Ашимов И.А.
Метафизика тихого конца и начала нового человека (Философский автофэшн)

Предисловие

Книга представляет собой философское размышление о «тихом конце» человека, то есть не как катастрофическом событии, а как постепенной трансформации идентичности, сознания и жизненных ролей. Попытался выстроить обратную траекторию жизненного пути: от зрелости и старости к молодости и детству, демонстрируя, что страх смерти не является статичным феноменом, а развивается вместе с личностью и её профессиональным и духовным становлением.

Особенность текста – соединение автобиографического нарратива с философской рефлексией. По сути, получился философский автонарратив, ибо, личный медицинский и научный опыт превращается в антропологическую лабораторию, где смерть рассматривается мною не только как биологический предел, но и как феномен социальной утраты, профессиональной трансформации и духовного поиска. В книге излагается, во-первых, концепция «тихого конца» как процесса внутренней перестройки личности, а, во-вторых идея «тихого начала» – рождения новой формы человека в условиях технологической эпохи. Тем самым работа выходит за рамки частной автобиографии и формирует философию переходных состояний человеческого существования.

По сути, данная работа является философским экспериментом, проведенном в «антропологической лаборатории» собственной жизни. Каждая глава здесь – это символическая остановка, в которой не просто вспоминаются события, а фильтруются смыслы сквозь призму конечности, ведь только близость границы делает каждый час жизни бесценным активом.

Актуальность философии конечности человека

(Вместо введения)

Недавно увидел свет две мои научные монографии: «Философская эсхатология» и «Философия незамеченной трансформации». Первая представляет собой развернутую научную доктрину предельных состояний современного человека и цивилизации в условиях техно-гуманитарного кризиса, тогда как во второй отражены итоги философского анализа скрытой антропологической мутации человека в эпоху нейротехнологий, искусственного интеллекта и проектов трансфера сознания. Нами проведена философская интерпретация конца как процесса утраты меры, субъектности, ответственности и смысловой целостности человека в эпоху ускоренного технологического развития.

Нужно отметить, что трансформация человека нами трактуется как цепь допустимых и недопустимых форм «передачи эстафеты» от биологического и культурного субъекта к техносистемам, алгоритмам и искусственному интеллекту. При этом особое внимание нами уделено антропологическим точкам невозврата, критериям допустимости технологий, проблемам нейро- и биоинженерии, медицинской этики, киберфилософии, гуманитарных технологий и социально-когнитивных искажений реальности. В вышеуказанных книгах речь идет о разработанной нами концепции антропологического предела, которая показывает, что технологическое расширение человеческих возможностей переходит в качественное изменение онтологического статуса человека – от субъекта смысла и морали к вычислительному объекту техносферы.

Нужно также отметить, что обе монографии сочетают философский, нейронаучный, культурологический и художественно-антропологический анализ, формируя не только целостную доктрину критики трансгуманизма и постгуманизма, но и вводя и систематизируя оригинальные концепты эстафетной гуманологии, техноэстафеты, этики запаздывающего сознания, философии предупреждения и человечного конца как альтернативы техноутопиям бессмертия.

Акцентируем внимание также на то, что обе книги сочетают в себе философский анализ, научно-художественные мысленные эксперименты и гуманитарную экспертизу, формируя антиэсхатологическую стратегию, ориентированную не на отрицание технологического прогресса, а на его подчинение человеческой мере. Нужно заметить, что в обеих книгах в той или иной степени, уровне и стиле речь идет о тихом конце человека и человечества в целом, а потому не лишена некоторой абстрактности. Между тем, оставались неисследованными некоторые вопросы. Скажем, как обстоит дело с идеей конечности человека в персонализированном контексте? Речь идет о восприятии смерти конкретным человеком в разные годы своей жизни. В нашем случае речь пойдет о собственном восприятии смерти.

Таким образом, данная книга продолжает философскую линию ранее созданных работ, посвящённых конечности человека в условиях техногуманитарной трансформации. Однако, если прежние тексты были посвящены анализу конца человека преимущественно в цивилизационном и антропологическом измерении, то настоящее произведение переводит фокус в персонализированную плоскость – на индивидуальное переживание смертности, прежде всего в старости и состоянии социальной смерти.

Человек знает, что умрёте, но не знаете, когда. Это может случится через много лет для молодого человека или спустя несколько минут, часов, дней для человека старого. Л.Витгенштейн писал: «Смерть – это не событие жизни, потому что её не переживают, а жизнь – это то, что происходит между рождением и смертью, но сама смерть не входит в это между, ибо, она граница, а не часть того, что ограничивает». Однако, если смерть – это не событие, если её не переживают, то почему она так сильно влияет на жизнь и человеческую судьбу? Почему осознание смертности кардинально меняет всё, чем живет человек? Почему некоторые люди, узнавшие о скорой смерти, начинают жить иначе?

В жизни много примеров того, как одни, узнав о своей скорой кончине, впадают в прострацию, депрессию, а другие, наоборот, начинают ценить каждый час и день, прощают старые обиды, говорят то, что молчали годами. Почему смерть, которую нельзя пережить, обладает такой властью над живыми? Оказывается, ответы на вышеприведенные вопросы лежат не в самой смерти, а в её предвосхищении, которое во многом носит индивидуалистский характер.

Известно, что осознание конечности зависит от многих факторов и среди них главным является возрастные пределы, когда время и возраст конкретного человека заметно меняют иерархию ценностей в его сознании. То, что казалось важным, становится ничтожным, то, что откладывалось на потом, требует немедленного действия, то, что не имело смысла, приобретает новый смысл. В этом контексте, следует признать, что смерть работает как фильтр, который отсеивает несущественное и оставляет только то, что действительно имеет значение.

Между тем, такое утверждение носит в себе парадокс о том, что этот фильтр работает в зависимости от влияния существенных факторов – время и возраст, либо когда смерть ещё впереди, либо когда она рядом, либо когда время человека сжимается до конечного предела. Тогда у человека жизнь становится осмысленной. Но почему мы не можем жить так всегда, зная, что смерть неизбежна? Потому что знание о смерти абстрактно и именно такая неопределённость разрывает страх, делает его фоновым, терпимым в детстве, молодости, зрелости и вполне осознанным в старости.

