А.В. Манин-Уралец
"Три кашалота". Вкус запрета. Детектив-фэнтези. Книга 32

I

В правой руке, на которую был надет браслет возврата из состояния аватара в реальность, капитан Карп Выжбоев из ведомства по розыску драгоценностей почувствовал вибрацию, словно бы покалывание. На его миниатюрном экране бегущей строкой он увидел сводку, которую теперь мог видеть любой оператор за своим компьютером. Он вдел в ухо микрофон и ознакомился с информацией: в своем доме под отвалившейся от фасада здания скульптурой Венеры был найден мертвым олигарх Меркульев-Пышницкий, довольно известный в Москве и особенно в Курске меценат. Беззаветно веря в сокровища «трехсотлетнего наследия» на содержание благотворительных приютов, будто бы оставленного первым золотодобытчиком России Иваном Протасовым, олигарх пытался найти это «наследство» в виде какого-нибудь рукотворного клада либо в виде залежей драгоценных металлов. В его кабинете в отдельном шкафу сохранялись многие образцы горных пород, а также строительных материалов, используемых им из местных карьеров, возле которых он выстроил свои резиденции, уделяя особое внимание внешнему оформлению зданий, скульптурам на фасадах, фронтонах и даже портиках над входами сооружений. Среди десятков скульптур и прочих фрагментов лепнины выделялись широко известные классические и «русские Венеры», Богородицы и Мадонны с младенцами на руках, а также стилизация в скульптурных изваяниях образов известных картин различных, в том числе и с мировым именем, художников.

– Вот и причина, чтобы мне задержаться по ту сторону реальности! – не раздумывая, сказал себе капитан Выжбоев. – Этот самый удачливый золотоискатель Иван Протасов в данный момент живет под именем купца Данилы Саломатина, пребывая в одной из своих резиденций-убежищ в городе Сибирская крепость! Моей миссией не является встреча с ним лично, она заключается в ином и, пожалуй, уже выполнена, но теперь стоило бы попытаться спросить у купца о его благотворительном фонде для брошенных детей, не имеющих средств к существованию одиноких женщин с их чадами на руках. Тем более сейчас он, Выжбоев, находится в данном городе, где развернулись удивительные события: прямо во время богослужения в честь провозглашения императрицей Елизаветой престолонаследником своего племянника, тринадцатилетнего Петра III, некий лейтенант флота Иван Рюриков подал в руки генерал-воеводы письмо, в коем назвал себя законным наследником, сыном Петра Великого, уже сейчас готового править державой. Генерал-воевода Сибирской крепости тут же отправил «вора» в тюремную камеру до выяснения обстоятельств. А поверенный в делах безумца капитан Эполетов выискивал себе в городе надежного сообщника, чтобы если и не освободить узника для тайной переправки во дворец к императрице, то хотя бы обеспечить сопровождение заключенного до столицы, чтобы он не прибыл туда уже мертвым. Как раз в эти минуты Эполетов вел переговоры с одним из молодых офицеров, прибывших из Санкт-Петербурга с известием о престолонаследии, с целью повидать отца с матерью и только что получившего чин поручика за исполнение своей миссии Юрия Икончева.

«Здорово же удивится Эполетов, – подумал Выжбоев, качая головой, – когда откроется, что Юрий есть сын протоиерея Памвона Икончева, славно служившего в храме Белева города, где родился, в Белгородье, а ныне вот и в главной церковной обители города Сибирская крепость. А ведь Памвон, насколько можно судить по содержанию летописи, был направлен сюда не кем иным, как помощником протоинквизитора Санкт-Петербурга, главой фискальной разведки графом Василем Павловичем Широковым!.. – Эх, – не унимался Выжбоев, – хорошо бы теперь же прийти на площадь и послушать, о чем они там, отчаянные заговорщики, договорятся! Но, увы, – трезвее рассудил он, – для этого, несмотря на то что я уже нахожусь в этом городе, в комнате супруги генерал-воеводы Александра Уткина, где мной найден важный артефакт и улика, переправленные на почту полковнику Халтурину, мне потребовалось бы вернуться к своим приборам в офис и только там, выстроив новые координаты, оказаться уже на соборной площади. Выходит, этакая головокружительная «нестеровская» петля! Мне ее надо?!.. Да и зимнего тулупа в моем служебном шкафу все равно не висит, а на дворе здесь, в Присибирье, суровая зима и, кажется, за окном все еще метель!..»

Надев шлем за своим рабочим столом, капитан находился, как чудилось его мозгу, в комнате Марьи Романовны, где он и в самом деле уже выполнил свою миссию: проверил новый блок «Огневидный», подключился к порталу «Миассида», проверил отлаженную систему в действии и притом незаметно взял с комода, тем самым сканировав точные параметры броши с портретом императрицы Анны Иоанновны. После этого он должен был немедленно вернуться обратно. Но теперь, радуясь, что его новый цифровой блок сработал безукоризненно, он решительно набрал на своем браслете комбинацию знаков, тем самым обеспечив свое алиби за рабочим столом, и отметил, что имеет целых три часа времени для осуществления задуманного и пробуждения мозга, чтобы не оставить себя аватаром в почти летаргической спячке.

Находясь в чужой комнате и какое-то время оставаясь незамеченным для ее хозяйки, еще молодой, не достигшей и сорока лет женщины, постоявшей у зеркала и, не погасив свечей, отправившейся на нижний этаж распорядиться по хозяйству, он, выйдя от нее и ходя по комнатам, выглядывал в два противоположных, непривычно небольших узких окна. За ними еще хорошо угадывались городские строения, но наступавшее вечернее время грозило быстро покрыться туманной мглой и, как всегда зимой, быстро и незаметно превратиться во мрак. Пробравшись в чужое жилище как вор, Выжбоев соображал, где и у кого он сможет сейчас утащить тулуп, валенки и шапку-ушанку, чтобы, если в системе случится сбой, не остаться полураздетым где-нибудь среди сугробов и вьюги, что могло бы обратиться для него, изнеженного московской жизнью и не имеющего привычки закалять свое отнюдь не спортивное тело, самые тяжелые последствия.

Спустившись несколько неуклюже вниз по ступеням, он застал суетливую картину ожидания гостей. В окутанных снаружи первой волной потемок этажах дома воеводы всюду ярко вспыхивали окна; внутри зажигались свечи, которых сейчас, видно, всюду не жалели и попеременно сменяли их огарки на новые. Со слов шныряющей прислуги он понял, что гостей уже созвали. Генерал, приехав недавно, – а Марья Романовна так и не дозналась, откуда именно, – сидел в кабинете в глубочайшем раздумье и нервничал. Одни слуги не переставали беспрестанно точить лясы о том, что на литургии во время богослужения батюшкой Памвоном в честь оглашения будущего престолонаследника, внучка Петра Великого, привезенного с родителями из Голштинии, в храм вошел флота лейтенант, подал воеводе письмо и был немедленно же отправлен в тюремную камеру. Другие из челяди, смахивающие пыль, где ее не было, и поправляя дорожки, где они не имели ни единой складки, судачили, что расстройство генерала произошло оттого, что на соборной площади как раз в то время был убит один из его верных фискалов, зарезанный ножом одним из лесных разбойников раскольничихи Лизаветы Молокановой. Немедленно открылось следственное дело по розыску и наказанию беглого убийцы, в том числе с помощью гадания, ворожбы и даже колдовства.

