Руслан Гайсин
Петербургская повесть

I

Бал у Шереметевых был не просто светским событием – он был тщательно срежиссированным спектаклем, последним актом уходящей зимы 1903 года, и Петербург, казалось, играл в нем главную роль со всем своим надменным, усталым блеском. Особняк на Английской набережной горел огнями так яростно, что, глядя на него из темноты, можно было ослепнуть. Каждый из его бесчисленных окон был похож на раскаленную докрасна щепотку золота, брошенную в черную ледяную воду Невы. От парадного подъезда, куда беспрестанно подкатывали кареты и редкие еще, вызывающе громкие автомобили, тянулась алая ковровая дорожка, уже припорошенная легким снежком, словно сама природа пыталась деликатно смягчить эту демонстрацию роскоши.

Внутри же мир был разделен на три стихии. Первая – звук. Он обрушивался на каждого входящего плотной, почти осязаемой волной: томный, сладостно-затяжной вальс из модной новой оперы, исполняемый струнным оркестром на хорах; серебристый, нервный перезвон сотен хрустальных бокалов; многоголосый гул бесед – от сдержанно-делового баса сановников до птичьего щебетания молодых девиц; шелест и скольжение десятков пар ног по идеально натертому дубовому паркету. Вторая стихия – свет. Он дрожал в хрустальных подвесках люстр, мерцал в позолоте лепнины, отражался в высоких, от пола до потолка, венецианских зеркалах, умножая и без того бесчисленное общество до размеров целой страны, одетой в шелка и мундиры. И третья – запах. Сложный, многослойный, как и все здесь: дорогие парижские духи «L. T. Piver» и «Guerlain» на дамских запястьях, смешанные с резковатой нотой мужского одеколона; воск от тысяч горящих свечей; легкий флер пудры и фиксатуара для волос; и под всем этим – неистребимый запах теплых человеческих тел, приправленный древней, едва уловимой пылью старинных портьер и тревогой нового, еще не осмысленного века, который уже стучался в эти богатые двери.

В одной из гостиных, отведенных под дамские будуары для поправки туалетов, у большого овального зеркала в резной золочёной раме стояла княжна Вера Оболенская. Комната была тихим островком в океане бала, здесь царил полумрак, и лишь несколько свечей в канделябре мягко освещали стены, обитые нежно-голубым шелком. Вера не поправляла прическу. Она просто стояла и смотрела на свое отражение, как будто видя его впервые. На неё смотрела девушка в ослепительном бальном платье цвета слоновой кости. Платье было шедевром портних из модного дома на Большой Морской: узкий, облегающий лиф, расшитый мелким жемчугом и серебряными нитями, образующими причудливые геометрические узоры – модерн в его сдержанном, русском воплощении; юбка, ниспадающая мягкими складками, с небольшим, но модным шлейфом. Изящные плечи и руки до локтей были прикрыты тюлем того же оттенка, отчего кожа казалась фарфоровой, почти неживой. Темные, цвета воронова крыла волосы были убраны в высокую, сложную прическу, которую ее горничная, Маша, создавала больше часа, вплетая туда нитку идеально подобранного речного жемчуга и маленькую диадему в виде серебряных листьев – фамильную драгоценность, которую выдавали девицам на выданье для особых случаев.

Но лицо, обрамленное этой великолепной оправой, было слишком серьезным для девятнадцати лет. Большие, тёмно-карие глаза смотрели не с ожидаемым блеском, а с тихим, глубоким вопрошанием. Губы, слегка подкрашенные розовой помадой, были плотно сжаты. Она была похожа на прекрасную, очень дорогую куклу, которую только что достали из коробки, завели, и теперь она, исполнив свой танец, замерла в ожидании, пока ее снова не спрячут в темноту.

«Княжна Вера Оболенская, – мысленно, по слогам, проговорила она, глядя в глаза своему отражению. – Невеста князя Дмитрия Владимировича Шереметева. Будущая хозяйка Шереметевского дома. Идеальная партия».

Слова звучали в голове как приговор, оглашённый в изысканной, безупречной форме. Помолвка, о которой было объявлено прошлой осенью, не стала для нее неожиданностью. Это была не стрела Амура, а тщательный дипломатический акт, результат месяцев переговоров между ее отцом, князем Андреем Петровичем, и отцом Дмитрия, влиятельным сановником и владельцем огромных земель на юге. Слились угодья, дополнили друг друга политические связи, укрепилось финансовое положение. Судьбы двух древних родов были скреплены с той же неумолимостью, с какой архитектор скрепляет камни фундамента. Все было продумано, взвешено, одобрено. Все, кроме одного крошечного, неучтённого фактора – ее собственного, глупого, непокорного сердца, которое в этот вечер билось не от волнения, а от странной, давящей тоски. Оно стучало где-то глубоко внутри, под тяжелым шелком и жемчугом, словно прося выпустить его на волю, из этой красивой, золоченой клетки.

Дмитрий был… безупречен. Это слово подходило к нему лучше всех. В свои двадцать восемь – капитан лейб-гвардии Преображенского полка, красавец с холодными голубыми глазами и безукоризненными чертами лица, отличный танцор, остроумный собеседник, когда хотел, и обладатель того самого «шарма», о котором с придыханием говорили все барышни и их маменьки. Он был таким, каким и должен быть муж из их круга. И именно в этом «должен» для Веры крылась ледяная, бездонная пустота. Он видел в ней не Веру, а княжну Оболенскую, будущую княгиню Шереметеву, мать своих наследников, украшение своего дома. И она, увы, начинала понимать, что в его мире, мире строгих правил, чести мундира и неписаных законов света, этого было более чем достаточно.

