Lilit Burn
Короткая позиция

Фасад с нулевой погрешностью

Я помню себя только с возраста семи лет. Моя память не хранит колыбельных, сказок или запаха маминых нежных духов – она начинается с четкого, резкого звука работающей газонокосилки за окном.

Если бы вы проезжали мимо нашего дома в пригороде, вы бы замедлили ход. Наш газон входил в топ-3 по району: травинка к травинке, ровно три с половиной сантиметра, сочный зеленый цвет сразу бросающийся в глаза, который отец поддерживал с помощью сложной системы автополива и немецких удобрений. Соседи считали нас эталоном. Идеальный дом с белыми наличниками, где даже воздух, казалось, проходил через систему фильтрации, идеально вымытый черный внедорожник на подъездной дорожке и идеальная семья, которая каждое воскресенье завтракала на веранде. Прохожие видели картинку: высокий, статный отец в безупречном поло, красавица-мать, разливающая апельсиновый сок, и я – тихая, милая девочка с бантами, прилежно складывающая салфетку на коленях.

Каждое утро начиналось по одному и тому же сценарию: ровно в 8:15 Марк выходил на дорожку, а в это же время Элен, в неизменном светлом кардигане и с мягкой улыбкой, выходила на крыльцо, чтобы проводить мужа. Она выглядела как сошедшая с экрана героиня старого кино – нежная, ухоженная, олицетворяющая спокойствие.

– Доброе утро, Марк! – кричал через забор мистер Коллинз, наш сосед справа, который в это время обычно забирал почту. – Опять на передовую, спасать мировую экономику?

Марк останавливался , поправлял свои запонки и идеальный костюм, выдавая свою фирменную «человеческую» улыбку. Эту улыбку он репетировал перед зеркалом чаще, чем свои выступления на форумах.

– Доброе утро, Том! Кто-то же должен следить за тем, чтобы цифры не разбежались, – смеялся отец. Голос его был звонким, густым , теплым и располагающим. – Как твоя бегония? Вижу, в этом году она особенно удалась.

– Стараемся! Слушай, заходите к нам в субботу на барбекю? Жена хочет обсудить с Элен ту новую благотворительную ярмарку.

– Обязательно, Том. Элен как раз говорила, что хочет внести свой вклад в озеленение нашего парка. Мы будем рады.

Элен в этот момент слегка кивала, изящно поправляя прядь своих шелковых волос. Для Тома и всей улицы она была счастливой женщиной, чьей единственной заботой было выбирать цвет салфеток для званого ужина.

Наши дни вне света софитов были лишены звуков. Марк ненавидел «акустический мусор». Телевизор включался только на бизнес-каналах, музыка – только классика в низком регистре, чтобы не перебивать мысли великого аналитика. Элен,моя мать, жила в состоянии постоянного аудита. Она проверяла срок годности молока в холодильнике по три раза в день, потому что просроченный продукт для отца означал «отсутствие стратегического планирования».

Самое страшное начиналось когда Марк привозил домой коллег. Это были вечера высокого статуса.

– Господа, познакомьтесь, моя Элен, – произносил он, кладя руку ей на талию. Его пальцы впивались в ее кожу так сильно, что оставались бедные пятна, но на лице Элен сияла та самая улыбка, за которую он платил лучшим стоматологам города. Она стояла в черном платье футляре как цифровая модель.

Коллеги Марка – мужчины с тяжелыми взглядами и расстегнутыми верхними пуговицами рубашек – смотрели на неё с откровенной, животной жадностью. Они видели в ней не женщину, а самый дорогой трофей в его коллекции. Их взгляды медленно скользили по её ключицам, задерживаясь на губах, оценивали фигуру. Марк чувствовал это. Я видела как на папиной шее начинала пульсировать вена. Он ревновал её не как муж, а как собственник контрольного пакета акций, который боится враждебного поглощения. Он придвигал её ближе, почти выставляя напоказ, дразня их, показывая: «Смотрите, но не смейте касаться. Это мой личный капитал, который вам не по карману».

– Элен подготовила для нас легкие закуски, – чеканил он, и в его голосе звенел металл. – Оценив рыночную ситуацию, мы решили,что домашний прием гораздо эффективнее ресторанного. Конфиденциальность – это тоже валюта.

Весь оставшийся вечер Марк вел себя как альфа самец в стайке трейдеров. Он упивался их вожделением, направленным на его жену, используя её красоту как рычаг в переговорах. Но стоило последнему гостю закрыть за собой дверь, как магия исчезала. Отец мгновенно убирал руку с талии матери, будто она внезапно стала раскаленной или, что хуже,грязной. Он не смотрел на неё. Он не спрашивал, устала ли она стоять три часа на шпильках, изображая живую декорацию.

– Убери здесь всё,– бросал он, направляясь к лестнице и уже открывая в телефоне графики азиатских рынков. – И проверь счета. по-моему, кейтеринг пересчитал нам количество канапе. Я не намерен оплачивать их ошибки. Элен оставалась стоять посреди пустой гостиной, пахнущей дорогим парфюмом и сигарами. Она мгновенно становилась для него невидимой. Она была как монитор: когда презентация закончена, его просто выключают. Черный экран. Пустота.

Однажды, после такого приема,я увидела, как мама сидит на кухне и просто смотрит на свои руки. На столе лежал ноутбук отца – он забыл его закрыть. Я подошла и увидела открытую вкладку «амортизация». Там ,среди расходов на технику и мебель, была строка: «Э.—обслуживание внешнего вида». Ниже шли цифры: спортзал, косметика, витамины. И примечание, написанное жирным шрифтом: «Снижение эффективности после 35 лет. Рассмотреть возможность сокращения инвестиций в долгосрочной перспективе». Я посмотрела на маму, она тоже видела это. Она не плакала. Она просто продолжала смотреть на свои руки, которые теперь, согласно таблице, начали медленно обесцениваться.

– Мам? – тихо позвала я.

– Иди спать, Нэнси, – ответила она голосом, в котором ни осталось ничего живого. – Завтра понедельник. У нас по планам сверка за неделю. Нужно быть в форме. Я ушла в свою комнату сжимая кулаки.

За три дня до десятой годовщины наш дом превратился в зону таможенного контроля. Марк взял отгул на бирже, но не для того, чтобы провести время с нами, а для подготовки отчета по «жизнедеятельности домохозяйства».

– Элен, Нэнси, живо в гостиную. С вещами, – прозвучал его голос по внутренней связи.

Когда я вошла,стол был застелен белой пленкой,как в морге. Отец сидел во главе, перед ним стоял ноутбук с открытой таблицей, где в столбцах значились категории: «Гардероб», «Ювелирные изделия», «Личный уход», «Прочее».

– Мы выходим с вами на новый цикл, – объявил он, поправляя очки.– Прежде чем я инвестирую в твое новое изумрудное платье, я должен убедиться, что предыдущие вложения не обесценились. Элен, начнем сверку ювелирного сейфа.

Мать стояла бледная, прижимая к груди шкатулку. Она начала выкладывать украшения на стол. Марк брал каждое кольцо, рассматривал его через лупу и сверял серийный номер с чеком в базе.

– Серьги с сапфирами. Куплены в позапрошлом месяце. Элен, почему на них микроцарапина? Ты нарушила условия хранения? Это минус пять процентов от перепродажной стоимости.

– Марк, это просто серьги.. я их носила на благотворительный вечер, как ты просил! – голос мамы перешел на шепот.

– «Просто серьги» – это кусок металла. В моих же руках это капитал,– он холодно взглянул на неё. – Нэнси, дочка, подойди.

Я подошла. Он открыл мою вкладку.

– Твои игрушки. Мы проведем ротацию. Всё, во что ты не играла более двух недель, будет выставлено на еBay. Нам не нужен застойный инвентарь.

Я смотрела, как он методично заносит в таблицу моих кукол, помечая их как «Лот №1», «Лот №2». В его глазах мы были не семьей, а складом который нужно оптимизировать. В разгар сверки приехала Элизабет – мать Марка. Она вошла, постукивая тростью с серебряным набалдашником.

– Марк, я просмотрела твой отчет, который ты прислал утром, – сказала она, даже не поздоровавшись. – Расходы на содержание Элен в этом квартале выросли на восемь процентов. Ты уверен что этот актив еще рентабелен?

Элен замерла, держа в руках жемчужную нить. Она смотрела на свекровь, и в ее глазах читался ужас человека, которого обсуждают как подержанный автомобиль на аукционе.

– Я контролирую ситуацию, мама,– сухо ответил Марк. Если Элен не окупит «новые» вещи, мы пересмотрим бюджет Элен на следующий год. Вплоть до полной заморозки.

– Я верю тебе, сынок.– кивнула Элизабет.

Весь вечер они сидели втроем над таблицами. Марк, Элизабет и притихшая, сломленная мама. Они обсуждали сколько калорий в день должна потреблять мама, чтобы «соответствовать рыночному стандарту», и сколько страниц текста я должна выдавать в час, чтобы оправдать расходы на репетитора.

– Сверка окончена, – произнес отец в одиннадцать вечера, закрывая ноутбук. – Элен платье доставят послезавтра. Ты должна отработать каждый цент этого шелка. Мама молча собрала украшения в шкатулку. Её руки больше не дрожали. Они были неестественно спокойными. Она посмотрела на Марка – долго, тяжело, словно видела его впервые. А Марк уже открыл графики нефти, полностью забыв о том что было недавно. Я видела, как она уходила в спальню. В ту ночь в доме пахло гарью – предчувствием того пожара, который она устроит через сорок восемь часов, когда хрустальная статуэтка опустится на этот проклятый ноутбук.

Утро началось с того самого идеального фасада, прошло два дня. Снова мистер Коллинз за забором, снова солнце на безупречном газоне.

– Поздравляю с десятилетием, Марк! – крикнул сосед. – Десять лет – это срок!

– Спасибо, Том! В бизнесе и в жизни главное – долгосрочное планирование, —Марк широко улыбнулся, приобнимая Элен за талию.

Мама стояла рядом. Её лицо было бледным, под слоем дорогой пудры скрывались тени бессонной ночи, но она улыбалась. Она была профессионалом. Она знала: если она сорвет этот прием, Марк просто ликвидирует её из своей жизни, оставив ни с чем.

Вечером, в этот день десятой годовщины мама превзошла себя. Она была в изумрудном платье, которое переливалось, при каждом движении, как чешуя драгоценной змеи. Она ждала его в гостиной, надеясь что хотя-бы в этот вечер цифры отступят.

Отец вошел в дом ровно в 19:00. В руках он держал плоскую коробочку.

– Твои дивиденды за этот год, Элен, – сказал он, протягивая подарок. Внутри были бриллиантовые серьги. – Они подобраны так, чтобы их стоимость росла на пять процентов в год. Надежное вложение.

Мама даже не коснулась их.

– Ты купил мне инвестицию, Марк? В день нашей годовщины? Я забронировала столик в том маленьком кафе, где мы встретились..

– Рестораны в пятницу – это хаос, – холодно ответил он, уже открывая ноутбук. – Шум, непредсказуемое качество еды, потеря времени на дорогу. Я заказал доставку из ресторана с самым высоким рейтингом. Поедим здесь, пока я буду следить за открытием биржи. Сегодня важный день, на рынке ожидается буря, и я должен быть в центре этой бури.

Он вошел в кабинет и закрыл дверь. Этот щелчок замка был громче любого крика. Я сидела в коридоре, сжимая в кармане его любимую золотую ручку. Я украла её утром – мне просто хотелось проверить, как его идеальный мир справится с крошечной потерей. Я не знала, что через десять минут мама решит разрушить этот мир до основания.

Она подошла к его двери. Её плечи дрожали, но не от плача. От ярости, которая копилась годами под уже снятым изумрудным платьем, переодевшись обратно в халатик и сняв перед этим весь макияж. Семилетняя дочь сидела на полу в коридоре, за пределами круга света, наблюдая, как её мать – когда-то яркая, смеющаяся женщина – превращается в приведение.

Элен вошла в кабинет босиком:

Мать:(голос был тихим, бесцветным) – Марк. Посмотри на меня. Просто на одну секунду сфокусируй свои зрачки на моем лице, а не на этой сетке пикселей.

Отец:(не оборачиваясь,голос монотонный) – Элен, я в позиции. У меня открыто плечо десять к одному. Каждое твое слово сейчас стоит мне около пяти тысяч долларов. Ты готова заплатить мне эту цена за «взгляд»?

Мать:(с горькой усмешкой) – Пять тысяч за взгляд… А сколько стоит твое одиночество, Марк? В какую колонку ты вписываешь мои вечера, когда я сижу на кухне и слушаю, как тикают часы, которые ты заводишь строго по расписанию? Ты ведь даже в постели не со мной. Ты там, в своих дерьмовых рынках. Ты занимаешься любовью с индексами, а не с женщиной.

Отец:(наконец замирает, но смотрит в монитор) – Я обеспечиваю твой комфорт. Твои платья, твоя машина, твои украшения и черт возьми этот дом, будущее нашей дочери – все это результат моей «отстутствующей» головы. Ты выбрала жизнь с аналитиком, а не с поэтом. Так пользуйся дивидендами и не требуй невозможного.

Мать:(её голос начинает дрожать с опасной силой) – Дивиденды? Ты купил мне шелковое белье, но ты не заметил, что я не надевала его полгода. Ты купил мне машину, но мне некуда на ней ехать, потому что я хочу ехать к тебе, а тебя нет дома, даже когда ты сидишь в этом кресле! Ты превратил меня в животное, которое кормят по расписанию, но никогда не гладят! Она подошла ближе, её тень упала на клавиатуру, перекрывая цифры.

Мать: – Я хочу боли, Марк. Я хочу чтобы ты наорал на меня. Чтобы ты ударил кулаком по столу. Чтобы ты вспомнил, что у тебя в груди бьется орган, который качает кровь, а не электрические импульсы!

Отец: (холодно)– Отойди от света, Элен. Ты мешаешь мне видеть график.

Это была последняя капля. Тишина в кабинете взорвалась. Мать издала звук – нечто среднее между смехом и рыданием – и вцепилась в основной монитор. С диким рывком она выдрала провода с мясом. Монитор погас, отразив её искаженное лицо.

Мать: – Теперь ты меня видишь?! Теперь я достаточно контрастная для твоих глаз?! Она начала крушить всё. Её руки, привыкшие к нежности, превратились в когти. Она хватала папки с годовыми отчетами, разрывая их в клочья и швыряла в стену, бумага разлеталась, как раненные птицы. Она смахнула со стола его коллекцию дорогих перьевых ручек, растоптав одну из них пяткой.

Отец:(вскакивая, его голос сорвался на рык) – Ты что творишь, ты, сумасшедшая дрянь?! Ты хоть знаешь,что ты сейчас уничтожила?!

Он схватил её за плечи и с силой впечатал в стену. Его лицо, обычно неподвижное, как маска, теперь исказилось в первобытной ярости. Жилы на шее вздулись.

Мать:(дыша тяжело, глядя ему прямо в зрачки) – Наконец-то.. Ты здесь, Марк. Здравствуй.

Отец замахнулся, его рука дрожала от желания ударить и одновременно – от ужаса перед собственной страстью. Но вместо удара он впился в её губы, и это было похоже на столкновение двух поездов. Он рвал на ней халат, игнорируя осколки вазы, которые впивались им в колени. Они упали на пол, в это месиво из порванных миллионов и битого пластика. Мать стонала, и в этом стоне было торжество. Она получила его. Через разрушение, через катастрофу, через кровь – она заставила его признать её существование.

Мысли маленькой Нэнси, в ночь после ссоры:

«Я смотрела на них через щель в двери и чувствовала, как во мне что-то твердеет. Мама думала что победила, потому что папа наконец-то коснулся её кожи, а не клавиатуры. Но я видела его глаза, когда он обнимал её на полу среди осколков. Он смотрел не на маму. Он смотрел через её плечо на разбитый монитор. Он оплакивал свои цифры, а маму использовал просто как обезболивающее. Мама купила себе одну ночь внимания ценой катастрофы. Это была плохая сделка. Слишком высокая цена за слишком короткий актив. Я поняла одно : если ты хочешь владеть таким человеком, в котором сидят одни цифры – нельзя ломать его инструменты. Нужно самой стать его единственным инструментом. Нужно сделать так чтобы без тебя его расчеты просто не имели смысла».

Невозвратные убытки

Прошел один год. После той ночи, когда Элен разнесла ноутбук отца, воцарилось затишье. За то время все успокоилось. Или нет? Нет.. Оно не было мирным – это была пауза перед окончательным распилом активов. В последний месяц их брака до «счастливого конца» Марк не кричал на Элен, он просто перестал замечать ее присутствие , словно она была старым принтером, который выдал системную ошибку. Мама же напротив стала пугающе тихой. Она больше не разбивала мониторы, она не трогала его вещи, она не пыталась «разрушить» ,что-то сломать , чтобы получить его внимание, она не унижалась. Мама просто собирала вещи. Медленно, по одной коробочке в день, словно отрезала по кусочку от собственной жизни.

Финал наступил в дождливый вторник. Я точно помню как все было утром. Оно пахло не завтраком, а кожаными чемоданами и холодным дождем. Мама ворвалась в мою комнату – её лицо было уставшим, глаза опухли от бессонницы, но в движениях появилась решимость.

– Нэнси, быстро! – она начала швырять мои вещи в рюкзак. – Мы уезжаем. Прямо сейчас. К тете Джейн, подальше от этого.. от этого калькулятора в человеческом обличье!

Я стояла у окна и видела отца. Он был на подъездной дорожке, методично протирая фары своего внедорожника. Он знал,что она делает, он ждал.. Через минуту, он медленно положил тряпку на капот, выпрямил спину и вошел в дом.

Элен не видела его. Она стояла и лихорадочно запихивала всё что видит, её движения были рваными и хаотичными.

– Куда ты собираешься, Элен? – голос Марка, раздавшийся из дверного проема, заставил её вздрогнуть так, будто в комнате ударила молния.

Она медленно обернулась. Марк стоял, прислонившись косяку , скрестив руки на груди. На его лице не было ни ярости, ни печали – только холодное, аналитическое любопытство, с каким смотрят на актив уходящим в пике.

– Я уезжаю, Марк. Навсегда,– Элен выпрямилась, пытаясь собрать остатки достоинства. – Я забираю «Порше» , я забираю все украшения, всю мелочь ,которую ты мне дарил на эти чертовы годовщины вместо цветов и ласки. Это моё по праву! Я забираю всё, что имеет цену , потому что это единственное, чем ты со мной делился. Считай это компенсацией за десять лет одиночества вдвоем.

Марк едва заметно усмехнулся.