Показалась Марья Романовна, уже успевшая побывать во дворе и задавшая там слугам трепки. Щеки ее пылали, в глазах, показавшихся слишком большими на кругленьком личике, как у детей, блистал лихорадочный торжествующий свет; кончики губ, однако, были загнуты книзу, что выдавало в ней тревогу и обиду. Странное дело! Вначале ее муж, Александр Михеич, наотрез отказал ей, жене, в объяснении и даже вдруг повелел отменить приглашения, разосланные заранее, но, конечно, сдался, и Марья Романовна облегченно выдохнула. Как она и грозила своей падчерице Хирите, которая, будто сговорившись с отцом, не желала вечера, она уже оповестила всех, кого намеревалась видеть на званом ужине, чтобы поставить точку в помолвке. В конце концов, пора выяснить, будет ли сын батюшки, прибывший из Санкт-Петербурга, блестящий поручик Юрий Икончев мужем их дочери или нет?.. Посыльный доставил письмо от батюшки с согласием его прибыть вместе с женой Евдокией, считая визит главным делом дня после оглашения престолонаследника, и это обнадеживало. Прочитав это, исполненное счастливых надежд письмо, Александр Михеич вдруг сдался. «Ладно, пусть приедут, – решил генерал, – все равно от главы храма в городе трудно что-либо утаить. Да и он сам не принесет ли с собой сороку, у которой всегда новые сведения на хвосте?..»

Пока не пришло благоприятного ответа от купца Данилы Семеновича. Дома его не застали, но приглашение ему было передано слугам.

Гости запаздывали. Александр Михеич, воспользовавшись этим, посчитал, что сами виноваты, и быстро собрал совещание, где обсудил детали поимки убийцы. Благо, уже были собраны первые материалы и даже обозначились более или менее отчетливые выводы: кем именно был разбойник, какую мог иметь воровскую цель и от имени кого совершил смертоубийство.

Ошеломляющим было то, отчего перво-наперво офицеры и настояли на срочном совещании: что эта самая раскольничиха Лизавета Молоканова, казавшаяся неуловимой в своих лесных дремучих скитах, куда и ступить-то не решались даже солдаты, по сообщению одного из разведчиков, проживавших со своей семьей среди раскольников, сама собралась вдруг да направилась в Сибирскую крепость. С какой такой целью так взбрендила, пока оставалось загадкой.

II

В четверть пятого в воротах показались первые сани, запряженные парой. Из саней вышел батюшка Памвон, широколицый и празднично улыбающийся, с ним матушка Евдокия, дородненькая, но с осунувшимся лицом, в соболях и коротких, с меховым отворотом, желтых сапожках. Она с удовольствием подставила свои не румяные, но чуть побелевшие от морозного ветра щеки навстречу Марье Романовне. Марья Романовна за несколько мгновений до того вышла на крыльцо с накинутым на плечи тяжелым серым пуховым платком и, наскоро расцеловав Евдокиюшку, удивленно пошарила глазами вокруг и в уже опустевших санях. Почему не видать Юрия Памвоныча? Что, ушел в город «по делу»? Какому такому «делу», вот еще новости! Да вот, отвечали Марье Романовне, сами хотели бы знать, по какому? Обещал в скорости возвернуться, да не возвернулся ни в скорости, ни к отъезду их, так что самостоятельно, должно, вот-вот прибудет. Об ужине оповещен и сгорает нетерпением увидеть прелестницу Хириту Александровну. Рассказывая, Евдокия, не заставив себя просить дважды, первой вошла в дом. Чинно следом прошествовал за нею и сам батюшка, в присутствии которого дворовая челядь, холопы и слуги склонились в пояс с почтением и любвеобилием, но и подобострастием. Он же небрежно, одним взмахом сразу на каждого, гуртом одарил их крестным знамением и машинально поискал перед собой святой воды, куда мысленно, видать, уже опустил кисточку, чтобы затем обильно облить челядь благодатным немокреющим дождем.

На дворе настало затишье. Откуда-то сбоку высунулся, будто кто пырнул тяжелое облако ножом, острый и будто чуть обагренный кровью кончик луны, но быстро скрылся, стирая следы; а вскоре она уже вся покачивалась в небе, хотя и ущербная, с отколотым больше, чем в половину, своим белым, как остывающая сталь, твердым куском. Покрыв землю снежным пирогом, небо в этот миг вдруг празднично прояснилось, как кулич: изюминами на нем высыпали звезды. Хладным серебром обметало все вокруг. Перламутром зажегся церковный купол, отразив свет и указав свежие следы двух человек, прошедших тут рядом, капитана Эполетова и поручика Икончева.

Генерал, распустив совещание в секретные двери, вышел, наконец, из кабинета. Встречая почтенного попа, он вновь по-дружески приветствовал его, усадил на широкий, с подлокотниками, обитый бархатом мягкий стул. Приличествующее сану священника почетное место посередине комнаты, видимо, само с нетерпением ждало его и приветливо приняло тяжелое массивное тело. Батюшка, еще сильный, немалый ростом, сел, немного поелозил, приноравливаясь к мякоти бархатной обивки, и, нашарив крест на груди, поправил его к середине. Затем он чинно принялся разглаживать обеими руками широкую бороду, достигающую, когда он поворачивал голову, его покатых предплечий чуть ли не до локтей. Помолвка помолвкой, но Памвону не терпелось узнать причину, по которой генерал покинул церковь в разгар церемонии, хотя и принял от офицера письмо, что кому бы то ни было во время литургий воспрещалось делать. Генерал стал не похож на себя, как прочитал его прямо на месте… Однако ж, ладно… И это пусть потом… Вовсе не затем они здесь с Евдокиюшкой, а решать судьбу старшего наследника. Так подумалось батюшке, и он с ласковостью поворотился к хозяевам.

– А где же наша павушка, Хиритушка Александровна? – сказал Памвон, кругло, наконец, раскрыв рот; но его густой басок внес в неполный уют пока еще тихой комнаты атмосферу соборной строгости. – Да где ж она, я спешу принять ее объятия, подать ее скорей! – Чувствуя, как все невольно поежились, он громко и ненатурально хохотнул, нарочно жадно шаря глазами по сторонам.

Тяжелое портьерное серебро дальней двери заблестело, распахнулось по обе стороны, и на пороге предстала в блеске наряда генеральская дщерь.

– Так вы не забыли свою проказницу? Вы простили ее? – затараторила она, кокетливо наклоняя голову с тщательно уложенной невеликой копной светло-русых волнистых волос, сверкая жемчужными зубками, несколько заостренными с боков и оттого опасными, уже протягивая на ходу алые губки для поцелуя. – Вот вам мои объятия, батюшка, примите же их! – Она просто и ласково обвила шею попа, прижалась к волосатой и мягкой щеке, оставив на ней легкое прикосновение помады.

