы снова тянутся к его рукаву – и я замечаю желание перехватить их. Не потому что «моё». Потому что это демонстрация, а демонстрации здесь опасны.

– Марк, – говорит Алиса мягко, – ты же знаешь, что я всегда на твоей стороне.

На стороне. Слово звучит слишком вовремя, слишком правильно. В этой игре «стороны» – валюта.

Марк смотрит на неё сверху вниз, и в его взгляде нет нежности. Есть усталость. И раздражение.

– Я сам выбираю сторону, – говорит он.

Алиса делает вид, что не слышит.

– Тогда выбери меня хотя бы на один танец, – улыбается она.

Музыка меняется. Сцена начинает играть что-то медленное, плотное. Танцевальная часть вечера. И Алиса, конечно, выбирает момент.

Я делаю шаг в сторону – не убегаю, просто освобождаю пространство. Пусть они разбираются сами. Мне не нужен этот цирк.

Но в груди вдруг становится тесно – как будто воздух в зале закончился, и я дышу через соломинку. Я беру новый бокал шампанского, просто чтобы занять руки. Стекло холодное, пальцы на нём слишком белые.

Я смотрю, как Алиса улыбается Марку, как будто у них есть общий секрет. И в этот момент рядом появляется Кирилл – как будто его вызвали.

– Всё хорошо? – спрашивает он, глядя на меня слишком внимательно.

– Прекрасно, – отвечаю я.

– Вижу, у Марка… насыщенная социальная жизнь, – произносит он.

Я делаю глоток. Пузырьки щекочут горло, но не снимают напряжение.

– Это его инвестиции, – говорю я чужим его же языком.

Кирилл усмехается.

– Осторожнее, Арина Сергеевна. В таких инвестициях быстро теряют контроль.

Его взгляд скользит по мне так же, как раньше по залу. Он наслаждается тем, что видит трещину. И я понимаю: он не просто предложил сделку. Он наблюдает, насколько я «человечна». Насколько меня можно задеть не цифрами.

Я поворачиваюсь к нему лицом.

– Ты хотел обсудить бизнес, – говорю я. – Давай обсудим.

– Я всегда обсуждаю бизнес, – отвечает Кирилл. – Особенно когда он… красивый.

Слова липнут. Я улыбаюсь коротко, без ответа.

И тут музыка становится ближе. Чья-то рука касается моего локтя – уверенно, без просьбы.

Марк.

Он не смотрит на Кирилла. Он смотрит на меня.

– Танец, – говорит он.

Не вопрос. Решение.

Алиса остаётся рядом, её улыбка трескается по краю. Кирилл делает шаг назад, будто уступает «право собственника». И я ненавижу, как это выглядит со стороны. Но ещё больше я ненавижу, что внутри становится легче от того, что Марк здесь.

Он ведёт меня на танцпол так, будто прокладывает маршрут через минное поле. Рука на моей талии – не ласка, а фиксация. Пальцы не сжимаются, но тепло ладони прожигает ткань платья.

– О чём вы говорили? – спрашивает он, когда музыка накрывает нас плотной волной.

– О бизнесе, – отвечаю я.

– Ты уходишь с ним в нишу и говоришь «о бизнесе», – его голос тихий, но в нём слышна сталь. – Ты считаешь меня идиотом?

– Я считаю тебя человеком, который любит контролировать, – отвечаю я. – И которому сейчас неудобно, что он не контролирует.

Его челюсть напрягается. Он делает шаг ближе, и расстояние между нами становится слишком маленьким для «делового».

– Ты играешь, – говорит он.

– Я собираю данные, – отвечаю я.

Его рука на талии чуть сдвигается, и я чувствую это всей кожей. Ноги снова становятся ватными – не от слабости, от того, как тело реагирует на близость, которую разум не планировал. Я держу лицо.

– Ты ревнуешь? – бросаю я.

Слова выходят остро, как игла. Я тут же жалею – не потому что «ой». Потому что в этой игре такие вопросы оставляют следы.

Марк смотрит мне в глаза.

– Я защищаю свои инвестиции, – отвечает он.

Он произносит это спокойно, почти ровно. Но я вижу: на его виске всё ещё пульсирует вена. И танец становится не танцем, а борьбой за дыхание.

– Тогда расслабься, – говорю я. – Я не инвестиция, которая продаётся по первой цене.

– Ты – инвестиция, которая может взорвать всё, – отвечает он.

– И ты это знаешь только сейчас? – спрашиваю я.

Он молчит. Музыка тянет нас по кругу, и вокруг мелькают чужие лица, чужие улыбки, чужие оценки. Алиса где-то рядом, я чувствую её взгляд спиной. Кирилл, я уверена, тоже смотрит.

Марк наклоняется ближе, так что его дыхание касается моего уха. Голос становится ещё тише.

– Не смей играть с Кириллом, – говорит он. – Он сожрёт тебя.

Это звучит не как «я ревную». Это звучит как предупреждение человека, который видел, как таких ломают. И в этом предупреждении нет красивых слов. Есть только опыт.

Я поворачиваю голову чуть-чуть, ровно настолько, чтобы ответить ему в ту же дистанцию.

– Я не еда, Марк, – говорю я. – Я охотник.

Он замирает на долю секунды. Рука на моей талии становится жёстче, как будто он удерживает не меня – себя.

Музыка обрывается на переходе, и вокруг слышны аплодисменты, смех, звон бокалов. Но я слышу только его дыхание и собственное, слишком ровное для того, что происходит.