Шорох шелка за спиной заставил ее вздрогнуть. В зеркале, рядом с ее бледным лицом, появилось другое – утонченное, сдержанное, с гладко зачёсанными темными волосами с проседью и внимательными, все видящими глазами. Княгиня Софья Михайловна Оболенская.

– Вера, душа моя, ты здесь прячешься? – Голос матери был ровным, мелодичным, но в нем не было ни капли тепла. Он звучал, как тихая, но четкая команда. – Тебя уже ищут. Дмитрий Владимирович и княгиня Шереметева желают представить тебя их родственнице из Москвы. Императрица, говорят, благосклонно отозвалась о вашем союзе. Это очень важно.

Вера не оборачивалась. Она видела, как в отражении мать подошла вплотную и тонкими, холодными пальцами поправила жемчужную нить в ее волосах, затем легонько коснулась плеча, будто проверяя прочность материала.

– Я просто… перевела дух, мама. Там так душно.

– Девушка твоего положения, милая, дышит в танце, а не в уединении, – отчеканила Софья Михайловна, и ее губы сложились в нечто, отдаленно напоминающее улыбку, но не достигавшее глаз. – Твой жених – лучшая партия в Петербурге, если не во всей России. Весь свет смотрит на вас в этот вечер. Не позволяй своей… склонности к мечтательности и уединению испортить впечатление. Улыбайся. Ты должна сиять. Это твоя обязанность.

Последнее слово повисло в воздухе будуара. «Обязанность». Оно было тяжелее любой диадемы. Вера почувствовала, как по спине пробегает холодок, несмотря на тепло комнаты. Она медленно кивнула, все еще глядя в зеркало, в глаза матери.

– Хорошо, мама. Сейчас.

– И поправь румяна. Ты слишком бледна. Выглядишь уставшей.

Когда мать вышла, Вера взяла со столика крошечную фарфоровую палетку, но так и не открыла ее. Вместо этого она снова уставилась на свое отражение. «Улыбайся», – приказала себе мысленно. Уголки ее губ дрогнули, приподнялись, создав на лице аккуратную, пустую маску, за которой можно было спрятать все что угодно. Маска послушной, счастливой невесты. Она надела ее, как надевала жемчуг. Теперь можно было выходить.

Возвращение в бальную залу было подобно погружению в кипящий котел. Волна тепла, света и гула обрушилась на нее с новой силой. И почти сразу же, как по волшебству, сквозь толпу к ней направился Дмитрий. Он шел легко, уверенно, его гвардейский мундир, расшитый золотом, сидел на нем безукоризненно, отражая блики люстр. Он был олицетворением силы и порядка.

– Я уже начал волноваться, княжна, – произнес он, склоняясь в лёгком, изящном поклоне и беря ее руку. Его губы коснулись ее перчатки – сухой, холодный, церемонный поцелуй. – Без вас зала как будто потускнела.

– Вы слишком любезны, князь. Я просто отлучилась на минутку.

– Надеюсь, не из-за недомогания? – В его голосе прозвучала вежливая, предписанная этикетом забота, но не беспокойство.

– Нет, все в порядке.

– В таком случае, разрешите пригласить вас пройти к моим родителям. Прибыла тетушка из Москвы, княгиня Анна Федоровна, она горит желанием познакомиться с моей прекрасной невестой.

Его рука легла под её локоть – твердо, уверенно, с безошибочным чувством собственности. Они двинулись сквозь толпу, и Вера чувствовала на себе десятки взглядов: оценивающих, завистливых, одобрительных. Они были уже не просто Вера и Дмитрий, они были «парой», общественным достоянием, живой иллюстрацией к понятию «блестящая партия».

Родители Дмитрия стояли у огромного камина из каррарского мрамора, где пылали толстые березовые поленья. Княгиня Шереметева, Елизавета Петровна, была женщиной внушительной красоты и такого же внушительного высокомерия. Её платье из тёмно-бордового бархата, отделанное соболем, казалось, поглощало окружающий свет. Она окинула Веру взглядом, который мог бы сбить цену на аукционе или заставить замолчать не в меру разговорчивого чиновника.

– А, вот и наша княжна, – произнесла она, обращаясь не к Вере, а к своей сестре, дородной даме в лиловом. – Анна, посмотри. Вера Андреевна Оболенская. Я писала тебе. Цвет лица, как видишь, хороший, свежий. Глаза умные. И сложена хорошо, бёдра широкие – для родов это важно.

Вера почувствовала, как по ее щекам разливается горячий, унизительный румянец. Ее обсуждали, как породистую кобылу. Она опустила глаза, сжимая веер в перчатках так, что костяные пластинки чуть не треснули. Дмитрий, стоявший рядом, лишь слегка поджал губы, привычным жестом выражая легкое раздражение манерой матери, но не собираясь вступаться. Это было в порядке вещей.

Князь Владимир Шереметев, отец Дмитрия, говорил в это время с группой важных господ. Его седые бакенбарды, тщательно подкрученные, шевелились в такт речи.