Марья Романовна кого-то впускала в переднюю, и Хирита вдруг вздрогнула; она прищурилась, остро всматриваясь сквозь черные подрагивающие ресницы, ожидая в дверях увидеть кого-то, от кого зависела ее дальнейшая девичья судьба и о чем уже знал капитан Выжбоев, не первый день перелистывающий страницы повести ее отношений с первым золотодобытчиком России Иваном Протасовым, ставшим купцом Данилой Семеновичем Саломатиным. Но мачеха от дверей вернулась одна: оказалось, она говорила там со слугами. Тогда Хирита подошла к матушке Евдокие, подставляя открытый чистый лоб и в ее теплые руки.

– Какая изумительная вещь, – проговорила, взяв девушку за виски, Евдокия, целуя ее в волосы и уставившись на заколку в золотистых локонах невестки. – Ах, Марья Романовна, – воскликнула она, – избалуете дочь, а нашему голубю станет трудно ей угодить.

– Ну, полноте, матушка, – сказал Памвон. – Тебе-то что до этих безделушек?

Александр Михеич взирал на всю эту сцену по-прежнему с задумчивостью и отрешенностью. Гостям было видно, что что-то все никак не дает ему успокоиться. Памвон повернулся к нему и прибавил:

– Молодые нынче не спросят, когда приблазнит им какая прихоть. К тому же Хирита Александровна такая пригожая. Так угодно ли, матушка, жаловаться, что девушка показалась вся, какова есть, и в дородстве своем и в богатстве?

– А и наш наследник в этаких штуках толк знает, как не знать… как не знать, знаа-ает! – зачем-то сказала матушка.

Нарочито вздыхая, свое слово сказала и Марья Романовна:

– Да, что тут поделаешь: дородство и возраст как раз на выданье. Сама себе хозяйка скоро будет.

– Коль скоро-то? – отозвалась Евдокия. – Так отчего ж мы об этих сроках ведать не ведаем? – жеманно всплеснула она руками, показывая свою истинную природу и изучающе поглядывая на девушку, гуляющую по комнате с золотой в алмазах заколкой. – Да вы, поди, нас разыгрываете, дорогая Марья Романовна, – сказала весело и подмигнула хозяйке преподобная. – Но что до возраста, это правда… Девочке-то вашей, – как всем хорошо известно, – уже девятнадцать отметилось.

– Вот, вот, и разве не самое время! Не челядь, чтобы с семнадцати лет стать матерью! И погулять же надо, помечтать о принце! Вы же видите, какая она у нас пригожая. Но коль принц рядом, то хоть завтра под венец. Только что-то его все нет!.. – Здесь мачеха мстительно глянула на падчерицу: «И поделом тебе, вот теперь поволнуйся!.. Думала, что управляешь ситуацией? Ан нет! Вздумала отвернуться от верной партии, так, гляди, проторгуешься, да и будешь кусать белые-то свои локоточки!»

Генерал кашлянул и строго поглядел на супругу.

Она, не понимая причины этой строгости, все же пошла на попятную:

– Правда, есть маленькое обстоятельство: на большом расстоянии чувства могут и не обостриться, а стихнуть.

– Я вас понимаю, – важно отвечала матушка. – Дочка стала пригожа, гладка, и изродной невесте надобен подходящий кавалер. Но тот, что был до сих пор у нас один на примете, – кивала она назад в дверь, уже сама беспокоясь, – он не таков: сказал слово – и сделает!

– Так он дал тебе слово, Хиритушка? – с деланным изумлением спросила Марья Романовна.

– Да полноте, маман, – бросила Хирита, бледнея. – Что это вы так вдруг про замужество спор затеяли? Ни к чему это сразу так… Мы еще слов друг другу не дали!

III

Ответив решительно, она, в попытке скрыть истинные чувства, шурша шелком, подошла к окну.

– Кто-то едет, – обронила она, теснее прижавшись лицом к стеклу, пытаясь за одно мгновение, чтобы не выдать своего состояния почти полной растерянности, во дворе разглядеть, кто же это приехал.

– Это, наверное, Юрий Памвоныч! – встала навстречу хозяйка с подчеркнутым уважением к его родителям. – А вот, мы его сейчас приголубим. – Уходя, она бросила еще один взгляд на Хириту, но девушка быстро отвернулась и прошла в угол, где, сидя за вышиванием, будто застыла Варвара, так и не дождавшаяся поповской воспитанницы Маланьи. Была Маланья точно прислугой, но только по дому, и к ней пожилая чета Икончевых относилась куда как более внимательно и даже нежно, чем к остальным из домашних. Варвара в генеральском доме тоже была обласкана больше других и взяла себе на ум за равную только Маланью. Через минуту Варвара, быстро и слишком уж раздраженно, отложив вышивание, вышла из комнаты.

Вошел лакей и сообщил:

– Барин-купец Данила Семенович!

Марья Романовна столкнулась с купцом в дверях.

Он был еще в шубе. Фигурой и выражением лица очень значительный; не слишком высокий, чуть повыше стройной хозяйки; но копновидной формы меховая шапка, как у боярина, готова была задеть притолоку, просыпав с маковки снег. Поэтому он появился сильно наклонившись, да и у порога встал как бы еще слегка приседая. Потолки после езды на воздухе под луной показались слишком уж низкими, хотя пространства над головой было хоть отбавляй, и над столом свисала довольно массивная хрустальная, неподвижно застывшая в воздухе ледяной белой глыбой дорогая люстра. Быстро и зорко оглядевшись, купец раскрыл руки с деланным восторгом:

– Марья Романовна, хозяйка наша, вы, как всегда, ради гостей – впереди своих слуг. – Она невольно отшатнулась от холодного и шумного гостя. Он должен был раздеться в сенях, но был строптив, своеволен и оригинален, и, глядя на него, оставалось только смеяться. Сбивая с воротника шубы снег снятой рукавицей прямо на пол, где уже застыла с тряпкой в руке прислужка, готовая подтереть лужи, купец стряхнул шубу движением широких сильных плеч в руки лакею; бросил, повернувшись, ему же обе рукавицы и, сделав два шага вперед, сейчас же наклонился к протянутой руке хозяйки, которая терпеливо дожидалась, пока он на ходу оботрет о другую постеленную сухую тряпку свои сапожки и поостынет. Но этот гость, как все знали, был не из молчунов.

– Такой радушный прием не везде нынче встретишь, – сказал он, с хитрецой заглядывая исподлобья в глаза обладательницы белой стройной слегка пухлой руки. Он оставил на ней поцелуй холодных губ и выпрямился. – Да-а, не всякий генеральский дом купцу такую милость окажет, – расточал он свою благодарность. – Даже на востоке, где, как известно, гостеприимство возведено в закон, и то не чувствовал я себя столь счастливо, как у вас… ваше высокопревосходительство…

При последних словах купец уже крепко пожимал руку генералу, замечая в ней мелкий озноб, а в глазах воеводы смурную озабоченность.

