Владимир Харитонов
Маятник Судьбы. Осень жизни

Предисловие

Вторая часть книги задумывалась как продолжение первой, но между ними пролегла целая жизнь. Написанная уже в зрелые годы, она не просто повествует о новых событиях — она погружает читателя в глубину размышлений, где каждый поворот судьбы становится поводом для философских раздумий. В этих размышлениях нередко звучат голоса великих — цитаты известных людей, произнесённые в разное время и при самых разных обстоятельствах. Зачем они здесь?

В‑первых, мудрое изречение — словно компас для мысли: оно не даёт ей блуждать бесцельно, а направляет в нужное русло, заставляя остановиться и вглядеться в суть вещей.

Во‑вторых, темы, к которым я обращаюсь, не из лёгких. Мне важно сопоставить собственные выводы с суждениями тех, чьи слова выдержали испытание временем, — проверить себя на прочность, увидеть параллели и расхождения.

В‑третьих, цитата — это мысль, претендующая на истину, облачённая в изящные одежды. Когда мы находим созвучие между своим взглядом и словами великого человека — пусть даже нам только кажется, что это созвучие есть, — мы, словно становимся чуть ближе к нему. Это придаёт уверенности, возвышает нас в собственных глазах, напоминает, что мы не одиноки в своих исканиях. Как заметил Ральф Уолдо Эмерсон (25.05.1803–27.04.1882) — американский эссеист, поэт и философ, чьи строки я буду цитировать не раз: «Во всяком творении гения мы узнаём собственные отвергнутые мысли». Каждый прочтёт эти слова по‑своему: кто‑то увидит в них подтверждение своих идей, кто‑то — повод для спора. Возможно, наше восприятие просто подстраивается под давно высказанные истины, находя в них отголоски собственных раздумий.

В‑четвёртых, всё, что изложено в последующих главах, писалось на воле — без гнёта тяжёлых эмоций, с той внутренней свободой, которую дарят прожитые годы. Время меняет нас: опыт накапливается, взгляд становится острее, а мысли — глубже. И эти размышления, подобно кораблям в открытом океане, нуждаются в надёжных ориентирах — в маяках, чей свет пробивается сквозь тьму сомнений. Такими маяками и становятся афоризмы, высеченные мудрыми людьми в камне истории.

Изначально я планировал дополнить уже напечатанную книгу «Маятник судьбы» новыми эпизодами, но объём разрастался настолько, что бумажный вариант без крепкого переплёта не пережил бы и второго прочтения — рассыпался на отдельные страницы. Поэтому, перекомпоновав рукописи и перенеся часть материала во вторую часть, я получил две полноценные книги. Хронологию старался сохранить, так что «Маятник судьбы» и «Маятник судьбы. Осень жизни» можно воспринимать как единую повесть.

Почему «Осень жизни»? Причин несколько. Мне исполнилось семьдесят лет, и последние события моей биографии по праву относятся к периоду старости. Они не просто описаны в почтенном возрасте — сам возраст наложил на них свой отпечаток: в них больше созерцательности, больше осмысления пройденного пути. Как шутливо заметил ирландский драматург Джордж Бернард Шоу: «Мудрость приходит с возрастом, но возраст часто приходит один». Перечитывая записи о разных этапах своей жизни, я порой ловлю себя на мысли, что описываю, словно разных людей — с разными характерами, мировоззрениями и возможностями. Их объединяет лишь одно — единая память. Размышляя об этих метаморфозах, хочется отыскать отправные точки изменений, понять, где и почему произошёл тот или иной поворот. И тут снова на помощь приходят афоризмы — краткие, ёмкие, проверенные веками. Они помогают уловить закономерности, увидеть себя со стороны, осмыслить путь, который привёл к нынешней осени жизни.

Напомню финал предыдущей части: в тот день, когда продлевали сроки ареста, суд удовлетворил ходатайство — и не чьё‑то, а моё, единственное среди всех арестантов. Я умолял не выгонять меня из «ставшего родным дома» — следственного изолятора — и оставить в силе прежнюю меру пресечения, какой бы парадоксальной она ни казалась.

Глава 1. Уголовное дело № 2-03/09

Настало время рассказать честно и максимально объективно о том уголовном деле, что невидимыми, но крепкими, как стальные нити, узами вплелось в наши жизни — и лишило свободы. Не по приговору суда, не после долгих разбирательств, а разом, в один миг, будто мир, вдруг переменился: нас вырвали из привычной реальности и погрузили в тишину камер, где время тянется бесконечно. На целых три с половиной года. Оно не отпускает даже сейчас, спустя много лет. Эта история, словно глубокий шрам на душе, не исчезает бесследно — она изменила нас, переписала наше мировоззрение, научила видеть мир иначе: замечать тени там, где раньше был только свет, и понимать цену свободы, которую большинство воспринимает как должное. Да, некоторые из нас вернулись к вольной жизни раньше — по состоянию здоровья или из‑за семейных обстоятельств. Но разве можно по-настоящему вырваться, если тюрьма поселилась в памяти намертво? Она живёт внутри: в случайных запахах, в звуках за спиной, в молчании, которое иногда говорит больше слов.

Порой возникает почти комичная, но оттого не менее горькая ситуация: мы заранее договариваемся на совместных праздниках не упоминать следственный изолятор в присутствии жён. «Не к чему им знать все ужасы нашей пенитенциарной системы», — думаем мы, стараясь сохранить видимость нормальной жизни, защитить любимых от того, что видели сами. Но после нескольких рюмок алкоголя обещание неизбежно нарушается. Воспоминания, долго сдерживаемые, прорываются наружу — не по воле разума, а словно сами собой, будто запертая дверь, наконец, не выдерживает напора.

Далеко не всякий читатель, наверное, заинтересуется тем, что будет описано ниже. Зачем всё это знать человеку, далёкому от криминала, тому, кто уверен: подобное его никогда не коснётся? Кто живёт в уютном мире, где законы работают справедливо, а беды обходят стороной? Уверяю: на нашем месте мог оказаться — и может оказаться — любой. Тот, кто сегодня просто работает, живёт, радуется мелочам, строит планы и даже не подозревает, насколько правдива старинная пословица: «От сумы и от тюрьмы не зарекайся». Она звучит архаично, почти как назидание из прошлого, но в ней — горькая, неумолимая истина, способная настигнуть внезапно, без предупреждения, изменив всё в один день…

Главным фигурантом этого тридцати семитомного дела следователь С. В. Курвина «назначила» меня. Мне вменялось участие в каждом эпизоде целой совокупности «преступлений» — в качестве организатора и руководителя. Всего их насчитывалось тридцать три. Правда, до суда дошли не все: по мере расследования обвинения «гибли», словно солдаты в отчаянной атаке. Самым тяжким и главным обвинением стало якобы «создание преступного сообщества» — в просторечии, мафии — и «руководство им». Благотворительный фонд «Селена» следствие рассматривало как прикрытие бандитского синдиката и главное доказательство его существования.

И здесь возникает очевидное противоречие: фонд создавался согласно документам девятью учредителями, а управляющими последовательно были М. А. Козлов и Калошин. Однако следователь Курвина была убеждена: всё оформлял и регистрировал я лично — в одиночку и с заведомо преступным умыслом. По версии следствия, я же «руководил» всей деятельностью фонда. В итоге образ сложился однозначный: не просто участник, а главарь мафии — не больше и не меньше. Совсем не то, что командовать уголовным розыском: тут и масштабы иные, и размах шире. А какова была моя предполагаемая цель? Версия следствия оказалась незамысловатой: под видом благотворительных отчислений заниматься вымогательством денег у предпринимателей. Все бухгалтерские документы, по мнению правоохранительных органов, служили лишь прикрытием для мошенничества — разумеется, организованного мной.

Всего таких «преступлений» — вымогательств, по убеждению следствия, — я совершил около десяти. Причём, чтобы замести следы, я, якобы, действовал хитро: лично не пачкал рук, а лишь отдавал распоряжения. «Своими руками» ничего не делал — всю «грязную работу» выполняли «другие участники преступного сообщества». Подтверждением этой версии для Светланы Владимировны служило одно обстоятельство: у меня высшее юридическое образование. Значит, рассуждала она, в этом «сообществе» я — самый умный. И нет, это не хвастовство с моей стороны, а прямое отражение мнения Курвиной. Она ведь тоже юрист — и, похоже, «судила по себе»: мол, если она столь проницательна, то и я, по её логике, должен быть «семи пядей во лбу».

Чтобы окончательно убедить суд в верности своего выбора «лидера мафии», следователь пошла на необычный шаг: провела психологическую экспертизу с привлечением соответствующих специалистов. Заключение вышло донельзя категоричным: только я подхожу на роль «крёстного отца» по всем параметрам — и никто другой. Но оставалась одна проблема: как «привязать» меня к противоправным деяниям, если, по коварству своему, я якобы находился в стороне от них? Решение этой непростой задачи Светлана Владимировна нашла весьма оригинальным способом.

Стоило у какого‑нибудь предпринимателя произойти чему‑то непредвиденному — сгореть магазину или личной автомашине, — как следствие тут же находило объяснение. Виновниками объявлялись «неустановленные следствием лица», но… разумеется, действовавшие под моим «чутким руководством». И вот попробуй их найди, попробуй, спроси… «Неустановленные следствием лица» превратились в настоящую «палочку‑выручалочку» — они фигурировали практически по всем эпизодам, вменяемым мне и «моим подчинённым». Например, у человека украли машину. Кому предъявить обвинение? Разумеется, этим самым лицам‑фантомам — неуловимым, безымянным, но неизменно действующим под моим началом. А когда частный детектив Жаров находил и, естественно, возвращал транспортное средство, это тоже подавалось как результат «моего указания». И таких краж, «совершённых мною», набралось толи тринадцать, толи чуть больше.

Что самое поразительное — это удивительная трансформация инкриминированных нам деяний со стороны следователя. Первое обвинение предъявлено 24 мая 2006 года: речь шла о краже автомашины с площади Революции у некоего гражданина А. В. Гостькова. Версия следствия выглядела так: я составил план, поручил выполнение Галанову и Жарову. Галанов, по версии следствия, средь бела дня подобрал ключи к транспортному средству и совершил угон, а Жаров… «на шухере стоял». Ирония в том, что Жаров — бывший заместитель начальника уголовного розыска, затем зам. начальника налоговой полиции.

А 28 марта 2007 года новое обвинение по тому же факту вдруг кардинально меняется. Моя роль остаётся прежней, но детали уже иные: Жаров больше не «на стреме», а Галанов не сам совершает угон — он теперь руководит «неустановленными следствием лицами», которые и являются непосредственными исполнителями злодеяния. При этом мы в «клетке», за исключением тех самых «неустановленных». Курвиной больше нет необходимости убеждать суд в нашем непосредственном участии — репрессивный маховик уже запущен. При всём при этом до сих пор не могу понять принципа отбора «потерпевших» этим фантазёром в погонах. Среди предпринимателей, имеющих отношение к Ивановскому областному фонду «Селене», — более шестидесяти человек. А «потерпевших» из их числа — всего около десятка. Почему именно эти? Ведь заявлений в правоохранительные органы никто вообще не писал!

Ещё один парадокс: частный детектив нашёл и вернул более тридцати машин, а «потерпевших» насчиталось полтора десятка. Причем в данном случае наоборот: все до единого писали заявления в милицию о краже машин, но следователь выбрала лишь некоторых — на роль «пострадавших» от моих руководящих указаний и действий «неустановленных лиц». И ещё один вопрос остался неразгаданным: почему бы не «повесить» на меня пару нераскрытых убийств и десяток квартирных краж? Что бы изменилось? «Неизвестные» злодеи под моим руководством, якобы, совершили то и это — у полиции есть раскрытые дела, а я автоматически превращаюсь в страшного монстра. На суд это, несомненно, оказало бы воздействие.

Зато позже я понял, зачем Курвина ввела в «наше» уголовное дело незнакомых нам людей: Артёма Белова, Сергея Булеева, Ночуйкина по кличке «Лёха‑шрам», Александра Обломова (псевдонимы — прим. автора). Всё просто: эпизоды, которые им вменялись, реально обладали признаками правонарушений, предусмотренных Уголовным кодексом Российской Федерации. Следствию для общей картины, нужны были хоть какие‑то реальные преступления. К тому же названные мною люди ранее судимы. Обломов, например, в далеком прошлом был осуждён за убийство. Их «дорисовали» к нам, чтобы получилось настоящее «преступное сообщество». Мол, поглядите на членов этой банды — бывшие убийцы и зэки… Картина вышла мрачная, убедительная, пугающая — именно такая, какую и хотели видеть.

При этом моя роль ещё более возрастала: оказывается, я «организовал» два разбоя с грабежом и вымогал деньги не только в Кинешме, но и в Пестяках — местечке, которое я и на карте области сразу‑то не смог найти. Правда, с разбоем у Курвиной не очень получилось: общая «прибыль» от преступления составила три тысячи рублей! Четыре исполнителя и я, как организатор, «поделили» между собой такие огромные деньжищи — вышло менее одной тысячи на каждого. Я удивлялся не столько следователю — она тупо выполняла «заказ», — сколько её руководству. Ведь уголовное дело контролировали: начальство следственного отдела, областная прокуратура, суды… при продлении арестов. Никто не хотел видеть абсурда, откровенной глупости и беззакония. Впрочем, возможно, поступи они иначе — сами могли пострадать от вышестоящих органов. Тем не менее, уголовное дело жило своей жизнью, продолжало ломать наши судьбы — и никого сие не беспокоило…

Когда настало время всем арестованным предъявить окончательные формулировки обвинений, ко мне пришёл член следственной группы Дмитрий Юрьевич Жуков (псевдоним — прим. автора). В течение расследования он являлся как бы подчинённым С. В. Курвиной, оставаясь при этом порядочным человеком.

— Вам удобнее самому читать, в чём вы обвиняетесь, или мне это сделать? — спросил он меня.

— Вы зачитывайте, а я внимательно послушаю и распишусь, как положено, — специально, с некоторым коварством в душе, произнёс я.

Мне крайне интересна была интонация следователя, его внешние эмоции, которые, безусловно, отразятся на лице при чтении этого супер абсурдного творения его временного, но непосредственного начальника.

И он, сидя за столом напротив меня в специальной следственной камере, начал оглашать то, что она написала. Я с улыбкой внимательно наблюдал за Дмитрием Юрьевичем. Прошло минут десять чтения… Вдруг чтец вскочил, подошёл к окну, закурил, потом возвратился ко мне и снова начал читать. Но не выдержал: встал из‑за стола и сказал:

— Всё, не могу больше повторять этот бред. Если желаете — ознакомьтесь с материалами дела сами и расписывайтесь.

Однако во мне уже проснулся «садист», который до этого спал, где‑то в самой глубине души. Внешне спокойно и деловито я ответил:

— Вы — член следственной группы и обязаны не только довести до меня суть предъявленных претензий, но и разъяснить их.

Видел бы кто его лицо в этот момент! Но деваться ему некуда — впрочем, как и мне: работа есть работа. Пока я слушал, Дмитрий Юрьевич выкурил целую пачку сигарет, и раз сорок выругался матом — правда, не в мой адрес. Когда же он закончил чтение сей печальной повести, почти взмолился:

— Только не требуйте от меня разъяснений!

Отпустил я его, переживая за душевное равновесие вполне адекватного следователя. Я и сам не знал, на основании чего построено столь серьёзное обвинение: никто не дал свидетельских показаний против меня — по крайней мере, я их не видел. Всё скрыто за плотной завесой неизвестности. Туман в голове, вызванный полным отсутствием информации, обрёл знакомые очертания — он был точь‑в‑точь как тот, что окутал меня на кладбище. Ну, когда я ехал после бани на «Мерседесе», и мне, из-за реального тумана вслепую, предстояло двигаться вперёд: не торопясь, не паникуя. Проеду десять метров — выйду, ощупаю ногами правую обочину — и снова десять метров в автомобиле. Такая тонкая ниточка связала прошлое с настоящим…

Однажды я даже засомневался в собственной адекватности. Хотел записаться на приём к психиатру, но, за неимением такового в следственном изоляторе, меня направили к психологу. Им оказался молодой сотрудник лет тридцати — ироничный по характеру и старший лейтенант по званию.

— На что жалуетесь? — спросил он.

— Я, наверное, реально сошёл с ума, — прозвучало в ответ. — Мне все кажутся невменяемыми. Особенно следователь, которая ведёт это дело: она пишет в обвинительных материалах натуральный бред. Но бог с ней… Мне и руководство следственного отдела, и прокурор, читающие и контролирующие уголовное дело, кажутся ненормальными: не могут же юристы не видеть явного абсурда в выводах и действиях! Судьи, без конца продлевающие нам сроки ареста, тоже чудятся сумасшедшими. При этом отчётливо понимаю: если считать их всех вполне адекватными — а другими они априори быть не могут — значит, ненормальный я. И меня надо не судить, а лечить.

Психолог искренне рассмеялся и успокоил:

— В‑первых, реально сумасшедшие свою «вменяемость» под сомнение никогда не ставят — значит, вас лечить не нужно. Во‑вторых, бывают ситуации, когда среди большого числа неадекватных людей встречается один нормальный. В‑третьих, может, все, кого вы перечислили, просто слишком формально выполняют свои обязанности? Это и дало вам основания сомневаться в их здравом уме.

Как бы то ни было, психолог меня успокоил — чувствуется, профессионал. Его слова прозвучали как глоток свежего воздуха в затхлой атмосфере сомнений и тревоги.

Кто‑то может подумать: раз мы считали себя невиновными, то почему никуда не жаловались? Мол, есть же люди честные и принципиальные в вышестоящих инстанциях. Может, и так — только нам они, почему‑то не попадались. За время «расследования» этого уголовного дела, не считая жалоб, которые писали наши родственники, арестованные подали более двухсот (!!!) обоснованных и предельно конкретных обращений — в Генеральную прокуратуру РФ, Государственную думу, конкретным её депутатам (например, Жириновскому), в Следственный комитет России. Мы просили не о том, чтобы дело прекратили и нас отпустили, — мы просили проверить его законность, сменить Курвину и поручить расследование более объективному следователю. Но все наши челобитные уходили в абсолютную пустоту.