– …а все эти разговоры о прогрессе, об «электрификации», о правах рабочих – опасная чепуха, господа! – гремел его бас. – Прогресс – это паровоз. Мощная, полезная машина. Но ехать она должна строго по рельсам, проложенным властью и традицией. А нынешние эти… выскочки-инженеры, полуграмотные мечтатели, они только и думают, как бы все взорвать, все переделать на свой лад! Изобретают свои самодвижущиеся телеги, летательные аппараты… Бред сумасшедших! Порядок – вот что нужно России. Железный порядок!

Вера слушала, и внутри у нее что-то сжималось, превращаясь в маленький, холодный и очень твердый комок. Она вспомнила недавний, тайком купленный у уличного торговца номер иллюстрированного журнала «Нива». Там была статья о русском изобретателе, который строил какой-то невероятный аппарат тяжелее воздуха, и фотографии каких-то странных, угловатых машин с пропеллерами. А еще – репортаж с завода, где рабочие в засаленных куртках собирали части огромных механизмов. Мир, описанный в тех статьях, был другим. Он пах не воском и духами, а угольным дымом, маслом и потом. Он гудел не вальсами, а грохотом станков и свистками паровозов. Он был грубым, резким, пугающим, но в нем чувствовалась невероятная сила и какая-то отчаянная свобода. Свобода создавать, ломать, пытаться. В этом мире, ей казалось, можно было бы дышать полной грудью, не боясь сломать какую-нибудь невидимую, но крепкую решетку приличий.

Но здесь, в бальной зале Шереметевых, этот мир был лишь предметом презрительных шуток и поводом для консервативных тирад. Здесь царил другой закон – закон безупречности, и Вера чувствовала, как он душит ее с каждым вдохом, пропитанным ароматом горящих свечей и старых денег.

II

Музыка, казалось, не просто звучала – она висела в воздухе плотной, сладкой и удушающей субстанцией. Каждый новый вальс, каждая мазурка врезались в сознание Веры острыми, навязчивыми ритмами. Толчея тел в блестящих мундирах и расшитых платьях превратилась в калейдоскоп размытых лиц, улыбок, которые не доходили до глаз, кивков, полных скрытого смысла. Воздух, пропитанный духами, теплом и углекислым газом от сотен лёгких, стал тяжелым, как влажная шерсть. Он не наполнял, а давил на грудную клетку, заставляя сердце биться частой, мелкой дрожью, похожей на панический перезвон колокольчика.

Вера стояла рядом с Дмитрием, кивала в ответ на чьи-то поздравления, улыбалась своей натянутой, выученной улыбкой, но внутри ее охватывало все более острое, почти животное чувство – ей нужно было бежать. Сейчас. Сию секунду. Иначе что-то в ней надломится с тихим, но слышным только ей хрустом. Ей казалось, что стены залы, украшенные гобеленами с охотничьими сценами, медленно, но верно сдвигаются, сжимая пространство. Даже высокие, в два человеческих роста, окна, выходящие на Неву, не давали ощущения простора – они были лишь картинами, вставленными в позолоченные рамы, изображением свободы, которой не было.

– Вера Андреевна, вы, кажется, устали? – голос Дмитрия прозвучал совсем рядом, ровно и бесстрастно. Он наблюдал за ней своим холодным, аналитическим взглядом штабного офицера.

– Просто… немного душно, Дмитрий Владимирович. Позвольте, я пройду, освежусь.

– Конечно. В будуаре на втором этаже есть отличные духи «Английская фиалка». Моя мать их рекомендует.

Он отпустил ее руку с той же легкостью, с какой взял. Отпустил не с заботой, а с соблюдением формальности: невесте стало душно – невеста должна освежиться. Всё по протоколу. Вера, не глядя по сторонам, быстро зашагала прочь, чувствуя, как на нее смотрят. Она миновала центральную анфиладу, свернула в менее людный коридор, ведущий к библиотеке. Там, за тяжелыми дубовыми дверьми с матовыми стёклами, царила относительная тишина, нарушаемая лишь негромким говором нескольких пожилых господ, обсуждавших политику у камина. Запах старых книг, кожи и табака был благородным, но от этого не менее давящим.

Она прошла дальше, в бильярдную. Зеленое сукно столов, похожих на гигантские саркофаги, тускло блестело в свете ламп под абажурами. Несколько молодых офицеров, скинувших мундиры и оставшихся в жилетах, громко смеялись, выпивали коньяк и играли. Их бесшабашность была показной, и Вера чувствовала себя здесь чужеродным, нелепым существом в своем белоснежном, хрупком платье.

И тогда она увидела ее – небольшую, неприметную дверь в самом конце комнаты, затянутую той же тёмно-зелёной тканью, что и стены. Это был служебный выход. Для лакеев, для проветривания, для выноса мусора. Дверь в другой мир. Ни секунды не раздумывая, Вера толкнула тяжелую латунную ручку и выскользнула наружу.

Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Тишина.

Не абсолютная, конечно. Где-то далеко, на реке, гудел пароход. Ветви старых лип в дворцовом саду поскрипывали под порывами ночного ветра, сбрасывая комья снега. Но после оглушительного гула бала эта тишина была подобна чистой, ледяной воде, обрушившейся на раскаленную голову. Вера ахнула, и ее дыхание превратилось в густое белое облако. Она стояла на просторной, крытой каменной террасе, очевидно, служившей летней площадкой. Сейчас она была пуста. Каменные плиты покрыты ровным, нетронутым слоем свежевыпавшего снега, искрящегося в свете полной луны, выплывшей из-за облаков. Воздух был таким холодным и острым, что пощипывал в ноздрях и легких, но он был живительным. Он пах снегом, речной сыростью, морозной чистотой.