– Украшения, – это инвестиции холдинга, Элен. Машина – на балансе компании. Ты пытаешься совершить несанкционированный вывод капитала.

– Ты говоришь со мной терминами, даже когда я объявляю о конце нашей жизни, Марк. —Ты хоть понимаешь что ты потерял женщину, которая любила тебя вопреки твоим таблицам? Твоему безразличию..

Она повернулась ко мне, протягивая дрожащую руку.

– Нэнси, сокровище моё, мы уедем, и ты забудешь этот холод, – шептала она, и её голос дрожал от невыплаканных слёз. – Мы начнем с нуля. У нас будет нормальная жизнь. Без графиков. Без таймеров. Без холода.

Я посмотрела на неё, а потом перевела взгляд на отца. Марк не шелохнулся. Он лишь слегка приподнял бровь.

– Нет, мам, – я сделала шаг назад, вглубь комнаты, ближе к тени отца. Ты бежишь, потому что проиграла. Ты забираешь вещи, но у тебя нет будущего. Я не хочу уезжать в никуда.

Элен застыла. Её рука, протянутая ко мне, медленно опустилась. Её лицо исказилось в гримасе, которую я никогда не забуду —смесь неверия и смертельной обиды.

– Почему? – выдохнула она. Он же.. он даже не видит тебя! Он поменял тебя на свои проценты.

– Ты не понимаешь, мама. – Ты ломаешь вещи , а папа пытается их починить. Я останусь с ним, чтобы помочь ему.

( Ложь. Я не хотела ему помогать. Я хотела понять, как можно довести человека до ужасающего состояния. Я хотела выучить язык отца, на котором говорят его мониторы, чтобы больше никто и никогда не смог выставить мне счет, как моей матери)

Восемь лет – возраст, когда дети обычно плачут и хватаются за подол матери. Но я стояла неподвижно, лишенная каких-либо эмоций.

Мама вскрикнула. Это был короткий, захлебывающийся звук. Она поняла, что в этом доме выросли два монстра, вместо одного. Она побежала к выходу , бросив перед этим сумки и схватив свои чемоданы. Её крики эхом разносились по всему холлу. Дверь захлопнулась.Через минуту мы услышали визг шин машины – она улетала прочь, уничтожая колесами тот газон, в который Марк вложил множество затрат.

Вечером отец позвал меня в кабинет.

– Подойди, – он похлопал по подлокотнику кресла. Его рука легла мне на плечо, и я впервые не вздрогнула. Я чувствовала себя частью победившей стороны. – Ты сделала рациональный выбор, Нэнси. – Ты выбрала капитализацию, а твоя мать.. она выбрала эмоциональный дефолт. Запомни этот день.

К концу девяти вечера в дом нагрянули бабушка Элизабет и дядя Виктор , брат отца. Они не привезли утешений. В их руках были распечатки из службы безопасности.

– Ты видел опись сейфа?! – Элизабет почти визжала, расхаживая по гостиной и нервно теребя свое жемчужное ожерелье.– Она вывезла всё! Эта дешёвка, эта приживалка всё-таки обчистила тебя! Я говорила тебе еще на свадьбе: не бери в дом бабу без родословной. Она всегда смотрела на тебя как на дойную корову, и вот результат – корова осталась в стойле, а сливки уехали в « Порше» ! Три миллиона в камнях и металле!

– Она забрала свои «дивиденды» за выслугу лет, – спокойно ответил Марк, разливая виски по бокалам. – Юристы уже работают над аннулированием договоров дарения. Мы вернем большую часть через суды.

Виктор расхохотался , развалившись в кресле и потягивая отцовское виски.

– Ну, что ты в самом деле, маман. Не будь так строга. Элен хотя бы знала, когда нужно выходить из сделки. Она раздела нашего гения за десять лет «убитого времени»! Брат,она обставила тебя в твоем же доме!

– Ты допустил её уход в самый нестабильный момент! – голос бабушки вибрировал от ярости. – Развод – это репутационные издержки, Марк. Это красная тряпка для инвесторов. Они решат если ты не удержал бабу, то не удержишь и фонд.

– Она была слишком слабой, мама,– сухо отозвался Марк. Она постоянно ныла о «чувствах» и «внимании».

– Чувства! Ха! – Элизабет остановилась и брезгливо скривила тонкие губы. – Эта пустышка торговала своей смазливой мордашкой, пока не начала вянуть. Она никогда не была одной из нас. Обычная содержанка с притензией на аристократизм. Хорошо что она смылась, пока не вытянула из тебя еще больше.

Дядя Виктор нервно гремел стаканом с виски. – А девчонка? Почему Нэнси здесь, а не с этой.. предательницей?

Я стояла на верхней ступеньке лестницы,слушая, как они препарируют мою мать.

—Нэнси сама выбрала остаться, – Отец впервые за вечер поднял голову и посмотрел в сторону лестницы. – Выходи, дочь. Покажи им свой выбор.

Я медленно спустилась. На мне была дорогая пижама, волосы убраны в тугой хвост – ни одной лишней детали, ни одного признака детской слабости.

Элизабет окинула меня оценивающим взглядом. Подошла ко мне и приподняла мой подбородок своими холодными пальцами.

– Ты осталась из-за наследства, дорогая? Или поняла что у матери за душой ни цента?

– Я осталась потому что здесь сила, – мой голос прозвучал удивительно ровно для восьмилетнего ребенка. – У мамы были эмоции. У папы – активы. Эмоции не растут в цене, бабушка.

Виктор присвистнул. Марк довольно хмыкнул, и в его глазах на мгновение промелькнула гордость – та самая, которую он испытывал, когда график доходности пробивал потолок.

– Видите? – Марк обвел их победным взглядом. – Она не похожа на Элен. Она лучше. Она всё понимает.

Бабушка подошла ко мне и покровительственно положила руку мне на плечо.

– Надеюсь ты в породе Голд, дорогая. В тебе не должно быть слащавой крови твоей матери. Элен была мусором, который мы терпели ради приличия. Ты же должна стать сталью. Ах какой взгляд.. в нем нет слез. В нем – холодная пустота. Хорошая девочка.

Я стояла , позволяя им обливать грязью женщину , которая еще утром расчесывала мне волосы. Внутри меня всё кричало от отвращения к этой сухопарой старухе и её никчемному сыну- алкоголику. Но на губах застыла та самая ехидная, едва уловимая улыбка.

Я знала, что однажды, когда наступит время, я буду улыбаться также вежливо, закрывая перед отцом дверь его собственного дома. Но пока…

Они думали что я выбрала их. На самом деле я просто решила занять первую позицию в первом ряду,чтобы увидеть как разрушается их империя изнутри. Я знала то, чего не знали они: Элен ушла потому что любила. Я осталась потому что начала ненавидеть. А ненависть – куда более стабильный капитал.

Они вскоре уехали. Я сидела в своей комнате, заперев дверь на задвижку – единственный замок в этом доме, который отец еще не заменил на электронный считыватель отпечатков. В комнате еще пахло мамой. Не той «неликвидной Элен», о которой шипела бабушка, а моей мамой. Запах тонкой пудры, едва уловимый запах жасмина и чего-то теплого, домашнего, что теперь было объявлено «вне закона».

Я села на кровать, обняв колени. В шкафу сиротливо висело пустое плечико – там еще утром висел мамин шелковый шарф, который она забыла в спешке, а потом вернулась и сорвала, словно боялась оставить здесь даже частичку себя.

«Мамочка..»– прошептала я в темноту, и мой голос, который недавно был сухим и расчетливым, внезапно дрогнул.

Я вспомнила, как она расчесывала мне волосы по вечерам. Она никогда не считала количество взмахов щеткой, не переводила это время в KPI. Она просто пела что-то в полголоса, и её руки были такими мягкими, в отличие от сухих, костлявых пальцев Элизабет. Еще я вспомнила, как она тайком от папы покупала мне шоколад, и мы съедали его, пряча обертки , как настоящие заговорщики против режима «здорового потребления ресурсов». А как же наши с ней тайные экспедиции в сад. Когда отец уезжал на биржу, мама снимала свои строгие туфли , подхватывала подол платья и бежала со мной босиком по той самой идеальной траве. Мы собирали одуванчики, и она плела мне венки, смеясь так звонко, что казалось даже солнце в этот момент светило ярче.

– Посмотри, Нэнси , – говорила она , поднося к моему носу желтый цветок.

– Это золото, которое нельзя положить в банк. Оно пахнет летом и свободой. Запомни этот запах,милая. Это и есть настоящая жизнь.

Она знала. Она видела, как Марк день за днем, цифра за цифрой вытравливает из меня человечность. Она пыталась спасти меня этими венками и сказками..

Слеза, горячая и предательская , скатилась по щеке. Я ненавидела себя за эту слабость. Папа говорил что это «эмоциональный шум» . Элизабет называла её кровь «слащавой».

– Ты ведь не вернешься, да? Мам? – спросила я пустоту. И еще «прости меня, мам», – подумала я вытирая лицо.

– Нэнси, в кабинет. Живо, – раздался из динамика интеркома сухой голос отца.

Я вытерла слезы и спустилась в кабинет к отцу. Марк сидел в своем кресле, подсвеченный снизу холодным неоновым сиянием трех огромных мониторов.

– Подойди ближе, – он поманил меня пальцем. Его голос был странно мягким, почти довольным. – Ты сегодня показала феноменальный уровень стрессоустойчивости, Нэнси. Твое поведение в момент ухода матери..это было безупречно. Ты не поддалась эмоциям. Ты выбрала силу. Меня. Я горжусь тобой.

Он положил руку мне на плечо. Она была тяжелой и холодной, как надгробная плита.

– Но ты должна понимать : правила изменились. С этого момента игрушек больше не будет. Куклы, платья, рисование, бесполезные хобби – всё это закончено. Мы начинаем твое обучение. Ты станешь моим продолжением.

Он развернул один из мониторов ко мне. На нем бешено скакали ломаные линии – красные, зеленые, синие. Для восьмилетнего ребенка это выглядело как кардиограмма умирающего великана, но я смотрела на них, затаив дыхание.

– Видишь это? – он указал на резкий обрыв графика вниз. – Это падение. Большинство людей в этот момент впадают в панику. Они теряют всё. Они – мясо для рынка.

Я всмотрелась в багровую пропасть на экране и вдруг почувствовала, как внутри меня что-то щелкнуло. Я вспомнила лицо мамы, её крики о боли и безразличии. Она тоже была этим графиком. Она падала. А папа.. папа на этом «зарабатывал».

– Постой, пап, – я подняла голову, и мой голос прозвучал так чисто и остро, что Марк на секунду замер. – А тебе… тебе совсем не грустно, что мама ушла? Тебе не больно, что в доме теперь пусто?

Марк медленно повернул голову ко мне. Его глаза за стеклами очков оставались пустыми, в них не было ни тени сочувствия, только бесконечные колонки цифр, отражавшиеся в зрачках.

– Грустно? – он едва заметно пожал плечами, и этот жест был страшнее любого крика. – Нэнси, твоя мать была просто ошибкой в моих расчетах. Она была красивой вещью, безусловно, но со временем эта вещь начала требовать слишком много внимания и приносить слишком много шума. Ты же не плачешь по сломанному тостеру, когда выбрасываешь его на помойку?

Я смотрела на него, и внутри меня всё сжималось от ледяного ужаса. Он не ненавидел её. Ненавидеть – значит чувствовать. Он её просто вычеркнул. Она была для него не человеком, а испорченным товаром, который он наконец-то сдал обратно в магазин.

– Но она же любила тебя, папа…

– Любовь, – это сказка для тех, кто не научился считать, – отрезал он, и его пальцы больно впились в мое плечо. – Она ушла, забрала золото и машину. Она думает что она победила, но она просто освободила место. Теперь здесь только ты и я. Давай продолжим твое обучение.

– Пап, – я подняла на него глаза, и в них отразился холодный свет терминала. – А что такое короткая позиция? Расскажи мне про неё. Пожалуйста.

Марк замер. Его брови взлетели вверх, а на губах заиграла пугающая, почти восторженная улыбка. Он посмотрел на меня так, будто я предсказала обвал индекса Доу- Джонса.

– Ты спросила про «шорт».. в первый же день обучения? – он тихо рассмеялся, и этот смех прозвучал как хруст костей. – О, Нэнси. – Это венец трейдинга. Это искусство зарабатывать на катастрофе.

Он притянул меня ближе к экрану.

– Короткая позиция – это когда ты продаешь то, чего у тебя нет, надеясь что оно подешевеет. Когда все надеются на рост, ты ставишь на крах. Мир кричит «покупай!» , ты шепчешь «продай». Ты зарабатываешь на чужом крахе, на чужих ошибках, на чужой слабости. Это позиция бога , который знает, что все кончено.

Я смотрела на красную линию, летящую в бездну:

– Значит, – прошептала я, и мои глаза сверкнули недобрым, почти безумным блеском, – короткая позиция – это когда ты любишь чью-то погибель? Когда ты ждешь, что кто- то станет никем, чтобы забрать его долю?

Марк кивнул, завороженный моим тоном.

– Я хочу учиться, папа, – сказала я вслух, и на моих губах заиграла улыбка, от которой даже Марку стало не по себе. – Давай обвалим этот мир. Вместе.

Мои мысли неслись вперед, обгоняя котировки на экране.

« Ты думаешь, ты учишь меня выигрывать, папа»,– ехидно шептало мое нутро. – « Но ты просто сдаешь мне инструменты против себя самого». Я обнулю тебя также легко, как и ты обнулил мою маму. И когда- нибудь я встречу своего Марка.. Обязательно.

Слепая зона

Первый год после побега матери Марк еще пытался играть роль наставника. Он сурово диктовал мне правила рынка, проверял мои конспекты и заставлял меня учить котировки вместо сказок. Но месяц за месяцем его интерес угасал. Я видела, как я превращаюсь для него в то , что требует еды и одежды, но не приносит мгновенной прибыли. Ко второму году он перестал выходить к завтраку. К третьему – забыл, в каком классе я учусь. К четвертому он перестал называть меня по имени, бросая короткое «эй» или просто указывая пальцем на счета за школу, которые я должна была оплачивать из его онлайн- банка.

Я всё это время жила в одном доме с призраком. Он сидел в своем кабинете сутки напролет, заросший щетиной, с красными от лопнувших сосудов глазами, и его единственной любовью были цифры. Я могла стоять в дверях часами, глядя на его сгорбленную спину, но он даже не оборачивался. Его внимание становилось всё скуднее и скуднее..

Вот прошел пятый год. Мне уже тринадцать, и я больше не была той испуганной девчонкой с бантами на голове. Спустя столько времени я наконец поняла: чтобы папа увидел меня, он должен ослепнуть – и я решилась.

Всё дело было в его очках. Тяжелая оправа, линзы с огромным плюсом – без них его мир превращался в размытое акварельное пятно. Очки были связью с его миром и его единственным инструментом контроля.

В первый раз я спрятала их «случайно». Я просто хотела, чтобы он перестал хоть на пять минут смотреть в свои котировки и помог достать мне книжки с самой высокой полки. Я нашла их на кухонном столе, пока он относил себе пятую чашку кофе за день в кабинет, и просто спрятала их за цветочный горшок на кухне.

Через тридцать секунд я услышала звук, который заставил мое сердце забиться быстрее. Впервые это был не щелчок клавиш. Это было шарканье. Папа ходил по комнате, ощупывая стол руками, как слепой котенок.

– Нэнси? – позвал он. Его голос был странным: в нем не было уверенности директора фонда. В нем был страх. – Нэнси, ты не видела мои очки?

Я вошла в кабинет. Он ползал на четвереньках по ковру, шаря руками под столом. Его лицо, всегда надменное и ледяное, теперь было перекошено от ужаса и беспомощности. Без очков его глаза казались маленькими и беззащитными.

– Папочка, что случилось? – спросила я своим невинным голосом и опустилась рядом с ним на пол.

Он тут же вцепился в мои плечи. Его пальцы дрожали.

– Доченька…Нэнси…помоги мне. Помоги мне, ангел мой. Я люблю тебя, принцесса…Только на тебя вся надежда.

Мне это нравилось. Я упивалась его суррогатной любовью, купленной ценой его унижения. «любишь?– думала я. – Нет, ты любишь скорую возможность видеть свои таблицы. Но сейчас ты мой»

Он не видел черт моего лица, он видел только мой силуэт. И в этой его слепоте я вдруг почувствовала себя…огромной. Значимой. Спустя столько лет.

– Давай я помогу тебе,– сказала я мягко.

Я водила его за руку по дому десять минут. Это были самые счастливые десять минут моего детства. Его ладонь, обычно такая занятая и сухая, крепко сжимала мою маленькую ручку. Он зависел от меня. Каждый его шаг, каждый поворот головы теперь принадлежал мне. Я была его глазами, его навигатором.

– Вот они, папа, – я «нашла» их на полу под горшком… наверное ты уронил их когда наливал себе кофе.

– Ох.. – он надел их, и магия исчезла. Его взгляд мгновенно сфокусировался на мне, но через секунду снова соскользнул на экран часов. – Спасибо,милая. – Ты очень внимательная. Иди найди себе занятие. Он вернулся в свою цифровую тюрьму.

И я тогда подумала: одного раза мне недостаточно.

Я начала прятать его очки регулярно. В корзину с бельем, в карман своего платья, и даже в холодильник. Каждый раз я увеличивала время «слепоты». Я смотрела как папа злится , как он начинает сомневаться в собственной памяти, как он в отчаянии садится на диван и закрывает лицо руками.

Моя мама звонила по субботам и умоляла: «Приезжай ко мне, Нэнси. Твой отец заразит тебя своим одиночеством». Но.. я знала ответ. Я не была злой девочкой. Я была хирургом, который делает больно, чтобы спасти пациента.

Пока папа видел графики, он был мертв для меня. Но когда он терял очки, он становился живым. Он становился моим отцом. Он спрашивал как прошел мой день, пока мы вместе искали оправу по всем углам. Он слушал мои рассказы , потому что ему нечего было делать больше.

Я создавала его беспомощность, чтобы потом «милостиво» его спасти. В его слабости была моя ценность.

Однажды он сидел в сумерках так и не найдя очки, которые я приклеила скотчем к нижней части его же рабочего стула.

– Нэнси,– прошептал он,глядя в пустоту окна. – Мне кажется я схожу с ума. Я не помню, куда кладу вещи. Я чувствую,как мир ускользает от меня.

С каждым разом его уверенность в собственной вменяемости таяла.

Марк, измученный неделями моих «оптических атак» , окончательно потерял хватку. Его внимательность – его главный инструмент— превратилась в решето. Он стал дерганым, неуверенным. Он постоянно перепроверял цифры, и всё равно видел их неправильно. Один неверный щелчок, одна ошибка в запятой – и система издала короткий, похожий на предсмертный хрип звук. MARGIN CALL. На его экране мигала эта надпись. Это означало, что у него больше нет денег даже на то, чтобы продолжать игру. Он был гол.