Примером вопиющего бюрократизма служит одна моя жалоба на действия Светланы Владимировны в Генеральную прокуратуру РФ. Её для проверки перенаправили… в прокуратуру Тамбовской области! Видно, люди, отвечающие за законность в стране, решили, что именно там наши «друзья» рыскают по лесам. Когда позже я рассказал об этом в суде, председательствующий смеялся, как ребёнок, забыв о своём положении. Можно было бы посмеяться — да что‑то совсем не до смеха…

Вдруг однажды всех подследственных ознакомили с постановлением прокурора Ивановской области. В нём, в частности, говорилось:

«…Принимая во внимание особую важность и значимость уголовного дела, тяжесть совершённых преступлений, а также общественный резонанс, передать его для дальнейшего расследования в Следственный комитет по Ивановской области, старшему следователю по особо важным делам Николаю Леонидовичу Корзуну».

Как мы радовались этому событию! Надеялись, что до свободы остались считанные дни…

Но «особо важный следователь» через два‑три месяца вернул все тридцать семь томов назад — С. В. Курвиной. После освобождения я пытался добиться справедливости и наказания тех, кто незаконно лишил нас свободы. Однажды случайно встретил Н. Л. Корзуна в здании Следственного комитета по нашей области и напрямую спросил его:

— Почему вы отказались расследовать наше дело? Мы так надеялись на вашу объективность и принципиальность.

Он не стал выдумывать оправдания, не отмахнулся от меня, а просто ответил:

— После ознакомления с материалами дела я прямо сказал областному прокурору, что кинешемских фигурантов надо срочно освобождать, а Курвину — сажать на их место. И ваше дело у меня сразу забрали.

Тем не менее, судьба этого уголовного дела оказалась весьма непростой. Оно было обречено на уничтожение — но не в физическом смысле. Толстенные бумажные тома, очевидно, до сих пор хранятся в архиве Следственного комитета области. Уничтожено — в переносном смысле: его суть, справедливость, надежда на правду.

И последнее, что хотелось бы сказать о данном уголовном деле — точнее, о моих друзьях, проходящих по нему, — и что до сих пор меня искренне удивляет: ни один из четырнадцати фигурантов не пошёл на сделку с правоохранительными органами. Теоретически любой мог согласиться дать на следствии и в суде такие показания, какие продиктует Курвина. Его тут же включили бы в программу защиты свидетелей, дали минимальное наказание — а все остальные получили бы огромные сроки лишения свободы на основании ложных показаний. Прокурор преподнёс бы их перед присяжными как «важные свидетельства изнутри преступного сообщества» — и дело, считай, было бы сделано. Такая у нас в России неустойчивая следственно‑судебная система: от «оправдать» до «осудить» — меньше одного шага. Это, кстати, тоже своего рода «маятник судьбы»: качнётся в одну сторону — свобода, в другую — годы за решёткой.

Однако мы не собирались сдаваться и придали большое значение не только подготовке к процессу, но и его форме. Выбрали суд с участием присяжных — это резко увеличивало шансы на объективность. Несмотря на то, что почти все адвокаты почему‑то оказались против такого судопроизводства, мне удалось убедить своих товарищей по несчастью требовать именно такого правосудия — и никакого другого. К сожалению, в дальнейшем адвокаты ещё не раз докажут, что они, мягко говоря, не совсем «на нашей стороне». Их позиция порой выглядела так, будто они больше заботились о сохранении хороших отношений с прокуратурой, чем о защите интересов подзащитных. Но мы всё равно решили идти до конца — с присяжными, с открытыми слушаниями, с возможностью говорить правду вслух.

Глава 2. Не суди, да не судим будешь

Наконец, 23 июня 2008 года началось то, ради чего большинство фигурантов уголовного дела № 2‑03/09 провели в условиях тюрьмы более двух лет. За это время они невольно «матерели»: государство, вместо того чтобы исправлять, превращало обычных граждан в закоренелых зэков, которым привычнее жить «по понятиям», а не по закону — порой невразумительному и далёкому от справедливости. К началу процесса некоторые из моих товарищей стали «смотрящими» по корпусам, а Галанов — даже «смотрящим» за всей тюрьмой. Весь порядок в среде сидельцев теперь поддерживался моими друзьями. А начало судебного разбирательства оказалось началом борьбы за справедливость — войны без правил, но в рамках закона. И в этих словах нет противоречия — постараюсь разъяснить на конкретных примерах…

Примерно за три недели до этой даты сокамерник Синицын предупредил меня:

— Если обвинителем у вас назначат Игоря Борисовича Цветкова, шансы доказать невиновность сойдут на нет. Он никогда не признаёт и даже не берёт во внимание никаких доказательств защиты. Умеет очень красиво и убедительно выступать перед присяжными, оказывает на них какое‑то магическое воздействие.

Я не пропустил эту информацию мимо ушей. Надо ли говорить, что именно его и направила к нам областная прокуратура? Возникла острая необходимость, что‑то срочно придумать и предпринять, чтобы этот «маг» от обвинения ушёл на скамью запасных игроков.

Наступил момент, когда председательствующая Юлия Владимировна Андреева‑Струнина (псевдоним — прим. автора) задала вопрос о доверии к объявленному составу суда. Адвокаты не раз говорили нам, что она — одна из самых опытных, умных и профессионально грамотных работников Фемиды. И очень скоро мы убедились в правдивости этих слов. Подсудимые молчали, не зная, что ответить. Ведь даже теоретически — как можно доверять или не доверять абсолютно незнакомым людям? Однако я встал и заявил отвод И. Б. Цветкову. Основания для этого пришлось быстро придумывать на ходу — снова экспромтом.

Произнёс примерно следующее:

— Ваша честь, у меня есть знакомый — Александр Смирнов (фамилия выбрана как наиболее распространённая — прим. авт.), житель Иванова, в районе Меланжевого комбината. В Кинешме у него проживает мать. Он, как и я, увлекается игрой на бильярде. Когда навещает родительницу, заходит к нам в бильярдную, расположенную в районе фабрики № 1. Однажды, перед самым нашим арестом, я направлялся от своей матери, проживающей в Иванове, домой в Кинешму через Меланжевый комбинат. У трамвайного кольца вышел к ларькам купить кока‑колу в дорогу и встретил Александра — он приобретал алкоголь.

Знакомый очень обрадовался нашей встрече, сказал, что у него сегодня день рождения, и предложил проехать с ним. Как я ни отказывался, в итоге пришлось согласиться. Дом помню визуально — он многоэтажный, адрес назвать не могу. В квартире были гости, около двадцати человек, практически все «навеселе». Я поздоровался, и именинник усадил меня за стол. Употреблять алкоголь я категорически отказался, но закуски опробовал. Одна довольно молодая женщина дважды пригласила меня потанцевать — я не стал «ломаться». Но после второго нашего танца её друг — а я уверенно могу сказать сейчас, что это Игорь Борисович Цветков, — попросил меня выйти с ним на лестничную площадку.

Там он стал грубить: Наверное, потому что находился в средней степени опьянения, а я, наоборот, был абсолютно трезв. Нервы у меня не самые крепкие, и я первым ударил его в лицо. Он упал. Из квартиры выскочил мой единственный знакомый в этой компании и закричал, что я лишил сознания работника областной прокуратуры. Сказать мне было нечего — я развернулся и просто уехал домой. Последствий никаких не наступило, но, думаю, Цветков может в суде использовать своё служебное положение для сведения со мной личных счетов.

…

„Война без правил“ — как ни крути, а точнее не скажешь. Заявление прозвучало столь внезапно, что государственный обвинитель в областном суде не сдержался: вскочил на ноги и срывающимся голосом выкрикнул:

— Что ты врёшь?! Я всегда бью в морду первым!

В зале повисла оглушительная тишина. Перед глазами — Председательствующий, пятнадцать адвокатов, застывших в изумлении… И эта вспышка эмоций, необузданная, почти звериная, сыграла против самого обвинителя. Он исчез из процесса так же внезапно, как вспыхнул: более мы его не видели. На смену ему пришёл начальник отдела обвинителей — Сергей Юрьевич Торгуев. О таких обычно говорят: «Хороший человек, да работа у него плохая». Но за внешней сдержанностью скрывалась изощрённость куда более опасная, чем та, с которой мы сталкивались прежде. Его тактика оказалась тоньше, действия — продуманнее, а ловушки — коварнее. И именно их нам предстояло отражать в грядущих баталиях.

22 июля 2008 года начался отбор присяжных. Для вынесения вердикта требовались двенадцать человек, но процесс обещал быть долгим: болезни, форс‑мажоры, непредвиденные обстоятельства… Поэтому в протокол внесли двадцать два кандидата. Претендентов на эти места, конечно же, было значительно больше. Часть из них можно отсеять без объяснений, остальных — лишь с веской аргументацией. В анкетах кандидатов — краткие биографии, резюме, штрихи к портретам. И вот среди них — запись: «Ранее работал в милиции, оперативная работа». Адвокаты, словно по команде, заговорили об исключении этого человека. Против их мнения выступил опять же только я, в одиночку.

Возражения высказал в следующей форме:

— Он хотя бы знает, что такое реальные доказательства. И о совести слышал не понаслышке. Пожилой человек, советское воспитание.

Время подтвердило мою правоту на все сто процентов: кстати сказать, его тут же избрали старшиной коллегии присяжных. Размышляя позже над тем, почему адвокаты порой действуют явно не в нашу пользу, я пришёл к неутешительному выводу. Они, как и прокуроры, и судьи, выходят из одних и тех же юридических вузов, встречаются на праздниках, ежедневно пересекаются в коридорах судов, в какой‑то степени зависят друг от друга. А мы для них кто? Незначительные фигуры, кошельки, пролетевшие мимо, — о которых через год никто и не вспомнит. Этот вывод стал ключом. Именно он в итоге помог нам всем выйти на свободу. С любым адвокатом нужно быть настороже — это правило я усвоил твёрдо.

Однако вернёмся к рассмотрению дела. «Руководитель мафии» готовился к каждому заседанию скрупулёзно, по выверенной схеме. На отдельных листах подробно описывал каждый эпизод, вменявшийся в вину. Затем делил лист вертикальной линией пополам:

Слева — «доказательства» обвинения.

Справа — аргументы в пользу невиновности.

Далее — следующий слой:

Слева — доводы, обнажающие абсурдность обвинений.

Справа — факты, подкрепляющие мою позицию.

Каждый пункт тщательно прорабатывался: доказательства вины я методично опровергал, а защищающие доводы — намеренно усиливал. Ниже по тому же принципу раскладывал свидетельства участников процесса и документы, приобщённые к делу. Картина получалась настолько чёткой, что выступать перед присяжными стало легко: логика выстраивалась сама собой, аргументы ложились в стройную систему. Правда, выступать пришлось строго «по бумажке» — зачитывать заранее подготовленные фразы. В этом процессе не было места импровизации: одно неудачное слово, один неверный жест — и обвинение тут же обернёт это против меня.

Мне удалось разработать собственную систему вопросов для свидетелей и потерпевших — такую, чтобы получать именно те ответы, которые нужны для защиты. Ещё до вызова первых очевидцев я тщательно готовил их на отдельных листочках. Любой вопрос можно подать так искусно, что его истинная каверзность останется незамеченной с первого взгляда. Главное — заранее просчитать возможные ответы и заготовить дополнительные вопросы на случай неожиданных поворотов. Это сродни игре в шахматы: каждый ход должен быть продуман на несколько шагов вперёд. Прокурор так и не смог противопоставить, что‑либо подобной системе — а может, и не захотел, в глубине души сознавая нашу невиновность.

Опыт накапливался стремительно: обстоятельства вынуждали, и с каждым разом тактика срабатывала всё эффективнее. После допроса всех свидетелей и потерпевших по конкретному эпизоду я сразу давал показания, методично разрушая хрупкие конструкции обвинения. Эта стратегия так же полностью себя оправдала. Можно было бы озвучить всеобъемлющие доказательства невиновности и в самом конце судебного разбирательства, но имелась опасность: присяжные попросту забудут, о чём шла речь на первых этапах процесса. Тем более, что средний возраст народных заседателей, судя по внешним признакам, превышал шестьдесят лет.

Кстати, даже сей момент удалось использовать с пользой для себя. Ведь девяносто процентов из них, без сомнения, верили в Господа. Подбирая соответствующие цитаты из Библии, я рассчитывал придать своим словам дополнительную убедительность в их глазах. И расчёт оказался верным. Примерно через месяц‑два после начала процесса мой «подельник» Галанов подарил мне книгу «Ораторское искусство» — автора я, к сожалению, не запомнил. К моему искреннему удивлению, все двенадцать приёмов воздействия на аудиторию, описанных в ней, я уже интуитивно применял, даже не подозревая об их существовании в теории.

Однако моё красноречие действовало не на всех так, как я рассчитывал. Среди заседателей мы заметили двух пожилых женщин — под номерами семь и восемь. Различать их можно было только по этим номерам: они оказались удивительно похожи друг на друга. И вели себя откровенно враждебно: вопреки закону, прямо во время заседаний они убеждали остальных коллег в нашей заведомой виновности. Подобные обсуждения допустимы лишь в совещательной комнате при вынесении вердикта. Мы неоднократно подавали ходатайства с просьбой сделать им замечание, но председательствующий судья никак не реагировал. Эту проблему мне в итоге удалось решить — с помощью хитроумной многоходовой комбинации. О ней я расскажу чуть позже…

Зато неожиданным подспорьем в защите стали грубые фальсификации в протоколах допросов свидетелей. Некоторые из них были составлены следователем крайне небрежно: на документах явно виднелись подделанные подписи. Порой человек, стремясь навредить, невольно оказывает неоценимую услугу — именно такой случай и произошёл с нами. Тем временем, пока мои мысли были целиком поглощены судом, у Синицына вступил в законную силу новый приговор. Появился формальный повод для перевода — закон запрещал содержать в одной камере уже осуждённых и тех, чьё дело ещё не было рассмотрено.

Однако нетрудно догадаться, что причина не только в формальности. Мы с Синицыным слишком сдружились — осведомителей к себе не подпускали. К тому же в тюрьме принято страдать, а мы, напротив, общались «на одной волне»: без скандалов, без взаимных упрёков. Так что меня перевели в другую «хату» и подселили нового сокамерника — Алексея Рубахина из города Иванова. Он оказался арестован за убийство в драке. По его словам, проходил срочную службу в спецназе ГРУ — звучало сие внушительно. Мол, поэтому ударил и неумышленно лишил жизни оппонента.

На прогулке во дворике я не удержался и попросил его показать пару «секретных» ударов. Но либо он приукрасил своё прошлое, либо телевизор преувеличивал возможности бойцов этого подразделения: Алексей оказался совершенно не знаком с основами рукопашного боя. Пытаясь реабилитироваться в моих глазах, он поспешно добавил:

— Зато я могу бегать по горам во всём обмундировании, с пулемётом и боеприпасами! И при этом долго сохранять способность вести бой.

Я не мог сдержать искреннего смеха — давно так не веселился. Кстати, мы с ним жили в том же корпусе, что и с Синицыным, только на первом этаже, тогда как сорок девятая «хата» располагалась на втором.

Однажды, накануне очередного заседания, мы ждали начала процесса в специальной комнате. В этот день мой сын сумел передать мне пол‑литра самогона — лично в руки. По правилам всех, проходящих по одному делу, должны рассаживать в разные «боксы», но конвойные настолько привыкли к нам, что по нашей просьбе, помещали всех в один большой «бокс‑камеру». Всем оказалось удобно: мы вели себя смирно, «как пионеры», а им не приходилось лишний раз суетиться. Кто‑то протянул мне яблоко на закуску — больше у нас ничего съестного не имелось. Личные обыски, во время которых тщательно проверяют одежду, сумки и даже портфели с документами, проводились только по прибытии в следственный изолятор.

Я заранее придумал план: выпить горячительное по дороге «домой» в «автозаке», поближе к изолятору. Надеялся успеть расслабиться, но не запьянеть до обыска. Однако в тот день нас долго не вызывали в судебный зал — причины оставались неизвестными. Зачем терять время даром? Решил немного уменьшить содержимое мягкой тары из‑под майонеза. Именно в ней находился запретный напиток. Остальные подсудимые тактично отказались разделить со мной выпивку, и …граммов двести под яблочко приятно согрели желудок…

В тот день допрос оперативных работников — подчинённых Кунькина — проходил без участия присяжных, и я, что называется, дал волю остроте ума. Издевался над ними по полной программе — разумеется, в рамках дозволенного в зале суда.

Я отлично знал все тонкости оперативной работы, и мои вопросы один за другим ставили оперов в тупик. Они запинались, путались в показаниях, бросали растерянные взгляды друг на друга. Председательствующая уловила замешательство допрашиваемых сотрудников внутренних дел. И тут же перевела взгляд на меня, отметив про себя моё весьма необычное состояние. Трижды за заседание она заботливо осведомилась, хорошо ли я себя чувствую, и даже предложила перенести процесс — якобы из‑за беспокойства обо мне. Но я‑то понимал: это лишь способ дать операм время собраться с мыслями и лучше подготовиться к следующему заседанию. Такой поворот шёл вразрез с моими планами. Поэтому твёрдо заверил судью, что чувствую себя превосходно, — и это была чистая правда. В тот день моим бывшим коллегам крепко досталось: я основательно потрепал им нервы.

Но, за всё приходится платить. По закону сохранения энергии (и, видимо, по третьему закону Архимеда) моя нервная система тоже дала о себе знать. Я остро нуждался в расслаблении. Как только «автозак» тронулся в обратный путь, я без всякой закуски опустошил остатки алкоголя. И… меня, как говорят в народе, «развезло». На личный досмотр привели почти под руки — друзья едва удерживали. Сотрудники изолятора, чтобы не подводить конвойных, которые недоглядели за подопечным, пошли на уступку: разрешили подельникам отвести «заболевшего» прямо в камеру — без привычного «шмона». Да и искать, по сути, уже нечего: всё запрещённое в жидком виде благополучно перерабатывалось моим желудком.

Когда я вошёл в «хату», слегка пошатываясь, Рубахин как и судья до этого, сразу заметил моё состояние.

— Что с тобой? — спросил он.

Я лишь буркнул в ответ:

— Что‑то плохо себя чувствую.