Вера сделала несколько шагов к каменной балюстраде, оперлась на неё холодными, в тонких шёлковых перчатках, руками и запрокинула голову. Над ней раскинулось бездонное, черно-фиолетовое небо, усыпанное невероятно яркими, колючими звездами. Она глубоко, жадно дышала, чувствуя, как ледяные струи воздуха прочищают не только легкие, но и сознание, смывая с него липкий налет притворных улыбок, пустых комплиментов, оценивающих взглядов. На мгновение она закрыла глаза, отдавшись этому ощущению почти что болезненной свободы. Она была одна. Совсем одна. И это было блаженством.

Но блаженство было недолгим.

Резкий, грубый скрип снега под тяжелыми, явно не бальными ботинками заставил ее вздрогнуть и обернуться. Она не была одна.

Из тени, отбрасываемой массивной колонной, вышел человек. Он был высоким, но не таким статным и выправленным, как Дмитрий или другие гости. В его позе чувствовалась не военная выучка, а какая-то иная, рабочая собранность. На нём был не мундир и не фрак, а темное, слегка поношенное городское пальто, накинутое поверх какого-то простого костюма. Шея была обмотана шерстяным шарфом, на голове – простая кепка, которую он сейчас снял, и Вера увидела темные, непослушно падающие на лоб волосы. Но больше всего ее поразило лицо. Оно было некрасивым в привычном, светском понимании – с резкими, угловатыми чертами, скулами, на которых еще лежал румянец от мороза, и глубоко посаженными глазами, в которых при лунном свете читалась усталость, решимость и что-то еще – напряженная, горячая мысль. Он выглядел чуждо, как диковинный зверь, случайно забредший в ухоженный парк.

Он, казалось, был не менее удивлён, увидев её. Его взгляд скользнул по её ослепительному платью, жемчугу в волосах, и в его глазах мелькнуло не восхищение, а что-то похожее на мгновенную, острую досаду и понимание – «ах, вот оно что, барышня из того мира».

– Простите, – произнёс он первым. Голос был низким, немного хрипловатым от холода, но четким, без подобострастных интонаций лакеев или подобострастно-почтительных – мелких чиновников. – Я не знал, что здесь кто-то есть. Я подожду внутри.

Он двинулся к двери, но Вера, сама не понимая почему, не дала ему уйти. Возможно, сыграла роль эта его чуждость, эта абсолютная непохожесть на всех, кто был внутри. Он был настоящим. Реальным. Как морозный воздух.

– Нет, останьтесь, пожалуйста. Я… я тоже просто вышла подышать. Места хватит на всех.

Он остановился, снова посмотрел на нее, теперь более пристально. Его взгляд был оценивающим, но не так, как взгляд княгини Шереметевой. Он оценивал ситуацию, возможные неудобства, а не ее стоимость на брачном рынке.

– Вряд ли ваши родные одобрят, что вы разговариваете на задней террасе с незнакомым мужчиной, – сказал он сухо. В его тоне не было ни дерзости, ни подобострастия, только констатация факта.

– Мои родные сейчас заняты, – ответила Вера, и в ее собственном голосе она с удивлением услышала нотки того же сухого тона. – А кто вы? Почему вы здесь? Вы не из гостей.

Он коротко усмехнулся, без веселья.

– Нет, конечно. Я здесь по делу. Мне нужен был князь Владимир Алексеевич. По поручению моего патрона. Принес чертежи. Ждал в передней у управляющего, но там душно… решил выйти. Не предполагал встретить нимфу в жемчугах.

В его словах «нимфа в жемчугах» прозвучала не лесть, а легкая, почти незаметная ирония. Это задело Веру, но странным образом – не обидело, а разожгло любопытство.

– Чертежи? Какие чертежи?

Он взглянул на неё с нескрываемым удивлением.

– Вы интересуетесь чертежами?

– Я интересуюсь многим, – парировала Вера, чувствуя, как по щекам разливается знакомый румянец, но на сей раз от возбуждения, а не от стыда. – Что это? Машина? Паровоз?

Он помолчал, изучая её. Потом, словно решив, что терять ему нечего, махнул рукой.

– Автомобиль. Вернее, проект двигателя для него. Более эффективного. Но его сиятельству, как я понял, сейчас не до двигателей. У него бал.

В его голосе прозвучало то самое презрение, которое она слышала раньше у князя Шереметева, только с точностью до наоборот. Это был голос человека из мира паровых котлов и стальных шестеренок, смотрящего на мир гавота и менуэта как на нелепый, устаревший ритуал.

– Автомобиль… – прошептала Вера, и перед ее глазами всплыли картинки из журнала. – Это же будущее!

Он фыркнул.

– Будущее, которое никак не наступит, потому что те, у кого есть деньги, предпочитают вкладывать их в имения, вино и балы. Им не нужны машины, им нужны статус-кво. Порядок. Как на параде.

Последняя фраза была сказана с такой горькой, отточенной насмешкой, что Вера невольно вздрогнула. Она слышала эти слова – «порядок», «статус-кво» – совсем недавно из уст будущего свекра. Но в устах этого незнакомца они звучали как приговор.