– Нет…этого не может быть…– прошептал он, сползая на пол.

Я подошла к нему, мягко ступая по паркету. В моих глазах не было ни капли той стали, которой он меня учил. Я надела на лицо маску нежной, испуганной дочери.

– Папочка? Что случилось? – я присела к нему и прижала его голову к своему плечу. —Тебе плохо? Ты снова ничего не видишь?

– Я банкрот, Нэнси…– он зарыдал, вцепившись в мои руки. – Я обнулил всё. Я поставил на кон счета, твоё будущее.. Я – ничто.

– Ну что ты, папа, – я гладила его по волосам, а на моих губах застыла улыбка, которую он не мог видеть. – Ты просто.. запутался. Мы что-нибудь придумаем. Главное что мы вместе, правда?

Я шептала ему слова утешения, чувствуя, как он дрожит. В этот момент я была его единственным спасением, его «безопасной гаванью». Мне было упоительно видеть его таким – раздавленным и зависящим от моей притворной жалости.

Отец больше не выходил на газон к мистеру Коллинзу ; он прятался в кабинете, задернув шторы, словно солнечный свет мог обнаружить его отрицательную доходность.

Марк не спал три дня . Он бродил по коридорам в одном левом ботинке, сжимая в руке выключенный пульт от телевизора, и диктовал в пустоту приказы невидимым брокерам. Его речь превратилась в салат из терминов, которые он выплевывал с яростью утопающего. Он вел себя странно. Посреди нашего разговора на кухне он мог начать пересчитывать серебрянные ложки, бормоча о «ликвидности столовых приборов», или заставлял меня выключать свет во всем доме, чтобы «минимизировать операционные издержки на поддержание видимости жизни».

Через некоторое время к дому подкатили два грузовика. Дверь распахнулась без стука. В холл вошел Блэр – некогда лучший партнер отца, теперь превратившийся в главного ликвидатора его жизни. За ним следовали люди в серых комбинезонах.

– Марк! – голос Блэра гремел, отражаясь от пустых стен. – Время вышло. Твой лимит доверия исчерпан. Мы здесь, чтобы забрать обеспечение.

Отец попытался подняться, но ноги его не слушались. Он так и остался сидеть на полу, щурясь в сторону Блэра.

– Блэр…послушай… это техническая ошибка..– промямлил он.

– Ошибка это ты, Голд, – Блэр брезгливо кивнул своим людям. – Начинайте. Выносите всё. Сервера из подвала, сейфы из кабинета. И мебель. Диваны, стол из махагони. Каждая щепка пойдет в счет твоего долга. Ты спекся, Голд.

Я стояла рядом с отцом, продолжая играть роль преданной дочери. Я прикрывала рот ладонью, изображая ужас. Делала вид что плачу, прижимая платок к лицу. Но сквозь ткань я наблюдала пока грузчики с грохотом вытаскивали его любимое кожаное кресло и отключали мониторы, которые были его глазами и душой.

– Не трогайте сервера! – закричал Марк, пытаясь ползти к ним. – Там вся моя жизнь! Там мои алгоритмы!

– Твои алгоритмы стоят меньше, чем электричество, которое они жрут,– отрезал Блэр. – Ты больше не в игре, Марк.

– Папочка, как же так? – шептала я ему на ухо, пока он сидел на голом полу, обхватив голову руками.

Они «раздели» дом за сорок минут.

Когда сейф с грохотом выкатили из кабинета, оставив на паркете глубокие царапины, Марк просто затих. Он сидел посреди пустой, гулкой комнаты, лишенный своих игрушек, своих цифр и своего статуса.

Блэр на мгновение остановился у двери, взглянув на меня.

– Удачи тебе, Нэнси. С таким отцом она тебе понадобится. Я сообщу в ближайшее время о произошедшем твоей матери. Он взглянул на Марка, усмехнувшись, поправляя манжеты. – Думаю Элен будет любопытно узнать, что ее бывший «гений» теперь банкрот и живет на руинах собственного эго.

Тяжелая входная захлопнулась с глухим,окончательным стуком.

В доме воцарилась тишина. Марк замер. Он медленно поднял голову, щурясь в пустоту коридора, где только что стоял Блэр.

—Нэнси, он сказал об Элен? – голос отца был похож на шелест сухой листвы. – моей Элен?

Он начал ползти по полу, нащупывая руками пустоту, там где раньше стояла мебель. Его пальцы царапали паркет.

– Нэнси! Нэнси, ты слышала? Он позвонит ей! – в его голосе прорезалась безумная, пугающая надежда. – Она узнает… она приедет ко мне,правда? Она вернется.. скажи мне, что она вернется!

Я подошла к нему и мягко опустила его очки на пол рядом с его дрожащей рукой.

– Она не вернется,папа. Ты сам научил её, что с банкротами дела не ведут.

Марк нацепил очки. Его взгляд сосредоточился на мне, и в нем был такой невыносимый ужас, что я едва не засмеялась.

– Но он назвал её имя.. – прошептал он, и по его щеке скатилась одинокая, мутная слеза. – Моя Элен. Я бы всё отдал чтобы она вошла в эту дверь.

Я отошла к окну, глядя на заросший газон.

– Слишком поздно, папа.. слишком поздно.

Марк всё еще сидел на полу прижимая ладони к лицу, когда телефон на стене – единственное, что ликвидаторы посчитали слишком дешевым, чтобы снимать— разразился хриплым звоном. Я подняла трубку.

– Слушаю, – мой голос был ровным и холодным.

– Дай трубку этому ничтожеству, – голос бабушки Элизабет сочился ядом даже через километры проводов.

Я поднесла телефон к лицу отца. Он вздрогнул, услышав её дыхание.

– Ну что, Марк?– Элизабет рассмеялась. – Доигрался в вершителя судеб? Твой «гениальный план» обрушился пшиком. Я всегда знала что ты не великий аналитик, – ты обычная бездарность с раздутым самомнением! Ты профукал семейный фонд, ты позволил этой… Элен тебя обобрать, а теперь сидишь на голом паркете как побитая шавка.

– Мама…– пролепетал Марк, и слезы снова потекли по его щекам.– Я… я просто допустил ошибку в расчетах… рынок был волатилен…

– Заткнись! – рявкнула она. – Рынок всегда волатилен, но только бездарные дилетанты вроде тебя теряют всё за один щелчок. – Ты позор нашей фамилии. Ты не хищник, ты – корм. Слышишь? Завтра твое имя будет синонимом банкротства. Я уже отдала приказ юристам: ты официально вычеркнут из семейных реестров. У тебя больше нет матери. Нет прошлого. Есть твоя нищета.

Она бросила трубку. Прозвучали короткие гудки в тишине комнаты. Марк закрыл глаза.

– Она права…– прошептал он, и его голос сломался. Я не великий… я просто… никто. Она назвала её имя? Элен?

Он начал раскачиваться обхватив голову руками. В его взгляде больше не было ни капли того холодного блеска, который я видела всё детство. Он был пуст.

Проходили дни, один за другим, Марк изменился. И это было самым страшным. Его ледяная броня из терминов треснула, и из-под неё вылез маленький, растерянный и очень жалкий человек.

– Нэнси, – позвал он меня однажды вечером. Он сидел в гостиной где из мебели остались только старый диван и маленький столик на котором стояла пыльная лампа. – Нэнси, ты не видела? Я не могу.. не могу найти свои записи. Помоги.

В его голосе не было металла. Он больше не говорил «дефицит внимания» или «операционный сбой». Он говорил как обычный человек, который потерял опору. Он выглядел как полный неудачник – помятый, в старом свитере с катышками, с трясущимися руками.

– Посмотри на полке,– холодно ответила я, проходя мимо.

– Я смотрел, Нэнси, я… кажется всё испортил. Я… просто хотел чтобы у нас всё было, я строил фундамент. Я думал я всё просчитаю… Элен… если бы она только была рядом…

Он посмотрел на меня, и в его глазах была такая собачья, рабская мольба о прощении, что мне захотелось отвернуться. Если бы мама видела его таким – беззащитным, бормочущим простые слова, – она бы, наверное, рыдала от жалости. Она бы обняла его. Она бы сказала что всё наладится. Ведь она так долго ждала от него этой человечности, этой слабости. Но мама ушла когда он был «машиной», а я осталась, чтобы увидеть как эта машина превращается в груду металлолома.

Мне не было его жалко. Меня тошнило. Я видела в его слабости не доброту, а поражение. Он предал маму ради цифр, а теперь, когда они предали его, он вдруг решил вспомнить о нас?

– Ты опоздал с этим образом, папа,– бросила я.

Он сел на край дивана и его плечи мелко дрожали. Великий Марк Голд, который высчитывал вероятность счастья, теперь не мог вычислить как ему прожить следующий час. Он стал никем. Полным неудачником, который не мог найти собственные очки и другие вещи без помощи дочери, которую он годами игнорировал.

В этот момент зазвонил телефон. Это была мама.

Я держала трубку у уха, слушая шум прибоя и далекий, пронзительный голос матери, звавший меня в другую, новую жизнь.

– Нэнси, – её голос был непривычно твердым, – я знаю что у вас происходит. Мне сказали про счета. Хватит. Ты не должна тонуть в этой яме. Домик у моря готов, я купила тебе лучшие краски, будешь ходить в художественную школу. Приезжай ко мне.

Я посмотрела на отца. Он поднял голову, услышав голос матери в трубке. Его губы дрогнули, он хотел что-то сказать, я видела что он хотел крикнуть о том,чтобы она вернулась к нему… но так и не решился.

– Хорошо, мам, – сказала я, глядя отцу прямо в глаза. – Я приеду. Я соберу вещи сегодня же.

Отец ничего не сказал. Он только медленно опустил голову и начал тереть переносицу— там, где всегда сидели его очки. Он выглядел таким маленьким в этой пустой, темной комнате, что на мгновение мне показалось, будто я вижу не взрослого мужчину, а ребенка, которого бросили в лесу

Но я знала: этот ребенок сам построил этот лес.

Я ушла в свою комнату собирать чемодан. В моей сумке уже лежала его любимая золотая ручка, та самая. Он даже не заметил, что я её забрала. Ему больше нечего было ей писать.

Переезд к матери не был похож на побег. Это была эвакуация из зоны радиационного поражения.

Я помню тот день по минутам : запах пыли в пустом доме, эхо моих шагов в коридоре , где больше не висели графики, и тишину, которая больше не давила на уши.

Отец стоял на пороге,когда такси уже ждало у ворот. Он выглядел… по- человечески. Это и было самым отвратительным. На нем была старая фланелевая рубашка с оторванной пуговицей, которую он пытался прикрыть рукой.

– Нэнси,ты… возьми это,– он протянул мне сложенную вчетверо купюру в двадцать долларов. – На обед в дороге. Это всё, что у меня осталось в наличности.

Я посмотрела на эти двадцать долларов. Когда-то он оперировал миллионами, а теперь дрожал над жалкой бумажкой. Он стал тем самым , о котором мечтала моя мама: уязвимым, нуждающимся в тепле, способным просто стоять и смотреть на дочь, не сверяясь с котировками нефти. Он стал мужчиной, который мог бы её обнять и попросить остаться. Но он опоздал. Мама любила того, кто был сильным. А я… я презирала того кто был слабым.

Изумрудный берег

В тот же вечер, когда Нэнси уселась в такси и отец протягивал ей купюру – в тот момент он не смотрел на планшеты, не проверял время. Он смотрел на дочь. Его взгляд был теплым, почти прозрачным— так смотрят на то, что уже безвозвратно упущено, но всё еще бесценно. Он двигался медленно, без своей обычной резкости, и в каждом его жесте сквозила странная, пугающая мягкость.

– Улетай, доченька,– тихо сказал он, и его рука на мгновение задержалась на её плече. – В Ницце сейчас другой климат. Там не нужно… считать каждый свой вдох. Просто дыши.

– Прощай, пап,– протянула я, и закрыла дверь машины.

Такси медленно тронулось. Нэнси прильнула к заднему стеклу и увидела их; соседи Коллинзы, мистер Томпсон и старая миссис Грин вышли на свои идеально подстриженные газоны. Они стояли неподвижно, как живые памятники пригороду, и молча провожали её взглядом. В их глазах читалась смесь жалости и облегчения – они видели крах «золотой семьи» и теперь смотрели, как последняя частица этого разрушенного идеала покидает их.

Дорога в аэропорт казалась бесконечным серым шлейфом, стирающим из памяти очертания родного дома. Нэнси сидела на заднем сиденье такси, прижимая к себе старый блокнот. В зеркале заднего вида проплывали стеклянные башни офисов, где её отец когда-то считал себя богом.

Она в этот момент не чувствовала вины. Но в груди девочки вместо холодного расчета билось нечто огромное и горячее – предвкушение встречи.

Весь полет Нэнси просидела, вцепившись в подлокотники кресла. Самолет пронзал облака, унося её прочь от мира, где любовь была лишь статьей расходов. Она смотрела в иллюминатор на лоскутное одеяло земли и не верила своим глазам.

« Я действительно еду к ней»,– шептала она, и слезы, которые отец никогда не приветствовал, впервые свободно покатились по щекам. – «К мамочке. К моей родной мамочке».

Внутри неё всё дрожало. Пять лет она была солдатом в тылу врага. Пять лет она ехидничила, прятала очки, высчитывала проценты и играла с ним чтобы выжить. Но сейчас, на высоте десяти тысяч метров, ледяная корка начала трескаться. Она до боли скучала по запаху жасмина , по теплым,нежным рукам матери и по тем сказкам, которые не имели рыночной стоимости. Она не верила что это всё наконец закончится.

Когда Нэнси вышла из терминала, первым её ударом был запах. Не озон работающих серверов, не типографская краска свежих газет, а соль, йод и жасмин. Воздух был таким густым и живым, что его хотелось пить.

Элен стояла у выхода. Она больше не носила строгих костюмов-футляров и тугих пучков. На ней было легкое платье из льна, а волосы которые Марк заставлял укладывать волосок к волоску, теперь свободно разлетались на ветру. Она выглядела моложе на десять лет, но в уголках её глаз всё еще пряталась тень того страха, который словно стал её привычкой.

– Нэнси! – Элен бросилась к ней, и её объятия пахли солнцем и пряностью, в них было столько жизни, что у Нэнси на мгновение перехватило дыхание,– Ты приехала.. Боже, ты всё-таки вернулась ко мне.

– Мамочка…я так скучала… я так долго тебя ждала, – всхлипывала она.

– Всё кончено,маленькая моя. Мы дома,– Элен целовала её в макушку и её руки в этом момент были такими же, как в воспоминаниях. – Пойдем, я покажу тебе наш замок! – Элен подхватила её за руку и повела за собой.

Когда Элен подхватила Нэнси за руку и потащила к выходу из терминала, девочка едва поспевала за ней. Она смотрела на мать, и в груди всё сжималось от восторга. Элен не просто шла – она летела. Её белое платье развевалось, в каждом движении была такая дикая,неприрученная грация, которой Марк никогда бы не позволил существовать.

Они вышли на парковку, и Элен эффектным жестом нажала на кнопку ключа. Старый, побитый временем кабриолет вишневого цвета моргнул фарами, словно старый пёс, узнавший хозяина.

—Это он? – прошептала Нэнси, глядя на машину, которая была бесконечно далека от бронированных внедорожников отца.

– Да, зайка! Я его взяла в то время ещё! Прыгай! – Элен запрыгнула на водительское сиденье, даже не открывая дверь.

«Она живая», – подумала Нэнси, забираясь на соседнее сиденье вдыхая запах нагретой кожи. – «Она по-настоящему живая. Без графиков, без страха ошибиться в центе. Она просто завела мотор, и он не звучит как отчет о прибылях – он рычит от удовольствия».

Когда Элен выжала газ и вишневый кабриолет, взревев, рванул в плотный поток машин, Нэнси невольно вцепилась в край сиденья. Но через секунду, она расслабилась, завороженно глядя на мать. Её мать вела машину агрессивно и плавно одновременно, с каким-то азартным блеском в глазах.

Перед глазами Нэнси тут же всплыл призрак прошлого. Субботнее утро на подъездной дорожке их дома.

Отец тогда решил, что Элен должна уметь водить его тяжелый внедорожник— «для оптимизации логистики семьи». Нэнси видела это из окна: Марк сидел на пассажирском сиденье, прямой и жесткий, как манекен для краш-тестов. Мама вцепившись в руль побелевшими пальцами, выглядела так, будто её ведут на эшафот.

– Опять! – гремел голос отца. – Ты слишком резко нажимаешь на педаль. —Ты не чувствуешь машину, Элен. Ты безнадежна. – Берешь не тот угол поворота. —Ты не чувствуешь габариты. Твоя неуверенность— это потенциальный убыток в тридцать тысяч долларов за ремонт бампера. Почему ты зажимаешься? Соберись!

Мама тогда постоянно глохла, дергалась и виновато вжимала голову в плечи. Она была странной, медлительной, почти парализованной его присутствием.

После тех «уроков» мама сидела на кухне и смотрела в одну точку.

– Мамочка, что случилось?– спрашивала тогда маленькая Нэнси, обнимая её за колени.

– Ничего, милая,– мама вытирала слезы краем фартука и пыталась улыбнуться. – Просто…я очень хотела научиться водить. По-настоящему, понимаешь? Чтобы мы могли поехать с тобой куда захотим. Но папа говорит,что мне это не дано. Что я слишком слабая для этого.

А сейчас… сейчас Элен лихо перестроилась в соседний ряд, обогнав дорогую иномарку, и весело подмигнула дочери.

– Видела, как я его сделала? – крикнула она, перекрывая ветер. – А он-то думал, что я буду плестись сзади!

«Она не была плохим водителем», – пронеслось в голове Нэнси. – « Она просто не была уверена в себе из- за него. Он внушал ей,что она ничего не умеет, чтобы она никогда не решилась уехать. А здесь она совсем другая».

—Мам, ты водишь хорошо— крикнула Нэнси. – Папа бы сейчас словил системную ошибку , если бы увидел, как ты входишь в повороты!

Элен расхохоталась, и этот звук был чище любого звона золотых монет.

– Дорогая, он просто не знал, что я умею летать, когда на меня не смотрят с секундомером!

Они приехали и мать показывала домик. Он оказался небольшим, утопающим в диких цветах и яркой зелени. Здесь не было идеального газона— сад рос так, как ему хотелось. Элен с восторгом водила дочь по комнатам: светлая гостиная с окнами в пол, кухня, заставленная глиняной посудой,и,наконец мансарда.