– Что-то вы бледны, Александр Михеич, уж занездоровилось ли сегодня?.. Нет? Все тут в норме?.. Гм… А-а, а вот и сам батюшка!

Данила Семенович, подойдя к священнику, приложился щекой к его протянутой длани и отошел.

– Ага-а! А вот и славная Евдокиюшка! – Он поцеловал руку и у нее, правда небрежно.

Все молча ждали, пока он покончит.

– Ну, теперь осталась юная красавица наша, Хирита Александровна, – говорил он, поспешествуя, наконец, к окну, где, уже глядя на него, она обрела опору, опустив обе руки к подоконнику. Морозный дух веял на каждого от его, быстро таявшей в тепле, черно-рыжеватой красивой бороды. Он протянул холодную руку. – Вы кого-то высматриваете тут, у окна, Хирита Александровна?.. Наверное, принца!

Коснувшись широкой кисти купца со сложенными в ней крепкими пальцами, где она заметила едва приметную дрожь, Хирита, как от холода, чуть вздрогнула. Но, как и он, в ту же секунду взяла себя в руки и ответила несколько рассеянно. Высматривает ли она кого во дворе? – отвечала она ему взглядом. – А кого ей там высматривать? Если принца, то зачем во дворе? А раз он, Данила Семенович, здесь, то она больше никого и не ждет. При этом она бросала вызывающие иглы взора на мачеху. Затем окинув несколько лукавым взглядом и попа с попадьею, чтобы воспринимали их с купцом слова за игру, засмеялась:

– Принца? А, пожалуй, и принца, чтобы хоть глазком взглянуть на него: каков он мне предназначен?!

Все казалось шуткой, но все, однако же, опять несколько озадачились.

Попадья ткнула мужа в бок: «Ну, доиграется наш сыночек, отмахнется от него невеста!»

«Погоди, пока еще не помолвлены, если что пойдет не так, так не стыдно, нечего и стращаться!»

Генерал издалека, вложив в свой взор строгость, отправил жене свое послание: «Чего это вы опять с дочкой не поделили?! Что она еще теперь хочет выдумать? Так и жди от вас новых сюрпризов!»

«А ты сам не сюрприз ли устроил: не пойму по твоему виду, доволен гостям или нет!»

«Погоди, узнаешь, только наберись терпения!»

«Терпения!.. Нужна, наконец, и ясность! Ты там с государственными делами, а мы тут, прямо, едва не с чертями водимся. С такими вот купцами, с гадалками, с домовыми… Посмотри-ка внимательней, полюбуйся на свою невесту. Перед кем хвостом завертела!..»

От Марьи Романовны уже ничего сегодня не ускользало. Она видела, что творилось с падчерицей, когда купец приблизился к ней. Навязчивые, страшные, безумные мысли одолевали ее, она сжала кулаки, но спохватилась и взялась разряжать обстановку.

– Да как же ты неловко, голубушка, ах, как неловко сказала! Ну, чисто проказница! – И к почтенной чете: – Ах, простите, батюшка, простите матушка… Сама, видно, не ведает от задетой гордости, что говорит. Нет вашего сына, вот и блажит!

– Да уж, языкатит! – проворчала едва слышно Евдокия.

– С удовольствием прощаю эту малую шалость, хозяюшка, – сказал Памвон. – А бог и подавно простит. – И он широко и с отеческой заботой окрестил девушку вместе с окном, задев мимоходом, не жалея от божьего, и вставшего рядом купца. Данила Семенович засмеялся и в ответ поклонился батюшке. Девушка тоже слегка поклонилась, подставляясь под крестное знамение, как под благословение, искоса все же глядя и на Данилу.

– Да, – сказал громко, но и как бы с недовольством генерал, – мы, конечно, с нетерпением ожидали еще и Юрия Памвоныча! Да где же он, в самом деле?!.. Ведь военные-с!

– Митька… Эй, кто там, за дверью? А ну, глянь-ка за ворота, нет ли кого на дворе? – машинально приказала Марья Романовна.

Супруг и тут не удовольствовался, опять неодобрительно посмотрел на нее и даже поморщился. Она опять это заметила и беспокойно стала не только теряться в догадках, но и почуяла какие-то невзгоды.

Тень отделилась от Хириты.

– Юрия Памвоныча? Вот как! – Воскликнул купец, направляясь к попу и подсаживаясь рядом. – Так он, стало быть, вот-вот из Санкт-Петербурга?! Вот приятная новость! Ах, ну, да, господи, так это же он наш герой?!.. Ведь это он прислан к нам с манифестом о новом престолонаследнике? Кавале-ер!.. Высоко летает наш сокол ясный! Да где же в таком случае он и в самом-то деле? Не испарился же, как тут толкуют о бесах, что вылетают в дымовые трубы!.. Давно я хотел вступить с вашим сыночком в близкое знакомство, батюшка… Да и ему от этого одна только польза, а уж ради него я бы приложил все старание!

IV

Памвон изучал хмурое лицо генерала, а купец повернулся к попадье:

– Вот уж скоро три года, как я здесь поселился, а не удосужился быть вашей душе представленным… Вот и в первый-то раз, как он, достопочтенный сыночек ваш, приезжал обнять вас, свою матушку, вы его от меня утаили…

– Как вам не совестно, Данила Семеныч! Сами нас покидаете, не извещая заранее! Исчезаете целыми месяцами, а сейчас корите, что это мы таимся. Да и таились, когда была нужда! Нам самим было бы его приласкать-приголубить. Приезжал-то всего на недельку…

Марья Романовна решила, на всякий случай, отвести разговор от неведомой причины отсутствия молодого поручика, который, может, был занят государственным делом, и взялась помочь попадье:

– Это вы, батенька, Данила Семенович, не очень-то вежливы к нам, – говорила она нарочито бесцеремонно. – Не больно-то и жалуете в последнее время. Прежде товары не нам несете… уж едва ль не оборваны ходим.

Попадья в этой теме не удержалась и тоже накинулась:

– Да, где ваши обещанные заморские наряды? Мне-то уж не до этого? А у нас – девки!

– Ох, забыл! Корите, корите! И все еще мне прощения не будет! Но вот вам в подарок салфетки бумазейные, китайские, – под любопытными взглядами всех присутствующих он извлек обеими руками из двух карманов, как чародей, по целой пачке кружевных салфеток и протянул Марье Романовне и Евдокии. – Уверяю вас, последняя новинка!

– Ой, спасибо! – Хозяйка приняла подарок и отнесла его в столовую. Евдокия, приняв и поблагодарив, засунула их в свой передник.

Памвону под тяжелым, почти неприветливым взглядом генерала, уже было тягостно сохранять молчание, и он обратился к жене:

– Наряды девкам! До твоих ли девок занятому человеку?

Она отмахнулась.

