Косовский Александр
Брак

Утилизации не подлежит

Прожектор на каске выел из темноты стену.

Стена как стена – панель, бетонная крошка, следы старой побелки. Хрущевка на Фрезерщиков, пятый этаж, внутри всё выбито и снесено к чертям, остался только несущий каркас. Воняет известкой, мышами и временем.

Павел сунул ломик в щель между плитами и надавил.

Штукатурка посыпалась нехотя, сухими серыми хлопьями. Работа – тоска. Сдавать объект послезавтра, а прораб уже трижды звонил, матерился. Павел ковырнул глубже, и край пласта отвалился ровно, как по линеечке.

За ним что-то блеснуло.

Он подковырнул грязным ногтем.

Калька. Пожелтевшая, сложенная вчетверо, хрупкая – казалось, тронешь, и рассыплется в труху. Павел развернул ее на колене, поднес к свету прожектора, и пальцы вдруг перестали слушаться.

Это был не план квартиры.

Он проработал в стройке двадцать три года. Он тысячи таких планов перебрал, вычерчивал, правил, сдавал. Здесь было другое. Тонкие, почти живые линии расходились от центральной оси. Вместо стен – ребра. Вместо санузла – таз, с аккуратной штриховкой. Сердце обведено пунктиром, будто его встраивали по желанию заказчика и не особо старались.

В левом верхнем углу – штамп. Круглый, синий, выцветший.

«Проект гражданина. Типовая серия II-03. Утверждено».

Масштабная сетка размечена не в метрах. В «годах эксплуатации».

Цена деления – пять лет.

По краям шли надписи. Канцелярский почерк, фиолетовые чернила, буквы с нажимом.

«Материалы: костная основа – сборная, допуск по износу 0,3. Мышечные ткани – композит. Кровеносная система – унифицированный блок».

«Срок сдачи – первый вдох».

«Периодичность техосмотра – 10 лет».

Павел сглотнул. В горле заскрипело, как по стеклу гвоздем.

Он хотел выбросить эту дрянь. Выкинуть в мешок с мусором, забить, забыть. Но рука не разжалась. Он смотрел на позвоночник, вычерченный тушью, – позвонок за позвонком, с размерами, с допусками, – и его собственный позвоночник отозвался глухой, гнилой болью. Там, между лопатками, будто песок насыпали.

Он сунул чертеж в карман спецовки и вышел на лестничную клетку.

Дома Павел не спал.

Он сидел на кухне, включил чайник и просто смотрел, как вода закипает. Калька лежала на столе. В темноте линии казались жирнее, будто их обвели свежими чернилами.

Он развернул лист. Пальцы оставляли на полях влажные следы.

Внизу, у самого сгиба, он заметил приписку. Мелкую, почти стертую – видно, кто-то дописывал уже потом, красными чернилами, торопливо.

«Внимание! Экземпляры, не прошедшие контроль ОТК, подлежат возврату на доработку. Брак утилизируется на месте методом осыпания. Допустимый срок эксплуатации дефектных единиц – 30–45 лет».

Павлу было сорок семь.

Он провел пальцем по своей ключице. Под кожей, как ему показалось, что-то хрустнуло. Сухо. Безнадежно.

Утром он пошел чистить зубы.

Паста выдавилась нормально, щетка вошла в рот, и он начал водить – туда-сюда, туда-сюда, двадцать три года одной рукой. И вдруг почувствовал: небо стало шершавым.

Не как слизистая. Как старая стена.

Он провел языком. Вкус цемента. Мелкой строительной пыли, от которой першит в горле.

Павел сплюнул в раковину.

Вместо слюны на белый фаянс упал серый влажный комок. Он расплылся, оставляя разводы. Внутри комка блестели крупинки – слюда, песок, известковая крошка.

– Что за херня, – сказал Павел вслух. Голос сел, проскрипел, как несмазанная петля.

Он наклонился к зеркалу, оттянул нижнюю губу.

Внутри, на месте мягких розовых тканей, проступала фактура. Сетка мелких трещин. Кратер. В углу рта, у самого коренного зуба, отслоился лоскут – не кожи, а тонкого, как папиросная бумага, серого налета.

Павел тронул его пальцем.