– Это твоя мастерская, Нэнси. Здесь ты будешь рисовать море.

Потом они поехали на шоппинг. Они ходили по маленьким бутикам, смеялись, выбирали себе яркие платья и соломенные шляпки. Нэнси впервые чувствовала себя счастливой девочкой. Ей не нужно было обосновывать трату каждого доллара, не нужно было заносить мороженое в таблицу расходов. Она просто жила.

Вечером мы вернулись домой. В мой новый маленький мир, в котором не было прямых углов. Мама буквально завалила меня заботой, словно пыталась отмыть мою душу от цифровой сажи.

Сидя на террасе маленького дома, окруженного цветущими бугенвиллиями, они долго молчали, глядя на закат.

– Как он, Нэнси? – тихо спросила Элен,разливая лимонад.

– Он сломался, мам. Перед моим уходом он… он ползал на коленях.Совсем не так, как раньше. Никаких терминов, никакой гордости. Он просто рыдал и звал тебя. Говорил, что ты – его сокровище, которое он не уберег из-за своей любви к цифрам. Это было… это было именно то, о чем ты мечтала все эти годы. Увидеть его раскаяние.

Мама долго молчала, потом она тяжело вздохнула, и в этом вздохе было столько накопленной боли, что воздух вокруг нас, казалось стал гуще.

– Ты не представляешь, как долго я этого ждала,– прошептала она. – Я ведь помню, как мы познакомились. Он тогда не считал секунды до закрытия биржи. Он мог смотреть и любоваться закатом, а не интервалом для торгов. Мы были счастливы, Нэнси. По-настоящему. Пока цифры не сожрали его заживо.

Она поставила чашку на стол и посмотрела в сторону горизонта, где небо сливалось с водой.

– Сейчас, когда ты это говоришь… у меня промелькнула мысль. Безумная, страшная мысль. Что если сейчас, когда он всё потерял, мы могли бы…– она осеклась, прикрыв рот рукой. – Мы могли бы попробовать снова. В той самой квартире без мебели. Там, где он просто был Марком, моим Марком, который потерял очки и нуждается во мне.

Она посмотрела на меня, и в её глазах вспыхнула слабая, почти детская надежда. На мгновение мне стало страшно от того, насколько она была готова простить его, разрушившего её жизнь, просто за то, что он стал слабым.

– Ты серьезно? – мой голос прозвучал резче, чем я планировала.

– Ты хочешь вернуться к банкроту, который вспомнил от твоем существовании только потому, что у него отобрали мониторы? Мам, он не изменился.Он просто сломался. Его человечность – это не выбор, это безысходность.

Мама опустила голову. Надежда в её глазах погасла так же быстро,как и появилась.

– Наверное, ты права,– тихо ответила она. – Просто…иногда так хочется верить, что всё это время там, за стеной, прятался тот человек, которого я полюбила. Но ты видишь его яснее, чем я. Ты выросла в его тени , а я – в его свете, который стремительно гас.

Элен опустила глаза и вдруг тихо, по заговорщицки рассмеялась.

– Нэнси, послушай, я не такая дура, какой он меня считал. Знаешь , он заблокировал мои счета через час после моего ухода. Думал, я приползу к нему за куском хлеба. Но пока он сидел на своих торгах, я потихоньку меняла свои украшения на копии. Я меняла их на камни подешевле, а разницу выводила.

Элен подалась вперед, и её голос стал тихим и твердым.

– Все те годы, пока я изображала «идеальную мебель», я следила за ним. Я открыла тайный счет на имя сестры и сама торговала втайне от него. К моменту, когда я хлопнула дверью, у меня был свой личный фонд. Почти миллион долларов, дочка.

Нэнси удивленно приподняла бровь.

– Так что этот дом, эти краски… Это не его подачки. Это моя чистая прибыль от десяти лет брака с этим монстром.

После моя мама рассказала как продала «Порше» сразу же, как только добралась до Ниццы. Для неё эта машина была пропитана запахом Марка, его контролем . Она знала, что Марк может попытаться объявить её в розыск или арестовать как имущество компании, моя мама была не глупой, чтобы оставить Марку хоть одну ниточку, за которую он мог бы дёрнуть.

Элен хитро прищурилась, и Нэнси поняла: её мать была куда более способной ученицей Марка, чем он мог себе представить.

Она поднялась и подошла ко мне, обняв со спины. Её руки пахли лавандой.

– Хорошо, что ты здесь, Нэнси. Искусство вылечит тебя. Оно вернет тебе цвета.

Я кивнула, но сама думала о другом, смотря вдаль.Мама хотела вернуть «своего Марка» , потому что она была жертвой его силы. А я… я вспоминала его слабость и понимала, что мне нужен кто-то, кто стоит на вершине.

Индиго в остатке

Утро в Ницце началось не с резкого дребезжания будильника, настроенное на открытие торгов , а с бесцеремонного луча солнца, который пробился сквозь неплотно задернутые ставни.

Нэнси открыла глаза и несколько секунд просто смотрела в потолок, выкрашенный в цвет топленого молока. Тишина была непривычной – она не была напряженной, как в доме Марка, она была живой. За окном стрекотали цикады, задавая ритм, который не вписывался ни в один метроном, а ветерок трепал ветки олеандра , заставляя их царапать каменную стену дома.

Она встала и босиком вышла на балкон. Воздух Ниццы в этот час был пронзительно свежим, пропитанным солью Средиземного моря и тонким, едва уловимым ароматом цветущего жасмина. Нэнси замерла у перил, и на мгновение ей показалось что она разучилась дышать. Перед ней расстилалась Бухта Ангелов – гигантское, совершенное полукружье, которое не поддавалось никакой геометрии, кроме божественной.

Это не была просто вода. Это был живой, пульсирующий холст, где природа устроила настоящую световую вакханалию. У самого берега, там, где волны лениво лизали светлую гальку, море было прозрачным и светлым, как аквамарин. Чуть дальше оно переходило в пронзительную, почти светящуюся бирюзу, а на горизонте, там где небо целовало воду, превращалось во что-то тяжелое, напоминающее разлитые чернила в кабинете Марка. Но здесь эти чернила не пачкали бумагу – они манили своей бесконечностью.

Солнечные блики танцевали на гребнях мелкой ряби. Воздух над бухтой дрожал от зноя и соли. Она чувствовала, как этот вид буквально впитывается в её кожу. Весь город – от старых рыжих крыш до помпезных фасадов отелей на Английской набережной – казался лишь обрамлением для этой лазурной бездны.

Нэнси была заворожена. В мире Марка Голда красота всегда была функцией от цены. Но сколько могла стоить эта бухта? Сколько стоил этот градиент от лазури до индиго? Ответ был пугающим и прекрасным одновременно : нисколько. И в то же время – всё.

Старый город у подножия холма Шато горел охрой и терракотой, а чайки лениво кружили над крышами оглашая утро криками, в которых не было ни капли рыночной дисциплины. Ницца не просыпалась – она проявлялась, как старая кинопленка, залитая солнечным цветом.

– Проснулась, птичка? – голос Элен донесся снизу, с террасы.

Нэнси спустилась по узкой, каменной лестнице, пальцы коснулись шершавой стены, прогретой солнцем. За круглым кованым столом, заваленным ветками мимозы, какими-то набросками и нелепыми соломенными шляпами сидела женщина.

Тетушка Джейн. Она была не просто сестрой Элен – она была её отражением, которое когда-то решило выйти из Зазеркалья и начать жить собственной, неправильной жизнью.

Если Элен была фарфоровой статуэткой, которую Марк годами держал в витрине, то Джейн была той же статуэткой, но ожившей, слегка потрескавшейся от смеха. У них были одни и те же высокие скулы, те же тонкие запястья и тот же разлет бровей, который у Голд считался признаком «породы». Но там, где у Элен в глазах застыла вечная тревога, у Джейн плясали маленькие чертята.

Её кожа, в отличие от бледности матери, была покрыта густым, медовым загаром. Она не колола ботокс, чтобы сохранить «рыночную стоимость лица». Она носила свои морщинки как ордена за победу над временем.

– Нэнси, детка, ты смотришь на меня так, будто увидела приведение, – Джейн рассмеялась, и в этом звуке было столько жизни, что фарфоровые чашки на столе едва слышно звякнули.

Она тряхнула головой, и копна волос – таких же светлых как у Элен, но выгоревших на солнце до состояния соломы и подстриженных в дерзкое, хаотичное каре – рассыпалась по плечам. В волосах у неё торчал карандаш, а за ухом притаился крошечный мазок желтоватой краски.

– Ты так похожа на маму…– прошептала Нэнси, пораженная этим сходством.

—О, мы из одного теста, – Джейн подмигнула Элен.

На ней был безразмерный льняной сарафан цвета спелого инжира, который совершенно не скрывал её движений. Она была грациозна той естественной грацией, которая бывает у кошек или у волн в бухте Ангелов. На её шее на выцветшей атласной ленте висел массивный старинный ключ – Нэнси невольно прикинула его стоимость как антиквариата, но тут же одернула себя. Для тети это был просто ключ от мастерской.

– Садись, – Джейн похлопала по соседнему стулу, на котором лежала стопка набросков, и одним решительным движением отодвинула их, освобождая место для Нэнси.

Девочка опустила взгляд на стол, и её внутренний калькулятор калорий, годами вышколенный Марком, с треском сломался.

В центре стояла большая плетенная корзина с круассанами – они были еще теплыми, их слоеное тесто при малейшем прикосновении рассыпалось на тысячи золотистых чешуек, обнажая нежное, истекающее сливочным маслом нутро. Рядом, в тяжелой керамической миске, лежали персики: их бархатистая кожица была раскрашена зарей, а в воздухе стоял медовый аромат.

Джейн подтолкнула к Нэнси небольшую пиалу с домашним джемом из инжира – темным, почти черным, с вкраплениями мелких семян, которые похрустывали на зубах.

– Попробуй это, – прошептала Элен, намазывая на кусок свежего багета толстый слой холодного соленого масла.

На столе также красовались ломтики сыра «бри», края которого уже начали аппетитно подтаивать на солнце, становясь тягучими и кремовыми. Рядом лежала горсть крупной, иссиня-черной черешни, на которой еще дрожали капли ледяной воды.

Нэнси взяла круассан, он был неприлично мягким. Она откусила кусочек, и сладость теста в сочетании с инжирным джемом вызвала у неё шок.

– Знаешь, – Джейн облокотилась на стол, наблюдая за племянницей с хитрым прищуром, – после такого завтрака у нас есть только один путь . Мы идем на рынок Кур- Салея.

Нэнси замерла с куском еды в руке.

– Рынок? Но мы же только что…– она хотела сказать «пополнили запасы», но вовремя прикусила язык.– Мы ведь уже поели.

– О, милая, – рассмеялась Джейн, и её серьги- кольца весело зазвенели. – На Кур-Салея ходят не за едой. Туда ходят за жизнью. Нам нужно купить те самые «неправильные» помидоры, и посмотреть, как старый Пьер спорит с чайками из- за куска сокки.

Она встала, подхватила огромную соломенную сумку, украшенную какими-то ракушками, и снова подмигнула Элен.

– Нам нужно выветрить из головы нашей девочки, остатки этих…как их там… квартальных отчетов. Собирайся, Нэнси. Лазурный берег не ждет того, кто долго жует!

Нэнси посмотрела на маму. Элен улыбалась – открыто и легко. И поняла что она видела в её сестре то, чем могла бы стать мать, если бы не Марк. Женщину, которая не боится быть неидеальной.

Она поднялась в свою комнату, чтобы переодеться, и замерла перед зеркалом. Рука привычно потянулась к своему серому жакету для деловых встреч, но она вовремя отдернула её. В Ницце этот жакет выглядел бы как похоронный костюм на карнавале. Она надела легкое платье из хлопка и сандалии на тонких ремешках. Никаких часов и девайсов.

– Ты готова,милая? – Джейн уже ждала внизу, водрузив на голову свою огромную шляпу, которая делала её похожей на ходячий стог сена.

Они вышли из дома и начали спускаться по узким, крутым улочкам Старой Ниццы. Воздух здесь был зажат между высокими стенами домов, он пах камнем, сохнущим бельем и свежим экспрессо из крошечных баров.

Когда они вышли на площадь Кур-Салея, Нэнси невольно зажмурилась. Это был не рынок, а взрыв на фабрике красок. Сотни голосов сливались в единый гул, перекрываемый криками чаек, которые нагло пикировали на прилавки с рыбой.

– Смотри, Нэнси, это Пьер, – Джейн потащила её к прилавку, заваленному помидорами всех мыслимых форм.

Пьер, старик с лицом, напоминающим печеное яблоко, яростно жестикулировал, доказывая покупательнице, что его базилик – это дар богов, а не просто трава.

Он внезапно замер, прищурился и наставил на Нэнси указательный палец испачканный в черноземе.

– Мадам Джейн! – трагично возопил он на весь рынок. – Уведите эту святую женщину! У неё в глазах отражается полная серьезность, от неё вянут мои цукини!

Джейн, поправляя свою безумную шляпу, которая съехала ей на нос, невозмутимо ткнула пальцем в пузатый баклажан.

– Пьер не паясничай. Нэнси, дорогая, скажи ему что-нибудь на человеческом.

Нэнси открыла рот, честно пытаясь выдавить «Добрый день», но старая прошивка сработала быстрее..

На Кур-Салея наступила тишина. Даже чайка, собиравшаяся украсть кусок сыра у соседа, замерла в воздухе. Пьер медленно перекрестился пучком петрушки.

– Что- что ты сказала, деточка? – он подался вперед, обдавая Нэнси ароматом чеснока и старого доброго азарта. – Повтори-ка еще раз это слово.

Нэнси, отчаянно краснея, попыталась еще раз:

– Я просто спросила… какова… эм…ваша маржинальность вашей торговой точки при таком высоком уровне…э-э…

Наступила мхатовская пауза. Пьер медленно повернулся к Джейн.

– Джейн, душа моя, – прошептал он с благоговейным ужасом. – Твоя племянница – инопланетянка? Что это за «морже-нальность» Это что-то про моржей? У меня нет моржей! У меня есть кабачки, видишь?! – он яростно ткнул пальцем в овощ. – Ни одного бивня, клянусь святым Дионисием!

– Пьер, успокойся, – Джейн уже сползала по прилавку от смеха, вытирая слезы краем шляпы. – Она говорит на языке людей-в-пиджаках. Она спрашивает, много ли ты зарабатываешь на этой кучке хлама.

Пьер выпрямился, оскорбленный до глубины своей галльской души.

– Зарабатываю? Мадемуазель…как тебя там… Посмотри на мои руки! – он продемонстрировал ладони, черные от земли. Моя «морже-нальность» – Это вот этот персик, который я съедаю в полдень, и то, что моя жена до сих пор не выгнала меня из дома!

Он снова повернулся к Нэнси, пытаясь выговорить странное слово:

– Слушай сюда, крошка Диверсия, твоя эта…деривация…тьфу! Твоя «маржа-в-носу» здесь не работает! Видишь этого помидора? – он схватил огромный, бугристый плод. – В нем только солнце и мой пот.

Нэнси открыла было рот, чтобы подправить его и объяснить значение этих слов, но Пьер перебил её, размахивая морковкой:

– Тсс! Ни слова больше! Твои слова ранят мои баклажаны! Они начинают сомневаться в завтрашнем дне!

Он насыпал в её пакет гору абрикосов, бормоча под нос:

—«Маржинальность»… надо же… звучит как название болезни. Дорогая , как вырастешь, тебе нужно больше пить розе и меньше глотать словари!

Джейн, икая от смеха, схватила Нэнси под руку и потащила прочь.

– Пьер, мы придем завтра проверять твою ликвидность! – крикнула она через плечо.

– Только попробуй! – рявкнул Пьер, но тут же расплылся в беззубой улыбке. – Я приготовлю для неё спец-курс по «арбузо-нальности» ! Бесплатно!

Нэнси шла, прижимая пакет теплых абрикосов к груди, и чувствовала, как внутри неё пузырится неконтролируемый смех. Её мир, выстроенный из четких терминов только что был разбит старым французом с пучком петрушки.

«Маржа-в-носу»,– подумала она, и улыбнулась. – «Папа бы просто впал в кому от такого маркетинга».

Нэнси казалось, что она попала на репетицию бродячего цирка, где вместо билетов принимали помидоры. Она едва успевала переставлять ноги, пока Джейн, пробивала путь к прилавку с морепродуктами.

—Марсель! – возопила Джейн, указывая на гору льда, где возлежали креветки с хорошим размером. – Почему твои гады сегодня выглядят так, будто они умерли от скуки, а не от счастья попасть к нам на стол?

Огромный Марсель, чья тельняшка , казалось держалась на честном слове , вытер руки о фартук и театрально охнул:

– От скуки?! Джейн, эти креветки еще сегодня утром танцевали танго в бухте Ангелов! Посмотри на их усики – какие они соблазнительные!

Марсель схватил одну креветку и поднес к лицу Нэнси.

– Мисс, эта креветка – аристократка! У неё родословная длиннее, чем у мэра в Ницце! Она «эксклюзивно дорожает» от моего присутствия! Двадцать евро за килограмм!

– Десять, – отрезала Нэнси, сама не зная, откуда взялась эта дерзость. – Пять евро за килограмм и пять за ваш невероятный артистизм.

Марсель и Джейн на секунду потеряли дар речи, а потом разразились заливистым смехом, что лед на прилавке задрожал.

– Ха! Слышала Джейн? Она торгуется как маленький пират! Ладно, двенадцать евро,и я добавлю рецепт соуса, от которого у тебя вырастут крылья!

Нэнси засмеялась, она смеялась так искренне и громко, что у неё закололо в боку. В мире отца за скидку в сорок процентов порезали бы весь бюджет отдела, а здесь это было поводом для обмена комплиментами и рецептами соусов.

– Идет! – крикнула она, чувствуя как тяжелый пакет с креветками перекочевал в её руки.

Нэнси шла сквозь толпу, прижимая к себе пакеты с едой, которая достигла «просветления», и «аристократическими» креветками.

– Ну что,– сказала тетушка, когда они вырулили к набережной. – Всё еще хочешь составить график на неделю?

– Только график посещения этих сумасшедших, – ответила Нэнси, вытирая слезы от смеха. – Джейн, они же… они не торгуют. Они живут.

Дом встретил их прохладой каменных стен и ароматом, подсохших на солнце трав. Они буквально ввалились на террасу.

– Элен! Срочно неси штопор! – провозгласила Джейн, сгружая ношу на стол. – Мы спасли твою дочь из лап финансового демона. Она сегодня совершила акт вандализма на бедного Пьера! А еще торговалась с Марселем так, будто у неё за спиной стоял флот корсаров!