И, не раздеваясь, прилёг на кровать. Сквозь навалившуюся дремоту уловил, как Алексей негромко пробормотал:

— А судя по запаху, ты прекрасно себя ощущаешь.

Наверное, позавидовал. И я его понимал — увы, поделиться мог только этим самым запахом…

Основным доказательством нашей «виновности» обвинение считало негласно записанные разговоры — по телефонам и в офисе, где, очевидно, заранее установили «жучок». Всего набралось шестьдесят одна аудиокассета.

Я выступал от имени всех подсудимых и неоднократно ходатайствовал о проведении фоноскопической (или, как её ещё называют, фонографической) экспертизы. Цель абсолютно ясна: идентифицировать голоса и проверить записи на следы фальсификации со стороны сотрудников УБОП. Но нам неизменно отказывали — сначала следователь, затем и суд.

Ирония ситуации проявилась в тот момент, когда прокурор на заседании выдвинул аналогичное ходатайство. Судья удовлетворила его просьбу мгновенно. «Неровно живём», — мелькнуло у меня в голове.

Адвокаты прояснили ситуацию: до своего последнего назначения Андреева‑Струнина работала обвинителем и была коллегой Торгуева. От этого её позиция стала понятнее — но доверия не прибавила. Да и защитники какие‑то странные: действуют по принципу «и нашим, и вашим». Выходит, рассчитывать можно лишь на присяжных: тот, кто привык обвинять, вряд ли способен искренне оправдать. И всё же все подсудимые в этом случае поддержали прокурора — редкий случай в судебной практике.

Был и ещё один примечательный эпизод. Сразу после того, как ходатайство обвинителя удовлетворили, он подошёл к моей клетке во время перерыва и спросил:

— Вы не будете возражать, если я направлю все аудиокассеты и сопутствующие материалы в местную федеральную службу безопасности? У меня там есть знакомые — они сделают экспертизу гораздо быстрее, чем московская лаборатория МВД.

Передо мной встала непростая дилемма. «Если у него там знакомые, — размышлял я, — он может попросить их составить ложное заключение. И тогда нас всех утопят с головой. С другой стороны, милицейская лаборатория в Москве перегружена: ждать результата придётся год, а то и больше. И ждать — не дома, а в тюрьме…».

Мысль бешено крутилась в голове: «Где наше не пропадало — рискну!».

— Лично я готов рискнуть, — ответил «главный мафиози». — Но как отнесутся к этому остальные подсудимые?

После короткого обсуждения все согласились с моим решением. По окончании заседания в тот день Сергей Юрьевич подошёл к моей клетке — той самой, где нас, словно зверей, держали на протяжении всего судебного процесса.

— Сон я видел: мы с тобой играли в шахматы, — бросил он коротко и уже собрался уходить.

— Вы не сказали о результате игры! — крикнул я ему вдогонку.

Он обернулся:

— Два‑один, ты выиграл.

«Неплохой сон, — подумалось мне. — Совсем неплохой. Главное, чтобы оказался „в руку“».

Именно здесь мне захотелось отвлечься от судебных тяжб и рассказать о собственных ночных видениях…

Примерно за три‑четыре месяца до ареста я возвращался с тренировки в офис на улице Ленина вместе с Игорем Шамаловым — мы ехали на моём новеньком «Мерседесе -1800 Турбо». Тогда я и поделился с ним сном, который привиделся накануне:

— Снится мне прошлой ночью, будто мы — почти все члены фонда «Селена» — почему‑то в тюрьме, в одной большой камере. Мы с тобой сидим на лавочке, рядом — Фурсаев, Ткаченко. Дальше — мой сын Сергей с братьями Галановыми… У двери — Калошин, а справа в углу стоят четверо молодых людей — незнакомых или малознакомых нам. Они курят и о чём‑то переговариваются. И что самое странное — в камере нет ни одного спального места для отдыха. К чему бы это?

Игорь рассмеялся и тут же указал на очевидные нестыковки:

— В‑первых, за что мы вообще можем оказаться в тюрьме? Во‑вторых, если мы «подельники» — нас по закону не могут держать в одной камере. В‑третьих, откуда там взяться незнакомым людям? И, в‑четвёртых, где же мы будем спать? Без «шконок» камер не бывает.

Друг рассуждал логично — возразить было нечего. Но спустя примерно два года после того разговора, ожидая начала суда, мы все вместе оказались в одном «боксе». И вдруг в голове, что‑то щёлкнуло. Словно дежавю.

— Осмотрись и вспомни, что я тебе однажды рассказывал о своём сне, — обратился я к Шамалову.

У Игоря отличная память — он чётко, по порядку, воспроизвёл вслух, что запомнил из моего видения. И поразительно: всё совпало до мельчайших деталей. Я до сих пор не могу объяснить, как такое возможно. Но факт остаётся фактом — ночные грезы оказались пророческими…

По привычке забегу чуть вперёд — снова мне приснился сон, и снова здесь, в тюрьме. Вижу: мчусь по родным улицам Кинешмы на ярко‑красном мотоцикле, в надёжном мотошлеме — всё, как должно быть. Вокруг — начало осени: листья на деревьях пожелтели, кое‑где уже осыпались, шуршат под колёсами. Мой маршрут — до конечной автобусной остановки «Томна» и обратно, к району фабрики № 2, где, когда‑то жил. Я невольно всматриваюсь в фигуры на остановках, ищу знакомые лица… Странное дело: в те годы — с 1992‑го по 2010‑й — у меня и в мыслях не было покупать мотоцикл, хотя их искренне любил. Ведь с 1972‑го по 1992‑й я сменил несколько моделей — но то было так давно, будто в другой жизни…

Спустя пару дней сон повторился почти в точности — только на этот раз шлема на мне не было. А я никогда не относился к своей безопасности легкомысленно. Об этих видениях я рассказал своим товарищам — «подельникам», как мы друг друга называли. Мы сидели в большом боксе, ждали суда, коротали время за разговорами. И вот я делюсь сном — дело было весной 2009‑го. К моим сновидениям товарищи отнеслись на удивление серьёзно. Вера в их «знаковость» среди «собратьев по несчастью» оказалась на удивление крепка. К тому времени все понимали: уголовное дело, что называется, дышит на ладан. Но домой хотелось уже сейчас. И вот мои друзья начали мягко, почти незаметно, подталкивать меня к мысли: а может, не осень была во сне, а весна? Может, на деревьях не пожелтевшие листья, а только-только распустившиеся? А жёлтые — это прошлогодние, они просто лежат на земле…

Однако я не поддавался на эти уговоры. Истина — она одна. Да, друзья пытались подстроить мой сон под свои надежды, но жизнь распорядилась иначе — и всё же в чём‑то видение вновь оказалось пророческим. Мы вышли на свободу 18 сентября 2009 года — а спустя время я понял: он не лгал, просто опережал события. Весной 2010‑го один знакомый, зная мою давнюю любовь к мотоциклам, предложил купить у него «Хонду» — семилетнюю, но в отличном состоянии, двигатель в тысячу кубов, и совсем недорого. Я не раздумывал — купил. И, конечно же, она была ярко‑красного цвета. Чтобы окончательно «замкнуть» цепочку судьбы, я однажды прокатился по тому самому маршруту, который видел во сне. О мотоциклах я могу говорить бесконечно, но пора вернуться к рассказу о суде…

Для проведения фонографической экспертизы требовались безупречные образцы голоса: чистые, чёткие, записанные на профессиональной аппаратуре, без малейших посторонних шумов. Адвокаты убедили своих подзащитных отказаться от предоставления таких образцов — процедура была добровольной, и все, за исключением меня и Шамалова, решили не помогать экспертам. Нас двоих записали с соблюдением всех правил, а голоса остальных фигурантов дела пришлось извлекать из их выступлений в суде. Тогда весь процесс фиксировался на звуковую аппаратуру, но качество этих записей, как выяснилось много позже — уже после завершения экспертизы, — не дотягивало до стандартов, необходимых для столь тонкого исследования. На тот момент все подсудимые с замиранием сердца ожидали результатов экспертизы — тех самых, что могли кардинально изменить наши судьбы. И вскоре появилась ещё одна причина для тревоги… О ней я расскажу чуть позже.

24 декабря 2008 года прокурор нанёс мне неожиданный и мощный удар по этому делу. Было очевидно, что он тщательно к нему подготовился. С едва заметной, загадочной улыбкой он обратился к суду:

— Ваша честь, разрешите задать несколько вопросов Владимиру Юрьевичу о работе фонда «Селена», в частности — о его роли в нём, а также о роли всех подсудимых?

Андреева‑Струнина, похоже, заранее знавшая, что последует в ближайшие полчаса, спокойно ответила:

— Да, да, конечно. Задавайте.

И государственный обвинитель приступил к допросу — я бы даже назвал это блицкригом, словно шахматист разыгрывал заранее продуманную партию. Я едва успевал отвечать на шквал отточенных, порой откровенно провокационных вопросов. Они обрушивались один за другим, выстроенные в строгой последовательности, иногда повторяясь в слегка изменённой форме. Председательствующая судья не оставалась в стороне — она всячески помогала прокурору. По сути, они вдвоём устроили мне перекрёстный допрос — метод, хорошо известный по пособиям о тактике ведения расследования. Вскоре к этому «представлению» подключились и адвокаты. Даже присяжные не остались безучастными: они, якобы, подавали записки с вопросами председательствующей. Впрочем, в их авторстве я имел все основания сомневаться — слишком уж профессиональным выглядел подход для обычных российских пенсионеров…

Внезапно в памяти всплыла давняя сцена: институтская драка с картёжниками. После того как боксёр, бросившийся на меня первым, был повержен, на меня набросились почти все присутствующие — включая тех, кого я считал друзьями. Ещё одна нить, связывающая настоящее с прошлым… По крайней мере, в моей памяти. Я отвечал на все вопросы, без какой‑либо подготовки. Спасло то, что выдумывать ничего не приходилось — и даже лгать не было нужды. Но и правду в суде нужно излагать с осторожностью: любое сказанное слово можно повернуть в самую неожиданную сторону. А «мастеров красноречия», умеющих ловко жонглировать смыслами, в подобных заседаниях всегда хватало с избытком. По завершении этой неравной схватки ко мне тут же подошли несколько профессиональных защитников. Они рассыпались в комплиментах, попутно оправдываясь: мол, своими наводящими вопросами они лишь помогали мне выпутаться из крайне непростой ситуации.

Однако этот день приготовил мне ещё один жестокий, почти сокрушительный удар… На процессе присутствовали моя супруга, и родная тётка по линии матери — Екатерина Ивановна Голубева. Она жила в Иванове, но часто навещала нас. После суда они с Наташей отправились в Кинешму на машине жены — «Ниве‑Тайге». За рулём, разумеется, сидела владелица. Уже стемнело, с неба валил густой снег, дорога покрылась коварным гололёдом. За Родниками со встречной полосы внезапно вылетела «Газель» — и произошло лобовое столкновение. Позже выяснилось: водитель попросту уснул за рулём. Об этой трагедии я узнал в тот же день — по тюремной почте, сразу после отбоя. Но никаких подробностей: кто‑то из «подельников» лишь обронил, что, похоже, имеется погибшая…

До сего момента я думал, что душевные муки достигли дна и дальше будет легче. Оказалось, всё, что происходило со мной до этого вечера, было лишь лёгкой разминкой перед настоящим кошмаром. Уснуть не получалось. Я метался в полудрёме, мозг плавился от панических мыслей, казалось, я схожу с ума. Сквозь гул в голове пробивался, чей‑то настойчивый, безжалостный голос:

— Ты должен выбрать, кому жить, кому умереть…

Я отказывался, молил не задавать этого вопроса, но голос долбил, долбил, долбил… Под утро я всё‑таки «выбрал» — мысленно прошептал: «Пусть выживет моя жена…» Это было мучительнейшее решение. А потом — провал, небытие.

На утренней проверке потребовал отвести меня к руководству СИЗО. Просьбу выполнили быстро, но, сколько бы я ни умолял дать возможность позвонить домой в присутствии сотрудников, чтобы узнать правду, мне неизменно отвечали: «Не положено!». В тот момент я бы сам придумал слово «сволочи», если бы его ещё не существовало. В тот же день меня привезли на суд. К моей клетке подошёл Фурсаев — к этому времени ему изменили меру пресечения на подписку о невыезде. Он рассказал кое-какие подробности:

— Шёл мокрый снег, уже стемнело, все машины на трассе ехали с включёнными фарами. «Газель» на скорости 70–80 километров в час врезалась лоб в лоб в вашу «Ниву» — та двигалась по своей полосе со скоростью 60 километров в час. От машины почти ничего не осталось. Спасатели буквально вырезали Наташу из груды мятого железа. У неё раздроблена челюсть и левая стопа, сломаны рука, рёбра, правая нога в колене. Она в реанимации, в тяжёлом состоянии. У Екатерины Ивановны тоже оказались сломаны рёбра… Она умерла.

Я смотрел на него, не в силах осознать услышанное, и пробормотал:

— От сломанных рёбер не умирают…

Оказалось, осколки кости проткнули лёгкое. А врачи в тот момент занимались моей женой, считая, что у Екатерины Ивановны повреждения не столь критичны и она может подождать…

Вернувшись в камеру, я не хотел выть от боли на глазах у всех. Чтобы справиться с отчаянием, выпросил себе карцер. На этот раз сам разыграл комбинацию с помещением туда — без помощи оперативников изолятора. В соответствии с принятым порядком попросился на приём к начальнику СИЗО №1 Л. М. Дайнеко. Поводом послужило то, что моего сына с завидной регулярностью наказывали — он почти безвылазно сидел в «трюме». Когда меня привели в кабинет начальника, там уже находились двое его заместителей — подполковники. Мне объяснили: Сергей страдает и будет наказываться за то, что огульно обозвал всех сотрудников гомосексуалистами.

Я ответил:

— Согласен, тут он перегнул палку. Таких у вас, может, процентов тридцать, зато ярко выраженных.

Полковник Дайнеко не сдержался и закричал:

— Что — сын, что — отец! Яблоко от яблони недалеко падает!

А мне как раз был нужен конфликт.

— Гляди, начальник, — бросил я в ответ, — ты ведь кинешемский, у тебя там семья живёт. Рано или поздно мы встретимся на узкой дорожке — вот тогда я тебе объясню и кто ты такой, и про яблочки…

Конечно, это перебор — на грани фола. Нервное напряжение достигло предела, и эмоции вырвались наружу. Дайнеко визжал, словно загнанный зверь, но я добился своего: получил заслуженные пятнадцать суток карцера. Сразу же объявил голодовку — не столько в знак протеста, сколько в попытке истязанием тела дать облегчение истерзанной душе. В карцере, в полной тишине, я, наконец, дал волю чувствам. Слезы лились ручьём, словно прорвало плотину. Завыл в голос — глухо, отчаянно, — а потом истово, от всей души помолился. И постепенно пришло долгожданное облегчение — будто тяжёлый камень, давивший на грудь, внезапно исчез.

В эти часы я чётко осознал: «война без правил» ещё не окончена. Нужно продолжать жить, бороться с беззаконием — и, в конечном счёте, победить. «Даже в самой худшей судьбе есть возможности для счастливых перемен», — утверждал Эразм Роттердамский (28 октября 1466 — 12 июля 1536), голландский философ и мыслитель. И он казался абсолютно прав. На следующее утро я проспал проверку. В 7:30 «граждане начальники» грубо растолкали дремлющее тело. Глядя на них мутными глазами, я пробормотал:

— О, зелёные человечки!

Имел в виду, естественно, их форму — она действительно зелёного цвета. Сотрудники, конечно, знали о моём положении и решили, что у меня «поехала крыша».

— Где? — абсолютно серьезно спросил кто‑то из них.

— Так это вы, — ответил я.

Этот короткий, почти анекдотичный диалог разлетелся по всей тюрьме — причём, что интересно, не от меня. Прозвище «зелёные человечки» намертво прилипло к сотрудникам следственного изолятора: за глаза их теперь называли только так.

Тем временем в суде предвзятость председательствующей только усиливалась. На наш взгляд, Андреева‑Струнина допускала явные процессуальные нарушения — о чём мы с адвокатами не раз ей заявляли. И я решил: не пропадать же зря голодовке, начатой в карцере. Попросил слова, ещё раз подробно изложил все претензии к ведению процесса и официально объявил голодовку «под судебный протокол» — в знак протеста против нарушений. Андреевой‑Струниной это явно пришлось не по вкусу. Она оказалась не готова к такому повороту. С тех пор каждое заседание начиналось с одного и того же вопроса:

— Владимир Юрьевич, вы не надумали прекратить голодовку?

А я неизменно отвечал:

— Нет, Ваша честь, не надумал.

Как отмечено мною ранее, старшиной коллегии присяжных выбрали бывшего сотрудника милиции — человека с цепким взглядом и выправкой, выдававшей годы службы. И, как я и предполагал, он быстро разобрался, что здесь происходит: в зале царил откровенный беспредел. Без каких‑либо юридических доказательств людей обвиняли в совершении тяжких и особо тяжких преступлений — словно судьбы их были предрешены ещё до начала процесса. Что‑то в этой несправедливости задело за живое: чисто из человеческих побуждений он стал сочувствовать нам. Порой едва заметно кивал мне или чуть приподнимал бровь — мол, хорошо выступил, убедительно. Делал он это украдкой, полагая, что никто не замечает этих знаков, но от внимания профессионального судьи подобные нюансы не могли ускользнуть…

Вдруг однажды она зачитала рапорт — якобы, написанный судебным приставом. В нём говорилось, что тот на автобусной остановке видел защитника одного из подсудимых, о чём‑то говорившим со старшиной присяжных заседателей. А это — прямое нарушение закона. Правда, только в том случае, если они вели беседу о рассматриваемом деле. Оба фигуранта этого рапорта были уже в преклонных годах, оба заметно хромали на правую ногу. Вот и разговорились о своих «болячках» — о давней травме, о ноющих суставах, о том, как нелегко даётся каждый шаг. И скрывать этого в суде они не стали: просто и откровенно рассказали, о чём шла речь. Однако, несмотря на то, что все подсудимые и их адвокаты решительно выступили против отстранения присяжного от рассмотрения дела, судья удалила его из зала — навсегда.

