Дмитрий Аверков
Срам Аксиньи

Ветер полоскал ее волосы. Осенние порывы трепали их, разметая сухими ломкими соломинками по сторонам, приглаживали к холодеющему затылку и, как грубые мужские руки, нанизывали и пропускали сквозь пальцы.

Аксинья замерла в нерешительности на визгливом крыльце. В продрогших руках – таз с прокопченными боками. Сколько она тут уже стоит? Всё равно же пересилит себя, так чего выжидать?

Если бы не тот вчерашний сон, то никогда бы такого не удумала. Но сон, как говорится, в руку. Юрко осмотрелась. На непослушных ногах просеменила через половину двора к провисшей веревке, равнодушно болтающейся меж двумя покосившимися проржавевшими столбами. Вынула из таза исподнее, протряхнула и стыдливо развесила его, роняя прищепки торопливыми пальцами. Быстро в дом, в тепло. Ладонями – к печке, а они трясутся. Ее уже разморило от духоты, носом стала клевать, а они, неуемные, всё трясутся.

Вроде что тут такого? Повесила белье сушиться, ну и повесила, делов-то. Да не все так просто. Аксинья с девичества свои нижние наряды сушила подальше от чужих глаз. Ей казалось, что будто это она сама на ветру полощется.

Прилюдно голая.

А тут еще и белье особенное. Не привыкла она к такому – дорогущее до ужаса, но в магазине райцентра убедили, сказали: модное и ей к лицу. Поглумились, что ли, дурехи? Так-то посудить, ведь где, спрашивается, лицо, а где – трусы?

Купила всё же, Гришку, мужа, порадовать. Он давно уже намекал, а как выпьет, так прямо и кричит: разнообразия ему подавай…

К тому же именно из-за белья у них любовь с Гришей и случилась. Когда-то, совсем молодой еще была, подбили ее подруги непутевые обновку справить: летнее платьице с вырезом таким, что чуть-чуть до неприличностей оставалось. С бельем тоже промашка вышла: с каждым шагом ее девичьи «атрибуты» так и подпрыгивали мячиками, рвались наружу без удержу, и не дай бог наклониться – потом стыда не оберешься.

С другой стороны это волнительно было и приятно даже, но до чего же неловко, шибко смущалась под встречными мужскими взглядами.

Тогда ее Гришаня и заприметил.

Хамоватый он был. Наверное, не знал, как по-другому к ней подступиться. А потом, видно, скумекал, что так ему сподручнее с ней, и с тех пор не менялся. Или натура его такой уже и народилась. Да что гадать и разбирать его по косточкам. Живут же все-таки душа в душу. Вот для него специально и купила, да надеть всё никак не приключилось. Гришка уехал на заработки в большой город, и пока от него ни весточки.

Меряла, конечно, и не раз, да и только. Лежало бельишко ненадеванное в сундуке, который от бабушки по материнской линии в наследство перешел. Лежало и ждало своего часа. Вот и дождалось.

А всё этот сон треклятый. Нет, не треклятый, конечно, но уж слишком несуразный какой-то и постыдный. Вот только верить в него Аксинье захотелось безоглядно. Приспичило ей по-бабьи. Забродило в душе, хмельно стало от этого сна. Знала, если не сделает так, то не будет ей покоя. Вот и справилась с собой, теперь чего уж, остается только ждать.

Утром заснежило. Зима наступила, хотя по календарю – еще добрая неделя в запасе. Аксинья отдернула занавеску и воткнулась в заиндевевшее оконце, вздохнула, отошла к запылившемуся с мыльными разводами зеркалу, теперь ее вздох дополнился грудным тягучим клокотанием, зима добралась и до ее головы, наследила, прошлась безжалостно ручейками, будто перекисью. Пусть едва заметными, но всё же. Платок на голову – незачем себе душу лишний раз теребить.

Дел невпроворот, да не ладятся никак. Сон этот всё вытолкал, всё разметал и сделал незначительным. Только он и остался важным. До боли. Хорошо, что пока не до умопомешательства. Она знает, с ней такое может статься: втемяшится что-нибудь в голову и долго сидит, не отпускает. Да каков еще срок? Что будет дальше?

Вскорости должна появиться почтальонка. Аксинья набросила телогрейку, взглянула мельком на повседневную обувку и разыскала валенки, вышла из дому, поелозила подошвами по снежной сыпи от крыльца до калитки и обратно и стала поджидать вестницу, нетерпеливо топчась на месте и похлопывая себя по бокам для согреву.

Посветлело у нее в глазах – в начале улицы замаячила знакомая фигура письмоноски. Та бодро шагала по припорошенной проселочной дороге, лишь у пару домишек притормозила, шустро запихнув корреспонденцию в почтовые ящики. Приблизившись, сутулая тетка, перевязанная до носа серым пуховым платком, с видавшей виды служебной сумкой с прорехами недовольно буркнула:

– Нет для тебя ничего, могла бы и не мерзнуть почем зря.