Элен вышла к ним, вытирая руки, и её лицо осветилось мягкой улыбкой, когда она увидела раскрасневшуюся, растрепанную и —о чудо! – смеющуюся Нэнси.

Они принялись накрывать на стол прямо там, пол сенью виноградных лоз. Элен достала запотевшую бутылку ледяного розе, цвет которого в точности повторял закатное небо над бухтой.

Нэнси глядела как розовое вино с тихим бульканьем наполняет бокалы тети и матери. Смех потихоньку утихал, сменяясь уютным звоном вилок и шумом прибоя, доносившимся снизу. Джейн и Элен наперебой вспоминали свои детские проказы, подтрунивали над Пьером и планировали будущее.

Но постепенно Нэнси замолчала. Она замерла, уставившись в одну точку на горизонте, где море сливалось с небом в одну темную, непроглядную полосу.

– Нэнси? – Элен коснулась её запястья. – О чем ты думаешь? Ты снова считаешь звезды в уме?

Нэнси медленно перевела взгляд на них. В тусклом свете садовых фонарей её янтарные глаза казались огромными и полными затаенной печали.

– Я просто…– она запнулась, пытаясь подобрать слово, которое не было бы термином. —Я боюсь.

Боюсь, что это всё – просто короткая пауза. Что я проснусь, а здесь снова стены из стекла, графики и папа с его секундомером. Я боюсь возвращаться в мир, где всё имеет цену, но ничего не имеет ценности. Там, за пределами этой террасы, я снова стану просто строкой в таблице. А я… я больше не хочу быть цифрой. Я боюсь что цифры будут контролировать меня, а не я их… как папу.

На террасе повисла тишина. Джейн больше не улыбалась. Она медленно допила свое вино и серьезно посмотрела на Нэнси, вставая со своего места.

– Ну уж нет! – воскликнула она, вскакивая и хватая Нэнси за руку. – Мы не позволим этому бухгалтеру в твоей голове вести себя так с твоей душой в этот вечер. Срочно! В мастерскую!

Она буквально потащила Нэнси за собой, через узкий коридор в пристройку, которая пахла совсем иначе, чем остальной дом. Здесь не было жасмина и выпечки. Здесь царил резкий, бодрящий запах терпентина, льняного масла и пыли.

Джейн с размаху распахнула ставни, впуская в комнату лунный свет, и щелкнула выключателем. Нэнси зажмурилась. Повсюду – на мольбертах, на полу прислоненные к стенам – стояли холсты.

– Вот оно! Милая, —Джейн обвела мастерскую широким жестом. —Здесь ты… начало. Мы выжжем из тебя всё это солнцем и скипидаром. Ты заживешь, слышишь? Ты же любишь рисовать?

Нэнси смотрела на капли краски на полу. Она видела, как светятся глаза матери, стоящей рядом с тетушкой. Элен так отчаянно цеплялась за эту иллюзию спасения, что Нэнси не посмела её разрушить.

– Да, – тихо выговорила она, выдавливая из себя подобие улыбки. – Наверное ты права, тетя.

Нэнси вдруг поняла, что Ницца не вылечит её – она лишь накладывает грим на её настоящую суть. Все эти прогулки по рынку, смех с Пьером… это лишь попытки спрятаться за яркой ширмой от самой себя.

«Вы думаете, что я меняюсь,– подумала Нэнси, глядя на восторженную тетю. – Вы думаете, что холсты заменят мне таблицы. Но я просто учусь имитировать вашу жизнь. Я не исправлюсь. Наверное. Я просто… заглушаю звук.

Она чувствовала себя спящим вирусом в системе. Пока Джейн говорила о свободе, Нэнси мысленно высчитывала стоимость аренды этой мастерской и прикидывала, сколько картин нужно продать, чтобы окупить расходы на краску.

Она стояла посреди буйства красок, маленькая и абсолютно «оцифрованная». Марк Голд мог потерять дом, лишиться поддержки империи и обанкротиться, но он оставил после себя нечто совершенное. Свою дочь.

Нэнси осторожно стерла синюю краску с пальца об обратную сторону её подола, улыбаясь маме и тете, снова становясь безупречно белой и пустой.

Слой за слоем

Прошло несколько лет с тех самых пор. Ницца медленно вымывала серый туман и графики отца. В семнадцать лет Нэнси не походила на ту сжатую пружину, которой приехала к матери. Ещё тогда было решено определить её в художественную школу Вилла Арсон. Джейн знала одного декана и тот с радостью помог своей хорошей знакомой.

Утро в Вилла Арсон началось с запаха разогретого камешка на солнце. Она встретила Нэнси лабиринтами открытых террас, заставленных белым бетоном, и садами, в которых дрожал воздух от красоты. Здесь архитектура была продолжением мысли. В мастерских стоял гул: шипение балончиков с краской, скрежет мастихинов и вечные споры о том, умер ли импрессионизм. Она научилась чувствовать разницу между льняным и хлопковым холстом на ощупь, кончиками пальцев , которые теперь вечно пахли красками и оливковым мылом.

Её сверстники – шумная, пестрая толпа со всех уголков Европы – поначалу казались ей хаотичными молекулами. Но вскоре она влилась в этот ритм. Её лучшим другом стал Лука, итальянец с вечно взъерошенными волосами, который учил её, что «линия не обязана быть прямой, чтобы быть верной». С ним она впервые позволила себе смеяться над тем, что раньше вызывало панику : над пролитым тушем на эскиз или над тем, что у них не хватает денег на приличный ужин.

– Нэнси, ты строишь свои картины как соборы, – говорил он, наблюдая за тем, как она вымеряет пропорции лица.– В тебе живет математик который влюбился в хаос. Это чертовски красиво.

Лука был влюблен в неё с той самой осени, когда увидел её первый этюд – одинокое дерево на фоне стального моря. Он не давил, он просто все эти года был рядом : приносил ей крепкий кофе в бумажном стаканчике, еду когда она забыла поесть, или незаметно подкладывал лучшие кисти на её рабочий стол. Для Нэнси это было откровением. Оказывается внимание может быть тихой поддержкой, не требующей отчета.

Элен и Джейн расцветали вместе с ней. Мать часто заходила в школу под конец занятий, принося свежие круассаны и фрукты. Она видела как её дочь, когда-то бледная и зажатая, теперь стоит в кругу друзей, жестикулирует испачканными в сангине руками и спорит о композиции.

Нэнси ловила себе на мысли, что слова отца «лети, дочь…просто дыши» были не изгнанием, а благословением. Она действительно дышала. Грудью, полной морского воздуха и пыли от пастели. Она думала о прошлом, как когда-то стояла и считала что Ницца её не поменяет, что она чувствовала себя прежней. «Какая глупость, – улыбалась она себе в зеркало.– Я не просто изменилась. Я родилась заново».

На набережной солнце медленно тонуло в море, окрашивая воду в цвет спелого персика. Они сидели в «La Safari», и Нэнси чувствовала себя частью этого пейзажа.

К ним за столик подошел знаменитый парижский бродяга – за пару лет он успел постареть, но его берет все так же гордо венчал седую голову.

– О, прекрасные дамы! – воскликнул он, кланяясь Джейн. – Время щадит только тех, кто умеет его тратить в пустую. Вы всё так же великолепны, а ваша племянница… она больше не маленькая серьезная девочка. Она теперь – чистый свет.

Джейн, смеясь, пододвинула ему тарелку с закусками;

– Месье, ваши комплименты становятся всё дороже. Присаживайтесь к нам, сегодня мы празднуем жизнь.

В этот момент к столику подошел Лука. Он выглядел смущенным, несмотря на свою обычную уверенность. Его глаза светились обожанием, которое невозможно было спрятать, и именно этот свет заставил Нэнси сжаться от холодного раздражения.

«О, нет,– пронеслось у неё в голове. Пожалуйста, только не снова».

– Ты сказала три года назад, что не выросла, когда я подошел к тебе с розой сюда,– тихо произнес он, смотря ей в глаза. – Надеюсь сейчас, я могу сказать… что… я давно хотел… чтобы ты знала…

Нэнси улыбнулась – вежливо, мягко. Внутри неё не дрогнула ни одна струна. Никакого трепета, никакой искры. Только гулкое эхо пустоты. Но она знала, что он был влюблен в неё, и не хотела его обидеть.

Она приняла розу, стараясь не касаться его пальцев.

– Спасибо, Лука. Ты замечательный друг. Правда.

Слово «друг» упало между ними тяжелым свинцовым грузом. Лука заметно сник, его плечи чуть опустились, но он попытался сохранить лицо.

– Да…конечно. Друзья. Мы ведь с тобой банда, верно?

Нэнси кивнула, чувствуя легкий укол вины, но тут же подавила себя. Она не хотела удобных чувств. В её мире, где даже хаос подчинялся структуре на её холсте, любовь должна была стать чем-то большим, чем просто поход за мороженным.

Джейн и Элен недоуменно смотрели в след уходящему парню, разбитому парню. Элен поставила бокал её брови сейчас сошлись на переносице:

– Что это сейчас было?– в голосе матери прозвучало нескрываемое разочарование.– Мальчик не сводит долгое время с тебя глаз. Учится с тобой в одной школе. Он принес тебе розу, он заботится о тебе, светится рядом с тобой.

Она смотрела на мать и тетю, и ей показалось, что они говорят на непонятном языке.– Вы хотите, чтобы я согласилась,потому что он просто милый? – Внутри меня ничего не откликается. Я смотрю на него и вижу… добрый, правильный фон. Вы радуетесь розе, а я вижу повторение пройденного. Разве свобода о которой вы так много говорите, не в том, чтобы выбирать то, что действительно зажигает огонь?

Элен растерянно моргнула, её рука замерла над бокалом. – Да, девочка моя, – мы с тетей не настаиваем. Мы не в праве решать за тебя с кем тебе быть.

Элен привычным, почти автоматическим жестом вытянула телефон из сумочки. Экран вспыхнул, отразившись в её расширенных зрачках.

Мать застыла. Весь шум бистро – хохот Джейн, ворчание «парижского» гостя, звон приборов – вдруг превратился в вакуум. Лицо Элен стало серым, а пальцы, сжимавшие смартфон, задрожали так сильно, что послышался стук пластика о край стола.

– Мам? Что там? Опять банкротство? – Нэнси подалась вперед, чувствуя, как холодная волна дурного предчувствия поднимается от живота к горлу.

Элен не ответила. Она просто смотрела на текст, где среди знакомых сухих терминов «аудит» и «отчеты» горело, как клеймо, упоминание о Третьем от человека, который отправил ей письмо спустя несколько лет молчания. О ком-то, кто существовал в их жизни параллельно с цифрами, но никогда не попадал в официальные сводки отца.

– Пойдемте отсюда, – глухо произнесла Элен, не глядя на сестру и дочь. Она судорожно спрятала телефон, будто он мог взорваться. – Сейчас же. Домой.

Джейн, мгновенно растеряв весь свой задор, переглянулась с Нэнси.

Дорога к родному домику прошла в ледяном молчании. Никто не смотрел на море, никто не замечал огней города. Как только тяжелая дубовая дверь закрылась за ними, отсекая шум ночи, Нэнси не выдержала.

– Хватит, мама. Показывай, что он прислал. Хватит делать из этого государственную тайну.

Они прошли в гостиную. Элен бессильно опустилась на диван, положив телефон на кофейный столик экраном вверх. Нэнси взяла его первой.

Текст был коротким, но в нем чувствовалась та самая ледяная точность, которую она знала слишком хорошо. Марк не просил прощения. Он сообщал факты. О том, что его «невнимательность» была лишь следствием долгого наблюдения за другой стороной их брака: «Элен, я закончил аудит нашего прошлого. Я знаю о Третьем. Странно, что ты до сих пор хранишь верность этому молчанию, когда я уже всё посчитал. Твое время истекло».

– Что это значит? – Нэнси подняла глаза на мать. – Какая аренда? Какой «третий»? Он бредит, да? Скажи, что он просто сошел с ума от потери денег!

Джейн медленно взяла телефон. Элен хотела протянуть руку, чтобы остановить её, но вовремя спохватилась и лишь бессильно сжала край салфетки. Джейн читала медленно. Её брови поползли вверх. Она знала Марка больше двадцати лет и помнила его еще до того, как он превратился в ходячую таблицу. Марк никогда не делал ничего просто так. Даже его опечатки были просчитаны.

– «Третий»… – вслух повторила Джейн, прищурившись на солнце. – Знаешь, Нэнси, твой отец может быть занудой, тираном и сухарем. Но он никогда не был сумасшедшим.

– И что ты хочешь сказать? – Нэнси сложила руки на груди. – Что в этом наборе слов есть смысл?

– Я хочу сказать, что Марк всегда говорит метафорами, когда дело касается того, что нельзя внести в аудит, – Джейн бросила быстрый, пронзительный взгляд на сестру.

Элен в этот момент неестественно увлеклась разглядыванием горизонта.

– «Кто-то третий» – это не про бизнес, дорогая. В бизнесе говорят «третья сторона» или «аффилированное лицо». «Третий» – это из области личного.

Джейн на мгновение замолчала, пробуя догадку на вкус.

– Похоже, он не сошел с ума, Нэнси. Похоже, он нашел в своих архивах что-то, что не поддается его логике. Какую-то… неучтенную переменную в их браке.

– Глупости, – выдохнула Элен, наконец обретя голос, но он прозвучал слишком высоко. – Он просто хочет нас поссорить.

Джейн не ответила, но её взгляд, задержавшийся на лице сестры, стал острым, как скальпель.

Элен вдруг резко выпрямилась, и на её лице появилось то самое выражение кроткой печали, которое годами обезоруживало Марка. Она подошла к столу и мягко забрала телефон из рук Джейн.

– Вы обе ничего не понимаете, – тихо, но отчетливо произнесла она. – Вы ищете в его словах логику, заговоры, тайные смыслы… А он просто несчастен. Он разорен, он потерял всё, на что опирался. И теперь он тянется ко мне единственным способом, который знает – через эти нелепые термины.

Нэнси нахмурилась:– Мам, ты серьезно? Он изводил тебя таблицами расходов на гречку!

– Да, – Элен слабо улыбнулась, и в её глазах блеснули слезы, в подлинности которых Джейн мгновенно усомнилась. – Но это был его язык любви. Сухой, корявый, но его. Я слушаю вас и понимаю, что не должна была уезжать. Я бросила его в самый тяжелый момент. Может… может, мне стоит вернуться ? Помочь ему разобрать эти завалы?

Джейн едва не поперхнулась остывшим кофе.

– Вернуться? Элен, ты в своем уме? Ты только начала дышать! Он раздавит тебя своим банкротством и обвинениями. Ты же сама говорила, что его таблицы – это клетка.

– Это была надежная клетка, Джейн, – Элен прижала ладони к груди, её голос задрожал. – А теперь он там один. Без очков, без денег, без меня. Если он пишет такие странные вещи – это крик о помощи. Он просто запутался в цифрах и чувствах.

Нэнси вскочила со стула, её захлестнула волна негодования. План мести, который она так тщательно выстраивала, пряча те самые очки, рушился из-за внезапного приступа материнского милосердия.

– Ты никуда не поедешь! – почти выкрикнула дочь. – После всего, что он сделал? Мам, это абсурд. Он манипулятор. Он специально написал этот бред, чтобы вызвать у тебя жалость, и, как видишь, это сработало!

Джейн молчала, переводя взгляд с сестры на племянницу. Она видела, как ловко Элен перевела фокус внимания с «третьего лишнего» на свою «жертвенную любовь». Это было исполнено блестяще. Настолько блестяще, что становилось ясно: Элен боится этого письма гораздо сильнее, чем хочет казаться.

– Давайте просто закроем тему, – Элен вытерла уголок глаза. – Обсуждать его «безумие» больше не позволю. Он мой бывший муж, каким бы он ни был.

Она развернулась и ушла в дом, оставив Нэнси и Джейн в тяжелой тишине террасы.

Джейн не из тех кто поведется на мелодраму, она последовала за сестрой в прохладный полумрак дома. Элен стояла у окна в спальне, её пальцы нервно перебирали кружево занавески.

– Брось, Элен. На Нэнси это подействовало, она слишком молода и слишком занята своей ненавистью к Марку, – Джейн закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. – Но я видела твое лицо. Ты побледнела не от жалости. О каком «третьем» он пишет? У Марка не бывает галлюцинаций, у него бывают только факты.Элен обернулась. Её глаза были сухими и холодными.

– Ты всегда искала драму там, где есть только усталость, Джейн. В моей жизни были только Марк и его бесконечные расчеты.

– Тогда почему ты заговорила о возвращении? Это же самоубийство!

– Потому что я чувствую вину! – Элен почти выкрикнула это, и её голос эхом отозвался от высоких потолков. – Ты не понимаешь, каково это – быть частью его системы двадцать лет, а потом смотреть, как он тонет. Да, он невыносим. Да, он считал каждый мой цент. Но он мой фундамент. Когда фундамент рушится, ты не радуешься свободе, Джейн. Ты боишься, что тебя придавит обломками.

Она подошла к сестре вплотную, её взгляд стал умоляющим, почти лихорадочным.

– Марк знает, что я слабая. Его слова о «третьем» – это просто метафора его одиночества. Он намекает, что между нами всегда стояла его работа, его таблицы… это и есть тот «третий». Он так просит прощения за то, что не замечал меня. А ты сразу строишь теории заговора.

Элен схватила Джейн за руки.

– Пожалуйста, не подливай масла в огонь. Нэнси и так на взводе. Если она решит, что в нашей семье есть еще какие-то грязные секреты, она окончательно потеряет связь с реальностью. Позволь мне просто быть «любящей женой», которая совершила ошибку, уйдя. Так всем будет проще.

Джейн смотрела в глаза сестры и видела в них… пустоту. Это была слишком идеальная ложь или слишком горькая правда. На мгновение ей захотелось поверить. И она поверила.

– Ладно, – медленно произнесла Джейн, высвобождая руки. – Допустим. Но если этот «фундамент» начнет писать что-то более конкретное, ты не сможешь вечно прикрываться виной.

Элен дождалась, пока шаги сестры стихнут в коридоре, и только тогда позволила себе выдохнуть.

Поздним вечером, после этих разговоров, когда всё уже утихло, когда Джейн ушла в сад, распорядиться насчет завтрашнего завтрака, Нэнси и Элен остались вдвоем на террасе. Дочь сидела на перилах, поджав ноги, и рассматривала свои ладони – на указательном пальце всё еще виднелся въевшийся след от краски.

Элен подошла сзади и мягко положила руки ей на плечи. Она долго молчала, просто глядя на профиль дочери, подсвеченный луной.