В перерыве ко мне подошёл С. Ю. Торгуев. В его голосе, как мне показалось, сквозило едва уловимое злорадство:

— Ну что, больше сочувствовать вам некому. Готовьтесь к большим срокам в колонии.

Ранее мы не раз вели с ним разговоры, и всегда я соблюдал субординацию, держался сдержанно и корректно. Но тут не сдержался — слова вырвались сами собой, резкие, обжигающие:

— Через три дня увидишь достойный ответ!

Он замер на мгновение, словно ошарашенный моей грубостью, растерянно моргнул и отошёл в сторону, не найдя что ответить.

Ровно на третий день после этого разговора один из адвокатов, сидевших прямо напротив моего «подельника» Сергея Булеева, заметил у того под лавкой белый предмет и тут же сообщил об этом. Сергей поднял руку и, получив разрешение председательствующей, произнёс:

— Ваша честь, у меня под лавкой лежит какой‑то конверт.

Судья велела посмотреть, что в нём.

Булеев не спеша поднял с пола большой конверт, неторопливо открыл его и, чуть помедлив, произнёс:

— Ваша честь, здесь какие‑то фотографии. Присяжная номер семь…

— Срочно передайте конверт мне! — властно приказала председательствующая.

Один из приставов подошёл к клетке, забрал у подсудимого бумажный пакет и передал судье. Оказалось, в конверте лежали несколько фотографий. На них чётко видно, как присяжная № 7 держит в руке купюру в пять тысяч рублей, а рядом с ней стоит наш общественный защитник, Мельников! Я посмотрел в упор на прокурора и улыбнулся. Тот опустил голову и покраснел, словно варёный рак. Он всё понял: «война без правил»… И не мы ее развязали.

Между тем судья пригласила присяжного заседателя к трибуне и строго спросила:

— Это вы на фотографии?

Получив утвердительный ответ, она продолжила:

— А что здесь происходит?

На этот простой вопрос внятного ответа не последовало. Общественный защитник тоже находился в зале, поэтому все вопросы и ответы повторились. В одночасье оба «запамятовали»: один, якобы, просил разменять денежную купюру, а у другого при себе разменных денег не оказалось. Этот, казалось бы, непримечательный факт оказался зафиксированным на видеокамеру — из машины с затемнёнными стёклами. С записи были изготовлены фотографии. Сейчас, спустя много лет, я могу с холодной гордостью признаться: та сложнейшая операция, продуманная до мельчайших деталей, была разработана лично мной — за глухими стенами каземата, в тишине одиночной камеры, где каждый час тянулся, словно вечность. Там, в четырёх голых стенах, под мерный стук шагов надзирателя за дверью, я выстраивал каждый шаг, просчитывал каждую реакцию, взвешивал каждое слово. Это был не просто план — это шахматная партия против системы, где я играл чёрными, но всё равно поставил мат.

Судья, как это уже стало обычным делом, попросила подняться меня и выяснила:

— Хочу услышать ваше мнение по поводу возможности дальнейшего пребывания присяжного заседателя в коллегии.

Она не сомневалась, что я, настроенного явно против нас присяжного, постараюсь устранить из коллегии. Все присутствующие в зале полагали точно так же. Но неожиданно для всех «главный мафиози» произнёс:

— Ваша честь, господа присяжные заседатели! Подсудимым надоели эти провокации со стороны правоохранительных органов. То одного присяжного «случайно видят» с адвокатом на остановке, то другого — опять же «случайно» фотографируют с деньгами в руке. Сколько можно? Думаю, все понимают, что подсудимые этого сделать физически не могут. Поэтому я настаиваю: заседателя № 7 следует оставить на рассмотрении данного уголовного дела!

Если бы членам коллегии по регламенту разрешалось аплодировать в суде, думаю, они сделали бы это — не сговариваясь, разом. Подсудимые, до конца не осознававшие моих замыслов, тем не менее, единогласно поддержали меня. Адвокаты, хоть и пребывали в полной растерянности, тоже кивнули в знак согласия.

Между тем новым старшиной избрали женщину — умудрённую опытом, с твёрдым взглядом и осанистой выправкой. Бывшая учительница, она, несмотря на внешнюю строгость, оказалась по‑настоящему справедливой в душе. Подсудимые ей искренне благодарны — как, впрочем, и остальным заседателям, сохранившим беспристрастность. Кстати, присяжная № 8, которая, подобно скомпрометированной коллеге № 7, относилась к нам с явной предвзятостью, на процесс больше не явилась. Судья сухо сообщила, что та заболела. В голосе её не было ни тени сомнения — будто заранее заготовленная фраза. Если бы после этого инцидента меня спросили: «Верите ли вы в то, что присяжные заседатели могут быть „подставными“ со стороны заинтересованных в процессе лиц?», я бы ответил без колебаний: «Убеждён, что в нашей судебной системе это встречается сплошь и рядом!».

Шёл семнадцатый день моего пребывания в карцере — и семнадцатый день голодовки. Андреева‑Струнина, открывая последние заседания, неизменно начинала с вопроса о самочувствии. Она не могла не замечать, как осунулось моё лицо, как проступили скулы, а глаза впали глубже обычного. Я действительно довёл организм до предела. И вот, прямо во время очередного выступления на слушании дела, силы оставили меня — я начал оседать. Товарищи едва успели подхватить под руки, удержав от падения на холодный пол зала суда. Председательствующая тут же вызвала скорую помощь и объявила перерыв в заседании. Медики прибыли на удивление быстро: что‑то вкололи от повышенного давления, измерили пульс, осмотрели. В итоге, к явному удовлетворению судьи, я был вынужден объявить о прекращении голодовки — не из слабости, а по необходимости.

Однако и этот факт умудрился использовать с максимальной пользой для себя… По возвращении в изолятор я немедленно попросился на приём к заместителю начальника СИЗО по оперативной работе — Г. Н. Крупскому. При этом в качестве условия окончания голодовки выдвинул единственное требование: перевести меня в одиночную камеру.

—Одиночества хочу, — выдохнул я. — Устал от людей до такой степени, что каждый голос режет слух. Больше не могу преодолевать желание избивать преступников, с которыми нахожусь целые сутки. Тошнит от «оборотней в погонах», насильников, убийц…

Несколько эпизодов рукоприкладства с моей стороны, безусловно, были известны Григорию Николаевичу. Он понял меня с полуслова и велел написать заявление на его имя.

— В качестве причины перевода укажите страх быть растерзанным бывшими сотрудниками милиции, — посоветовал он.

Я невольно усмехнулся:

— Да вся тюрьма, зная меня, будет смеяться!

Но «гражданин начальник» оставался, предельно серьёзен:

— Иначе, — твёрдо произнёс он, — никак нельзя выполнить вашу просьбу.

«Ну, куда бедному крестьянину податься?» — с горькой усмешкой подумал я и взялся за ручку.

Прямо из «трюма» меня привели в камеру № 4 — на первом этаже. Внутри оказалась всего одна кровать, да и та в два яруса: видимо, других «шконок» в наличии не нашлось. Из окна, за высоким забором изолятора, виднелась одинокая берёзка. Любоваться ею после «голых» стен — такое тихое, почти забытое удовольствие, которое способен оценить лишь тот, кто сам провёл дни в тесной камере без единого проблеска природы. Зато в «хате», кроме постели, не было ровным счётом ничего: ни кружек, ни ложек, ни телевизора — даже кабеля для него не имелось.

Однако словно по волшебству, кто‑то нажал на невидимые кнопки: через «кормяк» дежурный подал посуду. Затем вдруг открылась дверь — и в камеру занесли старый, но исправный холодильник, а следом — магнитолу с кассетами. Последнее приобретение могло работать и на запись — и явно не входило в список разрешённых предметов в следственном изоляторе. Впоследствии, во время обысков, сотрудники требовали выложить на стол всё запрещённое. Магнитолу не спрячешь: я каждый раз послушно выкладывал её и кассеты. Но вместо того, чтобы изъять, они просили меня убрать «это» обратно — мол, оно мешает им писать акт о том, что ничего запрещённого не обнаружено. И я спокойно убирал музыкальный аппарат в тумбочку. Вот и выходит, что не все там плохие люди — далеко не все…

Однажды молодой сотрудник забрал алюминиевую ложку, ручку которой я заточил под нож — для резки хлеба, колбасы и прочих продуктов. После его ухода я связался с дежурным по корпусу, нажав кнопку вызова, и попросил пригласить своего земляка Юру. Тот сам не пришёл, но, видимо, догадался, чего я хочу: вскоре мне принесли другую алюминиевую ложку — не заточенную — со словами:

— Заточишь сам. Ту выбросили.

Сделать из ложки хозяйственный инструмент для резки продуктов, кстати, довольно просто: мягкий металл достаточно потереть под нужным углом о стальную ножку стола — пять минут, и готово.

Во время очередной поездки в суд кто‑то из друзей спросил:

— Холодильник работает?

— Не знаю, — ответил я. — После аварии, в которую попала жена, передачи, носит только старенькая мать, а ей не всегда это под силу. Так что в новой камере съестного — нуль, и холодильник отдыхает.

Зря я это сказал… Сразу по возвращении из суда «кормяк» в моей камере открывался раз пять: сотрудники передавали продукты от друзей. Это, конечно, было грубым нарушением всех правил — но от подобной заботы на глаза невольно навернулась слеза. Холодильник быстро наполнился доверху: колбасы, сыры, рыба, какие‑то деликатесы…

На следующий день в «боксе» ожидания я спросил у «подельников»:

— Кто вчера продукты передал? Сижу один, столько мне не съесть — давайте часть верну.

Никто не признался в совершении доброго дела. Пришлось набирать вес. Вскоре добрые люди принесли цветной телевизор — не тот, что следовал за мной из «хаты в хату», а другой, но тоже исправный. Протянули и кабель — на тридцать с лишним программ. Теперь моё пребывание здесь стало уже не тюрьмой, а чем‑то вроде санатория. Конечно, всё это происходило не без участия моих друзей. Но ведь кто‑то и из сотрудников изолятора пошёл навстречу — и это, пожалуй, самое важное.

Однако в суде наступил тот этап, когда все доказательства — и обвинения, и защиты — были тщательно изучены. Не хватало лишь результатов фоноскопической экспертизы, которую проводила лаборатория ФСБ по Ивановской области. Четыре месяца мы ждали заключения — специалистов, знакомых прокурору. Всё это время оставались в следственном изоляторе: нас никуда не возили, а председательствующая объявила перерыв в судебных заседаниях. Легко могли бы ждать на воле — но нас никто не отпускал…

Казалось бы, отдыхай после напряжённой борьбы в суде: ешь, гуляй во дворике на прогулках, спи. Кто‑то, возможно, мечтает о подобной жизни — правда, вряд ли в таких условиях. Но меня терзали не только обоснованные тревоги за здоровье супруги и за то, что творилось в доме без меня. В душе нарастали смутные сомнения насчёт правильности решения согласиться на проведение экспертизы именно в областной лаборатории ФСБ — организации с весьма неоднозначной репутацией. К тому же я взял на себя ответственность за близких друзей, и этот груз давил на совесть всё сильнее.

Шестого апреля 2009 года Андреева‑Струнина, наконец, зачитала результаты фоноскопической экспертизы — без участия присяжных, как и положено в подобных случаях. Результат оказался настолько ошеломляющим, что даже я при моем богатом милицейском опыте, не ожидал подобного. То, что эксперты уверенно не обнаружили ни моего голоса, ни голоса Шамалова на кассетах, удивило не так сильно — хотя при прослушивании я лично слышал интонации, очень похожие на наши. К тому же образцы голосов остальных подсудимых, взятые из судебных записей, не соответствовали стандартам качества, необходимым для экспертизы.

Но что по‑настоящему поразило, даже ошеломило, так это факт откровенного монтажа разговоров на самих аудиокассетах — осуществлённого оперативниками УБОПа. Монтаж оказался к тому же довольно грубым! Распечатки на бумаге вовсе не соответствовали тому, что было на фальсифицированных записях. Это — прямое нарушение Уголовного кодекса РФ, совершённое подчинёнными Кунькина. Речь идёт о ч. 3 ст. 303 УК РФ, предусматривающей наказание до семи лет лишения свободы. Более того, известно и конкретное лицо, совершившее это должностное преступление, — Алексей Романов. Впрочем, наказание преступников в погонах — не наша компетенция.

Я сидел на лавочке в своей клетке и думал: «Это — конец уголовному делу. Это — скорая свобода!». Конечно, если бы результаты этой объективной экспертизы были доведены до присяжных заседателей, вердикт однозначно оказался бы оправдательным. Но… не тут‑то было. Увы — снова проклятая «война без правил»… Прокурор внезапно отказался от всех негласно сделанных аудиозаписей как от доказательств обвинения — для большинства это стало полной неожиданностью. «Неожиданно для всех» — так я думал тогда… Но, очевидно, ошибался. Андреева‑Струнина, с едва заметной улыбкой — будто заранее знавшая о готовящемся для нас сюрпризе, — чётко разъяснила подсудимым и адвокатам: в этом случае мы не имеем права даже упоминать о проведённой экспертизе.

Её голос звучал ровно, почти буднично, но в интонации сквозила едва уловимая торжествующая нотка. Меня же она выделила особо — попросила встать и слушать стоя.

— Подсудимый, встаньте, — произнесла она властно, перекрывая шёпот в зале. — И слушайте внимательно.

Я поднялся. На меня смотрели: адвокаты, другие подсудимые, приставы у двери. Каждый взгляд будто давил, усиливая ощущение ловушки. Видимо, это было сделано специально — чтобы лучше усвоил и… даже думать не мог об использовании «джокера». В тот момент я отчётливо понял: это не просто формальность. Это демонстрация власти, предупреждение. Мол, не строй иллюзий — правила игры диктуем мы.

Судья выдержала короткую паузу, обвела взглядом зал и, остановившись на мне, чётко проговорила:

— Любые ссылки на результаты экспертизы в ходе дальнейших слушаний будут расцениваться, как попытка повлиять на ход процесса. Вам ясно?

— Да, — ответил я коротко, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри всё кипело.

Она кивнула, словно удовлетворённая моей покорностью, и разрешила сесть. Но ощущение, что меня только что поставили на место, осталось — тяжёлое, липкое, будто невидимые цепи сомкнулись вокруг запястий.

В зале снова зашуршали бумаги, задвигались стулья, возобновился приглушённый гул голосов. А я сидел, глядя перед собой, и мысленно повторял: «Значит, так… Значит, игра продолжается. Но теперь я точно знаю — она идёт не по правилам. Зачем же мы так долго ждали столь важной экспертизы? Тем более — в условиях тюрьмы?». Однако противника следовало уважать за столь продуманный ход — мы это оценили. Но тут же принялись усиленно искать достойный ответ, причём, не нарушая УПК РФ, то есть процессуального закона.

В ходе выступления перед присяжными заседателями я высказался примерно так:

— Не могу вам, господа присяжные, сказать так, как следовало бы — закон не позволяет «крепких» выражений. Но вы наверняка помните: какие‑то аудиозаписи отправлялись, на какую‑то экспертизу, а вас в это время отправили на перерыв до её завершения. Прошло уже немало времени, а вас так и не ознакомили с результатами. Объяснить причину этого я, увы, не могу, хоть и знаю её. А вас прошу просто задуматься: почему в этом простом деле напустили столько тумана?

При этом не дал повода для замечания со стороны судьи, но откровенный намёк на очередную фальсификацию прозвучал ясно. И, думаю, народные представители меня поняли.

Интересные события тем временем разворачивались и в тюрьме. У «смотрящего» по изолятору имелись определённые привилегии: по просьбе его могли ненадолго завести в любую камеру. Галанов воспользовался этим правом и зашёл ко мне посоветоваться. Один из сидельцев — бывший руководитель какого‑то гражданского предприятия — через родственников заплатил начальнику СИЗО Л. М. Дайнеко двести тысяч рублей за улучшенную «VIP‑камеру». Оказывается, такие «хаты» действительно существовали. Но начальник деньги взял, а ожидания бывшего руководителя обманул. Теперь «обведённый вокруг пальца» арестованный готов был написать заявление на «хозяина» — так зэки называли начальника СИЗО. Он спрашивал совета или разрешения на свои действия у «смотрящих».

Дело серьёзное: за жалобу на самого «хозяина» могли спросить… да ещё и свои же арестованные. Галанов брать ответственность на себя не решился и попытался созвониться со своего «секретного мобильника» с человеком, авторитет которого для всей «братвы» был непререкаем. Но тот просто сбрасывал звонки с незнакомого номера. В итоге «смотрящий» заглянул в мою одиночную камеру за советом. Я высказал Максиму своё мнение негромко, с глазу на глаз:

— Пусть «обманутый и оскорблённый» пишет официальное заявление. Может, зажравшийся руководитель изолятора ответит за взятку. А если у кого возникнет вопрос, почему на «хозяина маляву накатали», — возьму всё на себя. Так что не переживай…

На следующий день в мою «хату» пришла утренняя проверка во главе с подполковником Г. Н. Крупским. Он вошёл в камеру один и приказал сопровождающим запереть за собой дверь. «Сейчас будет бить», — пронеслось в голове. Я внутренне собрался, приготовившись к ответным действиям. Однако когда мы остались вдвоём, Крупский сел за стол, снял форменную фуражку и неожиданно спросил:

— Чаем‑то угостишь?

— Конечно, товарищ подполковник, — ответил я.

Включил кипятильник, и через минуту чай готов — и для него, и для меня.

— А что, вы решили Дайнеко в камеру определить? — поинтересовался мой «гость».

Я растерялся — настолько меня удивила его осведомлённость. Затем, справившись с эмоциями, с лёгкой улыбкой произнёс:

— Однако вы свой хлеб не зря едите, гражданин начальник.

После небольшой паузы добавил, зная желание заместителя стать начальником учреждения:

— Лично вы хотите этого?

— Это не моя война, а ваша, и решать вам, — покачал он головой.

С этими словами и ушёл, оставив меня в раздумьях.