Кусочек отвалился и повис на слюне.

А следом, без звука, без предупреждения, из десны выпал зуб.

Он не вылетел, не выскочил – он именно выпал. Медленно, тяжело, как переспелый плод. Павел почувствовал корнем, как рвутся тонкие ниточки, которые держали его сорок семь лет. Звук был – мокрый, чмокающий, но тихий. Почти деликатный.

Зуб стукнул о край раковины, подпрыгнул и закатился в слив.

Павел смотрел на дырку.

Там, где только что был здоровый, в общем-то, зуб, теперь зияла чернота. И из этой черноты, из глубины десны, торчало нечто.

Кусок ржавого гвоздя.

Шляпка. С остатками белой краски.

Павел выпрямился. Руки дрожали так, что щетка выпала. Он провел языком по дырке, по острому краю металла, и почувствовал вкус крови – и ржавчины.

Он зажал рот ладонью и стоял так, пока не перестало трясти.

А потом выпал второй.

Нижняя челюсть, левая сторона, рядом с клыком. Зуб просто накренился, и Павел почувствовал – еще секунда, и он упадет. Он подставил ладонь. Зуб упал в руку. Теплый, скользкий, с корнем.

Корень был не белый. Корень был серый, пористый, как старый бетон.

Павел зажал зубы в кулаке и просидел в ванной сорок минут. Свет не зажигал.

Весь день он не выходил из квартиры. Сидел в кресле, сжимая чертеж, и слушал, как осыпается он сам.

К вечеру перестал работать слух.

Сначала Павел подумал – пробка. Вставил палец, поковырял. Ничего. Тогда он понял: звук не уходит. Звук меняется.

Он слышал, как течет вода в трубах соседей – но вода звучала не водой. Она текла по металлу, гудела, как кровь по артериям. Он слышал шаги этажом выше – но это были не шаги. Это позвонки хрустели при каждом движении.

А потом он услышал себя.

Каждый вдох отдавался в груди скрипом. Ребра терлись друг о друга, как несмазанные петли. Он поднес руку к уху, сжал пальцы в кулак – и услышал, как трутся кости запястья. Хруст. Песок. Влажный, тошнотворный скрежет.

– Хватит, – сказал он. – Хватит.

Голос прозвучал глухо, будто из-под слоя штукатурки.

Ночью пришли голоса из стен.

Павел лежал в кровати, глядя в потолок, и слушал, как разговаривают перекрытия.

– Этот перегружен, – сказал скрипучий бас. Голос шел откуда-то из-за батареи, из глубины несущей стены. – По проекту нагрузка на тазобедренный – шестьдесят. Ему сорок семь, а он уже гниет.

– А что ОТК? – ответил тонкий, визгливый, похожий на писк дрели. – Почему пропустили?

– А кто их знает. Может, подмазали. Может, некомплект был. Сроки горели, план. Пустили в эксплуатацию брак.

– И что теперь?

– А ничего. Само осыплется. Они ж, бракованные, долго не живут. Каркас слабый, узлы разболтаны, кровеносная – говно. Глянь, какой у него звук.

Павел зажал уши ладонями. Голоса не ушли. Они звучали внутри черепа, прямо за глазницами.

– Слышишь? Коленка левая. Трещит по шву. А поясница? Там крепеж вообще на соплях.

– Давно пора на утилизацию, – согласился визгливый. – Только возиться с ним никто не хочет. Самоосып запустить – проще всего.

Павел сел на кровати.

– Я здесь, – сказал он громко. – Я вас слышу.

Стены замолчали. Но не враждебно. Выжидающе.

Он включил ночник и снял футболку.

На груди, прямо над сердцем, проступила линия. Черная, четкая, прямая – как на кальке. Она шла от ключицы вниз, пересекала грудину и раздваивалась на ребрах. Чертежная линия. Карандашная. Там, где должен пройти разрез.

Павел провел пальцем. Линия была теплой. И чуть влажной.

Он надавил.

Кожа разошлась ровно по линии, без боли, без крови. Края разъехались, и Павел увидел, что у него внутри.

Там не было мяса.