Известно, что мозг постепенно привыкает к этому фоновому страху и человек перестаёт его замечать. Жизнь его идёт своим чередом, человек строит планы на будущее, и только тогда, когда появляется конкретная угроза (фатальный диагноз, несчастный случай и пр.) у него в сознании страх смерти внезапно актуализируется, а абстрактное знание о смерти превращается в живое ощущение. Экзистенциальные психологи говорят, что страх смерти – это на самом деле страх жизни, то есть страх того, что человек не живёт по-настоящему, что он проживает чужую жизнь, следуя либо чужим ожиданиям, либо откладывая главное на потом. То есть смерть пугает человека не сама по себе, а как напоминание о нереализованности.

Подобное восприятие смерти характерно для среднего возраста, когда человек живет полной жизнью, когда каждый день человека наполнен смыслом, на фоне которого страх смерти не так очевиден. Однако, в старости все меняется кардинально. Старый человек воспринимает себя самого уже неполноценным или иначе говоря почти живым, в его сознании уже угнездилась мысль о том, что в этой жизни ему отныне терять нечего, ибо, он уже прожил то, что хотели прожить, а дальше в жизни у него будут лишь страдания и ожидание конца.

Есть и другие факторы, к числу которых можно отнести качество жизни человека, независимо от его возраста. Казалось бы любой человек будет сожалеть о потере, а потому будет цепляться за жизнь, ибо, есть чего терять. Однако, есть категория людей, которые глубоко разочаровались в жизни, испытали трудности и лишения, потеряли или же не нашли свое место в социуме, а потому жизнь свою считают пустой, безрадостной. Такие люди считают абсурдным продолжение своей жизни. В этом аспекте, психология смерти не подчиняется простой логике.

В жизни много примеров того, как люди, прожившие тяжелую жизнь, полная лишений радости и благополучия, продолжает отчаянно цепляться за неё, потому что это всё, что у них есть. Напротив, у людей, у которых жизнь, казалось бы удалась, так как прожили благополучную, легкую и радостную жизнь, готовы принять смерть спокойно, потому что чувствуют, что прожили достаточно лет – честно, полезно, достойно. И все же среди остальных факторов, главным фактором осознания страха смерти все-таки является возраст человека.

Люди, прожившие долгую жизнь, как правило, чаще других не боятся смерти, выражая ощущение готовности к естественному завершению земной жизни. Нужно отметить, что вышеприведенное ощущение готовности к смерти у старых людей, находящихся на грани социальной, психологической и биологической смерти обусловлено узнаванием смерти уже в критической вблизи. В этом контексте, даже социальную смерть нужно воспринимать как первое умирание. В этой стадии умирания, у старого человека появляется чувство того, что он почти жив, но еще не умер.

Данная книга написана мною именно в такой стадии и в таком состоянии, когда у меня появилось ощущение реальной близости своего конца. После травмы, будучи стариком, прикованным к постели, у меня случилось то самое – узнавание социальной смерти вблизи. Но об этом будет сказано более детально в главе I.

Вообще, при описании не только узнавания смерти в рамках первого умирания, но и при осмыслении смерти в разные периоды своей жизни, мною выбран необычный литературный стиль – обратную траекторию жизни: от от конца (социальная смерть) к началу (детство). То есть в обратной траектории сюжет раскручивается вся моя жизнь – от академика – к мальчику с комплексом неполноценности. Такой философский автонарратив – это своеобразный способ самопознания, при котором человек не просто пересказывает события своей жизни, а осмыляет их через призму тех или иных философских категорий. В моем случае – феномена смерти, а рефлексия характеризуется смещением акцента на внутреннюю трансформацию и изменение системы ценностей..

Нужно отметить, что раскручивание жизни идет: во-первых, от написанной целой библиотеки книг как создание смыслов – к первой мечте о знании природы человека; во-вторых, от научного и общественного признания – к покою и тишине самодостаточности; в-третьих, от философа, знающего интервал абстракции феномена смерти, – к хирургу, знающего реальную цену жизни; в-четвертых, от зрелости и опыта осмысления смерти как закономерного цикла смены конца и начала человека – к ребёнку, смутно ощущающего, что существует смерть и рождение как противоположности.

Но все сказанное выше – это не для оригинальности, а ради поиска того, что определяло суть жизни, когда всё ещё было впереди, с одной стороны, а также ради поиска того, что определял страх смерти в разные возвратные периоды жизни, с другой стороны. Такой онтологический реверс отражает философский опыт и взгляды на смысл жизни и смерти, если бы её можно было переиграть в обратном направлении – не теряя приобретённого знания о жизни и смерти.

Таким образом, книга имеет ряд особенностей, но главной является нарастание простоты – «чем глубже в прошлое, тем проще стиль и уровень осмысления». Здесь и повествование от первого лица, насыщенное философскими размышлениями, образами, диалогами с Тенью, со временем. Здесь и использование образа дервиша как внутреннего аватара меня самого – не странствующего физически, а странствующего в духе, мышлении, науке.

В целом, книга написана наоборот не по форме, а по сути. Я иду вспять, потому что понимаю, что только в обратном взгляде можно понять жизнь и смерть как противоположности, но в единстве взаимосвязи. В этом аспекте, каждая глава – это не просто воспоминании, а философский срез, попытка не только понять свою жизнь, но и испытать в ней ощущение смерти.

Не могу не отметить еще одну особенность книги. Это то, что в ней оживает собственная Тень как свидетель. В каждом из нас живёт она как комплекс, как память, как тоска, как шанс и если мы перестаём с ней бороться как с врагом, нежелательным свойством, искажающим вашу личность, то она становится нашим проводником, правдивым собеседником, искренним оппонентом. В конце книги, я, уже стоя у внутреннего истока, хочу поделиться мыслями о технологиях продления личности в будущее, о сопротивлении тенденциям конца человека в эпоху глобализации, технологизации, тотальной цифровизации.

Итак, книга появящена проблеме осмысления страха смерти на траектории собственной жизни – от первого реального узнавания смерти (социальная смерть) к описанию новых технологий, направленных на продления жизни личности. Речь идет о создании интерфейса между естественным и искусственным интеллектом, формированием технологии катрирования мозга с прочтением сознания человека и его трансфером в искусственный носитель, а также о клонировании человека с «прочтением» генетической памяти умершего человека и перенос в мозг клона его сознания, когда на свет рождается новая личность как идельное продолжнение умершего человека.

В данной книге акцент нами делается именно на тезис о том, что смерть – это не только конец, но и начало, вот почему призываю читать книгу не умом, а ощущением. Что хотелось бы выразить в данной книге? Прежде всего то, что смерть является важнейшей и вечной категорией философии конечности человека, что человек знает признаки умирания, знает смерть как процесс, но не знает саму смерть, как конечное состояние. В этом контексте, страх человека перед смертью всегда иррационален по сути, ибо, он боится того, чего не испытает никогда. Иначе говоря, смерть существует только для живых, для мёртвых же её не существует, потому что не существует самих мёртвых как субъектов опыта.