И всё-таки у нас получилось: факт вручения взятки подтвердился. К расследованию подключилось ФСБ — и вскоре Дайнеко, словно по иронии судьбы, оказался в стенах родного заведения, но уже в роли арестованного. Его поместили в отдельную одиночную камеру — «маятник судьбы» качнулся в противоположную сторону, безжалостно и неотвратимо. Много лет спустя, вспоминая тот эпизод, я невольно задумался: а, может, мы зря приписали успех себе? Скорее всего, федеральная служба давно располагала сведениями о том, что у начальника СИЗО№1 , мягко говоря, «не очень чистые руки». Просто, исходя из своих оперативных соображений, они решили использовать ситуацию в своих интересах — пустить дело в ход через «братву». «Мы тут ни при чём, — словно говорили они. — Один зэк решил написать заявление, другие его поддержали — и пришлось подключиться уже по факту свершившегося. В конце концов, впереди — общение с новым начальником СИЗО. Зачем настраивать его против себя?». Как ни крути, эта догадка казалась довольно близкой к реальности…

29 апреля 2009 года обвинение придумало очередной провокационный ход — и, увы, я невольно помог им в этом. Во время очередного заседания, когда присяжные в зале не присутствовали, я, не сдержавшись, выступил по процессуальным вопросам:

— Ваша Честь, уголовное дело по существу рассматривается уже больше года, и порой просто не хватает сил выслушивать явный бред, выдаваемый за доказательства нашей вины. Прошу прощения, но порой суд буквально превращается в балаган.

За эти слова — или, скорее, используя их как удобный повод — Андреева‑Струнина удалила меня из зала суда до окончания прений. Она усмотрела в моей фразе «нарушение порядка»…

Я был абсолютно убеждён: этот шаг был заранее согласован с прокурором. Они искали повод, готовы были прицепиться к любым моим словам. По сути, я не сказал ничего экстраординарного — просто мешал обвинению плести свои коварные сети. А председательствующая, казалось, почти открыто выступала на стороне прокурора. В её глазах, как я догадывался, моё отсутствие должно было дать возможность запутать юридически неграмотных «подельников» хитрыми вопросами. Адвокатов, впрочем, в расчёт никто не брал. Без реальной защиты обвинение могло представить всё судебное следствие в выгодном для себя свете — и тогда прощай, свобода… Надолго.

Но для чего же существует тюремная почта, если не для того, чтобы делиться информацией и давать советы тем, кто в них отчаянно нуждается? Надо мной шёл суд — и он шёл без меня. Нонсенс! Два с половиной месяца я провёл в одиночной камере, не покидая её стен — прогулки во дворике едва ли можно считать выходом в мир. Что делать? Этот вопрос терзал меня днём и ночью, не давая покоя. И, наконец, решение пришло — простое, надёжное, почти гениальное. Нужно подсудимым заявить ходатайство перед судом: у них, дескать, накопилось множество вопросов — именно ко мне. Они, мол, во время процесса не нарушали порядка, а значит, никто не вправе лишить их законного права задать вопросы любому из «соучастников».

Именно поэтому 16 июля того же года меня — можно сказать, вынужденно — привезли в суд. И обвинитель, и председательствующая явно не обрадовались этому факту. Странно, но и среди адвокатов особого восторга я не заметил. Теперь настала моя очередь делать ход. Я ходатайствовал о предоставлении мне судебных протоколов всех заседаний, прошедших в моё отсутствие. Сначала председательствующая отказала — резко, категорично. Но уже на следующий день она, словно передумав, принесла на слушание дела требуемые документы — сначала за первые семь дней, затем ещё за семь… И так — пока я не «наверстал упущенное». В тот момент мне вдруг вспомнился случай из школьных лет: как я догонял пропущенный по болезни материал по физике. Вот они, невидимые нити, связующие прошлое с настоящим — и наоборот. В итоге к прениям я подготовился основательно — и помог подготовиться всем своим друзьям.

В суде произошла ещё одна примечательная история. Рассматривался эпизод о разбое — якобы, совершённом под моим руководством. Странность заключалась в том, что людей, которых обвиняли в этом преступлении, я до ареста толком и не знал. Речь шла об Александре Обломове и Артёме Белове. Ко мне подошёл прокурор Сергей Юрьевич и, стараясь говорить непринуждённо, ненавязчиво предложил:

— Ты сегодня помолчи. Все понимают, что к этому ты отношения не имеешь. Виновные получат за свои дела лет по семь — тебе‑то, какое дело?

— Хорошо, — ответил я, — но вы, в свою очередь, откажитесь от обвинения меня по этому эпизоду. Буду молчать «как рыба об лед».

— Но меня за это просто уволят! — возразил государственный обвинитель.

Я не смог сдержать ухмылки и с едва заметной ехидцей произнёс:

— А меня посадят! Ведь вы этого добиваетесь?

Переговоры зашли в тупик. Однако по итогам судебного расследования этот эпизод утратил все признаки преступления — те самые, что следствие с таким старанием нарисовало… Не без моего участия эти «признаки» перестали быть таковыми. Странные сложились у меня отношения с государственным обвинителем. Мы явно уважали друг друга — неприязни не испытывали, общались почти как коллеги, зачастую используя юридические термины. Но интересы наши оказались диаметрально противоположными: он стоял на страже обвинения, я же боролся за собственную свободу.

После допроса всех свидетелей Торгуев в очередной раз подошёл к моей клетке — с весьма коварным предложением. Его слова звучали почти как исповедь:

— Владимир Юрьевич, признаю — я проиграл. Но вы же умный человек и должны понимать: просто так вас никто не отпустит. Вы уже три с лишним года просидели в изоляторе — можно сказать, ни за что. А за это и следователей, и оперативников, и их начальников надо сажать на ваше место. Но на это никто не пойдёт. Поэтому возьмите‑ка на себя каждый, скажем, один эпизодик из перечня вменяемых преступлений. Я обещаю: буду просить для всех вас сроки в пределах того, что вы уже отсидели. И прямо из здания суда пойдёте домой.

Все подсудимые замерли в ожидании моего ответа. Почти не задумываясь, ответил:

— Согласен. Но при условии, что и вы возьмёте на себя хотя бы один эпизодик преступления из нашего списка.

Я всем существом ощутил неслышные аплодисменты тех, кто находился рядом в клетках. Прокурор молча отошёл от меня. «Война без правил» почти отшумела…

Но впереди ждала ещё одна любопытная беседа — с подполковником Г. Н. Крупским. Он вошёл в мою четвёртую камеру точно так же, как и в прошлый раз, но с иным вопросом:

— По моим данным, ваше дело почти развалилось. Очевидно, что скоро вы покинете наше заведение. С одной стороны, сотрудники рады: надоело учитывать пожелания ваших друзей – «смотрящих». И установленный ими порядок. Но, с другой стороны, режим соблюдался, и все сидельцы вас слушали. Кого посоветуете предложить в качестве «смотрящего» за тюрьмой после вас вместо Галанова?

Я улыбнулся и ответил:

— Есть у меня один кандидат. И тюрьму знает, и его все знают. Это… Л. М. Дайнеко.

Крупский обиделся на мою шутку, встал и, уходя, бросил:

— Я думал, ты человек серьёзный.

А я такой, какой есть… Зачем мне лезть в вопросы, которые меня не касаются? Да и кто меня уполномочивал это делать?

Судебное следствие подошло к концу, и мы вступили в самую ответственную часть разбирательства — прения. Прокурор, сохраняя абсолютное хладнокровие, около двадцати пяти–тридцати минут рассуждал о «преступлениях», якобы совершённых нами, — не приводя при этом никаких доказательств. Как заметил один из адвокатов, принцип такого выступления прост: «Что тут говорить, всё и так доказано». 12 августа 2009 года мне предоставили право выступить. Одного дня судебного заседания не хватило — на следующий день я продолжил, с небольшими перерывами, методично разрушая обвинение по каждому пункту, подкрепляя свои слова убедительными аргументами. Но и тогда я не успел закончить. Лишь 14 августа, после обеда, я завершил свою речь.

Выступления адвокатов заняли ещё несколько дней. По оценкам подсудимых, они были разными: одни говорили убедительно, другие — не очень. Самая длительная по времени речь продлилась около двух часов. По окончании прений ко мне снова подошёл прокурор и с улыбкой произнёс:

— Вот, адвокаты говорили, говорили, а по сути, мало чего существенного сказали. Я считаю, что конкретно по обвинению хорошо выступили только ты и я.

Засмеяться я не посмел, но улыбку сдержать не смог…

Далее всё шло по протоколу: реплики к выступлениям в прениях, последнее слово подсудимых, напутственное слово председательствующего присяжным заседателям. И вот, 10 сентября 2009 года, они ушли в совещательную комнату выносить вердикт. Нам оставалось только ждать. Что‑то изменить или на что‑то повлиять мы уже не могли. Каждый день нас доставляли в здание суда, сажали всех в один бокс — и мы сидели, ждали, когда нас поднимут в зал заседаний. День, два, три, четыре… Напряжение нарастало с каждым часом, нервы оказались на грани срыва: ведь решалась наша судьба! Куда качнётся её «маятник»? Но снова и снова нас возвращали в СИЗО — и вновь наступали неопределённость и томительное ожидание. Что происходило в совещательной комнате, мы не знали. Информации — ноль. Общение — только между собой. Тишина, прерываемая лишь шагами конвоя и редкими фразами…

18 сентября, как обычно, нас привезли к областному суду. Мы сидели «в боксе», терпеливо ждали, как и в предыдущие дни. Вдруг послышались шаги конвоя, открылась дверь — всем надели на руки наручники. Это была привычная, почти рутинная процедура. Нас привели в просторный зал, где всегда проходили заседания, поместили в клетки и сняли «браслеты». Этот ритуал я никогда раньше не описывал в своих рассказах — настолько обыденным он казался для подсудимых. Наконец в зал важно вошли присяжные заседатели. Впереди шла их старшина, — с какими‑то бумагами в руках. И вдруг — она улыбнулась, глядя на нас! Впервые за всё время заседаний. Знала бы она, что значила для нас эта улыбка…

Мы стояли и слушали вердикт по каждому эпизоду. А у меня их было — как игрушек на новогодней ёлке. То и дело звучала моя фамилия. Вдох — и долгая задержка дыхания…

— Невиновен. И… единодушно.

Выдох. Именно «единодушно», а не «единогласно» — всё по протоколу. В зале сидела моя мама. Жена выписалась из больницы, но передвигалась ещё с трудом — её в суде не было. Снова глубокий вдох…

— Невиновен, единодушно.

И так — более двадцати раз.

Мои друзья тоже с замиранием сердца выслушивали вердикты, но — лишь по два‑три раза. Их обвинения, по сравнению с моими, оказались мизерными. Всё! Двери решеток открылись — и мы вышли к своим родственникам. В «звериных клетках» не осталось ни одного человека. Чистая победа! Абсолютно прав был Леонид Соловьёв (1906–1962), советский писатель, утверждавший: «Судьба и благоприятный случай всегда приходят на помощь тому, кто преисполнен решимости и борется до конца». У председательствующей на глазах стояли слёзы. О чем она сожалела??? У некоторых присяжных — тоже. Но у них они были искренними, не «крокодиловыми». Заседание суда в этот день формально продолжалось ещё некоторое время, но закончилось раньше обычного. В воздухе витало ощущение чего‑то завершённого, отпущенного — словно тяжёлый груз, наконец, упал с плеч.

Глава 3. И радости в глазах хватило на три дня

Мы стали свободны. Теперь на будущие слушания — уже без присяжных — предстояло приезжать самостоятельно. Хорошо помню тот момент: все арестованные встали перед дверью из зала заседаний и несколько минут ждали, когда конвой её откроет. Но теперь это нужно было делать самим. «Барская жизнь» закончилась. С другой стороны двери мы снова остановились — кто‑то ведь должен закрыть за нами этот «портал» в параллельный мир. Всё повторилось и на выходе из здания суда: рефлекс, от которого нам предстояло отвыкать. За стеклянными дверями кипела обычная жизнь: ходили люди, гудели машины… Но для нас всё это казалось чужим и непривычным. Мы чувствовали себя инопланетянами в собственном мире — страшно и странно.

Фурсаев с Жаровым уже успели привыкнуть к свободе: они больше года пребывали на воле. Друзья предложили:

— Присаживайся к нам в машину. У твоего дома уже полно встречающих.

Но во мне проснулось совсем другое желание:

— Давайте для начала прогуляемся пешком… До ближайшего храма. А потом уже — домой.

Церковь оказалась неподалёку, но была заперта изнутри на крепкие запоры. Я постучал — дверь открылась, однако служитель строго произнёс:

— Утренняя служба закончилась. Мы закрыты.

Я ответил миролюбиво:

— А нас только что выпустили из ада… Разрешите хотя бы свечки перед иконами поставить, да Господа поблагодарить за дарование нам свободы. Мы не местные, из Кинешмы, а сидели здесь в изоляторе более трёх лет…

Священник улыбнулся:

— Наш храм как раз числится от кинешемской епархии. Так что грех вам отказать. Заходите.

Я попросил Фурсаева купить мне свечи — мои карманы оказались абсолютно пусты. На коленях перед иконами, еле сдерживая слёзы, я поблагодарил Бога за всё, что Он для нас сделал, поставил свечи Святым и Спасителю…

Затем вышел на улицу и невольно поднял взор к небесам. Из‑за небольшого облачка, словно приветствуя, выглянуло любимое светило. Его тёплые лучи коснулись лица, будто дружеское прикосновение, — и на мгновение мир вокруг, наполнился светом и надеждой. Их так не хватало все эти годы.

Наконец оказался в машине друзей. Фурсаев спросил:

— Володя, чего желаешь выпить, пока едем? Коньяк, шампанское, виски?

Не задумываясь, ответил:

— Купи мне, пожалуйста,… недорогую бутылочку пива. Страх как по нему соскучился.

И я пил этот горьковатый напиток до самой Кинешмы, вылезая «по делам» через каждые десять километров.

Дома меня ждало настоящее столпотворение: собралось столько народу, что гости не помещались даже во дворе. Многие совали деньги в карманы — «на первое время». Разместить всех я, конечно, не смог. Кто‑то предложил:

— Поехали в бар «Вегу». Хозяин обещал предоставить зал под этот случай. Ну а оплатить…, скинемся там на месте.

Не стану подробно описывать все застолья — скажу лишь, что за три дня с разным составом друзей и знакомых посетил все питейные заведения города. Оплачивать мне нигде не позволили: кто‑то неизменно брал расходы на себя. Как сказал советский и российский писатель‑сатирик Михаил Жванецкий: «Алкоголь в малых дозах безвреден в любом количестве».

Однако следом наступили будни — тяжёлые, приземлённые, с ворохом житейских проблем, от которых мы успели отвыкнуть за годы заключения. Радость освобождения постепенно развеялась, словно утренний туман под жаркими лучами солнца. Требовалось срочно решать множество неотложных дел. Прежде всего — раздать долги, в которые без меня влезла семья. Частично провести ремонт дома: ворота гаража перекосились, а на его крыше сгнило всё ограждение — а ведь это, по сути, балкон, где любили бегать наши маленькие внучки. Клиентов для работы предстояло набирать буквально «с нуля» — за время моего отсутствия обо мне успели забыть. К тому же суд ещё не закончился: нужно было регулярно ездить в областной центр — за сотню километров — на заседания.

Лишь 27 ноября 2009 года областной суд, опираясь на вердикт присяжных, вынес оправдательный приговор с правом реабилитации. Однако радость оказалась преждевременной: государственный обвинитель С. Ю. Торгуев направил кассационное представление в Верховный Суд Российской Федерации. Приговор мог вступить в силу только после рассмотрения дела в высшей инстанции. Вновь повисла неопределённость — словно дамоклов меч над головой. Между тем приходилось работать почти сутками, чтобы хоть как‑то укрепить материальное положение семьи. Руководство Следственного комитета Ивановской области без проблем вернуло мне изъятые Курвиной личные накопления — но этих денег не хватило даже на то, чтобы полностью погасить семейные задолженности. Правда, стоит отметить: никто не требовал срочного возврата, даже не напоминал об этом.

Кассационное рассмотрение дела в высшей судебной инстанции назначили на 8 декабря 2010 года. В этот день наша судьба должна была решиться окончательно и бесповоротно.

Где‑то за месяц до этой даты мне приснился сон. Мы, якобы, утром вшестером ехали в Москву на белой «шестёрке» — стареньких «Жигулях». Цель волнительная: услышать окончательный вердикт по «нашему» уголовному делу. За рулём находился Николай Краснов. Приехали. Вошли в огромное здание, почему-то внешне напоминающее ивановский кинотеатр «Лодзь». Неожиданно рассмотрение представления обвинителя Торгуева закончилось быстро — и в нашу пользу. Меня даже во сне удивил тот факт, что столько народа поместились в российскую «классику», причём без использования багажника. К моим видениям друзья уже привыкли — точнее, к тому, что они порой сбываются. Когда я рассказал им о сне, все невольно обрадовались. Но при наступлении срока, ехать в столицу нашей непредсказуемой Родины, решились не все.

Опасения были вполне обоснованы: прямо в Верховном Суде РФ могли отменить оправдательный приговор областного суда и направить дело на новое рассмотрение. А нам при этом назначить меру пресечения — содержание под стражей. В таком случае мы бы оказались в наручниках прямо в зале высшей судебной инстанции. Затем, по общепринятому порядку, — московский следственный изолятор, этап в Иваново, в СИЗО, и снова — ожидание нового рассмотрения надоевшего «до чёртиков» дела. Эту перспективу каждый осознавал отчётливо. Те, кто не поехал, рассчитывали хотя бы встретить Новый год с семьёй. А там — «хоть трава не расти»…

Итак, в путь — вшестером! Совпадение с тем самым сном? Ещё какое… Помимо меня, в компании оказались Шамалов, Обломов, Булеев, мой сын Сергей — и за рулём белоснежного «Фольксвагена» шестой модели(!) — Николай Краснов(!). Будто кто‑то кадр из ночного видения перенёс в явь — но с едва заметной поправкой, словно художник в последний момент решил сменить некоторые детали. В ночном видении Николай сидел за рулём потрёпанной «шестёрки» — старых добрых «Жигулей» шестой модели, с потёртым салоном и чуть дребезжащим мотором. А тут — сияющий «Фольксваген», безупречный, новый, почти вызывающе современный. Одна и та же цифра — «шесть», одна и та же роль машины в картине, но совершенно разный образ.