– А вам что нужно? – вдруг спросила она, глядя прямо в его темные, умные глаза. – Вы же не просто так пришли с чертежами. Вы хотите что-то изменить?

Он снова пристально посмотрел на нее, и на этот раз в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение. Он, кажется, понял, что перед ним не просто капризная барышня, задающая глупые вопросы.

– Изменить? – он повторил слово, словно пробуя его на вкус. – Не мир, нет. Это слишком громко. Я хочу построить машину, которая будет ехать быстрее и надежнее других. Хочу, чтобы она работала на бензине моего инженерного расчета, а не на углях чьего-то самодурства. Хочу, чтобы что-то двигалось вперед не по воле лошадиной упряжки или чиновничьей бумажки, а по законам физики. Вот и все.

Он говорил просто, без пафоса, но в этих словах была такая несгибаемая, твердая уверенность, такая вера в свои законы – законы физики, а не света, – что у Веры перехватило дыхание. Это был голос того самого другого мира, который манил ее со страниц журналов. Грубый, резкий, но честный.

– А как вас зовут? – вырвалось у нее.

Он снова усмехнулся, уже без иронии, а скорее с некоторым смущением.

– Ковальский. Александр Игнатьевич.

– Вера Оболенская.

Она не сказала «княжна». Просто Вера Оболенская. И в этот момент, под холодными зимними звездами, на заснеженной служебной террасе, это имя прозвучало для неё самой по-новому, обретя какой-то невиданный вес.

Они помолчали. Из приоткрытой двери доносились обрывки вальса, звучавшие теперь призрачно и нелепо, как музыка из подводного царства.

– Вам стоит вернуться, Вера Оболенская, – наконец сказал Александр, и в его голосе появилась странная, почти отеческая мягкость. – Ваш бал ждет. А ваше отсутствие могут заметить.

Он был прав. Она знала, что он прав. Но ноги не хотели двигаться с этого места, с этой замерзшей плиты, где она впервые за долгое время говорила с человеком, а не с маской.

– А вы? Ваши чертежи?

– Они останутся со мной. А может, и с князем, если у него найдется минута между тостами. – Он надел кепку. – До свидания.

Он кивнул ей, коротко и решительно, и, не дожидаясь ответа, развернулся и зашагал вдоль террасы, видимо, к другому выходу, в сад. Его темная фигура быстро растворилась в ночной синеве и тенях от деревьев.

Вера осталась одна. Но ощущение одиночества теперь было другим. Оно было наполненным. В нем звенел низкий, хрипловатый голос, говоривший о двигателях и законах физики. В нем горел взгляд темных глаз, полных усталости и упрямой мысли. В ее ладонях, сжимавших холодный камень балюстрады, все еще ощущался смутный, тревожный жар.

Она обернулась к сияющему огнями особняку. Музыка снова набрала силу, вырвавшись наружу с новым, бравурным полонезом. Там был ее мир. Мир жемчуга, вальсов и князя Дмитрия. Мир, который ждал, чтобы она вернулась и надела свою маску.

Сделав последний, очень глубокий вдох морозного воздуха, Вера поправила шаль на плечах и медленно пошла к двери. Ей предстояло вернуться на бал. Но теперь она знала наверняка: где-то за стенами этого сияющего дома существует другой Петербург. И его зовут Александр Ковальский.

III

Дверь в бильярдную снова приняла её в свое тёплое, дымное нутро, но теперь Вера ощущала это тепло как враждебное, грубое насилие над ее сознанием. Резкий переход с морозной, звёздной ясности в эту затхлую атмосферу был похож на удар по лицу, за которым следует погружение в теплую, зловонную грязь. Воздух здесь был плотным и густым, как бульон, сваренный из испарений дорогого коньяка, едкого сигарного дыма, пота под крахмальными сорочками и неистребимого запаха мужского тщеславия. Громкий, раскатистый хохот молодых офицеров, бездумное щелканье шаров, звяканье бокалов – все эти звуки, еще час назад бывшие просто частью общего гула, теперь воспринимались отдельно, как назойливые, примитивные сигналы из другого, более простого и глупого мира. Мира, который не задавался вопросами о законах физики и не горел желанием строить что-то новое. Мира, который был доволен собой и стремился лишь к одному – сохранить себя в неизменности.

Она прошла через комнату, пригнув голову, будто пробираясь сквозь частокол взглядов. Её белое платье, еще недавно бывшее гордостью и доспехом, теперь казалось ей нелепым и уязвимым, ослепительно ярким пятном, кричащим о ее принадлежности к этому миру роскоши и праздности. Она чувствовала на себе взгляды – любопытные, оценивающие, слегка пьяные. «Смотрите, невеста Шереметева заблудилась среди бильярдных столов», – казалось, говорили эти взгляды. «Или, может, ищет приключений?» – нашептывала какая-то дерзкая мысль в их блеске. Вера ускорила шаг, сердце колотилось где-то в горле, смешиваясь с комом непонятного, тревожного возбуждения и стыда. В ушах, заглушая грохот бильярда, все еще звучал тот низкий, хрипловатый голос, лишенный всякой светской мелизмы: «Хочу, чтобы что-то двигалось вперед… по законам физики». Фраза крутилась в голове, как заводная, наделяя простые слова почти магическим смыслом. Законы физики. Неписаные законы света. Законы приличия. Законы целесообразности брака. Мир делился на два лагеря: тех, кто подчинялся одним, и тех, кто верил в другие. И она, Вера Оболенская, только что говорила с апостолом второго лагеря.