– Да, повар-то сам и духом сыт, а мы что тут? Хоть помирай? – ответила недовольно.

– Кто это «мы»? Слава богу, наши детки и сыты, и одеты, и без заморского проживут. Своих мастеров тоже хватает.

Генерал не стал слушать супружеского спора, занялся разговором с вошедшим в ту минуту офицером. Купец тоже отвернулся к окну, но не мог не слышать, как Евдокия вдруг негромко обронила, и он прочитал по губам:

– А я не про наших детушек. У нас с тобой есть и другие обязательства! Совсем про Маланью забыл, и вот сюда ее не велел везти, а у нас перед воспитанницей особые обязательства. Ее хотя бы таким образом готовить в свет! Мало ли, если за нею вдруг да приедут?

– Тихо, женушка, не здесь про это! – останавливал он ее, искушаясь тут же начать озираться, да из солидности не посмел. – Дома поговорим. Потом!

– Дома-то дома, да на всякий случай нам бы ей нарядов заморских заготовить, а то ведь как приедут, потребуют точно княгинюшку, а с ней и собрать будет нечего! Дождешься потом новой архиерейской сутаны! Как же!

– Ну, ты опять гомонишь! Помолчи, прошу. И не произноси «княгинюшка», нам про то ничего не ведомо! А лишнего скажешь, так не только высшею архиерейшею, а и инокиней не примут, сошлют в какой-нибудь монастырь, и поборись-ка там за любых детушек!..

– Ну, хорошо, Памвоша, и ладушки… Я ведь так, пока Данила Семеныч рядом, может, говорю, попросить у него для Маланьи нарядов…

– Погодим, говорю, может, пронесет, и никто за нею не приедет!

– В такую-то ее пору? Да за такой красавицей! Чует сердце: вот-вот ее обратно потребуют…

– Вот про одно заладила. Цыц, говорю!

– Ну, хорошо, хорошо, Памвоша, сам успокойся.

– Успокойся вот теперь!..

Евдокия решила исправиться и обратилась к купцу:

– Нешто, Данила Семеныч, для такой старухи, как я, затруднение хорошего платья достать? Шьют ли для таких, ну, протоиерейских-то половин? Для нас в свете не придумали какой моды?

– Э-э, да не матушки ли Евдокии голос я слышу?! Да ко мне ли, слуге ее скромному, он обращен?! – Купец тут же поискал ее фигуру в простом платье, будто прячущуюся за дородной фигурой супруга. Встретив на себе ее обиженный взгляд, он с видимым удовольствием продолжил игру: – Э-э-э, да вы, погляжу, не такая уж и затворница?! Угадал ли я, матушка? – смеялся купец. – Но и впрямь: дорогим нарядом не к лицу вам не побрезговать! Однако ж как не быть опасению: эта страсть может доставить хлопоты вашему батюшке? А?! – С этим он подмигнул Памвону столь фамильярно, что тот невольно отвернулся. Однако, сам находясь в свете, почтенно вдруг разгладив обеими руками свою пышную длинную бороду, взялся рассматривать и свои ухоженные ногти. Подумав, на последнюю реплику он все же бросил спокойно и высокомерно:

– Все от воли господней, сын мой, все в его власти… «А женщина нам послана на погибель», – завершил он, должно быть, брюзжа про себя.

Но никто не посмел бы сказать: «Аминь!», то есть «истинно!», ибо причина, по которой все собрались здесь сегодня, была как раз женщина – красивая молодая девушка. Иными словами, кто и что бы сейчас ни думал, а у генерала шел уговор сватовства, хотя и при одном постороннем, но это все отчего-то приняли, как будто заранее сговорились.

Купец отвернулся от батюшки и бросил Хирите до странности вопросительный взгляд. Она, что было ей свойственно, в разные мгновения щурила глаза, в них мелькали искорки, несомненно, обещающие когда-нибудь воспламенить чью-либо страсть.

– Итак вы собираетесь отступиться от своих правил, матушка? – продолжил Данила Семенович, ухватившись за соломинку, которую еще держал за краешек в своих руках.

– Есть причина, приняв удар на себя, озаботиться об иных нуждающихся, сын мой, – сказал за свою Евдокию Памвон, кивая на девушку, намекая, что наряды если и нужны, то уж, разумеется, какой бы ни была мода, нужны не жене его, а молодым. И он подмигнул купцу, как отплатил, небрежно и будто даже неуважительно. Он будто шестым чувством осознавал, что с какой-то минуты перед ним в лице купца может оказаться самый опасный для их семейного счастья человек. Этот купец и прежде-то по непонятной причине заставлял генерала быть к нему более чем любезным, оставлять для него раскрытыми двери в любой час, когда бы ни прибыл, а теперь вот бесцеремонно вторгался и в ту область, где Памвон с Евдокией хотели бы быть с генералом нос к носу. А после того, что жена впервые так упрямо в открытую заявила о надуманных нуждах Маланьи, отозвалась о ней как о «княгинюшке», он понимал, что забот прибавилось вдвое: не только о старшем сыне, но также и об этой девушке. Ее, стало быть, пора на выданье, так как теперь в любое неподходящее время может, по незнанию тайны, завладеть ею любой простолюдин. Но это уже могло для него, Памвона, обернуться непоправимой бедой.

– Какая же это причина, осмелюсь спросить о подробностях? – лукавил, не давая покоя священнику, купец. – Уж не собирается ли, – продолжал играть он, – и сама наша матушка посетить большой свет в новом обличье? Это от нашей-то тиши с благодатью да к мирской суете?

– Полноте, Данила Семеныч, вы опять непонятный спор затеваете, – вдруг перебил воевода. Минуту назад опять выпроводив подозвавшего его к двери офицера, он, прохаживаясь там же, у двери, поглядывал на часы, висевшие на стене, и до сих пор особенно не вмешивался ни во что. – Нет Юрия Памвоныча? – заявил он. – Плохо! Но давайте-ка, наконец, все же к столу. – Он слегка склонился и указал вежливо рукой: – Милости прошу, – показывал он в открывшиеся арочные двери в расположенную за другой стеной столовую комнату, где в течение последнего получаса позванивала и побрякивала посуда, слышались суета поваров и служанок, и откуда теперь быстро распространялись до гостиной и передней запахи разнообразной вкусной еды. Генерал первым подошел к двери и пригласил еще раз: – Евдокия, прошу вас, войдите первой!

– Конечно, конечно, – проговорила Евдокия, поднимая свое невысокое, но слегка полноватое тело, указывающее своим рельефом, что в молодые годы она была стройна, бойка и красива. Понимая, что придется начинать ужинать без исчезнувшего невесть куда сына, она его, конечно, мысленно поругивала и одновременно уже начинала беспокоиться.

– И прошу без лишних церемоний, хотя и без нашего молодого господина.

– Ах, негодный мальчишка, – все же не выдержала Евдокия, – столица его совсем избаловала!

V

Слова Евдокии послужили, однако, и сигналом, что деваться уже некуда.