Я невольно замер на мгновение, оглядывая нашу компанию. Многое совпадало до мельчайших деталей. Однако замена — «Жигули» на «Фольксваген» — словно трещина в зеркале сновидения, напоминание, что реальность крайне редко копирует сны досконально. Может сама судьба подмигивает, оставляя намёк? Кассационное рассмотрение дела назначено ровно на десять утра. Здание московского суда мы отыскали быстро: оно возвышалось над округой, огромное и внушительное, заметное издалека. Стали искать зал, где должна была решиться наша судьба, и вскоре обнаружили его — где‑то на третьем или четвёртом этаже.

На стене висело массивное электронное табло — холодный свидетель судебной рутины. Оно высвечивало очередность рассмотрения дел на этот день: около пятнадцати-двадцати уголовных процессов, и у всех — одно и то же время начала: десять часов утра. Российская судебная система, как всегда, умела удивлять. Часы неумолимо отсчитывали минуты, и вот уже стрелка перевалила за половину пятого вечера, а наша очередь всё ещё не подошла. Нервозность нарастала, словно тугой узел в груди. Масла в огонь подлил известный российский адвокат — я видел его по телевизору в связи с каким‑то громким делом, но фамилию запамятовал. Может, Генрих Падва… или Генри Резник? Он сам подошёл ко мне и озадачил коротким разговором. Уточнив, кто мы такие, откуда и по какому делу явились, произнёс с холодной прямотой:

— Обычно на вечер оставляют рассмотрение тех дел, приговоры по которым, как правило, отменяют, а фигурантов арестовывают прямо в зале суда.

«Ну, спасибо, дяденька из телевизора, утешил», — пронеслось у меня в голове. Наконец нас пригласили в зал. Помещение оказалось не таким уж и просторным, да и атмосфера в нём показалась гнетущей. Трое судей в строгих мантиях сидели за столом, словно три древних стража закона. Председательствующий предоставил слово представителю Генеральной прокуратуры РФ. Встала женщина средних лет и такого же телосложения и роста — подполковник юстиции. Она произнесла всего несколько фраз, и… члены суда разом поднялись и покинули зал. Мы замерли в недоумении: каждый из нас подготовил длинные, продуманные выступления, а нас даже не захотели выслушать!

Не выдержав, я обратился к представительнице прокуратуры:

— Извините, мы не расслышали, что вы сказали суду. Почему они встали и ушли?

Она лишь улыбнулась и спокойно ответила:

— Я сказала, что у Генеральной прокуратуры к вам нет претензий. Все обвинения снимаются.

Ещё мгновение — и мы бы взорвались криком «Ура!». С трудом сдержались, чтобы не выдать бурю эмоций. Вскоре судьи вернулись. Председательствующий зачитал кассационное определение: приговор Ивановского областного суда оставить без изменений!

Вот она, окончательная победа — реальная, осязаемая, долгожданная. Мы приходили в себя не сразу, даже когда уже уселись в машину Краснова.

— Николай, будь другом, — сказал я, — тормозни у ближайшей торговой точки. Куплю себе бутылку какой‑нибудь «шипучки»…

Заехали в огромный супермаркет. Все, кроме водителя, выбрали алкоголь на свой вкус — я взял бутылку недорогого шампанского. По дороге не спеша пил прямо из горлышка и быстро почувствовал, как радость захлёстывает меня с головой, затуманивая разум. Переполненный неописуемым ликованием, я вдруг задумчиво произнёс:

— Начну теперь готовить материалы по реабилитации. Сначала — для себя… Посмотрим, что получится, и решим, стоит ли браться за это дело для всех остальных.

Мои спутники молча кивнули — они были со мной согласны.

Чтобы предъявить иск к государству, предстояло пройти через лабиринт бюрократии: собрать ворох документов, перелистать и скопировать бессчётное множество страниц из материалов уголовного дела. А хранилось оно у судьи Андреевой‑Струниной… Я не питал иллюзий: она не испытывала ни малейшей симпатии к подсудимым — тем, кто, вопреки всем ожиданиям, одержал верх над ней и прокуратурой. Особенно ко мне — её главному оппоненту, осмелившемуся бросить вызов её авторитету. Меня до глубины души поразило, что иски следовало направлять не тем, чьи «заслуги» привели к тому, что свыше десятка невиновных людей провели более трёх лет в душных застенках СИЗО, а Министерству финансов России! Словно сама система стремилась стереть грань между виновными и пострадавшими, переложив ответственность на безликий бюджет.

Как писал наш современник, поэт, минчанин Илия Волков: «И я засел за словари, и пролистал их до зари». Так и я — вновь погрузился в изучение гражданского и гражданско‑процессуального кодексов России, причём куда глубже, чем когда‑то при сдаче экзаменов в Горьковской высшей школе милиции. Пришлось перелопатить уйму информации в интернете, собрать крупицы нужных сведений, словно собирая мозаику из осколков правды. Помимо копий бесчисленных «бумажек» из уголовного дела, требовались и справки из СИЗО: сколько раз я сидел в карцере, сколько раз объявлял голодовку, как часто был вынужден обращаться в медчасть… Список рос, словно снежный ком, катящийся с горы. И, разумеется, я не рассчитывал найти друзей или помощников в стенах ФСИН — там, где каждый шаг подчинён строгим правилам, а сочувствие — роскошь, недоступная служащим.

Пока я «отдыхал» в следственном изоляторе, жена с дочерью приобрели старенькую красную «Жигули» пятой модели. Общественный транспорт до города ходил плохо, а нужно было ещё возить внучек — Юлю и Карину — в детский садик. В выбранный день я сел за руль нашей семейной безотказной «пятёрки» — красной, потрёпанной, но верной спутницы, — и без задержек, минуя тихие утренние улицы, направился в областной суд. Он после громкого процесса, где мы проходили фигурантами, сменил место дислокации и обосновался в просторном, красивом здании на улице Фридриха Энгельса — той самой, где, когда‑то находился мой родной текстильный институт. Знакомые очертания улиц, но теперь они казались чужими, словно время переписало карту моей жизни.

По дороге я ловил себя на тревожных мыслях: как меня встретят? Какие препоны придумают, чтобы я не получил ни нужных документов, ни, соответственно, денег? В воображении рисовались картины: слуги Фемиды, спят и видят, как бы заставить меня споткнуться — хотя бы в вопросе реабилитации, — чтобы навсегда забыл о возможности посмеяться над ними, над их непогрешимостью. Но, несмотря на тяжёлые думы, отвлекавшие от дороги, добрался до «обители кривосудия» без происшествий. Захожу в высшую судебную инстанцию области — и замираю: у самых дверей стоят знакомые лица наших бывших конвоиров. В день моего визита они бдительно охраняли входные проёмы, но вместо привычной суровости на лицах — радость встречи.

По коридору важно вышагивали судебные приставы — те самые, кого я привык видеть в роли стражей порядка, а не собеседников. Это их логово, их территория, где каждый шаг выверен, а каждое слово взвешено. Я не ждал тёплой встречи. Но ошибся. И конвоиры, и приставы подходили ко мне с искренними улыбками, пожимали руку, спрашивали о делах и о причине приезда. Кто‑то даже проводил до нужного кабинета — туда, где заседал секретарь строгой судьи Андреевой‑Струниной: мужчина лет сорока пяти, худощавый, с лицом, будто высеченным из камня, — серьёзный, собранный, но не враждебный. После краткого приветствия и объяснения цели визита я протянул список необходимых документов. И — о чудо! — уже через час заверенные судом копии лежали передо мной на столе. Приятный сюрприз. Неожиданный, но оттого ещё более ценный.

Выйдя из здания областного суда куда раньше, чем рассчитывал, я решил позвонить заместителю начальника следственного изолятора по оперативной работе — Григорию Николаевичу Крупскому. Как я уже упоминал, мы пересекались с ним несколько раз, пока «ангажировал угол» в подведомственном ему учреждении. Кто дал мне его номер, уже не помню — скорее всего, кто‑то из бывших конвоиров, тех самых, что встретились мне в новом здании областного суда. Разговор с тюремным оперативником сложился примерно так:

— Здравствуйте, Григорий Николаевич. Вас беспокоит бывший узник…

Голос на том конце провода перебил меня:

— Владимир Юрьевич, ты что ли? Рад слышать тебя на свободе!

Я слегка опешил от столь дружеского тона, но быстро взял себя в руки:

— Взаимно. Мне нужны от вас некоторые справки — собираю материалы для реабилитации.

— Какие конкретно? — уточнил Крупский.

Ответы на эти вопросы я обдумал ещё по дороге, пока добирался до областного центра:

— С какого числа и по какое я пользовался вашим гостеприимством? Сколько раз и как долго «загорал» в карцерах и объявлял при этом голодовку? Как часто мне оказывалась медицинская помощь?

Григорий Николаевич ответил абсолютно спокойно:

— Так, в целом понял. Через пару часов подъезжай к заведению. Адрес‑то не забыл? Там спросишь, как меня найти. Я всё подготовлю.

«Как удачно складывается день», — мелькнуло у меня в голове. При этом бодро произнёс дежурное:

— Хорошо.

И он не обманул. Бывший надзиратель сдержал слово перед своим бывшим пленником. Честно говоря, этот человек всегда казался мне прекрасным профессионалом и, что немаловажно, довольно порядочным — насколько это возможно в его непростой профессии. Мы встретились с искренними улыбками и крепкими мужскими рукопожатиями. Без лишних слов он сразу выдал мне все требуемые бумаги. «Всё произошло слишком быстро, слишком гладко… В один день столько счастья — разве такое бывает?» — недоверчиво подумал я. Однако решил «ловить удачу» до конца. От следственного изолятора направился прямиком в районный Ленинский суд и оставил всю свою неожиданно лёгкую бумажную добычу вместе с соответствующим заявлением в секретариате.

Домой я возвращался в превосходном настроении. То, на что я планировал потратить не одну неделю и изрядное количество денег на бензин, удалось завершить за одну поездку. «Какие же хорошие люди мне попались, — размышлял я по дороге, вертя головой налево и направо. — Те самые, кто три с лишним года буквально глумились надо мной, сегодня помогли в сложном деле — без бюрократических проволочек, без препон… И до чего же красиво смотрится сочетание белоснежных березок и ярко зеленых сосен и елей». Точно подметил американский философ Ральф Уолдо Эмерсон (25.05.1803–27.04.1882): «Природу нельзя застигнуть неряшливой и полураздетой, она всегда прекрасна». Только мы не всегда замечаем её очарование.

По пути к областному суду мне было не до природных красот и философских размышлений. А теперь на душе вдруг появилось то самое ощущение, что так точно передал Владимир Семёнович Высоцкий в песне о сентиментальном боксёре: «И жить хорошо, и жизнь хороша!». Вернувшись домой, я не удержался и сразу же с воодушевлением поделился с супругой подробностями своей удачной экспедиции. Не забыв отметить и неожиданную теплоту встречи с бывшими истязателями.

Вскоре из Ленинского районного суда пришла повестка — с точным указанием даты рассмотрения моего иска. В документе была названа и федеральная судья — Егорова.

Разумеется, приехал вовремя. И представительница Фемиды не заставила себя долго ждать: женщина весьма приятной наружности, бальзаковского возраста, но стройная и подвижная, сразу внушала уважение. Представителем ответчика — Министерства финансов страны — оказалась тоже женщина, лет сорока двух. В дальнейшем выяснилось, что она весьма умна: впрочем, для опытного юриста столь серьёзной государственной организации высокий IQ, пожалуй, не роскошь, а профессиональная необходимость. В иске я указал сумму, которая сама по себе казалась нереальной, — пять миллионов российских рублей. Я и не рассчитывал на полное удовлетворение требований, эту цифру, что уж скрывать, «срисовал с потолка». «Дадут в десять раз меньше — буду рад до бескрайности, — думал я. — Хоть немного поправлю своё материальное положение».

Предсказуемо, финансовая часть моего иска представительнице Минфина пришлась не по душе.

— Даже жертвам террористических актов, точнее их родственникам, выплачивают не более одного миллиона рублей за смерть близких людей! Вы очень много просите, — заявила она.

Я ответил экспромтом — так быстро и точно, что невольно ощутил гордость за собственную находчивость:

— Что такое террористический акт? Это поломка государственной машины, сбой в её работе. Он выражается в том, что мощные спецслужбы со своим огромным штатом добровольных помощников и современной техникой подслушивания и подглядывания не смогли обеспечить безопасность российских граждан… А в нашем случае — исправная государственная машина в лице следственных органов умышленно давила своих подданных, попирая их права и свободы! И давила без повода и веской причины — сначала по полицейскому, а затем по судебному произволу…

Председательствующая посмотрела на меня с заметным удивлением: видимо, внешне я не производил впечатления настолько умного человека. Я лишь ухмыльнулся про себя: «Может, и выгляжу как идиот, но таковым по определению не являюсь». Между тем судья выслушала обе стороны внимательно, почти не перебивая, и удалилась в совещательную комнату — однако ненадолго. Когда Егорова зачитала резолютивную часть решения, я отчётливо расслышал лишь одно предложение:

— Выплатить два миллиона рублей.

Два миллиона! Целых два миллиона!... Если бы ситуация позволяла, я бы от радости подпрыгнул до потолка — но, увы, это был суд, серьёзное учреждение, где эмоции следовало держать при себе. По ситуации, раз иск оказался удовлетворен частично, наверное, стоило бы скорчить «кислое лицо» и негромко выкрикнуть: «Я буду обжаловать ваше решение!».

Но в моей возбуждённой голове крутилось совсем иное: «Это вторая победа над российской судебной системой! Теперь остаётся только ждать, когда постановление вступит в законную силу, а Министерство финансов России выполнит свои обязательства и перечислит мне всю сумму на специально открытую для этого сберегательную книжку». Ускорить этот процесс я, при всём желании, не мог. Поэтому, не теряя времени даром, приступил к сбору необходимых документов для своих друзей — бывших подсудимых. Чтобы мог официально представлять их интересы во всех инстанциях, мы оформили нотариально заверенные доверенности.

Однако несколько человек не спешили обращаться ко мне за помощью — я и не навязывался. Все заявленные иски рассмотрела та же судья Егорова. Согласно её постановлениям, были начислены разные, но весьма приличные суммы — от миллиона шестисот до миллиона восьмисот тысяч рублей. Один из тех, кто не имел ни малейшего отношения к благотворительному фонду, — Александр Обломов — неожиданно заявил примерно следующее:

— У меня есть кое‑что убойное для получения компенсации от государства. Не хочу озвучивать раньше времени… Поэтому я буду заниматься реабилитацией через своего адвоката. Уверен, что мне начислят сумму больше, чем у всех вас.

Я ответил миролюбиво:

— Как пожелаешь. На место твоего представителя я не напрашиваюсь.

Честно говоря, в душе я даже испытал облегчение: этот человек не стал моим клиентом. Вскоре после очередного рассмотрения дела одного из моих друзей, федеральная судья Егорова, уже практически выходя из зала суда, неожиданно обратилась ко мне:

— Имейте в виду, Владимир Юрьевич: лицам, ранее судимым, я назначу значительно меньший размер компенсации по реабилитации.

Стало ясно: сумма, начисленная Александру — человеку, неоднократно судимому в прошлом, — окажется куда меньше, чем у моих близких. Самолюбивый Обломов, разумеется, будет крайне недоволен. Так оно и вышло: весьма известный в области адвокат, как ни старался, ничего не смог изменить. Высказывал ли ему своё неудовольствие бывший подсудимый — мне неизвестно.

Помимо морального ущерба, который государство всё‑таки возместило, я планировал компенсировать и материальный вред, причинённый незаконным уголовным преследованием. Для этого снова предстояло собрать соответствующие документы и обратиться в тот самый суд, который вынес оправдательный приговор. Примерно через два месяца после описанных событий моё заявление рассматривала хорошо знакомая Андреева‑Струнина в здании областного суда. Любопытно, что во время судебного следствия считалось доказанным: мой ежемесячный доход составляет 140–150 тысяч рублей. Именно эти цифры неоднократно озвучивал прокурор. Соответственно, и ущерб от уголовного преследования я подсчитывал, исходя из них.

Но реальность оказалась куда прозаичнее: мне возместили ущерб как безработному — всего 480 тысяч рублей за три с лишним года. Вот она, справедливость российской Фемиды во всей красе… Меня не покидает убеждение: таким своеобразным путём судья попросту свела со мной счёты. Тем не менее, свои финансовые проблемы я решил. Приятно удивило, что с выплатой немалых денег не возникло никаких проблем: государство откупилось от нас с завидной лёгкостью — быстро, без проволочек, словно поставив галочку напротив пункта «урегулировано».

«Там, где деньги, там — дьявол», — изрёк в своё время государственный деятель Российской империи Пётр Аркадьевич Столыпин (14.04.1862–5.09.1911). И я с ним, без сомнения, согласен. Справедливость этого утверждения подтвердили и несколько забавных случаев с моими побратимами. Когда Игорь Калошин получил в сберегательном банке крупную, по его мнению, сумму компенсации, мне поступил от него весьма странный звонок:

— Володя, срочно подъезжай в посёлок Чкаловский, возьми с собой всех, кто рядом! Я получил деньги в сбербанке и на такси направлялся домой. Водитель вдруг остановился — говорит, машина сломалась. А я уверен: сейчас подъедут бандиты, будут меня грабить!

Те, кто слышал разговор, покатились со смеху — ржали, как кони на водопое. Никто, разумеется, никуда не поехал, и Игорь в итоге благополучно добрался до своей каморки. Шамалов поступил ещё осторожнее: три дня просидел в квартире с отключённым телефоном, сторожа свалившееся на него «богатство».

Сам я, как мне казалось, вёл себя куда адекватнее. Приехал один, на своей машине, в сберегательный банк, положил два миллиона российских рублей на заднее сиденье. По пути встретил знакомого коммерсанта Василия Гришина — он попросил подвезти его до улицы Гагарина, и я не отказал. Василий сидел рядом — всего в шаге от газетного свёртка, в котором лежали мои «несметные сокровища». Правда, он об этом не знал… Тем не менее, вскоре меня пригласил к себе на беседу в соседний город тот самый человек, авторитет которого я ценил выше губернаторского. Разговор сложился примерно такой:

— Володя, говорят, ты избегаешь общения со всеми друзьями и знакомыми после получения компенсации… — он искренне рассмеялся и продолжил: — Неужели ты думаешь, что кто‑то осмелится её забрать у тебя?