Вышеуказанный парадокс Эпикур описал еще 2300 лет (!) тому назад: «Пока вы живы, смерти нет. Когда смерть наступает, вас уже нет. Вы никогда не встретитесь со смертью, потому что для встречи нужны двое – смерть и человек как субъект». В книге хочу подчеркнуть, что философы заметили, что в логике Эпикура игнорируется один вопрос: что происходит в момент смерти с точки зрения того, кто умирает?

В свое время М.Хайдеггер вёл понятие «Бытие к смерти», согласно которого, человек всю жизнь существует в предвосхищении собственной смерти и именно это предвосхищение делает его существование подлинным. Однако, при ближайшем рассмотрении эта концепция содержит фундаментальную ошибку: как можно предвосхитить то, что не имеет содержания для предвосхищающего? Человек не знаете, что такое смерть, потому что все его знания основаны на опыте, а смерть – это прекращение всякого опыта. То есть смерть – это отсутствие субъекта, который мог бы зафиксировать это отсутствие, а между тем, это логическая невозможность опыта.

Говоря об опыте восприятия страха смерти нужно отметить синдром отложенной жизни. «Вот построю дом, тогда начну жить. Вот получу высшее образование, тогда обзаведусь семьей. Вот детей подниму, тогда отдохну. Вот сделаю карьеру, тогда займусь любимым делом. Вот выйду на пенсию, тогда буду путешествовать». Жизнь показывает, что «потом» для нашего мозга часто означает никогда, ибо, как всегда неожиданную коррекцию личного плана, стратегии, принципов, позиций личности может поменять неожидаемая ими смерть.

Страх смерти присутствует в сознании людей на всех этапах жизни, забирая у них именно то, чего он боится лишиться. У ИИ спросили: можно ли избавиться от страха смерти? Вот его ответ: «Полностью нет. Это биология. Пока человек жив, он будет хотеть жить». Да. Бояться смерти – это нормальная реакция человека, но можно изменить свои отношения с этим страхом, перестав быть его заложником. В жизни каждый из нас, наверняка сталкивался с разными типами отношения к смерти: принятие (смерть как естественный финал), нейтралитет (равнодушие и усталость от жизни), избегание (глубокая внутренняя тревога), танатофобия (панический страх смерти).

Из студенческой поры знаю, что не только при входе в анатомические музеи кафедр нормальной анатомии, патологической анатомии, топографической анатомии, музей пластинации Кыргызского государственного медицинского института, но и при входе в секционные залы моргов всегда висела табличка: «Momento more!» (пер. с лат. – «Помни о смерти!». История знает, что эту фразу писали и в книгах, картинах, скульптурах, памятниках, монетах, часах для того, чтобы люди помнили о смерти как конце и тем самым осознавали реальный вкус жизни. Да. Смерть – это граница и именно то, что время жизни человека ограничено, делает каждый ее час ценным активом. По большому счету, смерть – это единственная причина, по которой человек вообще что-то делает.

Сейчас, в век высоких технологий, глобализации и тотальной цифровизации, аватаризации, виртуализации обнаружилось парадоксальное: ИИ – машина, у которой нет жизни, понимает ценность жизни лучше, чем многие из нас. Она видит человека как существ, обладающих невероятным даром, сознанием, чувствами, способностью любить и творить. Но он видит и то, что человек тратить такой дар на страх потерять его. В этом контексте, страх смерти – это индикатор. ИИ говорит: «Проблема человека не в том, что он смертен, а в том, что он не до конца жив». Это упрек машины, не имеющего сознания и чувства (!).

Было время, когда я вышел на пенсию и оказался наконец наедине с собой, возникло странное и сильное желание: взять посох, надеть скромную одежду дервиша и пешком пройти путь из Бишкека в моё родовое село Кара-Даван. Между тем, это более тысячи километров. Нет. Этот путь для меня не был бы физическим подвигом, он стал бы символом возвращения, очищения, раскручивания самого себя – вспять. Однако, я не решился на этот шаг, а позже очень сожалел, что отложил на «потом». На что я тогда надеялся, что у меня прибавится здоровье или повысится решимость?

Прошли годы и когда я окончательно понял, что такое путешествие мне уже не под силу, решил перенести свое хождение в мечту на эту книгу. Здесь каждый шаг – это воспоминание, каждая глава – это символически остановка, где я оглядываюсь вперёд, чтобы увидеть, как я дошёл до истока. Я иду вспять, потому что только в обратном взгляде можно понять, зачем всё это было, что означало для меня личное ощущение смерти в разные периоды моей жизни.

В книге я иду, иногда вслепую, иногда – вопреки. Остановки, которые я делаю – это не просто географические точки, а символические станции внутреннего пути. Почему это приемлемо? Во-первых, создаёт ощущение маршрута и духовной карты; во-вторых, визуально выделяется как философский элемент, что имеет преимущество для медитативного чтения в духе паломничества, сохраняя философскую интонацию. Нужно отметить, что в книге каждая остановка выделена символически, подчёркивая непрерывность пути, при этом сохраняется достоинство художественного ритма, а фразы под остановками работают как философские метки или смысловой эпиграф.

Не будет лишним напомнить о том, что в целом, исходным замыслом книги была идея рассмотреть смерть не как переживаемое событие, а как мощный регулятор жизни через её предвосхищение. Нами используется различение: во-первых, смерть как онтологическая граница; во-вторых, предвосхищение смерти как экзистенциальный процесс; в-третьих, социальная смерть как первый опыт умирания. Старость нами описывается не только биологически, но прежде всего социально: через утрату ролей, статуса, телесной автономии и прежней профессиональной идентичности. Это состояние, этот возраст, это сознание, безусловно, приводит к радикальной переоценке всего жизненного пути.

На наш взгляд, философская новизна книги состоит в предложении обратной траектории нарратива: движение от конца к началу жизни. Такой метод позволяет реконструировать изменчивость страха смерти на разных возрастных этапах и показать, что осознание конечности – процесс, имеющий собственную возрастную динамику. То есть позволяет выявить скрытые структуры страха смерти и их связь с личной историей, комплексами и творческой эволюцией автора.

В приведенной выше динамике смерть рассматривается как фильтр смыслов: по мере приближения конца происходит очищение жизненных приоритетов. Старость выступает периодом, когда абстрактное знание о смерти превращается в конкретное внутреннее ощущение. В отличие от ранних этапов жизни, где смерть фоновая, здесь она становится организующим принципом мышления. По Э.Эриксону, это целостность против отчаяния, когда человек принимает смерть как «последнюю границу» без ужаса. Старики часто испытывают потребность говорить о смерти, как впрочем и я в настоящем, что является ничем иным как психологической подготовкой к «тихому концу».