– Да я так, Клавдия Михална, – всколыхнулась Аксинья. – Вдруг случилось с ним что? Сам-то он никогда весточку не пришлет, сюрпризом наскочит. – И добавила, приосанившись: – И с подарками обязательно.

– Знаем мы твоего Гришку, – хохотнула почтальонка. – Он сам вечный подарок! – она метнула из-под платка взгляд во двор и пуще развеселилась: – Гляди-ка! Откуда у тебя такое тряпье шалавистое? Не замечала я за тобой ничего подобного! Супружнику горячую встречу готовишь или в блуд намылилась?

– Ступайте вы дальше, Клавдия Михална, не до вас мне, – бросила поспешно Аксинья и сердито стукнула калиткой.

У почтальонки разговор по настроению: когда посмеется, а когда и посочувствует. Все же люди со своими думами и горестями, раз на раз не приходится. Но вот если попадешь ей на язык, заприметит она что-то, как сейчас с бельем вышло, то так по селу разнесет и раскрасит, что тебе потом житья не будет, хоть в петлю лезь.

Ладно, предвидела и такой поворот Аксинья, но ради сна, вернее того, что он сулит, готова и перетерпеть людскую молву. Посудачат, да и позабудут.

Она украдкой взглянула на болтающееся на веревке белье: ажурное, прозрачное, красивое очень, ну да, бесстыжее безмерно, но совсем ведь не шалавистое…

Ну, если только самую малость.

Да нет же! Ничуть! Правда, на фоне девственного снега его белоснежность как-то вмиг притухла, поблекла, даже противно стало. Но это явно из-за слов тетки Клавы, вот умеет она все испортить, испоганить.

Завтра четверг, а значит, Аксинье нужно идти на железнодорожную станцию. Последний раз Гриша уехал в четверг, она и решила встречать его в этот день каждую неделю. А может, как будто в очередной раз провожать, вспоминая, всякий раз как всё было, и каким был он. Сердился он отчего-то. Вроде она никакую глупость тогда не отчебучила. Пустое, мужик же, они вечно сердятся по пустякам.

Остаток дня и вечер скоротались сами собой, протекли незаметно. Поутру снова взглянула в зеркало: свежесть с лица улетучилась, куда-то запропастилась. А когда она последний раз посещала эти щеки? В груди кольнуло надрывно. Ну, ничего, Гриша вернется, и свежесть возвратится сызнова.

Куда ж ей деваться?

До станции напрямик верст пять с гаком. Дорога Аксинье нравилась. Да кабы лето. Но сейчас тоже хорошо, правда, придется протопать больше, сделать приличный крюк. Снегу выпало немного, за ночь он просел, скукожился, только похрустывал под ногами, не устраивая западни до колен.

С природой у нее складывались какие-то невообразимые отношения. Совершенно иные, чем с Гришей. Аксинья попросту растворялась в ней, чувствовала себя легко и порой даже сказочно.

Вот и сейчас. Пусть небо и затянулось седыми бурунами облаков. Нахмарилось. От этого все вокруг казалось еще волшебнее. Могучий вяз у оврага ожил и превратился в богатыря, охраняющего подступы к призрачному государству. Вместо трухлявого пня тотчас возник веселый гном и принялся дурашливо корчить ей рожицы. А маленькая птаха, увязавшаяся следом за ней, словно служила женщине проводником в этот загадочный мир силуэтов, бликов и притаившихся чудес. В сердце Аксиньи – благодать, а в ушах свирели неслыханные звучат.

Жаль, что в карманах пусто, птичку нечем побаловать.

О таком она никому не рассказывала, даже Гришке, понимала – не следует. Поди уж не девочка жить в фантазиях.

Поезда стали ходить намного реже, Аксинья радовалась каждому. Кто знает, где сейчас Гриша, в какой стороне? Обычно она присаживалась на скамейку у перрона, оттуда всё видать.

Теперь холодно, можно только в здании вокзала у окна. Оно огромное, обзор тоже неплохой. Бывало, наваливались гнетущие мысли: сгинул ее Гриша, пропал где-то не за грош. Она тут же отмахивалась от них, гнала прочь. Ей такие думы ни к чему. Если так и есть, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, она же себя будет во всем винить: не помешала ему уехать, сделала что-то не так, не то сказала. Для себя Аксинья давно порешила, что лучше в голове только светлые надежды держать, так у них больше шансов сбыться.

Чем дальше удалялся тот памятный четверг, тем чаще она видела их расставание иначе, в отличающихся друг от друга вариациях. Теперь, по ее представлениям, они простились вполне прилично. Нисколечко не ругались, и он, если и сердился, то не на нее, а абсолютно по иному поводу. Только она уже не помнит точно: или ему билет попался на плохое место, или в кассе его обсчитали. Да теперь неважно. Главное, что Аксинье не за что себя корить. И не поглядывал он на нее косо, перед тем как шагнул в вагон, просто улыбается Гриша в последнее время всё реже и реже. Может, болеет чем-то и не признается? Надо будет его к врачу сводить. Упираться однозначно станет, но придется постараться, для его же блага и для ее, разумеется.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.