Я прекрасно понимал: столь уважаемый всеми человек не станет выдумывать подобные слухи просто так. Но всё равно не мог сообразить, кто из моих знакомых «поделился» с ним этой информацией. Ответил просто:

— Да нет, я так не думаю. Вроде я и не избегаю никого…

«Как бы то ни было, но со стороны всё равно виднее», — подумал я уже после расставания.

Осталось восстановить справедливость — добиться заслуженного наказания для тех, кто незаконно возбудил против нас уголовное дело и по собственному произволу держал в условиях тюрьмы более трёх лет пятнадцать человек. Речь шла о следователе С. В. Курвиной, начальнике областного УБОП В. Ю. Кунькине и его подчинённом, оперативнике Алексее Романове. Но как их наказать? Они на государственной службе — для простых смертных почти недосягаемы. Я решил действовать легальным путём, в рамках российских законов. Подготовил обоснованные и аргументированные заявления в Генеральную прокуратуру России с просьбой провести расследование и привлечь к уголовной ответственности зарвавшихся сотрудников. Ведь именно прокуратура должна контролировать правоохранителей, чтобы те неукоснительно блюли закон.

Однако я отчётливо понимал: и контролёры, и контролируемые — «одной крови». Как гласит народная мудрость, «ворон ворону глаз не выклюет». Поэтому параллельно подготовил обращение в Государственную Думу РФ. В нём просил рассмотреть на заседании комиссии по соблюдению законности вопрос о наказании руководителей МВД и их подчинённых. Всё‑таки там заседают, по теории, представители народа — те, кому граждане предоставили всю полноту власти для защиты простых россиян. В основу обращений лёг и ещё один весомый аргумент: расходование немалых бюджетных средств. Выйдя на свободу, я сел за компьютер, чтобы подсчитать, сколько российских рублей ушло на наше содержание: транспортировку, зарплату следователям, судьям, охранникам в следственном изоляторе, конвойным, компенсации за моральный и физический ущерб подсудимым. Результат поразил даже меня: сумма оказалась примерно равна трети областного бюджета за год! Видимо, наши преследователи решили, что Россия богата и не обеднеет от таких трат…

При этом практически ни один эпизод нашей деятельности не был признан присяжными заседателями преступлением. Сколько же времени, сил и финансовых затрат потребовали эти действия — от нас, подсудимых, и наших семей, от правоохранительных органов, получавших зарплату и использовавших государственные технические средства! За это кто‑то должен ответить… С этими бумагами и копиями документов, подтверждающих обоснованность наших заявлений, мы снова отправились в Москву — на «Фольксвагене» Краснова. В состав делегации, помимо меня, вошли Шамалов, Ткаченко и мой сын. В столице мы разделились: меня и Шамалова оставили возле здания Государственной Думы, а остальные проследовали в Генеральную прокуратуру.

Мы с Игорем вошли в огромное здание, и подошли к представителю госоргана на входе. Он уточнил, кто мы такие, проверил документы и расспросил о цели визита. Затем принялся звонить дежурным депутатам — и, к нашему удивлению, нашёл нам именно юриста по образованию. Внешне здесь всё выглядело так, будто создано для простых людей. В сопровождении охранника нас провели в нужный кабинет. Хозяин кабинета, судя по внешности, имел явные кавказские корни.

— У вас ровно пять минут, чтобы рассказать, зачем пришли, — безапелляционно заявил он. — Я очень занят сегодня.

«Ну, пять минут так пять минут», — подумалось мне.

Начал говорить сразу по существу, без лишних слов-паразитов. Депутат задавал вопросы, я отвечал. И так, незаметно для нас обоих, мы проговорили больше двух часов! На прощание народный избранник проводил нас до дверей, долго жал руки и заверил, что вынесет все документы на рассмотрение соответствующей депутатской комиссии. Итог нашей поездки в столицу оказался парадоксален: все документы из Государственной Думы переправили в Генеральную прокуратуру — туда, куда мы уже направляли свои обращения. А оттуда всё скопом переслали в Ивановскую областную прокуратуру, на которую, по большому счёту, мы и жаловались. В ответ пришло официальное уведомление: нарушений закона не обнаружено. Комментарии излишни…

После освобождения я вновь стал посещать бильярдный клуб в районе фабрики № 1. Там собирались люди, которых я знал ещё до лишения свободы, и те, кто появился совсем недавно. Всех объединяла любовь к зеленому сукну и белоснежным шарам — независимо от профессии и положения в обществе. Постепенно сложился своеобразный коллектив единомышленников: мы вместе проводили время, отмечали события — например, дни рождения. Примерно через месяц после моего возвращения в клуб один из любителей игры «накрыл поляну» в честь своих именин. Всех присутствующих угощал алкоголем и вкусной закуской. Я приехал на своей «пятёрке» и поначалу пытался бороться, с искушением напиться. Но искушение победило: я выпил, закусил — и язык развязался.

— Вот сидим мы все за одним столом, вроде как друзья, — произнёс я. — Но кто‑то среди вас — Иуда, предатель. Находится здесь, слушает, а потом доложит обо всём услышанном в правоохранительные органы. Я им сейчас вдвойне интересен: многие хотят реабилитироваться в глазах начальства за поражение в областном суде.

За столом было около двадцати человек, из них примерно семеро — новые знакомые. После моих слов повисла тяжёлая пауза, все замолчали. Я пожалел, что испортил людям праздник, и вышел на улицу подышать свежим воздухом — без верхней одежды: погода, казалось, позволяла. Впрочем, на дворе стоял октябрь, и такая «мягкость» погоды ощущалась разве что нетрезвыми людьми. Минут через пять ко мне подошёл молодой человек лет двадцати пяти, среднего роста и телосложения. Его звали Роман — он из «новеньких». Играл неплохо и, гоняя шары со мной, чаще выигрывал. Как и я, в данный момент находился в средней степени опьянения.

— Иуда, о котором ты говорил за столом, — это я, — произнёс Роман. — Меня реально приставили за тобой наблюдать. Я — оперативный работник милиции, старший лейтенант по званию.

Я реально оказался ошеломлён таким признанием.

— Почему ты так легко открылся мне? Мог ведь просто промолчать, — спросил я.

— Понимаешь, — продолжил Роман, — я слышал о бывшем начальнике уголовного розыска, оказавшемся в тюрьме, много хорошего от старых сотрудников. Поглядел на него, то бишь тебя, на твоих друзей — Фурсаева, Шамалова и других, кто заходит в бильярдную. Все — хорошие люди. Для себя сделал вывод: ваше преследование — чистый заказ. И я в этом грязном деле участвовать не хочу.

Мне стало любопытно:

— И как ты хочешь выйти из игры своего руководства?

— Завтра доложу, что ты меня разоблачил, — спокойно сказал он. — И меня из разработки уберут.

— Ты уже успел чем‑то мне навредить? — внешне так же спокойно спросил я.

Роман улыбнулся:

— Сегодня сообщил, что ты будешь пьяным за рулём, и тебя поймают гаишники.

«Хорошо, что я об этом спросил, а он честно ответил», — пронеслось у меня в голове.

— Тогда сам садись за руль моей машины и прямо сейчас вези меня домой, — произнёс я.

Роман в порыве послушания сел за руль, проехал немного, затем вдруг остановился и задумчиво произнёс:

— А что я скажу, если меня сейчас остановят?

— Думаю, между собой вы разберётесь без меня, — спокойно ответил я.

Мы двинулись дальше — прямо до моего дома. И, к счастью, никто нас не остановил. Видимо, информация оперативника ещё не успела дойти до сотрудников дорожно постовой службы.

У подъезда я заказал для Романа такси, оплатил поездку, и мы расстались. Перед прощанием не забыл искренне сказать «спасибо». После этого Роман действительно пропал из бильярдной. А месяца через три от Фурсаева я узнал, что он уволился из милиции — добровольно, по собственному желанию. Вспоминаю этого человека с неизменным уважением. Жаль, что он ушёл: милиции так нужны порядочные люди! Полиция, думаю, в них нуждается меньше. Ей больше подходят те, кто действует по принципу силы и выгоды — вроде Кунькина и Курвиной…

Глава 4. Чудеса, да и только

Чтобы разбавить автобиографическое повествование лучами оптимизма, расскажу, как постепенно светлело небо над моей жизнью после тяжёлых испытаний. До лета 2010 года вся наша большая семья по очереди каталась на старенькой «пятёрке» красного цвета — прямо как в том известном сериале про Букиных. Машина надо прямо отметить видавшая виды, но верная, словно старый друг. Но я трудился, копил, откладывал. И вот, наконец, сумел скопить достаточно денег на новую «двенадцатую» модель «Жигулей». Вместе с лучшим другом Фурсаевым — на его машине — мы отправились в Иваново за долгожданной покупкой. По дороге я позвонил Синицыну: к тому времени он уже обосновался в областном центре. Предложил встретиться прямо в автосалоне и коротко объяснил, где тот находится.

После почти двух лет, проведённых в одной камере, мы с другом стали видеться редко — жизнь развела по разным городам, пусть и в пределах одной области. И вот эта поездка представилась мне удачным случаем: можно было не только решить деловые вопросы, но и, наконец‑то встретиться, поговорить по душам. Кстати, два Сергея к тому моменту уже знали друг друга — я их познакомил почти сразу после нашего освобождения. Удивительно, как быстро они нашли общий язык тогда: вскоре дружили так, будто были знакомы всю жизнь. И эта встреча лишь укрепила их дружбу. И вот мы втроём — три бывших арестанта — оказались на территории, уставленной новенькими, блестящими машинами. Воздух пахнул свежей краской и обещанием новой жизни. Мы бродили между рядами, переговаривались, приглядывались к российским моделям, выбирали подходящий цвет…

Вдруг — словно вспышка, словно видение — на глаза попалось чудо китайской автомобильной промышленности: «Лифан Солано», седан ослепительно‑белого окраса. Спортивные линии кузова, кожаный салон, система микроклимата, автомагнитола и целых четыре колонки в комплекте. Машина выглядела так, будто сошла со страниц глянцевого журнала. Казалось, это не автомобиль, а настоящая сказка наяву. Однако судьба, как водится, подбросила препятствие: не хватало целых сорока тысяч рублей. Что делать? Решение нашлось быстро. Я позвонил родному брату Андрею — до этого момента мои истории его как‑то не касались. Он жил в Иванове с женой Ольгой и дочерью Дашей, трудился на собственном манипуляторе «Исудзу Форвард» японского производства. Выслушав мою историю, брат лишь коротко спросил: «Куда подвезти деньги?»

И вот картина, достойная кисти художника: мы с менеджером обсуждаем детали сделки, уточняем характеристики автомобиля — и тут в салон заходит мой брат. Вид его совсем не соответствовал человеку, у которого в карманах водятся такие деньги. В рабочей робе, с руками, запачканными машинным маслом, он уверенно подходит к нам, достаёт борсетку и спокойно дополняет недостающую сумму толстыми пачками российских купюр. Мы не смогли сдержать смеха — настолько это выглядело одновременно буднично и величественно. Кстати, это приобретение произошло ещё до того, как я получил компенсацию от государства. Увы, китайская машина быстро разочаровала. То двери начинали люфтить, и приходилось их заново подтягивать, то какая‑то деталь с крыши отваливалась и терялась, то тут, то там раздавались посторонние стуки, словно автомобиль жаловался на свою судьбу. В итоге при первой же возможности я её продал. Но одну историю, связанную с этим «Лифаном», я обязательно расскажу чуть позже…

Когда же мы, наконец, дождались своих миллионов из Министерства финансов, слух об этом разлетелся по нашему волжскому городку со скоростью лесного пожара. Далее последовало событие о котором я упоминал ранее, рассказывая про свои тюремные сны. Однажды ко мне подъехал знакомый и предложил купить у него мотоцикл «Хонда» — супер спорт с объёмом двигателя в тысячу кубов. Раньше я не раз восхищался его «железным конём», и он это запомнил. Мотоцикл и правда шикарный: ярко‑красного цвета, мощный, словно «сто слонов», с хищным силуэтом и глянцевым блеском. Цена оказалась на удивление приемлемой — и сделка состоялась.

Признаться, впервые садясь на этого японского красавца, я ощутил в душе не радость, а страх. Он был такой стремительный, такой неукротимый! Разгонялся, будто ракета, и порой казалось, что вот‑вот попытается сбросить меня с седла. В такие моменты мне вспоминался случай из детства, про который я рассказывал в первой части своей книги: как по глупости уселся на необъезженного жеребца. Тот рванул с места — и я едва удержался на его неоседланной крутой спине. Теперь же история словно повторилась: неукротимая сила под ногами, ветер в лицо и ощущение, что прошлое протягивает очередную ниточку к настоящему. С этой красавицей‑японкой связана одна почти мистическая история, — о которой хочу прямо сейчас и поведать…

Как‑то раз решил прокатиться до Вичуги и обратно — без всякой цели, просто для души. Хотелось поймать хорошую порцию адреналина, насладиться ездой на мощном байке, обгоняя машины, спешащие по трассе. Документы на мотоцикл и права положил в карман куртки и тщательно застегнул молнию — чтобы не потерять. Туда же отправил тысячу рублей: на обратном пути нужно было заправиться. При быстром движении расход бензина сильно увеличивался, а я как всякий русский, люблю стремительную езду. Летел, другого слова не подобрать, по трассе со скоростью 180–200 км/ч. Душа пела и играла. Дорога почти пустая, на улице лето — тепло и светло. «Ветер в харю, а я шпарю», как поется в одной песне известной группы «Любэ». Жизнь удалась — казалось в тот момент. Однако на обратном пути, заехав на заправку возле «Молокозавода», я обнаружил, что карман пуст. Деньги и документы исчезли. Видимо, на бешеной скорости молния расстегнулась — и они выпали… Настроение рухнуло до нуля.

На бензоколонке я случайно встретил знакомого коммерсанта, который как раз собирался заправить свою машину. Занял у него тысячу рублей до следующего дня, благо он не отказал. Залил полный бак и уже отъехал в сторону дома, когда в голову пришла мысль: а что, если ещё раз прокатиться до Вичуги — но не так быстро — и попытаться найти потерю? Восстановление документов — дело хлопотное и недешёвое. К тому же оставалась надежда, что я просто забыл их дома, когда собирался в дорогу. Ну, это-то проверить несложно. Остановился на обочине возле завода «Поликор», поставил байк на боковую подножку, рядом на землю положил мотошлем. Достал телефон и позвонил жене Наташе: попросил пройти по маршруту моего следования — от комнаты до гаража — и поглядеть, не лежат ли где документы и деньги. Кстати сказать, всегда их клал вместе в целлофановый пакет. Увы, дома ничего не оказалось.

Пока я говорил по телефону, подножка мотоцикла под его тяжестью продавила мягкий грунт, и байк завалился набок — прямо на шлем. Но тот выдержал немалое давление, не зря я отдал за него довольно большие деньги в специализированном магазине. Боковой пластик красивого мотика остался цел. «Да что же это за день такой?» — подумал я и двинулся обратно, на этот раз со скоростью 60–80 км/ч. Интересен с точки зрения психологии тот факт, что я явное везение, в купе с потерей воспринял как неудачу. По дороге внимательно рассматривал все бумажки на правой обочине — левую сторону решил изучить на обратном пути. Раньше я никогда не задумывался, сколько мусора мы оставляем вдоль дорог: сотни листков разных размеров валялись то тут, то там. Почти у каждой бумажки я тормозил, вглядывался и ехал дальше. При этом всё время бубнил молитвы — вслух и про себя. Их знал с десяток, выучил еще в следственном изоляторе.

Когда я развернулся на вичугском кольце в сторону родного города, дневное светило уже висело у горизонта и вот‑вот должно было исчезнуть за кронами деревьев. Вскоре пришлось включить ближний свет фар. Надежда найти потерю таяла, как снег весной, но я упрямо продолжал: останавливался, осматривал очередной листок и ехал дальше. Все громче произнося молитвы. До городской черты Кинешмы оставалось километров пятнадцать. Солнце окончательно померкло, но прожектор «Хонды» светил ярко — обочина и дорога просматривались далеко и отчётливо. Однообразие поисков, тем не менее, начало утомлять. «Ещё одна остановка, — решил я, — и поеду домой на нормальной скорости».

И… тут справа в свете фар забелели, какие‑то листочки. Я остановился, поставил мотоцикл на подножку, не заглушая двигатель, и выкриком, с максимальной искренностью произнёс:

— Боже, сделай так, чтобы эти бумажки оказались моими документами. Очень прошу тебя!

Подошёл ближе — и сердце замерло от радости. Лежал технический паспорт на мотоцикл, рядом — такой же документ на машину, чуть дальше — права на вождение обоих транспортных средств. Немного в стороне, возле лужи после вчерашнего дождя, валялся целлофановый пакет: внутри — разрешение на оружие и несколько печатных молитв с изображением Спасителя. Купил их когда-то в храме и, видимо, положил вместе с документами.

Только денег среди бумаг не было. Я пошёл дальше по лучу света от фары, бормоча:

— Да бог с ними, невелика сумма…

И вдруг в луже увидел плавающую купюру в тысячу рублей. Всё нашлось! Не удержался, сразу же позвонил супруге: поделился радостью. Как только вернулся домой, с таким вдохновением прочёл все вечерние молитвы, что уснул мгновенно — без каких‑либо посторонних мыслей.

Ранее я лишь вскользь упоминал об экскурсии в Дивеево, что в Нижегородской области, заметив, что мои ощущения там чем‑то напомнили те, что испытал, когда‑то в Иерусалиме. Теперь пришло время рассказать об этой поездке подробнее. У меня есть друг — азербайджанец Закхир Халилов. В Кинешме он представляется всем как Захар, и многие знают его именно под этим именем. Он мусульманин, но не сторонится и христианства: посещает и православные храмы, и мечети, считая, что Бог един, а значит и вера должна быть единой. Никогда не спорил с ним на эту тему, боясь ненужных разногласий. Захар — человек удивительно светлый: с прекрасным чувством юмора, способный к состраданию и всегда готовый помочь, порой даже абсолютно незнакомым людям. Его коммуникабельность просто поразительна: он запросто заводит беседу со случайными попутчиками, и со стороны кажется, будто они знакомы уже много лет. А разругаться с ним почти невозможно — настолько он внутренне неконфликтен.