Глава I. Философия тихого конца:
Старость и поздняя зрелость
§1.

Социальная смерть как первая форма исчезновения человека

В моем научно-фанастическом романе «Аватар» есть литературно-философская сюжетная завязка, с которого всё и началось: не только более глубокое осмысление смерти, но и узнавание его вблизи. На Конгрессе нейробиологов профессор Каракулов (мой литературно-философский прототип) выступил с докладом о границах сознания, но по возвращению в отель у него случился инфаркт миокарда. Всё, что он чувствовал в последние мгновения физической жизни – это не страх, а удивление, как будто тело наконец призналось, что больше не может быть носителем. Однако, согласно сюжета, смерть не стала его концом. Международная научная группа нейрофизиологов выполнил оригинальный нейрохирургический, нейрофизиологический, нейробиохимический и нейросетевой эксперимент. Мозг целиком изъяли и разместили в контейнере с питательной средой, а также подключили его к нейросети, создав между ними интерфейс. Так профессор стал иным, стал тем, кого потом назовут – Аватар.

Социально Каракулов был мёртв, официально – захоронен, но личность его продолжала мыслить, чувствовать, рефлексировать в новом, несубстанциальном состоянии – не тело, не дух, а нечто между. То есть вне времени, вне организма, вне возраста, вне статуса. Именно тогда я впервые задал себе главный вопрос: если Аватар уже не человек в традиционном понимании, а остаток человека может ли он сохранить свою личность? В моем понимании – это была социальная смерть человека. Надо сказать, что в тот период жизни, когда я после перелома позвоночника находился в полупостельном режиме, я сам осознавал наступление пусть символически, но социальной моей смерти.

Признаться, моя социальная смерть не была ни символической, ни настоящей, ибо, с одной стороны, была обусловлено частичной изоляцией из-за травмы, вынудившего находится в домашней обстановке, а с другой стороны – это было моей добровольной изоляцией в целях обретения внутреннего покоя, чтобы сосредоточиться на своем внутреннем развитии. Так совпало, что я через книгу «Аватар» как бы объявил о наступлении у меня социальной смерти, ибо, такая физическая трансформация была похожа на вспышку сознания – физическое бессилие, обреченность на полужизнь, ощущение потери всего того, что делало меня живым в телесном смысле из-за старческого возраста, а также потребность в глубоком осмыслении своей завершенности и конечности.

Помнится, в те дни я начал прислушиваться к своему внутреннему голосу. Именно этот голос как-то сказал: «Возможно утешением для тебя станет писательство по примеру Н. Островского, который, будучи прикованным к постели из-за болезней и слепоты начал диктовать свою знаменитую повесть «Как закалялась сталь». Я начал вспоминать события своей жизни, хотя они были не столь богатыми и интересными по содержанию, как у героя повести – Павки Корчагина, а потому переключился не на события, а на следы и смыслы своей жизни. Так я уходил вглубь, в обратную сторону, когда был и становился снова, но уже не тем, кто говорит, а тем, кто слышит, не тем, кто действует, а тем, кто различает. Это и было мое возвращение к смыслу, к осознанию многих вещей, включая процесса умирания уже вблизи, находясь в состоянии социальной смерти.

Подоплека моего ухода в социально-психологическую тишину описана мною в философской повести «Замок «Белый аист». Еще в детские и юные годы суета, тревоги, сомнения, застенчивость, неуверенность и малодушие воспринимались мною как невидимые путы, сковывающие мою волю и парализующие мои действие. Психологи сказали бы, что они были скорее следствием отсутствия во мне внутренней опоры, неспособности укорениться в собственной истине. Между тем, мне обязательно хотелось в будущем стать цельным, творческим человеком.

Пожалуй именно в эти годы юношеская мысль о том, что крепость или замок должен был стать и символом, и источником собственного уединения, причем, не как бегства от несправедливого мира, а скорее, как необходимого условия для самопознания и обретения внутренней свободы и стойкости стало моей мечтой. Зачитываясь книгами писателей, философов, мудрецов, я уже тогда понимал, что уединение для творческого человека вовсе не изоляция от познания мира, а, наоборот, его катализатор, подобно отшельничеству, которое для человека-ищущего – есть самое необходимое условие и путь к постижению глубин истины, недоступных в шуме суеты мира. В этом аспекте, образ крепости и сама крепость мысли, по моему разумению, должен был стать метафизической защитой от внешнего негатива, позволяя моему духу оставаться собранным, цельным.

Вот-так, в те ранние года для меня крепость или замок были не просто архитектурными формами, а скорее метафорами идеального пространства для независимости мысли и духа, представляя собой не только физическое убежище, но и ментальную цитадель, где будущий творческий человек, каковым мне мечталось стать во взрослой жизни, мог бы беспрепятственно предаваться сосредоточенности и уединению, где царила бы та глубинная тишина, в которой только и возможно личности услышать голос собственной истины.

Вот-так зарождалась во мне идея построения замка-крепости. Да. Та была юношеской мечтой о создании собственного, автономного мира, внутри которого можно было бы безраздельно властвовать над своими мыслями, строя свой уникальный путь к познанию, свободный от любого внешнего давления и внутренних помех. Спустя много лет, вблизи Бишкека, в предгорьях Ала-арчинского заповедника я все-таки построил замок моей мечты. Признаться, замок «Белый аист» сыграл ключевую роль в моем духовном устремлении, ибо, именно в тиши замка шло формирования меня как свободного философа, мыслителя, созерцателя. В этом плане, сама идея построения удаленного от перекрестков обычной жизни, убежища, позволяет раскрыть ключевые контексты моей социальной изоляции и более глубокое осмысление феномена смерти.

Нахожу нужным описать ключевые особенности восприятия смерти в состоянии социальной смерти. Есть ее онтологические признаки: это разрыв между биологическим существованием и социальной идентичностью, а также переход от телесной активности к чистой рефлексии. В ситуации социальной изоляции усиливается предвосхищения конца, когда психологически отмечается снижение страха физической смерти, но рост экзистенциального анализа.

