Владимир Капаев
Без права на ошибку

Розы для Ольги

На пустой остановке, на краю города, трое. Ночь, ветер, фонарь мигает. Двое – как из-под земли выросли: один – толстый, быком стоит, Бульдогом кличут. Другой – долговязый, со шрамом во всю щеку – Меченый. А между ними – Артем. Умное у него лицо, руки чистые, архитектор. А тут – влип.

– Давай, Пифагор, раздевайся, – Бульдог хрипит, будто глотку наждаком протер. – Правила знаешь. Денег нет – конверт вскрывай.

Проиграл Артем крупно. Не деньгами – жизнью, можно сказать. В этом их нем клубе «Фортуна» так: либо плати в общак, либо задание выполняй. А задания – дурацкие, до потери пульса.

Артем, стиснув зубы, стаскивает пиджак, рубашку. Ветер холодный, по коже мурашки. Стыд – жгучий, белый.

– Не копайся! – Меченый щербато ухмыляется. – Время-то идет.

Конверт вскрыл. Прочел. Сердце в пятки ушло. «Оказаться в указанном месте в полной наготе. Найти женщину, посадить на плечи и доставить до дома. 10 минут».

– Задание-то какое… душевное! – Бульдог фыркнул. – Ну, давай, Пифагор работай!

Стоит Артем голый на ветру. И думает: «До чего же докатился. Идиот». В голове – туман. Год назад это казалось игрой, острым чувством. Теперь – капкан.

Минуты ползут. Улица мертвая. И вдруг – автобус. Хрипит, останавливается. Вышла одна – женщина, усталая, сумку через плечо перекинула. К пятиэтажке идет.

Артем, забыв про всё, рванул. Подбежал, схватил за плечо. Она обернулась – и глаза её, добрые, усталые, вдруг остекленели от ужаса.

– Молчи! – прошипел Артем, и сам испугался своего голоса. – Садись на плечи! Быстро! Крикнешь – убью!

Она, плача, закинула ногу. Он взвалил её – легкая, будто пуховая. И побежал к подъезду, что она сквозь рыдания выкрикнула. Бежал, спотыкаясь, ноги о камень бились, в душе – помойка. Ненавидел себя лютой ненавистью.

В подъезд ворвался, к двери приперся. Она с плеч слезла, к стене прижалась, трясется.

Сзади на лестнице хлопают. Бульдог с Меченым. Они ушли, а смех ещё долго звенел у меня в ушах.

– Молодчага! – кричали они на прощание. – Жди перевод!

…А через три дня стоял Артем у той же двери. Не с пустыми руками – торт в коробке дорогой да букет роз, алых, как стыд. Сердце колотилось: щелчок сейчас получит или милицию увидит.

Дверь открылась. Она – Ольгой её звать – увидела его и шаг назад сделала. Но не закричала. Глаза – усталые, но уже не испуганные. Спросила тихо:

– Вы?..

– Я, – Артем прошептал, протягивая цветы. – Артем. Пришел… извиниться. Объяснить, если дадите.

Она посмотрела на него, на розы, вздохнула.

– Объяснять, знать, долго, – сказала наконец. – Заходите. Чай пить будете?

Он вошел. И выложил всё. Про клуб, про дурость свою, про адреналин, что суррогатом жизни был. Не оправдывался – каялся.

Она слушала. Врач-терапевт, Ольга. Усталая, добрая. Чай пили долго. Потом говорили еще.

А вышло так, что с той дикой ночи и началось у них всё настоящее. Поженились потом. Артем с «Фортуной» завязал навсегда.

Понял он вот что: самый большой риск – не в дурацких пари. А в том, чтобы найти в себе силы извиниться. И самый большой куш – не в деньгах. Он у него теперь дома живет, чай по утрам варит. Ольгой звать.

Зарубка

Этот вечер она запомнила навсегда. Как зарубку на дереве – глубоко, до белого ствола. Светке, деревенской девчонке, парикмахерше из сельской «бытовухи», было девятнадцать. И – с первого взгляда, что называется. Участковый, капитан милиции, из другого города переведенный. Смешливый, глаза быстрые. И – влез, червем. Не выковырнешь.

Все было как у людей. Любил бурно, цветы, конфеты в коробках. Она парила, не ходила. Слова говорил – не из тех, что в селе слышаны. Гуляли ночами, магнитофон «Весна» таскали, под Высоцкого притопывали.

Подруги шептали, ехидничали: «Мент он, Светка. Лицемер. Кобель». Она не слушала. Химическая завивка пышной волной, счастье пьяное, голова кружится. А потом она сказала. Тихо, вполголоса, будто признаваясь в краже: «Серёж, я… Ребенок. Распишемся?»

Лицо у него, всегда светлое, подвижное, вдруг осело. Замело пеплом. Стало чужим, казенным.

–Делай аборт. Слова упали, как камешки в пустой колодец. Глухо.

–Карьеру мне завалить хочешь? С ума сошла!

Она сидела, руки на коленях, и смотрела куда-то мимо него. Поняла одно – виновата. Всеми клетками, всей своей деревенской простотой – виновата.