– Ты когда-нибудь задумывалась о том, как ты выглядишь со стороны, работая в мастерской? – тихо спросила Элен. – У тебя меняется даже взгляд. Он перестает быть… оборонительным.

Нэнси обернулась, и Элен коснулась её щеки.

– Знаешь Нэнси, за те года назад, когда мы только приехали, я видела в тебе твоего отца. Каждую секунду. Ты сидела за завтраком и будто вычисляла среднее арифметическое из своего несчастья. Твои плечи всегда были подняты к ушам, как будто ты ждала удара или очередного выговора за потраченный доллар.

Мать улыбнулась, и в её глазах отразились огни ночной Ниццы.

– А сейчас… ты сияешь. Это не просто слова. От тебя исходит какой-то свет спокойствия. Ты больше не та девочка из таблицы. Ты – женщина которая создает свой мир сама. Я смотрю на тебя и понимаю : всё, что мы прошли стоило этого момента. Ты наконец-то стала собой.

Нэнси прижалась щекой к ладони матери. Слова «ты изменилась» больше не пугали её. Раньше она боялась, что изменения – это предательство себя или слабость, но сейчас она чувствовала, как внутри неё рассыпается по крупицам заржавевший механизм контроля.

– Я действительно верила, что останусь прежней, мам, прошептала Нэнси. – Помнишь, я сказала это в первый вечер? Что я не чувствую перемен? Что я боюсь? Я ошибалась.

Она глубоко вдохнула морской воздух, чувствуя его каждой клеточкой.

– Я чувствую себя живой. По-настоящему. Больше нет никаких до и после. Есть этот холст, море, ты и я вместе с тетушкой Джейн. Ты была права, что увезла меня.

Элен крепко обняла её, и в этом объятии не было прежнего надрыва или страха. Была только тихая уверенность в том, что они победили. Они верили в это так искренне, что казалось будто сама реальность прогнулась под их счастьем.

Дочь осторожно высвободилась из объятий матери. Ей нужно было побыть одной, чтобы впитать это новое чувство— чувство абсолютной правоты своего существования. Она накинула на плечи легкую куртку, подхватила свою старую рабочую сумку, с которой не расставалась даже на прогулках и вышла из дома.

Ноги сами привели её к холму Шато. Подъем был крутым, но Нэнси не замечала усталости. Оказавшись на вершине, она замерла, глядя как ночная Ницца рассыпается внизу миллиардами электрических искр. Ветер здесь был холоднее и резче, он выбивал пряди волос из хвоста и пах солью.

Она опустилась на парапет и полезла в сумку за платком, но её пальцы наткнулись на что-то твердое, длинное и неестественно холодное. Она нахмурилась и вытянула предмет на свет луны.

Это была золотая ручка отца.

Та самая, тяжелая, с выгравированными инициалами, которой он подписывал самые жесткие графики и беспощадные счета. Нэнси украла её в семь лет, тогда, перед ссорой мамы с ним— просто как трофей, как кусок его власти, который она хотела присвоить себе. Она и забыла, что ручка завалилась за подкладку старой сумки.

Сейчас, на фоне этого южного неба, золотой блеск казался чужеродным. Этот предмет был концентрацией всего, от чего она бежала: контроля, сухости, ледяного расчета.

– Надо выкинуть, – прошептала Нэнси.

Она замахнулась, чтобы отправить этот золотой осколок прошлого в море, туда, где он исчезнет навсегда. Её рука замерла в воздухе. В голове всплыл образ отца – не тирана с таблицами, а человека, который когда-то этой самой ручкой рисовал ей в блокноте идеальные окружности, пытаясь научить её порядку.

Нэнси медленно опустила руку. Она почувствовала, как по щеке, обжигая кожу, медленно потекла— одна единственная слеза. Это была слеза признания: её прошлое – это не только боль, а часть её фундамента.

Точка разворота

Лето в Ницце тянулось, как густой золотистый мед. Тот вечер в «Le Safari» с письмом от Марка словно подернулся дымкой, отошел на задний план, вытесненный бесконечным ультрамарином моря и жарой, от которой плавился асфальт на Английской набережной. Нэнси сознательно выбрала забыть. Она задвинула страх в самый дальний угол сознания, решив, что их новая реальность сильнее любых призраков из прошлого.

Это лето стало временем абсолютного сближения с Элен. Они стали похожи на подруг: вместе выбирали на рынке спелые инжиры, часами обсуждали оттенки шелка для новых платьев и засиживались допоздна на террасе, слушая стрекот цикад. Нэнси казалось, что мама наконец-то «оттаяла». В её движениях появилась легкость, которой не было в Лондоне, а в смехе – искренность. Они делились секретами, за исключением одного, о котором обе молчаливо договорились не вспоминать.

В школе у Нэнси образовался свой круг. Её новыми спутницами стали Клэр, эксцентричная скульпторша, которая вечно ходила с гипсовой пылью в волосах, и Софи , тонкая и ироничная парижанка, сбежавшая на юг от строгости родителей.

– Жизнь слишком коротка, чтобы рисовать только то, что видишь, – любила повторять Клэр, увлекая их в маленькие кофейни, спрятанные в узких улочках Старого города.

Их дружба была легкой, без обязательств и допросов. Они обсуждали выставки, спорили о том, стоит ли добавлять черный в палитру, и вместе сбегали с последних занятий, чтобы успеть на пляж до заката. Нэнси чувствовала, что обрастает связями, которые не душат, а дают опору. Она больше не была «дочкой финансиста», она была частью этого пестрого, шумного мира.

Размеренность жизни усыпляла бдительность. Каждое утро начиналось с запаха свежего кофе, который Элен приносила ей прямо в кровать, и короткого ритуала: «Сегодня будет прекрасный день». И Нэнси верила. Она видела, как мама расцветает под южным солнцем, и это было для неё главным доказательством того, что они всё сделали правильно.

В один из таких особенно ленивых и жарких августовских дней, когда воздух, казалось, можно было пить, как густой сироп, Нэнси решила отправиться в город одна. Ей хотелось тишины, чтобы обдумать новый эскиз, навеянный утренним светом.

Она надела легкое льняное платье, подхватила сумку – ту самую, где в потайном кармане всё еще лежала золотая ручка, ставшая уже привычным балластом, – и направилась к площади Массена.

Нэнси шла по площади Массена, чувствуя, как раскаленный августовский воздух вибрирует над шахматной плиткой мостовой. Это было то самое ленивое марево, в котором мысли становятся тягучими. Она только что вышла из лавки для художников, где долго и придирчиво выбирала кисти из ворса колонка – те самые, которыми можно прорисовать даже тончайший капилляр на человеческом веке. В её сумке лежали новые свертки, пахнущие чистым холстом, но внутри Нэнси ощущала странный, зудящий вакуум, который не могли заполнить никакие покупки.

Ей нужно было укрытие от этого ослепительного солнца. Она свернула в узкий переулок и толкнула дверь кафе, которое приметила еще весной. Внутри было сумеречно и пахло остывшим камнем и старым деревом.

Нэнси выбрала столик в самом углу, подальше от окна. Она заказала ледяной чай с бергамотом и, когда официант принес высокий запотевший стакан, просто замерла, глядя на танцующие в луче света пылинки.

Она думала о том, как легко она вписалась в эту жизнь. О том, как Элен вчера смеялась, когда они вместе выбирали цветы для террасы. Все было так… правильно. Так прозрачно. Нэнси рассматривала свои руки – на подушечках пальцев еще виднелись следы графита. Она убеждала себя, что это и есть истина. Что те два года в Ницце стерли из неё всё лишнее.

«Я художница, – повторяла она про себя, как заклинание. – Я больше не инструмент в чужих руках. Я сама выбираю композицию».

Она лениво скользила взглядом по немногочисленным посетителям: пожилая пара, читающая газету, молодая мать, убаюкивающая ребенка. Скучно. Предсказуемо. Нэнси сделала глоток чая и уже собиралась достать блокнот, чтобы набросать эскиз арки, как её взгляд зацепился за фигуру в глубине зала.

Там, в самом темном углу, сидел он.

Нэнси замерла. Её сердце, до этого бившееся в спокойном ритме отпуска, вдруг сделало резкий, болезненный толчок. Парни в кафе обычно сидели в телефонах, смеялись или лениво жевали круассаны. Но этот человек… он был из другой материи.

В нем чувствовалась порода, которая никак не вязалась с дешевым пластиком кофейного столика. У него было лицо падшего аристократа: высокие, словно выточенные скулы, пухлые, капризные губы и глаза – пронзительно-голубые, как лед в Антарктике, но при этом наполненные лихорадочным, глубоким умом.

Но стоило ей опустить взгляд чуть ниже, как сердце пропустило удар.

Перед ним стоял ноутбук. И на этом экране, в кричащем неоновом сиянии, плясали они. Её личные демоны. Зеленые и красные свечи графиков, рваные линии, хаос цифр.

Она почувствовала, как внутри что-то провернулось. Тяжелое, ржавое колесо старого механизма. Весь «солнечный» мир, все пионы и закаты вдруг показались ей детской раскраской.

Нэнси медленно допила чай, чувствуя, как внутри просыпается азарт охотника. Она знала этот типаж.

Она подняла руки и быстрым, почти небрежным жестом распустила тяжелый узел волос. Несколько прядей упали на плечи, создавая вокруг лица ореол контролируемого хаоса. Это был выверенный маневр – внести живую, вибрирующую неправильность в его застывший идеальный мир.

Нэнси поднялась и пошла к нему. С каждым шагом её взгляд становился острее. Её глаза потемнели, в них зажегся тот самый золотистый огонь, который когда-то заставлял её отца нервно поправлять очки. Подойдя ближе, она на мгновение замерла, пораженная его внешностью.

«Он в аквариуме»,– мелькнула мысль, и в ней было столько же жалости, сколько и азарта. – «Он заперт за стеклом этих пикселей. Такой красивый, такой живой, но он не чувствует запаха корицы. Он не видит моря за окном. Он не смотрит на меня . Он – Марк в миниатюре. Он думает, что он управляет миром, но мир просто перемалывает его в тишине».

«Я вытащу тебя оттуда»,– прошептала я про себя. – «Я знаю, как это делала моя мама. Только я буду умнее. Я не буду бить твое стекло. Я сделаю так, чтобы ты сам захотел его разбить».

Он почувствовал её присутствие еще до того, как она заговорила. Он оторвался от графиков, и их взгляды столкнулись.

Парень застыл. Он ожидал увидеть очередную туристку, но перед ним стояла девушка с глазами, которых он еще никогда не видел. Они были янтарными,глубокими, с золотистыми искрами, напоминавшими застывшую смолу древних деревьев.

Она небрежно тряхнула распущенными волосами, поймав на себе его ошеломленный взгляд голубых глаз, и, не дожидаясь вопроса, чеканно произнесла:

– Вы ловите «падающий нож» на пустом стакане. Снимайте плечо и кройтесь по рынку, – ликвидности здесь нет, через минуту ваш лонг превратится в пыль.

Он замер, его пальцы одеревенели над клавиатурой. Он поднял на неё взгляд, в котором ледяной расчет смешался с шоком.

– Откуда ты… – выдохнул он.

– Из аквариума, в котором ты сейчас тонешь, – отрезала Нэнси, разворачиваясь, чтобы уйти.

Он наконец-то захлопнул ноутбук. Резко. Громко. Впервые за день его мир перестал быть набором пикселей. Теперь в его мире была только я – взлохмаченная художница.

– Присядешь? – он отодвинул стул, и в этом жесте было что-то отчаянное, будто он боялся, что я исчезну так же быстро, как и появилась.

Я опустилась на стул рядом с ним. Дистанция сократилась до предела.

– Ты режешь по живому, – выдохнул он, наконец отпуская её запястье, но тут же разворачивая ноутбук экраном к ней. – Я выставил стоп, как ты сказала. Минус двести тысяч за минуту. Но ты права… стакан пуст. Если бы я медлил, к вечеру у меня не осталось бы ничего.

Нэнси скользнула взглядом по цифрам. Увидев итоговый баланс с шестью нулями, она на секунду замерла. Сумма была огромной для парня, который выглядел довольно молодым.

– Восемнадцать, – ответил он на её немой вопрос, горько усмехнувшись. – Начал в шестнадцать, когда еще сверстники выбирали кроссовки, а я выбирал стратегию выхода из их реальности.

Он подался вперед, свет освещал его острые скулы и пухлые губы. В его взгляде вспыхнул настоящий пожар – интерес, граничащий с одержимостью.

– Объясни мне одну вещь, – парень кивнул на её сумку, из которой торчали кисти и папка с эскизами. – Я видел тебя здесь раньше. Ты художница. Нэнси, так ведь? Я видел подпись на твоем блокноте. – Откуда ты это всё знаешь?

– Нэнси, – подтвердила я, и моё имя в его устах прозвучало как-то по-новому, мягко.

– А я Ник, очень приятно,– протянул он своим бархатистым голосом.

Мы проговорили почти час. Мы обсуждали волатильность, объемы и плечи. Я говорила об этом со скрежетом в зубах, чувствуя, как каждое слово о рынке возвращает меня в ту холодную комнату к отцу.

Но Ник… он слушал так, будто я открывала ему тайны мироздания. Он не просто торговал, он жил этим, и в его голубых глазах горел огонь, который я когда-то видела у Марка, но у Ника он был теплым.

Он был заворожен. Он видел перед собой невозможное: женщину, которая пахнет лавандой и маслом, чьи формы дышат мягкостью, но чей ум острее любого алгоритма.

Для него я стала воплощением «святого грааля» – сочетанием красоты и беспощадной логики. А я, глядя на его идеальный профиль и то, как он нервно поправляет манжет рубашки, вдруг поймала себя на мысли, что мне просто приятно сидеть рядом. Без планов. Без схем.

– Ты даже не представляешь, сколько времени я искал кого-то, кто говорит на моем языке, – прошептал он. Его голос стал низким, интимным. – Все вокруг видят в этом просто деньги. А ты… ты видишь структуру. Ты настоящая, Нэнси.

Я смотрела на него и понимала: он пропал. Он думал, что нашел ту самую, единственную. И, к своему ужасу, я почувствовала, как моя броня из льда начинает таять. Мне действительно понравился этот голубоглазый парень .

Когда за окном начали сгущаться сумерки, Ник достал телефон. Его руки, обычно твердые при нажатии кнопок, слегка подрагивали.

– Я не могу просто так тебя отпустить, – сказал он, глядя мне прямо в глаза. – Дай мне свой номер. Пожалуйста. Я хочу еще раз тебя увидеть. Вне этого кафе.

Я медленно продиктовала цифры. Он тут же набрал меня, и мой телефон в сумке завибрировал, прижимаясь к золотой ручке отца.

– Теперь у меня есть твой номер, – улыбнулся он, и в этой улыбке было столько искреннего облегчения, что мне стало почти больно.

– А у меня – твой, Ник, – ответила я, вставая со своего места.

Я вышла из кафе в прохладный воздух. Сердце билось не в ритме «шорта», а как-то сбивчиво и глупо. Я обернулась и увидела его через стекло: он всё еще сидел за столом, глядя в свой закрытый ноутбук с той самой улыбкой человека, который только что выиграл главный джекпот в своей жизни.

«Я вытащу тебя из аквариума, Ник»,—вновь повторила я, сжимая в кармане телефон.

Головокружение в Ницце

Ник замер, глядя на пустой стул, на котором еще мгновение назад сидела она. Запах её парфюма – смесь дорогой масляной краски и чего-то цитрусового, южного – всё еще висел в спертом воздухе угла. Он медленно перевел взгляд на монитор. Цена коснулась отметки, которую она предсказала, и камнем рухнула вниз. Если бы не её предупреждение, его счет сейчас превратился бы в дымящиеся руины.

Он закрыл крышку ноутбука. Резкий хлопок отозвался в его груди глухим ударом. Он парень с ледяной кровью, привыкший раскладывать мир на сухие алгоритмы, чувствовал себя взломанным.

«Кто ты?» – прошептал он в пустоту, и его голос сорвался. Он не мог заставить себя встать. Перед ним всё еще стоял образ: то, как она небрежно встряхнула волосами, ломая его стерильный порядок, и то, как в её золотистом взгляде вспыхнула искра узнавания – такая же темная и азартная, как его собственная. Он влюбился не просто в девушку, он влюбился в зеркало своей души, которое внезапно заговорило с ним на языке цифр и страсти.

Нэнси шла по Английской набережной, и её шаги были непривычно легкими, почти невесомыми. Шум прибоя и крики чаек доносились как будто из-за толстого стекла – реальным был только пульс, стучавший в висках в такт той самой красной свече на его мониторе.

Внутри неё боролись две стихии. Одна сторона, та самая «дочь своего отца», ликовала от точности нанесенного удара. Она знала, что зацепила его не просто красотой, а кодом, который он считал своей личной тайной. Это было упоение равного, встретившего равного.Она чувствовала азарт, который не давал ей покоя – холодный, ясный, зовущий к новой игре.

Но была и вторая сторона – та, что заставляла её щеки пылать под закатным солнцем. Стоило ей вызвать в памяти его лицо – эти скулы,льдисто-голубые глаза и капризные губы, – как по телу пробегала дрожь. Внизу живота разливалось то самое предательское, томительное тепло. Она была без ума от его внешности, от того, как свет из кафе ложился на его безупречную кожу, и от того, как его сильные пальцы судорожно сжали её запястье.

Её пальцы всё еще помнили холод его кожи под её ладонью. Она шла, закусив губу, и её глаза светились тем самым опасным светом, от которого Элен всегда пыталась её уберечь. Она была в восторге от его ума, от его смелости играть на миллионы в восемнадцать лет, но больше всего её пьянило то, как он смотрел на неё – как на спасительную поломку в его идеальном мире.

Нэнси проскользнула в дом тише тени. Ей повезло: Элен и Джейн о чем-то негромко спорили на кухне под звон бокалов, и она, не зажигая света в коридоре, взлетела на второй этаж. Захлопнув дверь своей комнаты, она даже не разулась – просто рухнула на кровать поверх покрывала, раскинув руки, словно парашютист после затяжного прыжка.

В комнате пахло нагретым деревом и лавандой, но Нэнси этого не чувствовала. В её ноздрях всё еще стоял тот странный, стерильный запах озона от работающего ноутбука и тающего воска.

Она лежала неподвижно, уставившись в темнеющий потолок. В голове, словно на кинопленке, прокручивался каждый миллиметр его лица. Скулы, которые казались слишком совершенными для реальности, и губы,застывшие в полуулыбке-полуудивление.

«Кто он?» – билось в её мыслях. Он точно не был местным. В Ницце парни были расслабленными, пахли морем и дешевым пивом, их взгляды были простыми, как вывески бистро. А этот… он был из другого теста. Холодный, серьезный с этим пронзительным голубым льдом в глазах.