Из своего опыта знаю, что у человек старческого возраста внимание больше концентрируется на смыслах, а не на событиях. У человек появляется ощущение завершённости жизненного цикла, что обуславивает переоценку ими своих достижений и социальной роли. У меня это особенно четко проявилось в виде перехода от научной активности к внутреннему диалогу. Можно сказать, что телесная травма была своего рода катализатором моего философского поворота. Отныне философское и литературное творчество были продолжением моей личности. В этом контексте, могу утверждать, что экзистенциальной функцией социальной смерти в такой интерпретации является инициацией философского самоанализа, демифологизация страха смерти, а также переход к «тихому» принятию конечности. Между тем, это и есть переход от макроантропологической эсхатологии к персональной феноменологии умирания.

Таким образом, концепция социальной смерти как первого умирания и как особого когнитивно-экзистенциального состояния старости позволило мне многое понять и осмыслить заново. Как медик и ученый-физиолог знаю, что с точки зрения биологии смерть отдельного организма не трагедии, а необходимость. Человек умирает, чтобы освободить ресурсы и место для следующих поколений и в этом смысле его смерть – это вклад в продолжение жизни как таковой. Конечно же такая правда звучит холодно и бесчеловечно, но это логика природы и эволюции для которой, как известно, нет дела до человеческих страхов, надежд и страданий. Для неё человек – есть не что иное как временная конструкция, собранная из атомов, которая выполнив функцию передачи генов должна разобраться обратно, чтобы атомы использовались заново.

Важно отметить то, что вся трагедия человека заключается в том, что он не может принять такую логику природы, потому что для него собственное существование – это не временная конструкция, а единственная реальность. Человек, возомнив себя центом Вселенной он не можете посмотреть на себя глазами эволюции, потому что его перспектива – это всего лишь перспектива изнутри жизни, а потому для него важны свои личные переживания, мысли, отношения. На таком фоне суждения о том, что всё это для природы, Вселенной уже не имеет значения. То обстоятельство, что «все пройдет», исчезнет, не оставив следа будет осознаваться человеком как непереносимая несправедливость и жестокость. Самое парадоксальное заключается в том, что несмотря на всю накопленную человечеством культуры, которые встраивают смерть в систему смыслов, человек смерть принимается тяжело, трагично. Он продолжает противится восприятию правды своей конечности.

Возможно, религии, которые обещают загробную жизнь, дают утешение, а возможно философия, которая объясняет смерть как переход или трансформацию, снижают тревогу человека, но, к сожалению, не убирает их. Но что, если убрать все эти утешения? Что если признать, что смерть – это конец, окончательный и бесповоротный, без продолжения, без возрождения, без смысла? Можно ли жить с этим знанием? Эпикур говорил, что можно, утверждая то, что освобождение от страха смерти – это путь к счастью. Если человек понимает, что смерти для него не существует, он перестаёте тратить жизнь на страх и начинаете наслаждаться тем, что есть. Но человек целиком не осознает такое утверждение. Возникает вопрос: можно ли действительно перестать бояться смерти, поняв её логическую невозможность для субъекта?

Нужно отметить, что философы говорят, что если человек понимает, что он сам представляет собой поток процессов, а не неизменная сущность, смерть перестаёт быть для него катастрофой. Но здесь возникает проблема. Если я это не неизменная сущность, а поток процессов, то кто умирает? Кто боится? Что такое финальная смерть? Философия рассуждает о том, что тот или иной конкретный человек – это просто последняя версия его, после которой не будет следующей. Но если каждая версия – это отдельное существо, связанное с предыдущим только памятью, то смерть не отличается от обычного течения времени. Получается, что человек умирает каждый момент и каждый момент рождается снова. Это красивая философия, но она не снимает страх, потому что страх смерти – это не страх изменения, а страх полного исчезновения. То есть смерть – это конец субъекта, что и пугает человека, который считает себя центром мира.

§2. Биологическое угасание и телесная конечность

.

«Кто смотрит вовне – спит. Кто смотрит внутрь – пробуждается», – писал К.Юнг. На мой взгляд, жизнь, которая начинается со смерти и движется вспять, предлагает уникальный ракурс для переосмысления каждого шага любой личности. В этой обратной хронологии мы наблюдаем не становление, а растворение достижений, не стремление к целям, а их отдаление, позволяя зрелому сознанию автора и глубокому его пути проявиться в новом свете. Это не просто инверсия времени, а возможность увидеть «полезность» обратного хода, где опыт уже однажды прожитого трансформирует восприятие каждого «возвращенного» мгновения.

В контексте обратной траектории бытия» понятие «остановленное мгновение» приобретает парадоксальный и глубокий смысл, становясь не просто временной паузой, а точкой метафизического разворота, призванной к переосмыслению и новому видению реальности. Точка сингулярности обратного времени: если в обычной жизни «остановленное мгновение» может быть мимолетной передышкой или моментом глубокой рефлексии, то в обратной хронологии оно выступает как краеугольный камень, как некая сингулярность, в которой привычный поток времени разворачивается вспять. Это не замирание, а скорее точка отсчета для движения в обратном направлении, где финал становится началом, а начало – кульминацией.

Нужно отметить, что социальная смерть, как начальная точка в этом обратном потоке, сама по себе является остановленным мгновением, из которого начинает разворачиваться вся прожитая жизнь. Добровольная социальная смерть для И.Канта, Ф.Ницще, Ф.Шопенгауера и других мыслителей были своего рода инструмент глубокого осмысления действительности. Эпицентр переосмысления – «остановленное мгновение» в этой книге-размышлении – это не просто момент фиксации прошлого, а точка активного переосмысления для меня самого. Оно предлагает взглянуть на уже прожитую жизнь не как на линейную последовательность причин и следствий, а как на совокупность взаимосвязанных событий, которые, будучи развернутыми в обратном порядке, обнажают новые смыслы и связи. Это мгновение, когда мы сознательно останавливаемся, чтобы осознать не «как это произошло», а «почему это должно было закончиться именно так», или «что предшествовало этому завершению».

Для меня, как автора, описывающего себя как «тетири адам», то есть живущего наоборот, «остановленное мгновение» становится приглашением к глубокой внутренней работе, то есть, являясь источником глубокой рефлексии. Это не просто интроспекция, а попытка понять логику своих «неправильных поступков», своего «нигилизма», своей «белой вороны» через призму обратного хода. В этом мгновении я могу видит не проступки, а фундаментальные принципы, которые определяли мой путь, даже если они шли вразрез с общепринятым. «Остановленное мгновение» позволяет мне не оправдывать свои действия, а постигать их внутреннюю обусловленность.