Его офицерские сапоги растоптали ее радость в грязь. Уговорил, конечно-но. Ласками, будущим: «Вот майором стану – всё устроим». После аборта она лежала пластом. Он приходил, виновато мялся у двери, гостинцы оставлял – откуп.

Вроде бы наладилось. Да не то. Встречи стали редкие, будничные. Словно два пассажира в переполненном автобусе – рядом, да не вместе. Потом он и вовсе сказал, глядя поверх ее головы: «Надоела. Устал. Разные мы».

Три года – плевком перечеркнул. Она закрылась от людей. А подруги, те самые, шипели теперь с торжеством: «А мы говорили! Не пара. Сама парикмахерша, а на офицера…»

Время, говорят, лечит. Врет время. Оно не лечит, оно притупляет. А шрам – остается.

В двадцать восемь снова встретила. Парень с завода, сварщик. Не говорил красивых слов. Женились. Пять лет – душа в душу. Соседи дивились. А у нее внутри – пустошь, холод. Корила себя за тот вечер, за слабость, за то, что поддалась, как тряпичная кукла.

Расплата пришла потом, от врачей: «Не сможете. Из-за того первого». Муж хотел ребенка. Крепко хотел. А она – не могла. Пустота.

–Ты хорошая, – сказал он при расставании. – Но я так не могу. Давай разойдемся. Разошлись тихо, без скандалов. Он – к матери, она – в свою комнату в общежитии. Решила – больше никого. Лучше бы тогда одна с ребенком осталась, чем вот эта пустота.

Но жизнь, упрямая, толкала вперед. Весной познакомилась с Игорем. Главный инженер, старше на десять лет, вдовец. Жена от рака умерла.

Однажды, гуляя, сказал просто, без красивостей: —Света, давай вместе жить.

Она выложила всё. Про капитана, про аборт, про приговор врачей.

–Если не можешь родить – не беда, – искренне сказал Игорь. – У меня двое взрослых. Свою жизнь имеют. Не помеха. Переехала к нему.

Дети его – Алексей и Татьяна – приняли по-разному.

Сын, программист, сдержанно-вежливый. Дочь, замужняя, с холодком.

–Ничего, – успокаивал Игорь. – У них своя жизнь. Так и пошло.

Алексей уехал в Германию, фирма перебралась. Татьяна навещала редко, с кислым лицом. Светлана, не смущаясь, собирала ей сумки с гостинцами – пироги, соленья. Татьяна брала молча.

Построили дачу. Игорь рыбачил с пивом, она – от зари до зари в огороде, у плиты, со стиркой. Когда он инсульт схватил, выходила, как ребенка. Лекарства в карман клала, завтрак следила.

Десять лет. Ни одной ссоры. Она и поверить не могла в это тихое, прочное счастье. Расцвела.

Пятидесятилетие Игоря справляли в ресторане. Шумно, с размахом. Подруга шепнула за столом: —Свет, Игорь-то золотой. А ты себе «подушку» делаешь? На черный день?

–Мне от него ничего не надо, – искренне ответила Светлана. – Лишь бы рядом был. Утром у Игоря подскочило давление. Скорая не успела. Инфаркт. Словно землю из-под ног выдернули.

А потом пришла Татьяна. Сразу после похорон, глаза сухие, злые. Светлана, по привычке, хотела обнять, разделить горе. Татьяна резко отшатнулась. —Вы отца в гроб загнали. Слова, как брызги кислоты.

–Неправда… Я все для него… – голос Светланы предательски дрогнул.

–Когда отца нет, вы здесь никто, – голос Татьяны стал металлическим, казенным.

– Приживалка мне не нужна. Квартира и дача на меня переписаны. Вы с отцом не расписаны были. Прописка у вас в вашем общежитии. Туда и идите. Даю три дня.

–Не надо три, – тихо, уже без всякой дрожи, сказала Светлана. – С меня часа хватит.

Комната в общежитии встретила ее пыльным полумраком. За окном – хмурый городской рассвет. На столе – дохлые тараканы ножками кверху. Обои отсырели и отклеились, свисая клочьями. Запустение.

Она открыла форточку. Пахнуло сыростью и пылью с улицы. «А могла бы настоять…– пронеслась мысль, четкая и холодная. – Он любил.

Расписался бы. Просто я не думала. О подушке. Я просто отдавала. Всю себя. Любовь, заботу, тепло. Его это устраивало».

Она смотрела в окно. Начинался дождь. Крупные, тяжелые капли ударяли в стекло, смазывая грязь длинными, кривыми слезами. «Любил ли он? А если любил… то, как назвать такую любовь? Удобной? Потребительской?

Слепой?»

Капли стекали по стеклу, смешиваясь с пылью. Отличить их от слез было невозможно. Да она и не пыталась. Просто стояла и смотрела, как дождь моет чужое, равнодушное окно, за которым кончилась ее жизнь.

Не громко, не с надрывом. Кончилась тихо. Как и жила.