Нэнси вдруг поймала себя на том, что её щеки горят, а губы сами собой растягиваются в широкой, совершенно «дурацкой» улыбке. Её нутро охотника ликовало, но девичье сердце, которое она так долго держала в узде, просто таяло.

– Ну и дура, – прошептала она в пустоту комнаты, чувствуя, как лицо сводит от этой неконтролируемой радости.

Она попыталась прикрыть рот ладонью, но улыбка была сильнее – она лезла из всех щелей.

– Так, соберись! – прошептала она себе, вскакивая и бросаясь к зеркалу. Она щелкнула настольной лампой. – Ты – холодный аналитик. Ты – уже взрослая художница!

Она изо всех сил надула щеки, пытаясь «выдавить» эту радость из лица. Потом сжала губы в тонкую, суровую линию и посмотрела в зеркало взглядом прокурора. Хватило её на одну секунду.

Стоило ей вспомнить, как он судорожно сжал её запястье и выдохнул это свое «Присядь…», как маска треснула.

Улыбка вернулась, еще более триумфальная и «дурацкая». Нэнси начала строить себе рожи: скалилась, высовывала язык, хмурила брови до боли, пытаясь перебить это дурацкое счастье гримасами. Она даже попробовала похлопать себя по щекам, чтобы привести в чувство.

– Это просто гормоны! Это солнце! Ницца виновата! Это перегрев! – она закружилась по комнате, обнимая себя за плечи, и начала хихикать, тихо, по-девичьи, совершенно не контролируя этот звук.

В порыве этого нелепого восторга она решила эффектно прыгнуть на кровать, но в темноте и в угаре своего хихиканья не рассчитала траекторию. Нога зацепилась за край пуфика, Нэнси нелепо взмахнула руками, пытаясь ухватиться за воздух, и с глухим звуком рухнула на пол , запутавшись в собственных ногах и ковре.

Она лежала на ковре, уткнувшись лицом в ворс, и вместо того, чтобы расстроиться, начала смеяться еще громче, прямо в ковер.

– Боже, какая же я идиотка, – прохрипела она сквозь смех, дрыгая ногами от избытка чувств.

Она перевернулась на спину, глядя в потолок, и снова расплылась в той самой улыбке. В этот момент она не была великим аналитиком или мастером кисти. Она была просто семнадцатилетней девчонкой, которая встретила парня своей мечты в самом неподходящем месте.

Грохот от падения Нэнси был таким сокрушительным, что внизу, на кухне, жалобно звякнули бокалы. Секундная тишина – и вот уже послышался дробный топот шагов по лестнице.

Дверь в комнату распахнулась с такой силой, что ударилась о стопор. На пороге застыли перепуганные Элен и Джейн.

Картина, представшая перед ними, не поддавалась никакой логике: Нэнси лежала на полу, наполовину замотанная в край ковра, одна её нога нелепо задралась на пуфик, а лицо… лицо горело ярче закатного солнца. Но хуже всего было то, что она не плакала от боли, а продолжала беззвучно сотрясаться в конвульсиях хихиканья, не в силах стереть с губ эту абсолютно дебильную, счастливую улыбку.

– Господи, Нэнси! – Элен бросилась к ней, едва не споткнувшись о брошенную сумку.

– Ты цела? Что с тобой? Ты ударилась головой?

Джейн осталась стоять в дверях, подозрительно прищурившись. Она переводила взгляд с расширенных зрачков племянницы на её странную мимику.

– Элен, подожди, – Джейн сделала шаг вперед и принюхалась. – Она не пахнет вином. Нэнси, посмотри на меня. Сколько пальцев я показываю?

Нэнси попыталась сфокусировать взгляд на тете, но стоило ей увидеть серьезное лицо Джейн, и её пальцы,как новая волна смеха накрыла её с головой. Она зарылась лицом в ворс ковра, только вздрагивая плечами.

– Она… она под чем-то? – прошептала Элен, побледнев. – Джейн, посмотри на её улыбку! Она же невменяемая. С кем она гуляла на набережной? С теми художниками из школы? Они что-то ей подсыпали? Она никогда, слышишь, никогда в жизни так себя не вела! Даже в детстве она падала с достоинством!

– Так, юная леди, – Джейн бесцеремонно схватила Нэнси за плечи и перевернула на спину. – Либо ты сейчас признаешься, что вы делали за мастерскими, либо я вызываю частного врача. Ты выглядишь так, будто съела килограмм непонятных штучек и запила их чистым восторгом. Это пугает, Нэнси! Где та девочка, которая еще утром рассуждала о золотом сечении?

Нэнси, задыхаясь от смеха и пытаясь выпутаться из ковра, наконец выдавила:

– Мам… Джейн… я просто… я просто споткнулась!

– Люди не улыбаются так, когда спотыкаются и летят лицом в пол, – отрезала Элен, садясь рядом с ней на корточки и ощупывая её лоб. – У тебя жар? Или ты действительно связалась с какой-то опасной компанией? Нэнси, этот твой взгляд… он не твой. Он чей-то чужой.

Нэнси резко села на ковре, пытаясь пригладить растрепанные волосы и вернуть лицу хотя бы подобие серьезности. Но стоило ей взглянуть на перепуганную Элен, как уголки губ снова предательски поползли вверх.

– Всё нормально! Правда! – выпалила она, хватаясь за край кровати, чтобы подняться. – Я просто… я просто перегрелась на солнце. И этот пуфик… он возник из ниоткуда! Пожалуйста, идите вниз, мне нужно просто поспать.

Джейн смерила её долгим, скептическим взглядом, в котором читалось явное «я-то знаю, как выглядят расширенные зрачки», но спорить не стала.

– Ладно, «солнечный удар». Надеюсь, к утру твоя челюсть вернется в исходное положение, – бросила она и, пожав плечами, вышла из комнаты.

Элен не шелохнулась. Она продолжала сидеть на корточках, вглядываясь в лицо дочери с такой пронзительной тревогой, что Нэнси стало не по себе. В этом взгляде было слишком много материнского чутья.

– Мам, ну правда, иди, – Нэнси мягко подтолкнула её к выходу и, как только Элен переступила порог, быстро закрыла дверь, повернув щеколду.

Она прислонилась лбом к прохладному дереву, слыша, как за дверью замерло дыхание матери. Тишина длилась целую вечность. Нэнси понимала: её сегодняшнее поведение – этот смех, этот полет через пуфик, эта дебильная улыбка – разрушили легенду о «спокойной художнице» в одночасье. Она не сможет долго прятать таинственного незнакомца. Скрывать это было всё равно что пытаться удержать воду в решете.

– Нэнси… – раздался тихий, почти умоляющий голос Элен из-за двери. – Я не уйду, пока ты не впустишь меня. Я чувствую…что-то…впусти. Пожалуйста.

Щелчок замка прозвучал в ночной тишине особенно громко. Нэнси приоткрыла дверь, впуская полоску света из коридора и бледную, встревоженную мать.

Элен медленно опустилась на край кровати рядом с дочерью. Вся её недавняя суровость и подозрения в «дурных компаниях» испарились, уступив место мягкому, почти девичьему любопытству. Она внимательно вгляделась в раскрасневшееся лицо Нэнси, в этот хаос волос и, главное, в ту самую полуулыбку, которую дочь тщетно пыталась стереть.

В голове Элен вспыхнули картинки её собственной юности. Она вспомнила, как сама когда-то влетала в дом, не чувствуя ног, и как сердце колотилось в горле от одного лишь воспоминания о взгляде Марка. Этот блеск в глазах Нэнси был слишком узнаваемым, слишком живым.

– О боже, – выдохнула Элен, и на её губах появилась ответная, теплая улыбка. – Так это не то о чем мы думали с тетей… Нэнси, ты просто влюбилась!

Она легонько подтолкнула дочь плечом, заставляя ту наконец перестать прятать лицо.

– Ну же, не молчи! Кто он? – зашептала Элен, подаваясь ближе, будто они были подружками в летнем лагере. – Рассказывай всё! Где ты его встретила? Он местный? Он художник, как ты?

Нэнси, чувствуя, как напряжение уходит, а на смену ему приходит желание выплеснуть всё, что накопилось за этот час, обхватила колени руками.

– Его зовут Ник, – выдохнула она, и само это имя прозвучало как самая сладкая тайна. – Мам, он… он не похож ни на кого здесь. У него такое красивое лицо, скулы, как у принца, и голубые-голубые глаза. Как лед, понимаешь? И он такой умный. Он сидел в кафе, погруженный в свои дела, такой отстраненный, но когда он посмотрел на меня…

Нэнси снова невольно хихикнула, вспоминая их искру.

– Он совсем не простой, мам. В нем есть какая-то глубина, масштаб. Он не болтает о чепухе, как другие мальчишки. Мы говорили о вещах, которые я раньше ни с кем не могла обсудить. Я просто… я сидела там и не могла отвести глаз от его губ. Мам, я правда как дура себя веду, да?

Элен со слезами умиления на глазах погладила дочь по голове. Ей казалось, что это просто красивая первая любовь – чистая, яркая, южная. Она и представить не могла, что за «умными разговорами» и «аристократичным лицом» скрываются те самые графики и миллионы, от которых она пыталась спасти Нэнси.

– Ты ведешь себя прекрасно, – прошептала Элен. – Это самое чудесное, что могло с тобой случиться в Ницце. Расскажи еще… какой он? Он пригласил тебя на свидание?

Нэнси, прикусив губу, наконец прошептала то самое заветное слово, которое заставило Элен буквально засветиться изнутри:

«Да, мама, он пригласил меня на свидание. Завтра».

Элен, не сдержав восторженного возгласа, крепко прижала дочь к себе и звонко поцеловала её в макушку. Для матери это был символ окончательного исцеления Нэнси – её девочка больше не была калькулятором, она стала живой, влюбленной и настоящей. С сияющими глазами Элен выбежала из комнаты, едва не сбив по пути торшер, и бросилась вниз по лестнице, выкрикивая имя Джейн.

Следующие несколько часов дом был наполнен приглушенным женским гулом. Элен и Джейн, запершись в гостиной, с азартом обсуждали это событие, перебивая друг друга воспоминаниями о своих первых чувствах, о том самом первом «электричестве» и о том, как южное солнце Ниццы способно вскружить голову даже самому рациональному существу.

Около полуночи Нэнси, чувствуя жажду и непреодолимое желание выйти из душной комнаты, спустилась на кухню. В доме уже царило относительное затишье, лишь из гостиной доносился тихий шепот матери и тети. Она налила себе стакан ледяной воды, и в этот момент экран телефона, лежащего на мраморной столешнице, беззвучно вспыхнул.

«Я не смог вернуться к цифрам после твоего ухода. Всё кажется пресным. Завтра в шесть жду тебя в «Le Plongeoir» – прямо над волнами. Хочу еще раз увидеть тебя.Доброй ночи»

Сердце Нэнси сделало болезненный кульбит и забилось так неистово, что ей показалось, будто этот стук слышен во всём доме. Это не было похоже на сухие команды отца или деловые предложения. В этих словах, написанных парнем, который полдня назад не видел ничего, кроме красных свечей на графике, было столько неожиданной нежности, что у Нэнси закружилась голова. «Le Plongeoir» – ресторан на скале, буквально висящий над бездной моря. Место для тех, кто готов сорваться вниз.

Но среди этого восторга, где-то в самой глубине души, заворочался холодный, липкий страх. Ей было безумно неспокойно.

Нэнси понимала: за этим приглашением стоит не просто прогулка у моря, а нечто гораздо более опасное. Она чувствовала, что, согласившись, она не просто идет на встречу с красивым парнем – она делает первый шаг обратно в тот «аквариум», из которого нет выхода, и цена этой игры может оказаться выше, чем все миллионы на счету Ника.

Оговорка по Марку

Утро не принесло облегчения.

Когда первые лучи средиземноморского солнца безжалостно прорезали щели в жалюзи, Нэнси всё еще лежала в той же позе, в которой упала на кровать несколько часов назад. Простыни смялись, подушка была отброшена на пол, а в голове царил хаос. Она не сомкнула глаз ни на минуту. Каждый раз, когда веки тяжелели, перед ней всплывал его профиль: холодный, точеный, подсвеченный дрожащим «пламенем» свечей.

Она поднялась и подошла к зеркалу. Вид был, мягко говоря, не для свидания в ресторан. Бледная кожа казалась почти прозрачной, а глаза – те самые, которыми Ник так восхищался, – были прорезаны тонкими красными сосудами от бессонной ночи.

В дверь тихо постучали, и вошла Элен с подносом, на котором дымился свежий кофе и лежали румяные круассаны. Увидев дочь, она едва не выронила завтрак.

– Нэнси! – Элен поставила поднос на комод и бросилась к ней, всплеснув руками. – Боже мой, ты совсем не спала? Что с твоим лицом? Когда девушка влюблена, она должна спать сладко, как младенец, видеть розовые сны… А ты выглядишь так, будто всю ночь решала уравнения Максвелла!

Мать нежно коснулась её горячего лба, её голос был полон искреннего непонимания. Для Элен любовь была синонимом полета, вдохновения и покоя. Она и представить не могла, какая буря разрывает Нэнси изнутри.

– Всё нормально, мам, просто… душно было, – глухо отозвалась Нэнси, отворачиваясь к окну.

Она не могла признаться матери, что её бессонница пахла не цветами, а озоном. Всю ночь она прокручивала в голове не его комплименты, а его графики. Она рассуждала о его сделках с той же одержимостью, с какой Марк когда-то запирался в кабинете.

«Куда я попала? – билась в её висках одна и та же мысль. – С кем я собираюсь связать себя?».

Ник был тем, кто был красив до боли, но за этой внешностью скрывался то же, что и у её отца. Нэнси пугало не то, что Ник такой, а то, с каким пугающим импульсом её собственная кровь откликнулась на него. Её тянуло к нему не потому, что он милый мальчик,а потому, что он был единственным, кто говорил на её настоящем языке.

Она смотрела на свои руки и видела в них не кисти художника, а пальцы трейдера. «Я бежала от отца через всю Европу, чтобы в итоге влюбиться в его точную копию?» – Нэнси почувствовала, как по спине пробежал холодок. – Почему меня так тянет туда?

Но отказаться она не могла – её азарт был сильнее любого страха.

Нэнси сидела на краю кровати, обхватив плечи руками, и мелкая дрожь не отпускала её. Кофе на подносе медленно остывал, покрываясь тонкой пленкой, а слова матери о сладких снах казались издевкой. Элен порхала по комнате, рассуждая о фасонах платьев, но Нэнси видела перед собой не шелк, а ледяную стену, которая неминуемо вырастет между ними.

«Если мама узнает… – эта мысль жгла изнутри, как кислота. – Если она поймет, что Ник – это не просто "симпатичный мальчик", а живое воплощение её кошмара. Она ведь бежала от графиков не для того, чтобы её дочь добровольно прыгнула в тот же омут»

Нэнси представила лицо Элен, если та когда-нибудь увидит ноутбук Ника или услышит, как он хладнокровно рассуждает о сливе миллионов. Вся та нежность, всё то доверие, которое они выстраивали эти два года в Ницце, рассыплется в прах. Мама точно не поймет. Она примет этот интерес за болезнь, за стокгольмский синдром, за предательство всего того света, который они обрели здесь.

– Ты какая-то… слишком бледная, милая, – Элен на мгновение замолчала, подозрительно прищурившись. – Ты точно уверена, что этот Ник – тот, за кого себя выдает?

Нэнси заставила себя улыбнуться, хотя внутри всё сжалось.

– Нет, мам. Он совсем другой. Он…обычный, – соврала она, чувствуя, как золотая ручка в сумке на полу будто стала тяжелее в сто крат.

«Она запретит мне его видеть. Она возненавидит его еще до того, как он откроет рот. Она увидит в нем Марка, и на этом наша идиллия закончится», – пульсировало в голове.

Нэнси понимала, что начинает вести двойную игру. Одной рукой она обнимала мать и обещала быть просто счастливой художницей, а другой – уже тянулась к запретному плоду из того самого «аквариума». Ей было не по себе от собственного коварства, но интерес, смешанный с образом Ника, был сильнее вины. Она чувствовала, что связывает себя с кем-то, кто разрушит её мир, но это разрушение манило её больше, чем любое созидание.

– Я выберу самое простое платье, мам, – глухо сказала Нэнси, вставая. – Хочу выглядеть… обычно.

Нэнси подошла к шкафу и выудила оттуда самое простое, почти детское платье из белого льна. Оно было воплощением чистоты и той самой беззаботной Ниццы, которую так обожала Элен. Никаких декольте, никаких сложных вырезов – только летящая ткань, подчеркивающая её хрупкость.

Когда платье уже было надето, Нэнси замерла перед зеркалом. Её янтарные глаза, всё еще подернутые дымкой бессонницы, смотрели на это облако с холодным скепсисом. Она чувствовала себя в нем слишком беззащитной для встречи с человеком, который ворочает миллионами.

Ей нужен был якорь. Символ её истинной сути.

Она подошла к комоду и достала из шкатулки старые стальные часы на тяжелом мужском браслете. Это был подарок отца на её пятнадцатилетие – строгий хронограф с четкими делениями, предназначенный для тех, кто ценит каждую секунду и не терпит сантиментов. Нэнси застегнула их на своем тонком запястье. Тяжелый металл холодил кожу, и этот холод моментально привел её чувства в порядок. Теперь она была готова к диалогу на равных.

В этот момент в комнату заглянула Элен, державшая в руках флакон её любимых духов. Она замерла, переводя взгляд с нежного подола платья на массивный, грубый прибор на руке дочери.

– Ох, милая… – Элен запнулась, и тень старой тревоги на мгновение омрачила её лицо. – Это платье такое воздушное, оно само как дыхание весны. Но эти часы… Нэнси, они выглядят здесь совершенно чужими. Слишком тяжелые, слишком… функциональные для свидания в ресторане над скалами. Тебе не кажется, что они всё портят?

Мама не подала вида, что её кольнул этот образ, но в её голосе прозвучала та самая нотка беспокойства, которую Нэнси так боялась. Для Элен эти часы были приветом из того мира, где время – это деньги, а не чувства.

– Мне в них спокойнее, мам, – Нэнси опустила рукав, пытаясь прикрыть циферблат, но сталь упрямо поблескивала на свету. – Я хочу знать точное время. Чтобы не пропустить момент, когда закат станет идеальным.

Элен промолчала, лишь натянуто улыбнулась и брызнула духами на запястья дочери, прямо поверх стального браслета. Запах нежных цветов смешался с запахом холодного металла.