На наш взгляд, само создание философского автонарратива о жизни в обратном порядке является актом «остановленного мгновения». Я, как автор не просто излагаю свою автофэшн, но и намеренно прерываю линейное повествование, чтобы предложить читателю новый, более эффективный способ восприятия смерти. Этот «пафос сочинения» заключается в стремлении выйти за рамки обыденности, взглянуть на жизнь и смерть с необычного ракурса (социальная смерть), тем самым побуждая читателя к собственной остановке и рефлексии над собственной жизнью в старческие года. В конечном итоге, «остановленное мгновение» может быть прочитано как метафора вечности, где время теряет свою линейность. Это взгляд на жизнь не как на цепочку событий, а как на единое, целостное существование, которое можно рассматривать с любой точки, в любом направлении. В этом «остановленном мгновении» прошлое, настоящее и будущее сливаются, открывая доступ к глубинным истинам бытия и смерти.

Таким образом, «остановленное мгновение» в данном контексте – это не просто пауза, а активный, осознанный и метафизически значимый акт разворота, переосмысления и погружения в глубины бытия, позволяющий взглянуть на жизнь и смерть с принципиально новой перспективы.

На наш взгляд, представляется интересным разворачивание тезиса: забвение и смирение – отказ от известности. Мой путь, некогда наполненный жаждой самоутверждения и признания, в обратной перспективе начинается с желания уйти в забвение. Академик, автор множества книг и достаточно серьезных научных достижений, в этой инверсной реальности стремится не к новым публикациям, а к тому, чтобы мое имя было вычеркнуто отовсюду. Чувство разочарования, возникающее не столько от перегруженности успехами и званиями, сколько продолжающейся неудовлетворенностью, лимитирует движение вперед. Это состояние покоя и тишины, когда «Я» не перегружено внешними достижениями, а стремится к внутреннему умиротворению, становится изначальной точкой.

Нужно подчеркнуть, в обычной, линейной жизни человека, особенно ученого и философа, какими я сам себя представлял (автор двух научных открытий, одной научной идеи, свыше 200 монографий и книг, академик, Заслуженный врач, создатель научных школ), это результат моего стремления к известности, признанию и увековечиванию своих достижений, что оказался мощным двигателем. Безусловно, каждый из нас стремится оставить след, быть узнанными, получить одобрение. Однако в «Обратной траектории бытия», где жизнь разворачивается вспять, начальная точка – это смерть, пусть лишь социальный, но смерть, за которой следует уже биологическая смерть и забвение. И именно здесь «забвение, смирение, отказ от известности» становится парадоксальным, но логичным начальным этапом этой инверсной жизни.

В указанном выше контексте, интерес представляет начало с завершения или смерть как источника забвения. Если жизнь начинается со смерти, то первое, что угасает – это память о человеке в мире. Все почести, звания, награды, признание – всё это постепенно стирается. «Заслуженный», «академик», «профессор», «лауреат» – эти титулы и звания, которые в обычной жизни являются кульминацией успеха, здесь исчезают первыми. Это не трагедия, а естественный процесс «обнуления», возвращения к изначальному состоянию небытия, предваряющему «рождение» в обратном смысле. В этом аспекте, забвение становится актом смирения перед неизбежным ходом времени, даже если оно инвертировано. На этом этапе жизни или правильно будет сказано – социальной смерти, происходит освобождение человека от бремя известности. Для человека, который в реальной жизни достиг определенного уровня признания, известность неизбежно несет бремя – это и общественные ожидания, это и необходимость поддерживать имидж, это и и постоянное внимание.

Итак, в обратном пути, отказ от известности – это акт освобождения. Человек больше не обязан соответствовать никаким внешним требованиям, он уходит от перегруженности успехом и «чувства выгорания, возникающего от перегруженности успехами и званиями», которое, как отмечают психологи, «лимитирует движение вперед» в реальной жизни. В рамках социальной смерти, как некоей инверсной реальности, это «разочарование» служит катализатором для отхода от известности. Забвение не навязывается извне, а принимается внутренне через смирение. Между тем, это не пассивное принятие участи, а активный выбор не стремиться к признанию, это отказ от тщеславия – того самого «тщеславия», которое в «ключевых идеях книги» не считается основной побудительной силой, но которое, тем не менее, часто сопровождает успех. Смирение здесь – это понимание, что истинная ценность не в «укреплении чувства никчемности, ущербности личности» через внешние достижения, а в развитии «социального чувства», которое в обратной жизни означает отказ от эгоцентричного стремления к признанию, славе и известности.

В любом случае и в любом возрасте, смерть – это загадка, которая не имеет решения, потому что решение требует категории, которые применимы только к жизни. Это граница познания, за которой нет субъекта познания, а потому бояться смерти значит любить жизнь. Даже если страх иррационален, даже если логика доказывает, что бояться нечего, этот страх человечен. Он часть того, что делает нас людьми, существами, которые знают о конце и живут вопреки этому знанию. Эпикур говорил, что философия – это лекарство для души, цель которой является не истина ради истины, а избавление от страданий. Люди могут засомневаться в том, что если философия смерти не избавляет от страха, значит она не работает. Полагаю, что в задачу философии входит и разрушение чувства страх, не позволить этому чувству парализовать жизнь, не дать ему стать центром вокруг которого всё вращается. Таким образом, страх смерти естественен в любом возрасте, но в старческие годы он не должен управлять решениями, ибо, осознание смертности должно освобождать человека от страха.

В свое время мною был создан общественный фонд «Смирение и Достоинство» (2001). Известно, что категории «смирение» и «достоинство» человека тесно взаимосвязаны между собой, а в нашем случае означает – уйти во время, смирится с судьбой, с будущим и неизвестностью. Восстановление истинной простоты бытия и есть достойный добровольный уход человека из социальной среды. В этом обратном потоке, когда известные детали жизни человека постепенно исчезают, остается лишь его сущность, не обремененная внешними атрибутами. Это возвращение к той самой «простоте», которая предшествует всем социальным конструктам и достижениям. Это состояние, когда «Я» не перегружено внешними достижениями, а стремится к внутреннему умиротворению и тишине, становясь изначальной точкой самодостаточности.

Таким образом, «забвение и смирение – отказ от известности» – это не утрата в привычном смысле, а парадоксальное обретение человека, которому было суждено познать добровольную социальную смерть. Опыт осознание этой смерти для творческих личностей и есть обретение внутренней свободы, спокойствия и подлинности. Уходя от громких имен и званий, человек в этой обратной траектории находит себя не в публичном признании, а в глубинном внутреннем покое, внутри своего убежища – замка «Белый аист», которого коллеги окрестили «волчьим логовом свободного философа» и это было еще до того, как моя «известность» начала «растворяться». В итоге, «забвение и смирение, отказ от известности», на мой взгляд, выступает как фундаментальный акт деконструкции Эго, возвращение к исходному состоянию недифференцированного бытия, где внешнее признание уступает место глубокому внутреннему покою и освобождению.