Марк не отпускает меня сразу.

– Тогда запомни одно, – говорит он, глядя мне в глаза. – Охотников тоже пристреливают.

И в этот момент я понимаю: сегодняшний вечер не про свет и шампанское. Он про объявление войны.

Только я ещё не знаю, кто выстрелит первым.

Глава 8

Марк

В офисе в выходной звук уведомлений слышится громче, чем в будний день.

Тишина не глушит, а выносит на поверхность всё лишнее: щелчок лифта, шорох кондиционера, собственные шаги по стеклянному коридору. Я ставлю стакан с кофе на стол и не пью. Кофе пахнет правильно – горько, ровно, как контроль. В голове – не кофе.

В голове – рука на её талии и взгляд Кирилла, который цеплялся за Арину, будто он уже что-то забрал и теперь просто проверяет, заметил ли я.

Я открываю ноутбук, поднимаю доступы к финансовым отчётам по внутренним займам. Не потому что «вдруг». Потому что «слишком удобно». За последний квартал в цифрах начали появляться гладкие, почти красивые линии. Они всегда появляются перед тем, как кто-то собирается объяснить провал «рынком».

Рука сама сжимает мышку сильнее. Челюсть сводит.

Дверь кабинета не стучит – она открывается, как будто у человека есть на это право. Это право есть у двух типов людей: у тех, кто работает со мной много лет, и у тех, кто считает, что может.

Кирилл входит с улыбкой, которая не касается глаз.

– Даже в субботу на посту, Марк? – он окидывает взглядом стол, экран, папку у края. – Трогательно.

Я не предлагаю ему сесть.

– Ты тоже в субботу на посту, – отвечаю я. Голос тихий. Такой обычно слышат только те, кто понимает, что крик уже был – и закончился. – Или зашёл проверить, не скучно ли мне без твоих советов?

Кирилл усмехается, подходит ближе, останавливается у окна. Панорама города за стеклом – дорогая открытка. Он любит стоять так, чтобы свет делал его «правильным».

– Советы? – он склоняет голову. – Я зашёл по делу. На приёме ты был… напряжён.

Я не моргаю.

– Ты был слишком близко к Арине, – говорю я.

Слова ложатся на стол между нами как папка с грифом. Кирилл не сразу отвечает. Он выдерживает паузу – любит паузы. В паузах люди начинают оправдываться. Я не начинаю.

– Вот оно что, – наконец произносит он. – Ты решил поиграть в рыцаря?

Я медленно откидываюсь в кресле. Спинка не скрипит – в этом кабинете даже мебель умеет держать лицо.

– Я решил напомнить тебе границы, – говорю я. – Она со-директор. И она живёт в одном доме со мной по условиям траста. Твои «знаки внимания» в эту конструкцию не вписываются.

Кирилл поворачивается от окна. Глаза становятся уже.

– Ты говоришь «она», а звучит как «моё», – мягко бросает он.

Я улыбаюсь ровно, без радости.

– Ты пришёл спорить о семантике? Или у тебя есть причина ходить вокруг неё кругами?

Кирилл делает шаг ближе. Запах его дорогого парфюма режет нос – слишком сладкий, как обещания.

– Причина одна, Марк, – говорит он тише. – Компания. Ты слишком долго жил с мыслью, что контролируешь всё. А у нас уже… проблемы.

Я смотрю на него внимательнее. Он произносит «проблемы» так, будто это не риск, а козырь. Я жду продолжения.

Кирилл поднимает ладони в жесте «я же не враг».

– Ты правда думаешь, что бухгалтерия сама по себе вдруг стала ошибаться? – он кивает на мой экран. – Или что некоторые документы не менялись там, где им не положено?

Внутри что-то щёлкает. Не удивление – подтверждение.

– Ты это знаешь, – говорю я.

Кирилл усмехается.

– Я многое знаю, – отвечает он. – Вопрос в другом. Ты уверен, что готов знать всё? И что Арина… – он делает паузу, – безопасна в этой истории?

Я встаю. Не резко – достаточно, чтобы стол между нами перестал быть барьером. Костяшки на руках белеют, когда я упираюсь ладонями в край столешницы.

– Не тяни её сюда, – произношу я. – Если ты решил играть с документами – играй со мной.

Кирилл поднимает брови.

– Я? – он делает шаг назад, будто я брызнул кислотой. – Я вообще-то в совете директоров, а не в подвале с архивами. Ты же любишь всё делать сам. Как в детстве. Как всегда.

Он разворачивается к двери, но на пороге оборачивается.

– И, Марк… – голос становится почти дружеским. – Ты можешь продолжать держать её за талию на танцах. Но если ты действительно начнёшь копать, подумай, кто первый окажется под ударом.

Он выходит. Дверь закрывается мягко. Как и всё в этом здании: даже угрозы здесь – на доводчиках.

Я остаюсь стоять, глядя в стекло, где отражается моё лицо. Челюсть всё ещё каменная. Я заставляю её расслабиться – на миллиметр. Не больше. И не из заботы о себе.

Из расчёта.

К архиву ведёт служебный лифт. В нём пахнет озоном и металлом – как в серверной, где нет места человеческому. В подвале прохладно. Свет белый, без компромиссов. Здесь нет стеклянных перегородок, нет дизайна. Только коробки, папки, стеллажи и дверь с табличкой «Архив».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.