Вернувшись в главную анфиладу, она на мгновение замерла у края бального зала, прислонившись спиной к резному косяку двери, ищущей в твердой древесине опору. Картина, открывшаяся перед ней, виделась теперь в новом, резком, почти болезненно отчетливом свете. Зал, еще полный, но уже выдыхавшийся, напоминал огромный, искусно сделанный механизм, чьи шестеренки начинали замедляться от усталости. Но механизм ли это был? Нет, скорее – организм. Огромный, многоголовый, сияющий организм, дышащий дорогими ароматами и питающийся шампанским и сплетнями. Каждый танцующий, каждый смеющийся у стола, каждый ведущий беседу в алькове был клеткой этого организма. Князь Дмитрий – сильной, красивой, но холодной клеткой защитной ткани. Его мать – жировой тканью, накопленной властью и высокомерием. Молодые девицы – незрелыми, дрожащими от возбуждения клетками, жаждущими быть оплодотворенными выгодным браком. А она? Что она? Клетка, предназначенная для слияния с другой, чтобы произвести на свет новые клетки для поддержания жизни этого огромного, древнего тела под названием «Свет».

И этот организм не хотел меняться. Он боялся изменений, как любое живое существо боится болезни. Человек с террасы, со своими чертежами и грубым пальто, был для него вирусом. Инородным телом. Угрозой самому принципу его существования. Мысль была пугающей, но от этого не менее притягательной. Она почувствовала себя сообщницей. Соучастницей в чем-то запретном и важном.

– Вера, наконец-то! Где ты пропадала?

Рука, обхватившая её локоть выше локтя, была не просто рукой матери. Это был железный обруч, защелкивающийся на ее свободе. Софья Михайловна стояла рядом, и ее лицо, обычно бесстрастное как маска фаюмского портрета, сейчас было напряжено. Не гневом, нет. Гнев был бы слишком горяч, слишком человечен. Это было холодное, сокрушительное недовольство, вымороженное годами соблюдения тысячи больших и малых правил.

– Мы искали тебя повсюду. Твоим отсутствием уже начали интересоваться. Княгиня Анна Федоровна спросила, не случилось ли с тобой дурноты. Дмитрий Владимирович был явно раздосадован. Это неприлично, Вера. Это демонстративно. И глупо.

Голос матери был тихим, шипящим, предназначенным только для ее ушей, но каждый звук в нем звенел, как удар хлыста.

– Мне было очень душно, мама. Я вышла на воздух. На минуту.

– На воздух? – Софья Михайловна произнесла это так, будто дочь сказала «вышла погулять по карнизу». – В двадцатиградусный мороз? В платье, которое стоит как годовое содержание целой деревни? Без шубы? Ты хочешь слечь с воспалением легких прямо перед свадьбой и осрамить нас всех? Или, – тут голос матери стал еще тише, еще опаснее, – у тебя были другие, более веские причины для таких… ночных прогулок в одиночестве?

Взгляд матери был подобен не рентгеновским лучам, а щупальцам спрута – холодным, цепким, исследующим каждую пору на ее лице, каждый мускул, каждую дрожь ресниц. Он искал вину. Искал тайну. Искал ту самую трещину в безупречном фасаде.

– Нет, мама, – голос Веры прозвучал хрипло, и она с ненавистью к себе отметила эту слабость. – Никаких причин. Просто душно. Голова закружилась. И все.

– Надеюсь, что это действительно «и все». – Мать не отпускала ее локоть. – Ты должна понимать, что с этого момента ты живёшь под стеклянным колпаком. Каждый твой шаг, каждый вздох, каждая бледность или румянец будут замечены, обсуждены, истолкованы. И не в твою пользу. Любая твоя оплошность – пятно не только на тебе. Это клеймо на нашей фамилии, которую мы пронесли через века. И уж тем более на фамилии Шереметевых, чья честь для Дмитрия Владимировича дороже жизни. Он человек гордый, прямой и бескомпромиссный. Он не потерпит даже тени глупой девичьей фантазии или, не дай Бог, романтической блажи. Ты поняла меня?

Слово «фантазия» прозвучало как приговор всему, что пережила Вера на террасе. Да, встреча с незнакомым инженером, разговор о двигателях – это была фантазия. Несбыточный, вредный, опасный вымысел. Такой же нереальный, как сказка про аленький цветочек. И Вера должна была не просто согласиться – она должна была в это поверить всем существом. Она кивнула, опустив глаза на паркет, где при свете гаснущих люстр поблескивали заброшенные конфетти и оброненные булавки.

– Я поняла, мама. Простите. Это больше не повторится.

– Смотри, чтобы не повторилось. А теперь иди. Дмитрий Владимирович ждет тебя для полонеза. Он уже недоволен задержкой. И, ради всего святого, Вера, – мать наклонилась к самому ее уху, и ее шепот был ледяным, – сделай вид, что ты счастлива. Ты – невеста блестящего офицера на самом престижном балу сезона. Твое счастье должно сиять от тебя, как жар от печки. Это не так уж сложно. Просто представь, что ты на сцене. А весь свет – твой зритель.

Последняя фраза была убийственной в своей откровенности. Весь ее мир, вся ее будущая жизнь – спектакль. И она должна играть главную роль без суфлера, без права на ошибку.