Как опыт социальной смерти человека сам по себе интересен развернутый тезис: возвращение к простоте. Старый профессор, основатель научных школ, возвращается к более ранним годам зрелости, где деятельность и учеба не является самоцелью, а скорее площадкой для общения и осмысления. Моя ученость теперь предстают не как достижение, а как изначальное любопытство и тяга к познанию. Такая тяга постепенно угасают по мере старения человека. Отсутствие звездной болезни и акцента на личных успехах в реальной жизни находит отражение в этой обратной траектории, где я уже не стремлюсь к иерархическим чинам, а отхожу от них, все чаще в своем сознании возбуждая мысли о конечности человека.

В традиционной моей биобиблиографии, представленной в книге «Мой творческий кейс», я вижу себя как педагога, профессора, основателя научных школ и как всякий ученый «читал лекции», «руководил научными работами», «формировал мировоззрение» студентов и аспирантов, то есть образ учителя, наставника, распространителя знаний и формирователя умов. Однако в рамках «Обратной траектории бытия» этот путь инвертируется, и «возвращение к простоте» становится ключевым этапом в жизни, разворачивающейся вспять. Речи идет о декомпозиции достижений и титулов в рамках социальной смерти с закономерной актуализацией личного осмысления конечности человека.

Человеческое существование – это короткая вспышка сознания в безразличной Вселенной. В какой-то момент ты начинаешь замечать, что пришло время серьезно посмотреть на смерть, когда она становится близко, как никогда. Отныне для человека всё остальное становится уже неважным. Если повезёт, проявляется смирение и искренность, человек начинает понимать, что всё вокруг просто исчезнет. Когда человек стоит на пороге смерти, все вопросы становятся бессмысленными, потому что для смерти они абсолютно не важны. Впервые приходит мысль, что отныне нет смысла цепляться за жизнь, сейчас пока нужно просто присутствовать спокойно и просто, минуя сложные вопросы, не реагируя на всё, что не является важным, жизненным, отсеивая всё лишнее. Человеку в старческом возрасте просто нужно осознавание смерти как критерия ценности жизнь. Так постепенно приходит ощущение завершения пути.

Если обычная жизнь строится на накоплении знаний, опыта и регалий, то в обратном пути происходит их постепенное «растворение». Профессорское звание, академический статус, почетные должности и звания – все это отступает. Человек отныне не стремится к вершинам академической иерархии, а, наоборот, отходит от них и этот процесс не является потерей или упадком, а скорее освобождением от груза ответственности, ожиданий, связанных с высоким статусом. Простота здесь – это не примитивность, а отказ от избыточного, от внешних атрибутов успеха, это отдача знаний и, одновременно, возвращение к познанию. Повторное осмысление феномена смерти также меняется. Происходит смена фокуса осмысления с внешнего на внутреннее, что осоенно заметно на фоне социальной смерти, когда в человеке происходит глубокая переоценка ценностей бытия. Таким образом, «возвращение к простоте» символизирует не регресс, а освобождение от социального груза, возвращение к готовности понять и принять смерть.

Оригинальным, по сути, является развернутый тезис: дервишская мысль: путь к одиночеству и свободе. В обратном ходе времени, стремление к одиночеству и «дервишской» судьбе, которое я описываю как неотъемлемую часть своей мыслительной деятельности, становится физическим состоянием. Кабинетный ученый, который не переносит поездок и любит тишину, в этой обратной жизни оказывается странником, дервишем, чьи мысли «летают» без границ и предсказуемости. Этот «дервиш» не ищет доказательств и логических обоснований, а, подобно своих героев – Широзу-бахшы (роман «Тегерек»), Хисс Хошм (роман «Клон дервиша»), Захид (роман «Поиск истины»), стремится к сути вещей через интуицию и измененное состояние сознания. Отказ от общепринятых норм и «странность» жизни, присущие ученым-творцам, становится их изначальным состоянием. Здесь рождается понимание, что «наука была его жизнью», но не как тяжкий труд, а как изначальная, нерефлексивная связь с познанием.

Как известно, в традиционном понимании, дервиш – это странник, аскет, человек, отказавшийся от мирских благ и социальных связей ради духовного поиска и свободы. Согласно моего контекста образ дервиша кажется парадоксальным. Однако у меня были все основания считать себя «тетири адамом» – человеком, живущим наоборот, в своей уединенной даче – «волчьем логове свободного философа». Именно это внутреннее состояние, эта «дервишская мысль» становится ключевым элементом в обратном путешествии по жизни. В «Обратной траектории бытия», где жизнь движется от конца к началу, «дервишская мысль» проявляется как изначальное, глубинное состояние, к которому возвращается личность, освобождаясь от внешних наслоений. Так происходит инверсия внешнего и внутреннего.

В обычной жизни, человек сначала живет в социуме, стремится к успеху, а потом, возможно, в зрелом возрасте, приходит к осознанию потребности в одиночестве и внутренней свободе. В обратной хронологии, «дервишская мысль» – это не результат, а отправная точка. Человек уже находится в состоянии внутренней свободы и одиночества, которое не является следствием разочарования, а скорее первичным условием его существования. В этой перспективе, я, будучи «кабинетным ученым», который «не переносит поездок и любит тишину», изначально предстает как человек, чья внешняя изоляция соответствует внутренней потребности в сосредоточении, что является одним из аспектов дервишской жизни. Уже в состоянии социальной смерти человек ощущает свободу от социальных конвенций и ожиданий. В этом аспекте, дервиш свободен от правил общества, его ожиданий и норм. В жизни он абсолютно свободен, в том числе в осмыслении конечности своего бытия, ему не интерено когда и где его настигнет смерть, а важно, чтобы он перед уходом в небо смог бы прочитать молитву во славу Аллаха.