Там были деревянные рейки, дранка, как под штукатуркой в старых домах. Между ними – пакля, серая, слежавшаяся. И арматура. Тонкие металлические прутья, кое-где тронутые рыжей коркой.

– Твою мать, – выдохнул Павел.

Он прижал края раны ладонью, и они склеились, как свежая шпаклевка.

Под утро ему приснилось.

Он стоит в очереди. Длинная шеренга голых людей – нет, не людей, заготовок. Они висят на крюках, вдетых в ключицы, и покачиваются от сквозняка. Вдоль шеренги идет приемщица в замызганном ватнике, с красным штампом в руке.

– Годен. Годен. Условно годен. Брак.

Она подходит к нему. Смотрит в планшет, сверяется.

– А ты чего тут висишь? – спрашивает она устало. – Ты ж утиль.

Она макает штамп в красную подушку и ставит оттиск прямо на грудь, в то самое место, где у Павла теперь чертежная линия.

«Брак. Осыпать при первой возможности. Перед утилизацией допускается эксплуатация».

Он проснулся от собственного крика.

Подбежал к зеркалу.

На груди, поверх линии, алел штамп. Красный, круглый, с четкими буквами.

«Брак. Утилизации не подлежит».

Но под этим штампом, чуть ниже, проступил другой. Свежий. Влажный.

«Осыпать. Срочно».

Павел больше не пошел на стройку.

Он закрыл дверь на цепочку, задернул шторы и три дня не брился, не мылся, почти не ел. Он боялся выйти на улицу. Боялся, что начнет сыпаться при людях, и они увидят, что у него внутри.

А внутри у него, он теперь точно знал, ничего живого не было.

На четвертый день упал.

Просто шел по коридору, хотел взять воды, и вдруг левая нога подломилась. Не подкосилась – именно подломилась, как гнилая половица. Павел рухнул на пол, ударившись коленом, и услышал звук.

Сухой, отчетливый хруст.

Не кости. Балки.

Он задрал штанину.

Кожа на колене лопнула вдоль, ровным разрезом. Из разрыва торчал не осколок кости. Торчал гнутый строительный гвоздь. С широкой шляпкой, на которой еще держался кусок фанеры.

Павел смотрел на этот гвоздь и не мог отвести взгляд.

– Я – постройка, – сказал он вслух. Голос сел в хрип. – Серия II-03. Сборная.

Он засмеялся. Смех вышел сухой, известковый. С языка посыпалась белая крошка.

В стенах загудело.

Он лег на пол, лицом в линолеум, и закрыл глаза.

Система включилась.

Осыпание началось.

Осыпание

Он пролежал на полу сорок минут.

Могло быть больше. Время текло по-другому – вязкое, тяжелое, как старая олифа. Павел смотрел в одну точку на линолеуме, где когда-то давно, еще при прошлых жильцах, пролили что-то темное, и пятно так и не оттерлось.

Он думал о гвозде.

Гвоздь торчал из колена, из самого сустава, и Павел чувствовал его каждым нервом. Не боль – боль пришла бы, если б он был человеком. Он чувствовал крепление. Гвоздь держал голень. Без него нога просто отвалится.

– Не сейчас, – сказал он шепотом. – Еще не сейчас.

Он сел, опираясь руками о пол, и посмотрел на колено.

Кожа вокруг гвоздя пошла трещинами. Тонкими, как паутина, они разбегались вверх по бедру и вниз, к щиколотке. Из трещин сочилось что-то серое, похожее на размокшую шпаклевку. Не кровь. Крови не было вообще.

Павел взялся за шляпку гвоздя.

Пальцы не слушались – они стали какими-то ватными, рыхлыми. Он сжал, потянул.

Гвоздь не поддавался. Он сидел в кости плотно, намертво, как забитый сорок семь лет назад.

– Сорок семь лет, – повторил Павел. – Сорок семь лет с гвоздем в колене.

Он засмеялся. Смех перешел в кашель, и изо рта вылетело облачко серой пыли.

Вечером он все-таки встал.

Нога держала. Гвоздь ушел обратно под кожу, и Павел убедил себя, что это была галлюцинация. Шок. Переутомление. Белая горячка, в конце концов, он же пил в молодости.

Он дошел до кухни, налил воды из-под крана.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.