Следующий час стал для Веры не просто испытанием, а медленной, изощренной пыткой. Полонез с Дмитрием был торжественным, размеренным маршем. Его рука на ее талии была не просто твердой – она была воплощением незыблемого права собственности. Он вел ее уверенно, безупречно, но в каждом его движении, в каждом повороте чувствовалась не страсть танца, а холодная точность военного построения. Она была его партнершей по этому построению. Он говорил с ней ровным, приятным голосом, спрашивал, не вернулась ли головная боль, восхищался игрой виолончелиста в оркестре, но Вера ловила в его голубых, прозрачных как зимний лед глазах ту самую, едва уловимую аналитическую холодность. Он изучал ее. Не как женщину, а как фактор. Как территорию, чей рельеф, климат и ресурсы необходимо тщательно оценить перед окончательным взятием под контроль. Его интерес был стратегическим, почти топографическим. В этом интересе не было места ни капризу, ни случайности, ни… законам непредсказуемого человеческого сердца.

Потом был ужин – грандиозный, бесконечный, помпезный пир, окончательно добивший ее. Длинный, как дорога до Мариенбурга, стол, застеленный белоснежной дамасской скатертью, буквально прогибался под тяжестью севрского фарфора с золотыми ободками, хрустальных графинов и бесчисленных блюд. Стерлядь в шампанском лежала, как серебряный призрак; фазаны, фаршированные трюфелями, похожие на маленьких оперенных идолов; заливные паштеты в форме миниатюрных Кремлей и дворцов – это было не угощение, а демонстрация могущества, съедобный гимн изобилию и власти. Вина лились не рекой, а водопадом, и их сладковато-терпкий запах смешивался с ароматом дорогих сигар, создавая в голове тяжелый, дурманящий туман.

Вера сидела между Дмитрием и каким-то дальним, тучным родственником Шереметевых из Тамбова, который, отдуваясь и вытирая лоснящийся лоб батистовым платком, с упоением и скучнейшими подробностями рассказывал о преимуществах трехпольной системы перед переложной в своих обширных угодьях. Он сыпал цифрами урожайности, говорил о капризах чернозема и глупости мужиков, не желающих сеять клевер. Вера кивала, ее губы растягивались в подобие улыбки, она отодвигала на тарелке кусочки изысканной пищи, которая казалась ей безвкусной, как пепел. Внутри все сжималось в тугой, болезненный узел отчаяния и тоски. Она была погребена заживо под слоем этой показной роскоши, этой бессмысленной болтовни, этих предсказуемых ритуалов.

Ее мысли, как сбежавшие узники, рвались на свободу. Они были на террасе. Она снова и снова, с маниакальной точностью, прокручивала в голове каждый миг короткой встречи: скрип его шагов по снегу, как он снял кепку, тень, упавшая от колонны на его угловатые скулы, точную форму его губ, когда он произнес: «По законам физики». Она пыталась восстановить в памяти каждую интонацию, каждый жест. «Ковальский. Александр Игнатьевич». Фамилия звучала просто, даже грубовато, по-мещански, но имя… Александр. Защитник. Так звали великих полководцев и императоров. Он защищал не империю, а свои чертежи. Свою идею. Свой крошечный, но дерзкий вызов законам застоя.

Она украдкой, исподлобья, разглядывала лица вокруг стола. Лица, сытые, самодовольные или усталые от бесконечной светской гонки, которую они сами же и устраивали. Среди этих румяных, выхоленных, равнодушных или надменных лиц не было ни одного, в чьих глазах горел бы тот самый огонь – не огонь амбиции или алчности, а огонь чистого, незамутненного созидания. Огонь мысли, желающей преодолеть, построить, изменить. Тот мир, что вращался в этом зале, был законченным, завершенным, отполированным до ослепительного, но мертвого блеска миром вчерашнего дня. Он не желал завтра. Он боялся его. И человек с террасы, со своими чертежами под мышкой и грубым шарфом на шее, был вестником этого завтра, таким же неудобным, резким и неотразимым, как рев фабричного гудка, разносящийся над спящим, заснеженным городом и будящий кого-то к неведомой, тяжелой, но настоящей работе.

– Вера Андреевна, вы, кажется, опять в своих мыслях?

Голос Дмитрия, ровный и холодный, как сталь клинка, вернул ее в реальность с такой силой, что она чуть не вскрикнула. Он смотрел на нее, отставив бокал с бургундским, и в его голубых глазах, наконец, проступило явное, не скрываемое более раздражение.

– Я поинтересовался у вас уже во второй раз, понравилось ли вам выступление цыганского хора после ужина. Вы, кажется, были настолько рассеяны, что не услышали ни вопроса, ни, вероятно, самого пения.

В его тоне была укоризна офицера, делающего выговор нерадивому подчиненному. Вера почувствовала, как по спине пробегает холодок.

– Простите, Дмитрий Владимирович, я… немного устала от впечатлений. Да, хор был… очень выразителен. Душевно.

– «Душевно», – повторил он слово с легкой, презрительной усмешкой, от которой у Веры сжалось сердце. – Это не совсем то определение, которое я бы употребил. Довольно примитивно и чувствительно, но для развлечения после сытного ужина, полагаю, сгодится. – Он отпил вина, и его взгляд снова стал аналитическим. – Завтра утром мы с отцом выезжаем в Царское Село. Там предстоит совещание в одном из комитетов по военным поставкам. Я буду отсутствовать два, возможно, три дня.