– Как скажешь, – тихо ответила мать. – Просто… будь осторожна с этим временем, Нэнси. Иногда оно бежит быстрее, чем мы успеваем заметить беду.

Нэнси ушла из дома, чувствуя на коже этот странный коктейль из аромата жасмина и холода стали. Она знала: мама почувствовала неладное.

Она вышла за калитку, и теплый вечерний воздух Ниццы тут же облепил её плечи, как тонкая шаль. Она шла по узким, мощеным улочкам, где из окон доносился звон тарелок и ленивые разговоры соседей, но всё это казалось ей далеким шумом.

Её била мелкая, постыдная дрожь. С каждым шагом к побережью уверенность, которую давали тяжелые часы на запястье, таяла.

Она то и дело поправляла подол белого платья, одергивала рукава и чувствовала себя ужасно глупо. «Зачем я это делаю? – крутилось в голове. – Я ведь не умею кокетничать. Я умею считать и рисовать, но не это». Она то замедляла шаг, почти останавливаясь у витрин, чтобы рассмотреть свое отражение и в очередной раз убедиться, что глаза всё еще красные, а вид – потерянный, то почти бежала, подгоняемая азартом.

Когда показались очертания ресторана «Le Plongeoir», замершего на рыжей скале посреди бирюзовой бездны, Нэнси остановилась. Она сделала глубокий вдох, закрыла глаза и резко выдохнула, словно перед прыжком в ледяную воду. Она буквально отряхнула себя – провела ладонями по белой ткани, сбрасывая оцепенение, поправила каштановые пряди и выпрямила спину так, как учил отец перед важными приемами. «Ты – Нэнси. Ты пришла сюда не проигрывать», – прошептала она себе.

Она повернула за угол террасы, и мир на мгновение перестал вращаться.

Ник стоял у самого края балюстрады, спиной к ней, глядя на то, как солнце начинает плавить линию горизонта. На нем была простая, но безупречно скроенная белая рубашка с засученными рукавами. Даже со спины он выглядел как изгнанный из рая, – одинокий, властный и пугающе красивый.

В этот момент он медленно обернулся, будто почувствовал её взгляд. Его голубые глаза вспыхнули, отражая красоту заката, и на его лице – проступило выражение такого искреннего, почти детского оцепенения, что у Нэнси екнуло сердце. Оно сделало бешеное, болезненное сальто, ударившись о ребра, и затихло где-то в горле.

Весь её «ледяной расчет» рассыпался в прах под этим взглядом. Она видела, что он тоже волнуется. Что его пальцы, привыкшие к клавиатуре, сейчас нервно сжимают перила.

Ник стоял неподвижно, и на мгновение Нэнси показалось, что он – часть этой скалы, высеченный из белого мрамора изваяние. Он медленно скользил взглядом по её фигуре, и в его глазах, обычно холодных, отразилось нечто похожее на восхищение.

Он оценил всё: то, как летящий белый лен контрастирует с её загорелой кожей, как вечерний бриз играет с её каштановыми волосами, превращая их в живой нимб, и то, как её глаза впитали в себя всё золото уходящего дня. Для него, привыкшего к безупречной графике, она была идеальной композицией, в которой не хотелось менять ни единого штриха.

Но когда Нэнси сделала шаг к нему, поправляя прядь волос, рукав её платья чуть задрался, обнажая запястье.

Взгляд Ника мгновенно переместился на тяжелый стальной хронограф. Его брови на секунду взлетели вверх, а губы тронула та самая тонкая, понимающая полуулыбка, которую не увидишь на лицах обычных парней из Ниццы.

Это была улыбка своего.Улыбка игрока, который узнал в невинной художнице человека, знающего истинную цену секундам.

– Хронограф с ручным заводом? – его голос прозвучал низко, вибрируя в такт прибою под их ногами. – Выглядит так, будто ты пришла сюда не ужинать, а проводить аудит этого заката.

Он не стал делать банальных комплиментов платью, хотя было видно, что он от него без ума. Вместо этого он сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию так, что Нэнси почувствовала запах его парфюма и тепла, исходящего от его белой рубашки.

– Знаешь, – Ник чуть склонил голову, и его голубые глаза сверкнули опасным блеском, – в этом платье ты кажешься мечтой. Но эти часы на твоем запястье… они говорят мне, что эта мечта может кусаться.

Он протянул руку, но не для того, чтобы коснуться её ладони, а чтобы кончиками пальцев осторожно провести по холодному металлу её часов, словно проверяя их подлинность.

– Ну что, художница, – выдохнул он, и его взгляд стал пугающе пристальным. – Давай начнем этот ужин. Время пошло.

Ник мягко коснулся ладонью её лопаток, направляя к массивной стеклянной двери. Когда он открывал её, пропуская Нэнси внутрь заведения, гул ветра на мгновение стих, сменившись приглушенным звоном бокалов и джазом.

Он наклонился к самому её уху, так что она почувствовала кожей его горячее дыхание.

– Я специально выбрал это место, – негромко признался он, и в его голосе проскользнула честность , которая так пугала и восхищала её одновременно. – Хотел проверить, как ты справишься с высотой. Большинство людей здесь смотрят в тарелки, потому что бояться взглянуть вниз, в бездну. Но ты… – он бросил короткий взгляд на её тяжелые часы, – ты кажешься той, кто привык стоять на краю и не закрывать глаза.

Нэнси переступила порог, ощущая, как прохладный воздух кондиционеров смешивается с соленым бризом, врывающимся в открытые окна. Пока Ник негромко уточнял что-то у хостес, она на мгновение задержала дыхание, пытаясь унять дрожь в коленях.

«Боже, – пронеслось у неё в голове, пока она делала вид, что поправляет ремешок туфель. – Он открыл мне дверь. Не просто толкнул, не прошел первым, уставившись в телефон, а сделал это так… галантно. По-настоящему».

В её памяти невольно всплыл образ отца: Марк всегда был вежлив, но его вежливость была частью этикета, сухой функцией, как точка в конце предложения. А в жесте Ника было что-то иное – старомодная грация аристократа, смешанная с пугающим вниманием хищника к своей добыче. Ей это чертовски понравилось. То, как он придержал тяжелое стекло, как коснулся её лопаток, направляя внутрь – в этом не было давления, только уверенная сила.

«Соберись, Нэнси, – приказала она себе, чувствуя, как тяжелые часы на руке тянут запястье вниз, напоминая о реальности. – Он только что признался, что затащил тебя на высоту специально. Это проверка. Он ищет в тебе трещину, ищет страх. Не вздумай показать ему, что твоё сердце сейчас выпрыгнет из этого белого льна прямо в море».

Она обернулась к нему, когда он подошел, и в её янтарных глазах вспыхнул тот самый блеск, который так диссонировал с её нежным платьем.

– Высота – это всего лишь вопрос точки обзора, Ник, – произнесла она вслух, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Главное – не смотреть на свои ноги, когда стоишь на краю.

Ник усмехнулся – одними уголками губ, – и Нэнси поняла: он оценил её ответ.

Он отодвинул для неё тяжелое кресло у самого панорамного окна, и снова этот жест был безупречен.

Она села, глядя, как под ними, в нескольких десятках метров, беснуется пена прибоя. В этот момент она окончательно осознала: этот ужин станет либо её величайшим триумфом, либо самым красивым крушением в её жизни. И, судя по тому, как горели глаза Ника, он был готов разделить с ней оба варианта.

Ник отодвинул свой стул, но не сел сразу. Он замер, глядя на то, как Нэнси поправляет складки своего белого платья, и в этот момент в его лице что-то дрогнуло. Весь этот холод, вся эта выверенная годами броня трейдера, который не моргает при обвале рынков, вдруг дала трещину.

Он медленно опустился в кресло, но вместо того, чтобы открыть меню или проверить часы, он просто положил руки на стол и выдохнул. Его взгляд стал мягким, почти беззащитным – таким Нэнси его еще не видела. Весь «аквариум» остался где-то снаружи, за толстым стеклом ресторана.

– Знаешь, – тихо произнес он, и его голос больше не вибрировал сталью, он звучал нежно, почти шепотом, перекрывая шум прибоя. – Я всё утро репетировал, как буду играть с тобой в загадки. Хотел казаться сложным, недоступным… парнем. Но сейчас, когда ты сидишь здесь, в этом белом платье… я чувствую себя полным идиотом со своими проверками на высоту.

Он неловко улыбнулся – не той улыбкой игрока, а открыто и искренне. Ник будто таял на глазах, превращаясь из холодного мужчины в восемнадцатилетнего мальчишку, который просто оглушен встречей.

– Ты мне нравишься, Нэнси, – выпалил он, и в его глазах отразилось такое отчаянное признание, что у неё перехватило дыхание. – С первой секунды, когда ты подошла к моему столу и начала разносить мою стратегию. Я никогда не встречал никого, кто был бы… таким. И я говорю это сразу, потому что в моем мире на паузы нет времени. Я не хочу играть в прятки.

Нэнси застыла, сжимая под столом край салфетки. Она ждала интеллектуального поединка, а получила прямой удар в самое сердце. Тяжелые часы на её запястье продолжали тикать, но время для неё остановилось.

– Ты всегда такой… прямолинейный? – выдохнула она, чувствуя, как её собственная броня осыпается мелкой крошкой.

– Только когда боюсь потерять что-то по-настоящему ценное, —Ник накрыл её ладонь своей. Его кожа была теплой, и это тепло мгновенно прошило её насквозь. – Я знаю, это звучит безумно. Мы знакомы всего ничего. Но когда я смотрю на тебя, я вижу не просто красивую девушку. Я вижу свою единственную надежду не превратиться в черствого человека.

Нэнси смотрела в его пронзительные глаза и понимала: она попала. Это была не игра в охотника и жертву. Это было два одиночества, которые нашли друг друга на краю скалы. И этот нежный, открытый Ник пугал её гораздо сильнее, чем тот в кафе с ноутбуком.

Нэнси почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это была та самая секунда, когда нужно либо прыгать, либо бежать. Его открытость пугала её сильнее, чем все обвалы фондового рынка вместе взятые. Она судорожно сжала пальцы, ощущая металл своих часов, и подняла взгляд.

– Я… я знаешь…я не спала, – выдохнула она, и этот шепот прозвучал громче прибоя. – Всю ночь думала, какой ты… и зачем мне всё это. Мне страшно, Ник. Страшно, потому что ты видишь меня настоящую, а я к этому не привыкла. Ты мне тоже нравишься. Слишком сильно для первой встречи.

Ник закрыл глаза на мгновение, и Нэнси увидела, как его плечи опустились. На его лице отразилось такое колоссальное облегчение, будто он только что избежал банкротства всей своей жизни. Он сжал её ладонь чуть крепче, и в этом жесте было столько нежности, что Нэнси захотелось зажмуриться.

– Спасибо, – прошептал он, снова открывая свои пронзительные глаза. – Я боялся, что ты сочтешь меня безумцем.

Он чуть отстранился, поправил манжет своей белоснежной рубашки и вдруг снова стал серьезным, но уже без прежнего холода. В его взгляде появилось нечто старомодное, почти рыцарское.

– Знаешь, – начал он, глядя на то, как официант расставляет приборы. – Возможно, говорить об этом на первом свидании – полная нелепица и дурной тон. У меня никогда не было серьезных отношений. Вообще никаких. Весь мой мир был заперт в виртуальном, в цифрах и деньгах, понимаешь?Но я точно знаю одно: как бы высоко мы ни взлетели и сколько бы нулей ни было на наших счетах, есть правила, которые я не нарушу.

Он на мгновение замолчал, подбирая слова, и Нэнси завороженно смотрела на его губы.

– Парень должен всегда платить за девушку. Везде. Всегда. Меня так воспитали, и это не обсуждается, – он произнес это с такой твердостью, что Нэнси невольно вспомнила манеры старой школы, о которых читала в книгах. – Это не вопрос денег, Нэнси. Это вопрос того, что ты под моей защитой, пока ты со мной.

Нэнси слушала его, и внутри неё всё переворачивалось. Этот парень с миллионами оказался носителем кодекса, который в Ницце казался пережитком прошлого

Вечер в «Le Plongeoir» пролетел как один бесконечный, яркий кадр. Они просидели почти два часа, и за это время Нэнси забыла о еде, о шуме прибоя и даже о своих красных от бессонницы глазах. Ник рассказывал о своем детстве в закрытых школах, о первом заработанном долларе , что он не местный – с Америки, а в Ниццу приехал ради отдыха, и о том, как он ненавидит фальшь. Его профиль на фоне темнеющего неба казался Нэнси чем-то нереальным, сошедшим с полотен старых мастеров.

Когда небо над Ниццей окончательно окрасилось в темный оттенок, а огни на побережье зажглись золотой россыпью, официант бесшумно принес кожаную папку со счетом.

Нэнси, привыкшая к независимости, которую ей вдалбливали в художественной школе, и к суровым расчетам отца, где каждый платил за себя, почти машинально потянулась к своей сумочке. Она уже достала свою тонкую пластиковую карту, готовясь к привычному жесту.

– Я сама, Ник. Мы же… – начала она, протягивая руку к терминалу.

Но Ник не дал ей закончить. Его движение было молниеносным и в то же время невероятно мягким. Он накрыл её ладонь своей, осторожно, но твердо отодвигая её руку в сторону. В его глазах на мгновение отразилась та серьезность, которую она видела в кафе, но теперь она была теплой.

– Я же сказал, Нэнси. Это не обсуждается, – тихо произнес он.

Он достал свою металлическую карту и одним легким движением приложил её к терминалу. Раздался короткий, утвердительный писк.

Нэнси замерла, глядя на его пальцы, всё еще накрывающие её запястье прямо поверх тяжелых часов. Внутри неё что-то сладко дрогнуло.

«и она почувствовала, как к щекам снова подступает жар. – Он просто взял и заплатил. Без споров, без этой неловкой дележки счета, к которой я привыкла в компании художников.Это так… необычно. Так по-мужски».

Ей, привыкшей всё контролировать и за всё отвечать самой, вдруг стало до безумия приятно почувствовать эту мимолетную защиту. В этом жесте было больше силы, чем во всех его миллионах. Он не просто оплатил ужин – он подтвердил своё право быть главным в их странном, опасном танце.

Ник убрал карту и посмотрел на неё с той самой нежной улыбкой, от которой у Нэнси снова закружилась голова.

– Пойдем? – предложил он, вставая и подавая ей руку. – Море сегодня слишком красивое, чтобы смотреть на него через стекло.

Прежде чем спуститься со скалы, они на мгновение задержались у самого края балюстрады. Ресторан остался за спиной, а впереди была только бездна – это практически черное море, которое внизу, у подножия камней, яростно вспенивалось белым кружевом.

Ник стоял рядом, чуть касаясь плечом её плеча. Он смотрел на горизонт, но боковым зрением ловил каждое движение Нэнси: как она поправляет выбившуюся прядь, как блестит сталь её тяжелых часов в лунном свете.

Внутри него в этот момент шли мысли которые смешивались с непривычной нежностью.

«Что ты со мной делаешь,Нэнси?» – пронеслось у него в голове. Он чувствовал от неё невероятное, чистое тепло – то самое, которого ему не хватало в его стерильном мире алгоритмов. Ему хотелось прижать её к себе, закрыть от всего мира и просто слушать её дыхание.

Это было хорошее, светлое чувство, которое он до этого считал выдумкой сценаристов.

Но одновременно с этим Ник ощущал исходящую от неё опасность. Нэнси не была просто красивой девушкой в белом льне. В её янтарных глазах он видел тот же хищный блеск, что и в зеркале по утрам. Она была единственной, кто мог не просто любить его, но и уничтожить, просчитав его следующий шаг быстрее, чем он сам. Это было как стоять на краю той самой скалы без страховки: упоение высотой и четкое осознание, что один неверный вдох – и ты полетишь вниз.

Он сжал перила так, что побелели костяшки. «Ты мой самый рискованный актив, Нэнси. И я, кажется, готов поставить на тебя всё, что у меня есть», – подумал он, прежде чем повернуться к ней и предложить проводить до дома.

Ник проводил её до самой калитки. Весь путь по ночным улочкам они прошли почти вплотную, и Нэнси чувствовала исходящее от него тепло, которое согревало лучше любого вина. У входа он задержал её руку в своей чуть дольше обычного, заглянул в глаза тем самым пронзительным льдом и тихо прошептал: «До завтра, художница».

Нэнси зашла в дом, чувствуя, что её ноги едва касаются пола. В гостиной, под мягким светом торшера, её преданно ждала Элен. Увидев дочь, мать всплеснула руками и просияла.

– Боже, Нэнси! Ты светишься! – Элен подбежала к ней, жадно вглядываясь в её лицо. – Рассказывай всё! Как «Le Plongeoir»? Он был мил? О чем вы говорили два часа? Он ведь… он ведь не разочаровал тебя?

Нэнси опустилась на диван, всё еще чувствуя на губах вкус морского ветра и самую нелепую, дурацкую улыбку, которую она уже и не пыталась скрыть.

– Мам, это было… невероятно, – выдохнула она, разглядывая свои часы на запястье. – Он такой галантный. Он сам открывал мне двери, он настоял на счете… Знаешь, в нем есть такая редкая порода. Он не просто как мальчики из школы.

Элен слушала, затаив дыхание, её глаза блестели от счастья за дочь.

– Видишь? А ты боялась! Настоящий южный роман, – прошептала она.

– Да, – мечтательно отозвалась Нэнси, и в этот момент её бдительность, усыпленная восторгом, дала осечку. – Он такой глубокий. Совсем не из этого расслабленного мира художников. У него такой масштаб… Знаешь, он в свои восемнадцать уже ворочает такими деньгами… Он совсем как отец, мам. Тот же драйв, тот же расчет и заинтересованность в глазах, когда речь о важном…

Слово повисло в воздухе, как гильотина. Нэнси замерла, осознав, что только что произнесла вслух то, что должна была хранить в строжайшем секрете.

Улыбка Элен медленно, мучительно сползла с лица. Она застыла, и её рука, тянувшаяся к плечу дочери, безвольно повисла.

– Как… кто? – переспросила Элен, и её голос стал сухим и ломким, как осенний лист. – Ты сказала… как Марк?

В уютной гостиной Ниццы вдруг стало неестественно холодно. Нэнси увидела, как в глазах матери просыпается тот самый древний, первобытный ужас, от которого они бежали несколько лет назад.

Не по сценарию

Тишина в гостиной была не мирной, а удушливой. Элен застыла, и в её глазах, обычно полных нежности, Нэнси увидела отражение своего самого большого страха.

– Повтори, – прошептала Элен, и её голос был похож на хруст тонкого льда. – Ты сказала «как отец»? Ты сравнила мальчика, с которым провела вечер, с человеком, который превратил моё существ

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.