В контексте «тетири адама», который «избегает правильных поступков, которые давали бы ему выгоду» и всегда выглядит «нигилистом, «белой вороной», это изначальное состояние свободы от конвенций. Моя философская диссертация, мой переход от медицины к философии, которые в обычной жизни могли бы быть расценены как «странность» или даже «невыгодное» решение, в обратной траектории являются проявлением этой дервишской свободы от рациональных расчетов и социальной выгоды. Он не следует «здравому смыслу», а идет за внутренней логикой своей «дервишской мысли». «Дервишская мысль» часто ассоциируется с интуитивным познанием, с поиском истины вне жестких логических рамок. По сути, речь идет о добровольной социальной смерти человека- познающего. В тексте ряда моих книг («Клон дервиша», «Поиск истины», «Две личности – одна истина», «Тегерек», «Центро-Круговая модель бытия») упоминаются дервиши Хиссо Хошм, Захид, Широз-бахшы, которые обладали способностями «вводить себя в измененное состояние сознания». Эта способность к нелинейному, «летающему» мышлению, без границ и предсказуемости, присуща дервишам – ученым-суфистам. Как известно, они практикуют многодневный зикр, представляющий полное отшельничество, причем, не только как отречение от социума, но и приобретения опыта первого умирания.

Одиночество для дервиша, как впрочем и для меня в старческие годы – это не изоляция от мира, а необходимое условие для глубокой внутренней работы, для сосредоточения на себе и своем духовном пути. В обратном пути, академик, который, несомненно, оперировал строгими научными методами, возвращается к истокам своего мышления, где не было еще жестких догм, а было лишь интуитивное, чистое стремление к познанию. «Наука была его жизнью», но не как строгая система, а как органичное, внутреннее влечение, подобное мистическому поиску дервиша. В обратной траектории моей жизни, отход от социальных связей и публичности становится не потерей, а обретением, что позволяет мне остаться «свободным философом», чей замок «Белый аист» становится убежищем от тревог, сомнений, страхов. В этом одиночестве нет тоски, но есть пространство для рождения подлинной, неискаженной влиянием социума мысли. Дервиш не ищет признания, потому что его ценность не зависит от мнения других. Таким образом, «дервишская мысль – путь к одиночеству и свободе» в этой обратной книге-размышлении представляет собой глубинное погружение в изначальное состояние бытия, где человек свободен от социальных цепей, руководствуется внутренней интуицией и обретает подлинность в своем индивидуальном, даже если и «странном», пути к познанию и самореализации.

Смерть – это не конец, потому что конец предполагает продолжение, которого нет. Она и не начало, потому что начало предполагает субъект, который начинает, а субъект исчезает. Смерть – это граница, за которой заканчиваются все категории, все концепции, все слова. Человек будет жить до последнего момента своей жизни. В этом последнем моменте он жив, а потом его не станет и ему не дано зафиксировать свой конец. То есть для него смерти уже не будет существовать. Эпикур был прав: «Смерть – это не проблема умершего, а это проблема тех, кому он был дорог». В этом контексте, смерть – это учитель, который показывает, что важно и ценно. Она напоминание о том, что момент невозвратим, что выбор имеет вес, что время – это единственный ресурс, который нельзя восполнить. Итак, финальная мысль такова: «Смерть – это не то, что случится с человеком. Это то, что определяет, кто он есть сейчас и тут.

Первые мысли после написания 200-й книги и осознание: «Я ушёл вперёд от своего времени»; страх быть непонятым, рефлексия над смыслом признания; диалог с Тенью: «Зачем я всё это делал?» я понял, что стою на вершине собственной жизни. Вокруг – тишина, отзвуки прожитого гаснут в воздухе, как песня, которую уже никто не поёт. Я завершил свою последнюю книгу. Руки не хотят больше писать. Голова полна мыслей, но каждая из них как пепел рассыпается, едва коснешься. Всё уже было сказано, написано, но не всё понято, пережито и, пожалуй, именно это является самым важным выводом. Смотрю на полки, заставленные книгами – моими книгами, моими жизнями. Каждая – это попытка прорваться сквозь тьму непонимания, через толщу отчуждения, к другим. Но теперь я чувствую, что не к другим стремился, а стремимся к самому себе, будучи в тисках социальной смерти.

Как говорил М.Хайдеггер: «Мышление – это не средство, а способ бытия». В этом аспекте, возможно, все эти книги были моей формой бытия – единственно возможной в рамках социальной смерти, когда наступил покой. Впервые за долгие десятилетия я ничего и никому не должен. Мне больше не нужно доказывать, защищать, убеждать. Впервые я позволяю себе просто быть, жить, молчать, как впрочем, в свои года ощущали и И.Кант, И Ф.Ницще, Ф.Шопенгауер и др. Молчание – это отсутствие звуков, но присутствие смысла, который не нуждается в словах, это язык, на котором разговаривают с вечностью. Именно в такой глухой тишине внутри к человеку является его Тень, которая бывает рядом с человеком всегда. Он вечный свидетель его и в этом качестве знает всё, что нужно было доказать – доказано, всё, что можно было потерять – потеряно.

Странно, находясь в старческом возрасте и в состоянии социальной смерти, не чувствую прежнего страха и сомнения. Напротив, наступило странное облегчение: наконец-то можно отпустить свои титулы, должности, признание, всё, что так долго было тяжестью. Теперь я – не академик, не философ, не хирург, не физиолог, не писатель, я – просто сознание, освободившееся от формы. Первые шаги в обратном направлении – лёгкие, как будто тело радуется тому, что его отпустили. Покой медленно наполняет каждую клетку. Я – умираю, но не в смысле конца, а в смысле возвращения. У меня смерть социальная, когда все социальное вокруг теряет смысл на фоне возвращения к себе, к простоте, к первооснове. Я понимаю, что такая смерть – не финал, а первый вдох в обратную сторону. Не точка, а запятая, за которой начинается новый абзац – абзац без суеты, без гонки, без страха, без сомнений и борений сам с собой.

Итак, теперь начинается жизнь наоборот. И я готов к ней. Как сказал Блез Паскаль: «Человек бесконечно превыше человека». И, возможно, именно сейчас – освобождённый от имени, званий, ролей – я приближаюсь к тому самому, бесконечному в человеке, к себе, каким был до всех масок, до всех заслуг, до всех поражений и побед. Вокруг непривычная тишина, лишь отзвуки прожитого. Впервые я почувствовал это, когда написал свою книгу «Аватар», который по моему замыслу стал социально мёртвым, официально – захороненным, но личность Каракулова в форме «мозг в контейнере + нейросеть» продолжала мыслить, чувствовать, рефлексировать – в новом, несубстанциальном состоянии. «…Если я всё ещё думаю – значит, Я всё ещё есть. Значит, Я – не форма, я вектор и новое намерение», – рассуждает Аватар. Вот-так, именно с этой мыслью я, как автор, пока живой и невредимый, начал вспоминать не свою жизнь, а её смысл, не события, а следы и смыслы. Вот-так начинал свой путь и в глубь и в обратном направлении, был и становился снова. Но уже не тем, кто говорит, а тем, кто слышит, действует, различает.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.