Он сообщал это как сухой, служебный факт, не ожидая и не желая никакой эмоциональной реакции. Ни огорчения от разлуки, ни пожеланий счастливого пути. Просто констатация. Для Веры же эти слова прозвучали как неожиданная, дарованная самой судьбой передышка. Три дня без этого пристального, оценивающего взгляда. Три дня без необходимости играть роль счастливой невесты.

– Я понимаю. Надеюсь, ваше дело будет успешным и разрешится быстро.

– Разумеется, – отрезал он. – Все уже просчитано и согласовано. Остается лишь поставить формальные подписи.

В отличие от моего двигателя, – мысленно, язвительно и горько, досказала за него Вера голосом Александра Ковальского. В горле у нее встал странный, нервный ком, грозивший вырваться то ли смехом, то ли рыданием. Она подавила его, с силой сжав в кулаке складки скатерти у себя на коленях.

Бал, наконец, выдыхался. Свечи в массивных канделябрах и люстрах догорали, оплывая причудливыми, похожими на сталактиты наплывами воска. Музыка из хоров стала тише, томнее, превратилась в фоновое, меланхолическое бормотание. Пары, которые еще оставались на паркете, двигались медленно, почти недвижно, вальсируя скорее по инерции, чем от желания. Усталость, сытость и избыток вина наконец взяли верх над светским ажиотажем. В воздухе висело тяжелое, сладкое утомление.

Вера стояла рядом с матерью в вестибюле, прощаясь с гостями. Это был последний, автоматический ритуал. Рукопожатия в перчатках, поцелуи в воздух возле щек, улыбки, застывшие на лицах как маски, пожелания «счастья и процветания», которые звучали как заученные, ничего не значащие формулы из старого романа. Княгиня Шереметева, прощаясь, еще раз окинула её быстрым, всевидящим взглядом – от жемчуга в волосах до кончиков туфель, – и бросила через плечо её матери: «Пусть хорошенько выспится, Софья Михайловна. В субботу у нас обед с владыкой. Нужен цветущий, здоровый вид. Никакой бледности и усталости».

Наконец, последняя карета, скрипя полозьями, отъехала от освещенного подъезда. В вестибюле, где теперь царил причудливый беспорядок из забытых вееров, потерянных булавок, пустых бокалов и усталой, зевающей прислуги, Дмитрий подошел к ней. Он взял её руку, сухо, по-военному четко поцеловал в перчатку над запястьем, даже не коснувшись губами кожи.

– До свидания, Вера Андреевна. Отдыхайте.

– И вы, Дмитрий Владимирович. Счастливого пути.

Он кивнул, коротко и без улыбки, развернулся на каблуках и твердым, мерным шагом поднялся по парадной лестнице, не обернувшись ни разу. Его фигура в мундире растворилась в полумраке верхнего этажа, будто его втянуло в себя само здание. Вера, в сопровождении матери и лакея с догорающим подсвечником, молча поднялась на свой этаж, в отведенные ей покои. Процессия была похожа на шествие в склеп.

Горничная Маша, сонная, с покрасневшими от усталости глазами, но неизменно исправная, встретила ее уже в спальне. Молча, привычными, почти ритуальными движениями, она помогла Вере снять тяжелое, расшитое жемчугом платье, бережно повесив его на специальную подставку. Распустила сложную прическу, и тяжелые, темные волосы волной упали на плечи. Смочила в розовой воде ватный тампон и смыла с лица остатки помады и пудры. Действия были отточенными, молчаливыми, как обряд. Вера стояла, покорная, как манекен, чувствуя, как с каждым снятым слоем светского наряда с нее спадает и часть того напряжения, что копилось весь вечер. Но под ним обнажалась не расслабленность, а странная, лихорадочная пустота, заполненная лишь одним – воспоминанием.

– Барышня, – тихо, почти шепотом нарушила молчание Маша, растирая ее побелевшие, холодные как лед руки своими грубоватыми, теплыми ладонями, – а вы где это так иззяблись? Прямо до костей. Руки-то ледяные. В зале ведь не на улицу же выходили?

В голосе горничной звучала неподдельная, простая забота, не отягощенная светским расчетом. Это было почти невыносимо. Вера закрыла глаза.

– Нигде, Маша. Просто… устала. И, наверное, продуло где-то.

– Надо бы чаю с малиной, – пробормотала Маша, но, видя, что барышня не отвечает, лишь вздохнула и продолжила свои обязанности.

Когда, наконец, Маша, пожелав спокойной ночи, вышла, прикрыв за собой дверь, Вера осталась одна в большой, почти пустой комнате. Огонь в камине уже догорал, отбрасывая на стены и высокий потолок причудливые, пляшущие тени. Она не легла в постель. Подойдя к высокому окну, она откинула тяжелый бархатный портьер. Их апартаменты выходили во внутренний двор-колодец, темный и безмолвный в этот час, но в верхней части окна, над крышей противоположного флигеля, был виден узкий, как щель, лоскут неба. Луна уже скрылась за кровлями. Звезды, еще недавно такие яркие и дерзкие над террасой, побледнели, отступили перед наступлением самого темного, самого холодного предрассветного часа. Мир за окном замер в ледяном, безжизненном ожидании.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.