Поцелуй в рассрочку

Вернувшись из армии, он привёз с собой не только дембельский альбом, но и тихую, ненавязчивую скромность, которая словно въелась в сердце.

Шёл двадцать девятый год, а жизнь текла по наезженной колее: работа, дом, компьютер. Не то чтобы он боялся девушек – просто негде было с ними познакомиться. Весь его мир умещался между монитором и клавиатурой, где гремели великие битвы в «Танках» и прочих виртуальных вселенных.

Это был идеальный замкнутый круг. Утром мама уже накрывала завтрак, вечером на плите дымился ужин. А после можно было без лишних мыслей уйти в пиксельные сражения.

– Сынок, сходил бы куда, – мягко, словно сводку погоды, роняла мама с кухни. – Не век же мне за тобой ходить. Вот умру – ты как? Пора бы уж и о самостоятельности думать, и о семье… Внука бы дождаться.

Он только отмахивался. И она продолжала готовить, убирать, заботиться – не столько по привычке, сколько чувствуя за его нежеланием «тусоваться» ту самую глухую, всепоглощающую апатию, в которой он прочно и, кажется, надолго обосновался.

А потом мама умерла. И он остался один. Долго так жил. Не то чтобы скучал по людям особо – отвык. Сначала будто чесалось что-то внутри, под ложечкой, хотелось голос услышать не из колонки, а так, живой.

После этого и это прошло. Работал дома, за компом. Друзья – те свои семьи завели, в детях купались, им не до него. Иногда звонили, голоса у них стали какие-то довольные, сытые, чужие. Он отшучивался, а после разговора клал трубку и ходил по опустевшей квартире, прислушивался к тишине. Она в ушах звенела.

Вдруг в переписке нашли друг друга. Шутили про что-то. Она голосовое прислала – смеялась. Смех у нее был звонкий, отрывистый, прямо вот живой. Он слушал раз, другой. И в тишине-то этой, в его затхлой, холостой тишине, этот смех будто окошко распахнул.

Встретились в кафешке. Он заранее волновался, штаны подбирал, думал: «Не дурак ли я? Чего бегаешь, как жеребец весенний?» Увидел – и отпустило. Сидела, кофе крутила в руках, щурилась на солнце. Простая. И смеялась так же, как в записи, только еще лучше.

– Ты что такой серьезный? – спрашивает.

– Да я так, – он плечами пожал. – Привык один-то. Разговаривать разучился, наверно.

– Да ну, – махнула рукой. – Я тебя за два дня раскатаю, как по маслу.

И правда, разговорился. Говорил, говорил, будто прорвало что-то. Она кивала, в глазах у нее искорки прыгали. Он смотрел на нее и думал: «Вот ведь. А я-то уж думал, всё, конвейер жизни мимо прошел. Ан нет».

Вышли, гулять пошли. День был ясный, ветерок. Он шел и чувствовал себя человеком. Не тенью, не призраком за монитором, а настоящим человеком, у которого рядом женщина смеется.

Сердце распирало от глупой, давно забытой гордости. Заплатил за кофе, и даже это было в кайф – будто не деньги отдал, а билет купил. В нормальную жизнь.

На рынок свернули. Там толкотня, гам, пахнет дымом, пряностями, живой жизнью. Она шла впереди, смотрела по сторонам. Остановилась у лотка с обувью. Кроссовки там лежали, яркие, розово-сиреневые, глаза резали. Она взяла одну, помяла в руках.

– Хорошие, – говорит, задумчиво так.

– Тебе нравятся? – спросил он.

– Ага, – кивнула. Потом посмотрела на него прямо. Взгляд открытый, ясный. – Купи мне их, а? Пожалуйста.

И не капризно, нет. А так, просто, доверчиво. Будто он и вправду мог что-то решить, что-то подарить. В груди у него что-то екнуло теплое и щемящее. Эх, думал. Вот она, роль-то. Не жалкий одинокий волк, а добытчик, мужчина. Прямо плечи сами расправились.

– Да без вопросов! – брякнул он громче, чем нужно. – Сколько?

Отдал деньги, будто не бумажки какие-то, а пропуск в иную жизнь. Кассирша чек пробила, а ему слышалось: «Свободен. Принят».

Она взяла пакет, заглянула в него, потом на него – и вся так и вспыхнула радостью. Подпрыгнула легонько и чмокнула его в щеку. Тепло, мягко. Миг один. А для него время встало.

Отошел звук рынка, запахи. Осталось только это тепло на коже. Он стоял, как чурбан, и в голове одна мысль гудела: «Вот. Началось. Теперь всё по-другому будет».

Этот легкий, нежный поцелуй он тут же, в душе своей, в рассрочку растянул на годы вперед. На утренние чашки кофе, на разговоры под телевизор, на тепло в постели, на то, чтобы не одному просыпаться. Всё купил за один этот миг. В долг.

На другой день, с утра, еще до кофе, полез в телефон. Смешную картинку ей скинул. Не пошло. Синий значок. «Может, спит еще», – подумал. Через час позвонил. «Абонент недоступен».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.