Все направились в столовую. За ней на окнах были раздвинуты драпировки, и глазам предстала красивая зеленая «зимняя галерея». В ней в трех ее углах стояли три скульптуры, в том числе Венеры.

– Кажется, вы, Данила Семенович, обещались доставить мне четвертую статую! – сказал претенциозно генерал, желая отчего-то поймать купца врасплох.

Тот широко и открыто засмеялся.

– Да помилуйте, ваше высокопревосходительство! Статуя уже у вашего порога. Только отдайте распоряжение, и ее тотчас внесут!

Все были немного ошеломлены. Купец был горазд на сюрпризы и на дорогие подарки. Но принятые от него никого не задевали. Все чувствовали за ним какую-то таинственную силу. В первое время воевода давал своей полиции задание все выведать о его прошлом, но все следы всегда неизменно приводили в Курскую губернию, пока в одном и тамошних монастырей не нашлась запись о принятии его в детский приют от влиятельного купца, оставившего своего племянника трехлетнего мальчика, Данилу Саломатина, на воспитание и даровавшего монастырю крупную сумму денег серебром и ассигнациями. По исполнении десяти лет мальчик был вновь взят богатым купцом, подписавшимся Саломатиным и оставившим денежную сумму монастырю, как отмечалось в монастырской книге, «много больше прежней, противу десяти обыкновенных нахлебников». Это обстоятельство представляло род Саломатиных очень богатым и хотя и не столь именитым, но заботящимся об образовании своих наследников. А богатых и образованных, да к тому же удачливых в делах и непременно держащих данное слово, каким и был Данила Саломатин, генерал-воевода Уткин очень уважал.

– Благодарю вас, Данила Семенович, – сказал генерал! – Вы как всегда оригинальны, и я, в общем, не сомневался, что однажды получу и четвертую Венеру… – По тону его купец понял, что на сей раз столь точное выполнение обещания у Уткина вызвало чуточку раздражения. – Мне доносят, – вдруг завистливо заявил генерал, – что вы брали с собой в Китай и Италию одного из ваших зодчих. Надеюсь, затраты на него оправдались, хотя в толк не возьму: на что он вам, если в наше время статуи можно доставить из-за границы.

– О! – говорил купец, – мой Филипп Скитожитов вовсе не претендует, чтобы достичь заграничного мастерства! Он обычный простой самородок из курян: с детства вслед за отцом резал по камню, пристрастился к искусству, однако на все кладет русский взгляд.

– Как это? – спросила Евдокия.

– Посудите сами, нельзя же все в усадьбах и парках уставлять только чужими поделками. Вспомните, матушка, какой конфуз вышел у императора Петра со священством, когда оно уличило его, венценосца, в легкомыслии и даже развращении путем созерцания италийских и греческих статуй?

– Чур, чур все это!

–…Хотя в Индии привелось мне увидеть кое-что и похлеще!..

– Но, однако ж, остановитесь! – сказал и батюшка.

Купец еще тихонько посмеялся.

– Да я и не собирался затевать этот спор. Я лишь хочу напомнить вам, матушка, – пикировал он Евдокии, – что прекрасную лепнину с образцами грандиозных пеликанов, символов кормления матери пищей окровавленного зоба своего, которые вы пожелали для украшения флигелей с вашей челядью и ребятишками, изготовил как раз мой мастер Скитожитов!

– Вот как?.. И вы молчали?.. А ведь я думала, что везли издалека, сильно потратились, а потом вручили это в подарок.

– Как видите, это мне ничего не стоило. Так что моих заслуг, прошу, не преувеличивать. Но и нотации ваши, когда чую их в вашем голосе, бывают обидны. Хотя, быть может, я их и заслуживаю!..

Последней выходила из залы Хирита. Варвара, проскользнув мимо нее в дверях, незаметно сунула ей в руку записку. Прочитав ее незаметно, девушка оказалась за столом и задумалась.

В записке ей было доложено, что «Юрий Памвоныч из дому вышедши, прошли к собору, а оттудова, встретясь для разговору с незнакомым человеком, показалось, с тем, что квартирует у купца, ушли к нему же в сторону Ведьминых ворот. Там его-то, Степку, отворотили двое при оружии, грозив побоями и погибелью. Потерявши время, он потерял их след. Возвратясь, сидит теперь в тепле у Таисии. Со слов Степки, Варвара».

От купца не ускользнула смена выражения лица Хириты. Но он так часто глядел в сторону попа и попадьи, что, казалось, произносимое их устами являлось для него более важным, чем дела, связанные с генеральской дочкой, которые для него будто бы все дальше отодвигались на второй план. Он тоже вынул блокнот, карандаш, написал записку и передал кому-то через слугу генерала.

Тем временем, обдумав полученное от Варвары письмо, Хирита Александровна на минутку опять вышла в гостиную, наскоро переговорила с девушкой и вернулась за стол. Тут ее встретил пытливый взгляд мачехи, только что вернувшейся с кухни в сопровождении нескольких поваров, которыми она лично командовала: что и куда лучше ставить. Опустив ресницы, Хирита неприкрыто переживала что-то свое. Щеки ее пылали, губы чуть-чуть подрагивали, будто сопровождали шепотом мысли. Марья Романовна пристально взглянула на Данилу Семеновича. Тот же был слишком явно и неподдельно увлечен поповской супружеской четой, о чем-то с нею весело переговаривался, что окончательно утвердило Марью Романовну в его абсолютной причастности ко всему тому, что теперь творилось с падчерицей. Но опасения и тревога сделали в ней самой свое дело. Она больше поверила тому, чего сама страстно желала.

«Слава богу! – подумала она. – А я-то выдумала!.. Девушка, конечно же, всецело поглощена молодым Икончевым, и она прямо горит вся от переживаний и нетерпения!..»

Хирита же сделала свои умозаключения: Юрий так и не явился на зов ее письма. Значит, теперь она совсем, совсем одна, и решать за себя должна сама!.. И мачеха, и отец, а он тоже, как оказалось, был ей не родным, как сообщил тайно Данила, хотя и остался навсегда ей родным, в данную минуту стали для нее почти безразличны…

А за столом начиналось: «Где пирог с грибами, там и мы с руками!» – Это шутил Данила Семенович. Хирита исподтишка поглядывала на него, уже как на последнюю инстанцию, где решится ее судьба, одновременно и желая, и боясь его встречного взгляда; и, как нарочно, больше вовсе не получая его. «Одна, совсем одна!..»

– Так вы говорите, уважаемая наша Евдокиюшка, что сын ваш совсем испортился в Санкт-Петербурге? Я правильно вас понял? – подначивал ее, продолжая игру, Данила Семенович.

– Вам бы, батенька, – отвечала она купцу, – только за ниточку ухватиться. Ух, вы, злодей! Чем это, помилуйте, вам не угодил наш сыночек? То ли вы его знаете?! А не знаете, так не судите, не повторяйте чужих глупостей… А подайте-ка мне буженинки!..

Взяли вина, молча выпили. Стали закусывать. Выпив, сказал и батюшка:

– Наш Юрий Памвоныч дослужился в столице сначала до подпоручика: чин немалый. А теперь вот стал и поручиком!.. Бывал во дворце императрицы. Да, точно знаю, бывал! Перенял премного хороших манер, не под стать, поди, некоторым фартовым купчишкам, а? – басовито спросил он и вдруг засмеялся. После обтер обросший со всех сторон волосами рот китайской бумазейной салфеткой, покосился на нее, понюхал и, скомкав, брезгливо бросил. Смехом налились покрасневшие в том начавшемся веселье его широкие, внимательные, обрамленные черными ровными ресницами глаза. – Вот так! Сын мой, Данила Семеныч, не чета купцам!

– Вот вам, вот вам, – мягко подхватила Марья Романовна, подкладывая Евдокии вкусностей из собственных рук, – будете знать, как на незнакомых огульно набрасываться.

– Нет, постойте! – засмеялся и купец. – Зачем так-то вы про меня? Однако ж! Я и словечка-то против не молвил. Я, напротив… гм… доброе дело само себя хвалит…

– Вот и ладно, – с неожиданно долго продолжавшейся холодцой бросил на это хозяин, Александр Михеич, морщась. Видно было, что и он будто стал испытывать неудобство от присутствия чужого в доме, когда должны были решиться сугубо личные обстоятельства. Он не понимал, почему жена настояла именно сегодня его обязательно пригласить. И лишь запоздало сообразил, что так даже лучше: тему сватовства можно будет и отложить. Прибыв три дня назад из столицы курьером с известием о необходимости присяги новому тринадцатилетнему престолонаследнику, Юрий Памвоныч, безусловно, становился очень выгодной партией, потому что теперь карьерный рост при дворе был ему обеспечен, и можно было бы готовить Хириту к переезду в столицу. Но теперь, когда у него в остроге, в эту минуту в камере сидел тот, кто, явившись, как самозванец, доказывает свое прямое родство с императором Петром, как его кровный сын, и родство с Лизаветой, как ее кровный брат, то за его задержание и доставку в Санкт-Петербург он, Александр Михеич, может быть так обласкан двором, что сам, наконец, будет приглашен в столицу. Так разве там не найдут они лучшей, более блестящей партии для Хириты?

VI

Наконец, и сам Данила Семенович почувствовал, что сегодня сильно смущает воеводу, хотя такой итог был ясен заранее: Александр Михеич пленил морского офицера, взяв, видно, редкую добычу, и теперь не находит себе покоя. Но что же за такая важная птица он, этот молодец, коли генерал не находит себе места и в семье. Кто он, этот пленник? Он, Данила Семенович, об этом, конечно, узнает. Но, видно, не теперь. Тогда зачем он сюда зван в этот час? Хотя ему самому была нужда еще раз здесь появиться. Ведь это его прощальная с ними встреча. Все веселясь и пытаясь шутить, он сообщил, что опять отправляется в новое путешествие.

– В городе пошли слухи, Данила Семенович, – обратился к нему Памвон, – и я вас спрошу: правда ли, что вы намерены продать свои хоромы?

– Хоромы! Где ни одной Венеры не поставить!.. – смеялся он.

Не вдаваясь в подробности, он заверил, что да, слухи распространяются не беспричинно, однако твердое решение им отложено до утра.

– Вот это новость! – всплеснув руками, воскликнула Евдокия.

– Вот почему нам так важно было вас видеть сегодня здесь, чтобы это услышать из первых уст! – сказала Марья Романовна, объясняясь тем самым перед мужем за приглашение купца в такой день в свой дом, хотя имела на него виды и по другой причине.

Хирита чуть вздрогнула. При этом Марья Романовна отметила, что купец, как бы, и не думает смотреть на нее. А та, несчастная, уже явно вбирала в себя каждое его слово, все более бледнея, как каплю за каплей принимая смертельного яда; казалось, она едва была в состоянии на что-либо реагировать, кроме как на его слова.

– Куда собираюсь? – говорил он весело, – возьму вот, да в Санкт-Петербург, поучиться хорошим манерам. Может, Юрий Памвоныч преподаст в дороге уроков?.. Когда он назад-то?

Священник с преподобной переглянулись и, как сговорившись, разом посмотрели на чету хозяев этого дома. От них очень зависело, долго ли тут оставаться их сыну. Те между тем тоже встретились взглядами. Марья Романовна не увидела пыла поддерживать тему. И все молча уставились в свои тарелки. Тут, наконец, все почувствовали потребность остаться вчетвером.

Стесняла их и сама дочь. Она это тоже почувствовала и про себя окончательно вывела: теперь вершить ее судьбу может лишь тот, кто стал лишним за этим столом, как и она.

Купец вежливо еще задержался. Прошло минут двадцать за всякими разговорами; наконец, тщательно обтираясь салфеткой, он все же незаметно вернулся к своему вопросу. Попадья тут угрюмо ответила:

– Как вам не стыдно, батенька, как вы могли такое придумать? Кровинушка только приехал, погостить еще должен у отца с матерью! Жданки совсем было съели, его дожидаючись, а вы уж назад его тянете? Поезжайте-ка, батенька, лучше один, куда вам угодно. Вот вам!

– Погоди, Евдокия! Если Данила Семенович и впрямь не шутит, так разве ж плохо, когда в такой дороге надежный спутник будет у нашего Юрия? Может, еще и сами задержитесь? – из вежливости сказал он, повернув от тарелки голову.

– Так-то оно, конечно, лучше, – сказала Евдокия и смущенно высморкалась в бумазейную салфетку. – Нет ли у вас, Данила Семенович, еще таких салфеток? – попросила она, рассматривая ее. – Раздать бы таких и товаркам.

– Непременно велю доставить вам таких, облагодетельствуете и сестер, – пообещал купец, наконец, вставая. Он поблагодарил гостеприимных хозяев, увидел, что генерал чувствует себя виноватым. Но более важные заботы перебивали его чувство раскаяния: купец, как и весь мир кругом, кроме пригрезившейся славы, казалось, отодвинулся от него на десятый план. Хозяева из вежливости бранили заспешившего гостя, что так скоро лишил общество приятного собеседника, но удерживать, разумеется, не стали. Тем более что Данила Семенович громогласно вдруг вспомнил о забытом безотлагательном деле.

– Ах, и хороша, должно быть, жизнь в новой столице! – с удовольствием объявил он будто сам себе напоследок, глянув, в конце концов, и на девушку. Хирита стала еще чуточку бледнее, и казалась нездоровой. – А что! Может, теперь в несколько дней и уеду. Я человек – ветер вольный!

– Это уж как есть, – ворчала вдогонку Евдокия. – Прощай, ветер. Только гляди, Данила, коли вернешься в свой новый дом, нас не забудь! Сказывали, прошлым разом восточные шелка у тебя торговали, так другим заездом вспомни о нас.

– Обещаю вспомнить и обещаю шелков! – торжественно заверил купец, покачнув непослушными космами, вьющимися, как корни, по самую шею. – А вам, Марья Романовна, чего доставить прикажете?

– А мне-то что, при заботливом муже? И не на чужих глазах мне бывать. Вы вон Хириточке платьев фасонных привезите. Да не позже бы свадьбы, – прибавила она с юмором, убежденная, что свадьбе рано или поздно быть, уж с купцом или без.

– Непременно, непременно… Но…– купец вдруг остановился и приложил палец к губам. – Погодите-ка! Если вы и впрямь о свадьбе печетесь, так у меня есть сундук прекрасных нарядов, который я вез одной из принцесс… Но ради вашей свадьбы, ради Хириты Александровны, поверьте, я мог бы передать этот сундук вам!

– Ах! – воскликнула, наблюдая за сценой из сказки «Тысяча и одна ночь», Евдокия и быстро, многозначительно послала мужу сигнал: порадеть и о воспитаннице «княгинюшке» Маланье.

Памвон тут же с заинтересованностью уставился на купца, но не решался открыть рот прежде ответа Марьи Романовны. Та же, ничуть не удивленная проделкам купца, за что и было невозможно не желать его общества, уже вся сияя, обратилась было к своему мужу. Губки ее бантиком уже приотворились, блеснули зубки, но тут генерал, видимо, окончательно раздумав выдавать замуж свою дочь, отрешенно и озабоченно, даже и с недовольством пробормотал:

– Не знаю, не знаю… Кстати ли?!..

– А впрочем, я вспомнил, – сказал купец, угадывая новое всеобщее замешательство, – что для Хириты Александровны наряды будут, пожалуй, великоваты, все пришлось бы ушивать… Впрочем, это не может служить препятствием для тех, кто хотел бы облачить молодую девушку в царские наряды, затратив время при наличии искусных портних-белошвеек!..

– Сказанное слово – не воробей. Беру ваш сундук! – тоном, будто сделала одолжение после того, что о сундуке купец едва не утаил, сказала Марья Романовна. -Мы сейчас же берем все, что ни предложите! – будто желая уколоть, добавила она. – Ведь по доброте Александра Михеича в городе созданы два приюта: для многодетных вдов, что не в состоянии прокормить потомство, и для детей заключенных в крепость воров и разбойников.

– Да, но не для них же столь драгоценные платья?! – воскликнула, не смея поверить своим ушам, Евдокия.

– Полноте, матушка. Неужто не видите, наша хозяюшка шутит.

В ответ на эти слова купец рассмеялся и, вытерев слезинку, усмиряя смех, согласился:

– Значит, Марья Романовна, мы с вами поладили. Пусть это станет вам моим скромным подарком в честь долгой со всеми вами новой разлуки, а там решите, как знаете. Для приютов же я пришлю отдельных подарков.

И, не принимая отговорок, в том числе и от генерала, решительно запротестовавшего, купец пошел к завершению аудиенции.

– Что ж, друзья мои, остается от всей души поблагодарить всех вас за радушное гостеприимство, – сказал он, отмечая, что сама не своя стала Евдокия, видимо, нуждаясь именно в «царских» нарядах, как королева мать, пекущаяся о достойном приданом для своей дочери-принцессы.

VII

«Итак, мои поиски, кажется, подходят к концу! – сказал себе Данила Семенович. – И я награжден дважды! Я искал потерянную дочь Осетрова и нашел ее в доме Уткиных. И чуть было не был жестоко обманут, если бы уехал, оставив без внимания судьбу другой пленницы случая! Дворянская и, быть может, императорская кровь в доме у его преподобия Памвона! В ком она – нетрудно догадаться. Она, несомненно, в той прекрасной девушке, кажется, Маланье, с которой сегодня гулял, не стесняясь близких отношений с ней, кажущейся простолюдинкой, поручик Юрий Памвоныч.

Но о ней забота все же потом. «Пока у меня есть ты, Хирита. И дорого нам заплатит тот, кто стал виновником поругания твоей фамилии, твоей крови! Императрице Лизавете Петровне однажды будет весьма интересно узнать, кто пригрелся у нее во дворце, как змея, которой не важен хозяин, но важен камень, под которым надежно таится. Но я не смею быть столь же коварным, как этот злой гений, граф Василь Широков, и теперь сама решай за себя, чтобы впоследствии не упрекнуть меня: за кем тебе следовать?! Да, ты орудие мести в моих руках, но теперь ты мне втрое дороже. Теперь я могу ощутить себя провидением, коли сделаю так, что твоя красота, твой ум, твои чувства, твоя судьба и вся твоя жизнь будет всецело принадлежать государственной цели!.. К тому же… Ты была мне почти как дочь, но теперь я вижу в тебе, быть может, и свою будущность. Вот если бы ты могла полюбить меня! Ведь мне уже тридцать девять!..

Прочитавшему все это в летописи и одновременно благодаря «Скифу» увидевшему этот монолог, отпечатавшийся на лице Ивана Протасова, то есть теперь уже Данилы Саломатина, капитану Выжбоеву показалось, что наконец-то он раскрыл его истинную душу. Имея прежнюю любовь, жену, даже сына, – на это указал в краткой аннотации перевода рукописи «Сапфир», – но разойдясь с ними путями-дорожками, он, ступивший на путь интриг, тайный математик их комбинаций, нуждался в том, чтобы рядом с ним жила разделяющая его жизнь родная душа.

…Купец, пожав не в обыкновение безразлично-вялую руку генерала и поцеловав руку хозяйке, раскланялся перед остальными и шумно вышел. Лаской и серебром он одарил слуг, одевших и проводивших его, посылавших вслед ему всякие благословления.

Хирита, сославшись на поздний час, вышла и заперлась у себя в комнате, распорядившись не беспокоить ее до утра.

Кучер, довольный приемом и угощением распорядительницы по кухне Таисии, спешно покинул ее, вытирая рот рукавом. Уже в санях Данила Семенович провел взглядом по этажу, нашел окно Хириты. В углублении, ближе к краю его, мелькнул и спрятался за складками шторы, застыв, силуэт молодой, оставленной им в смятении, красавицы. Данила Семенович вздохнул, но затем же и улыбнулся. Михайла, его слуга, расторопно закрывал его ноги в кожаных сапогах медвежьей шкурой. Купец плотнее вжался в нутро собольей шубы и, глядя в окно, медлил с приказанием трогать. Как только ему показалось, что силуэт девушки растворился, – а Хирита, конечно, там замерла, – он сказал себе с усмешкой: «Ну, ну!» и крикнул:

– Трогай!

Расторопный Михайла потянул за вожжи, не ленясь, прихватил длинной камчой коренника, и лошадь, высокая русская в яблоках, – яблоки покатились по тугим буграм мускул на всем ее теле, – нервно вскинув упругую шею, вдруг клюнула лебедем, отковырнулась от земли и поплыла иноходью; за ней, переминая в пушистом снегу, скоро взяли мелкий галоп пристяжные; снег комельями летел из-под копыт на атласные завертки богатых саней.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.