Однажды мы сидели у меня дома, немного выпили, и я шутливо сказал:

— Захар, мы знакомы с 1996 года и ни разу не конфликтовали, хотя по характеру оба — «хищники». Как‑то это неправильно. Давай сегодня поругаемся — для порядка, на любую тему.

Он согласился и предложил по старшинству мне начать первым. Я озвучил ему, что‑то неприятное, ожидая, что он ответит тем же. Но вместо этого услышал:

— Ты правильно всё сказал, я попробую исправиться.

Мы только рассмеялись.

Шестого или седьмого ноября 2011 года Захар предложил съездить в Дивеево на машине его жены Татьяны. Из Ватопедского монастыря, что на горе Афон в Греции, в Россию привезли пояс Пресвятой Богородицы — на пару дней он должен был задержаться в Троицком соборе Дивеево. Я, разумеется, согласился. Около восьми вечера мы тронулись в путь на белоснежном кроссовере «Ауди»: Захар за рулём, я — на пассажирском сиденье рядом с ним, сзади — его жена Татьяна и её сестра. Мой друг — большой любитель быстрой езды, собственно как и я, и, уже около одиннадцати часов мы оказались на месте. Сначала с помощью проводника — местного таксиста — попытались найти ночлег в гостиницах села. Он показал нам все приюты, но везде было полно народа: паломников приехало около пяти тысяч.

Затем мы стали объезжать частников, предлагавших комнаты за умеренную плату, — но и у них всё оказалось занято. Был уже первый час ночи, и я предложил подремать прямо в машине, а с утра пораньше отправиться в монастырь. Но неуёмный Захар заверил, что найдёт лучшее место для отдыха. Наша машина и такси стояли возле трёхэтажного особняка — сразу было видно, что здесь живут довольно обеспеченные люди. Захар обратился к таксисту:

— Зайди, спроси у хозяев, не пустят ли нас переночевать. Мне, нерусскому, они точно откажут. Мы заплатим и за ночлег, и за твои хлопоты.

Тот покачал головой:

— Не пойду. Бесполезно. Они никогда и никого не пускали в дом на ночь.

Тут Захар заметил, что на заднем сиденье такси дремлет мальчишка лет десяти. Любопытство — одна из его черт, и он спросил:

— А это кто у тебя развалился в машине? Дома ему не спится?

Таксист ответил с грустной улыбкой:

— Да это мой сын. Жена нас бросила. Живём вдвоём, а подросток один дома боится, и оставить его не с кем…

Захар вдруг проникся глубоким сочувствием. Не мешкая, он достал свой телефон — сверкающую «Нокиа‑6700», которую всего год назад купил за десять тысяч рублей. Вынув из него SIM‑карту, он протянул аппарат мальчишке и виновато добавил: «Прости, зарядки с собой нет». В тот миг он отчётливо представил, как тяжело и горько жить без матери, — и всей душой захотел подарить сироте хоть каплю радости. Вряд ли отец мальчика, выбиваясь из сил и работая сутками, чтобы прокормить семью, смог бы позволить себе такой подарок. Вот такой он, мой кавказский друг: внешне смуглый, а в сердце — чистое золото.

Азербайджанец отправился в особняк на переговоры один; я не сомневался, что его, такого «загорелого», тут же прогонят. Но судьба распорядилась иначе: неожиданно нас всех пригласили внутрь. Хозяева — супружеская пара лет пятидесяти — оказались на редкость приветливыми и дружелюбными. Один из них гостеприимно произнёс:

— Познакомимся завтра утром, а пока занимайте две комнаты на первом этаже и отдыхайте.

Нам показали просторную душевую кабину — чтобы освежиться с дороги, — и туалет, после чего хозяева удалились спать на второй этаж. Я искренне поразился: как Захару удалось договориться о ночлеге в таких комфортных условиях у совершенно чужих людей? Мы расположились на отдых. Сестра жены Захара заняла небольшую комнату, остальные устроились на двух просторных кроватях в соседнем помещении. Выспались так крепко и спокойно, словно находились у себя дома.

Утром нас ждал щедрый завтрак, которым радушно угостили хозяева. За столом мы, наконец, познакомились, хотя имена, к сожалению, из памяти уже стёрлись. Хозяйка с улыбкой поинтересовалась:

— Вы, наверное, в храм приехали? У нас такая радость: из Греции привезли пояс Пресвятой Богородицы — люди едут со всей России. А вы, кстати, с каких мест?

Захар ответил за всю группу:

— Мы из Кинешмы, приехали, чтобы увидеть и прикоснуться к православной святыне. А сколько мы вам должны за эту ночь?

Хозяева плату за временное проживание все-таки взяли, но настолько умеренную, что я даже не запомнил суммы.

День выдался морозным: земля была укрыта пушистым снегом, а на мне — всего лишь летние ботинки. В машине-то тепло, но на улице пронизывал ледяной ветер. К монастырю мы подъехали к половине девятого. Парковка оказалась переполненной — с трудом нашли место для нашей красавицы «АУДИ». У входа в монастырь выстроилась огромная очередь. Охранники сообщили, что в ней более четырёх тысяч человек. На территорию пускали небольшими группами через двое ворот, остальные входы были закрыты. Кто‑то рядом уныло заметил:

— Сегодня точно не попадём внутрь.

Но Захар не растерялся:

— Давайте пройдём вдоль стены храма и посмотрим, что творится у других входов. Я обязательно найду выход из ситуации!

Мы направились к небольшой калитке, возле которой стоял охранник. На здании храмового комплекса в этом месте висела табличка: «Библиотека». Прямо перед нами откуда-то «нарисовался» мужчина, средних лет. Он как-то по-простецки обратился к стражу порядка:

— Иван, здорово! Я пройду в харчевню?

Охранник приветливо кивнул и открыл калитку. Тогда мой смуглый друг, не теряя самообладания, уверенно произнёс:

— Иван, привет! Мы пройдём в библиотеку?

Через минуту мы уже оказались на территории монастыря — правда, снова в очереди. Зато теперь мы стояли прямо перед центральным входом в Троицкий собор, где и находилась заветная святыня.

— Ну, мы‑то с тобой попали внутрь, а твоя жена с сестрой остались за забором, — заметил я Захару. — Похоже, придётся оставаться до завтра, чтобы и они не зря проделали такой путь.

Захар усмехнулся:

— Ты, наверное, плохо мою Татьяну знаешь. У неё пробивные способности, как у танка «Т‑34». Скорее всего, она уже где‑нибудь здесь, рядом.

Не успел он закончить фразу, как раздался знакомый голос:

— Захар, мы здесь, сзади вас!

Нас разделяло около полутора сотен человек, но это уже не имело значения: главное, что в этот же день наши спутницы непременно достигнут заветной цели. И мы сможем вернуться домой в тот же день. Между тем морозец ощущался все сильнее. Ступня левой ноги замёрзла так сильно, что онемела полностью — я практически её не ощущал. Поделился своей бедой с другом. Захар тут же велел снять ботинок и носок, набрал горсть снега и принялся энергично растирать замёрзшую конечность. Всё это время я балансировал на одной правой ноге, вцепившись в спину Халилова. Постепенно кровь прилила к коже, и чувствительность вернулась — с ногой всё наладилось. Тем временем очередь вдруг ожила и расступилась на две части, образовав живой коридор. В собор торжественно шествовала процессия священнослужителей, и в воздухе разливалось прекрасное церковное песнопение.

Впереди шли не менее сотни монахов в ярких, торжественных одеяниях светло‑синего цвета — их рясы мягко переливались в свете зимнего солнца. За ними следовали священнослужители более высокого сана в золотых облачениях, блистающих, словно лучи самого утра. Они несли ковчег с поясом Пресвятой Богородицы — святыней, к которой мечтают прикоснуться все православные христиане. Как только процессия миновала нас, паломников почти сразу начали запускать внутрь. Священнослужители выстроились вдоль прохода, образовав строгий живой коридор: шаг вправо или влево оказался невозможен. Всё действо, на мой взгляд, шло в крайней спешке — словно организаторы стремились подарить духовную радость как можно большему числу людей за минимальное время.

Апогеем стал миг прикосновения губами к ковчегу — после чего паломников тут же направляли к выходу. Эта неуместная торопливость невольно раздражала. Ведь здесь, в монастыре, покоился прах преподобного Серафима Саровского — его можно было посетить без всякой очереди. Рядом находилась и канавка Пресвятой Богородицы, по которой издавна принято проходить паломникам… Но в суете и спешке мы забыли обо всём этом — словно сами «заморозили» свои мысли и упустили то, о чём забывать не следовало. «Придётся вернуться в Дивеевский монастырь ещё раз», — подумалось мне тогда. И всё же, несмотря на суету, душевные ощущения в Дивеево оказались поразительно близкими к тем, что я испытал, когда‑то в Иерусалиме. Этот факт искренне поразил меня — словно невидимая нить соединила два святых места, два источника благодати, разделённые сотнями километров, но близкие по духу.

Мы с Захаром не без труда отыскали свою машину среди сотен других. Устроившись внутри, завели двигатель и стали отогреваться, ожидая Татьяну с сестрой. На парковке оказалось много сотрудников ГАИ, но они не придирались к водителям — напротив, помогали выехать, ведь машины стояли буквально впритык друг к другу. Вскоре подошли наши попутчики, и Захар начал аккуратно выруливать, внимательно следя за сигналами сотрудника автоинспекции. Он провёл машину в считаных миллиметрах от соседней — буквально в одном сантиметре! — и чудом избежал столкновения. Мы продолжили путь.

Тем временем Халилов предложил:

— Давайте закупимся в местном магазине продуктами и алкоголем. А потом заедем к тем приветливым хозяевам, у которых переночевали, — отблагодарим за гостеприимство.

Возражений не последовало. Нужный особняк мы нашли быстро — и, к нашему удивлению, там нас уже ждали.

— Мы знали, что вы вернётесь, поэтому заранее приготовились к совместному обеду, — с тёплой улыбкой сказала хозяйка.

Стол оказался накрыт так щедро, словно для близких родственников, с которыми давно не виделись. Хозяин, судя по всему, являлся охотником: среди блюд красовались лосятина и медвежатина с картошкой и разносолами. На столе стояла бутылка водки — точно такая же, какую купили и мы. Мы выложили все свои продукты, включая алкоголь, на хозяйскую «поляну». Посидели больше часа, по‑семейному: выпили все, кроме Захара, плотно закусили и поговорили по душам. Рассказали, как попали в монастырь и что там происходило. В тот момент я лишний раз убедился: родственные души порой встречаются среди совершенно случайных людей — а прощаешься с ними, словно с родными. Дорога домой пролетела незаметно, без каких‑либо происшествий. Мне даже показалось, будто кто‑то за нас помолился. Кстати, после этой поездки мои дела явно «пошли в гору».

…

Когда все запланированные покупки были сделаны, мы с Фурсаевым задумались о том, куда вложить оставшиеся деньги. И тут неожиданно помог человек, который когда‑то сидел с Серёгой в одной камере ивановского следственного изолятора. Он познакомил нас в Иванове с нужными людьми — и те предложили заняться перевозкой пассажиров между российской столицей и нашим городом. Так вышло, что это оказалось самым удачным вложением из всех, что мы, когда‑либо делали. Поневоле задумаешься: стоит ли ругать судьбу за то, что когда‑то попал в тюрьму, или лучше сказать ей спасибо? В очередной раз я убедился в справедливости старинного изречения: «Всё, что ни делается, — к лучшему».

Кстати сказать, долгая стрессовая ситуация коснулась и моего здоровья — но совсем не так, как можно бы подумать. Не секрет, что у многих людей старше сорока обнаруживаются проблемы со здоровьем. Не избежал этой участи и я. К моменту ареста накопился целый букет хронических заболеваний: гастрит, зарубцевавшиеся язвы на двенадцатиперстной кишке, которые постоянно давали о себе знать, скачки кровяного давления. Из‑за интенсивных спортивных нагрузок появились ишемия левого желудочка сердца, аритмия и, простите, геморрой. Однако после освобождения я ни разу не вспомнил, ни об одном из этих недугов — словно их никогда и не существовало. Выходит, что я… вылечился.

Наша семья давно дружила с семьёй Воробьёвых — врачей по профессии. Ирина Александровна, ныне покойная, была известным в городе кардиологом. Именно она, проведя обследование на специальном оборудовании, выявила у меня сердечные недуги ещё до «приятного» пребывания в следственном изоляторе. По моей просьбе результаты тех исследований хранились у неё на работе. С первых же дней в СИЗО сердце болело, не переставая — боль то накатывала тугой волной, то сжимала грудь тисками. Но приходилось терпеть, стискивать зубы и идти вперёд, несмотря ни на что. Ко второму году пребывания всё изменилось: боли в груди словно растворились без следа.

И всё же, по освобождении, я решил навестить Ирину Александровну в поликлинике и попросил сделать новую кардиограмму. Врач внимательно проверила работу сердца и с улыбкой произнесла:

— У вас всё хорошо, никаких отклонений от нормы.

Я невольно удивился и попытался возразить:

— А куда же делись ишемия левого желудочка и аритмия? Вы же сами говорили, что эти заболевания неизлечимы.

Ирина Александровна, слегка засомневавшись, повторила обследование. Внимательно изучив результаты, она подтвердила:

— Да нет же у вас никаких следов этих заболеваний.

Тогда я попросил найти мою «старую» папку с исследованиями. Врач отыскала прежние записи, сравнила их с новыми показаниями и задумчиво произнесла:

— Здесь, в старых данных, перечисленные вами болезни действительно зафиксированы, а в последних показаниях их следов нет…

Она явно была озадачена — случай и впрямь получился неординарный.

Не сдержавшись, я с лёгкой иронией заметил:

— Ирина Александровна, так вы рекомендуйте своим больным двух‑трёхлетнее лечебное пребывание в следственном изоляторе!

Доктор рассмеялась — шутка пришлась ей по душе. Но в глубине души я понимал: возможно, стресс не всегда идёт во вред здоровью. Порой испытания, которые кажутся невыносимыми, запускают в организме неведомые механизмы само исцеления — словно душа, пройдя через огонь, даёт телу команду жить вопреки всему.

Глава 5. О вере в Бога

Сколько себя помню, я всегда стремился упорядочить свою жизнь, заранее планировать действия, опираясь на некую «костную основу» — то, что делаю практически каждый день без исключения. К этому прочному фундаменту я аккуратно вплетаю, что‑то новое, словно дополняю узор новыми нитями. После освобождения из учреждения ФСИН 18 сентября 2009 года я перенёс некоторые тюремные привычки в «мирную жизнь». Например, каждое утро после пробуждения и утреннего туалета читаю молитвы в обустроенной именно для этого комнате. Удивительно, но со временем они так прочно запечатлелись в памяти, что я стал произносить их с закрытыми глазами, лишь изредка сбиваясь и заглядывая в молитвенник. При том, что объём текста весьма велик — и ведь это не рифмованные стихи!

Правда, не могу утверждать, что вникаю в каждое слово и не отвлекаюсь на посторонние мысли. А именно такой сосредоточенной, внимательной молитвы требуют от истинно верующих все авторитетные старцы Православной церкви. Мне близки слова Александра Сергеевича Грибоедова (1795–1829): «Блажен, кто верует, тепло ему на свете!». Прекрасные слова, но они невольно вызывают внутренний вопрос: «А насколько глубока моя вера? Насколько душа приемлет догматы православия, изложенные в Библии и трудах святых отцов?» Вопрос не из лёгких… Возникают и другие размышления: через какие книги я приобрёл знания о Боге? Что побудило меня, их читать? Правильно ли я понял прочитанное?

Не открою ничего нового, если скажу, что первые серьёзные порывы приобщиться к познанию Господа пришли ко мне в тяжелейших условиях тюрьмы. «Великое благодарение трудам на суше, опасностям на море и тем страхам, которыми я спасён! Они, поставив меня выше всего коловратного, явным образом обратили к Горнему», — так выразил свою мысль святитель Григорий Богослов, и я полностью разделяю сии слова. Да, тюрьма многих обращает к Вере — и я не стал исключением. Когда 4 мая 2006 года вошёл в камеру № 48 Ивановского следственного изолятора, моё внимание сразу привлекла самодельная иконка Николая Угодника. Она стояла на специальной подставке рядом со столом для приёма пищи, напротив окна. Возле неё крестили лоб практически все заключённые…

Попадая в этот созданный людьми ад, невольно начинаешь надеяться, что это не навсегда. А кто тот Единственный, кто может помочь выйти из него? Только Господь. Вера подкреплялась и практикой — если можно так выразиться, опытным путём. Однажды я оказался в одиночном холодном карцере, расположенном ниже уровня земли. Добровольно отказавшись от пищи более чем на десять суток, держался лишь верой в то, что не один — рядом Бог. В такие моменты особенно остро чувствуешь, будто тебя заживо похоронили. И это не просто слова… Американский философ Ральф Уолдо Эмерсон (25.05.1803–27.04.1882), известный под своим вторым именем Уолдо, сказал: «Вера состоит в признании доводов души; неверие — в их отрицании». Именно душа хранит уверенность в своём бессмертии и в существовании Создателя.

Мозг, если он работоспособен, напротив, во всём сомневается — даже сталкиваясь с очевидным чудом. На протяжении всей жизни душа и мозг, напичканный атеистическими «знаниями», ведут нескончаемый диалог, пытаясь постичь Истину. И оба твёрдо знают: она — едина и неделима, не поддаётся самовольным интерпретациям. Душа через молитвы ведёт разговор с Богом — тихий, глубокий, без спора и напряжения. Святой Иоанн Лествичник поучал: «Молитва есть общение и единение человека с Богом». И правда: такое общение успокаивает в любой сложной ситуации, дарует уверенность, что всё в мире преходяще — пройдёт и нынешнее отчаяние. Более того, оно пройдёт с пользой для души, под заботливым присмотром Отца Небесного.

Возможно, здесь играет роль и самовнушение — но если оно приносит реальную помощь, почему бы им не воспользоваться? Удивительно, но именно во время чтения молитв в моей голове рождались потрясающе чёткие и оригинальные мысли о защите в суде. Я тут же записывал их на бумагу — и эти доводы оказывались настолько убедительными, что обвинители не могли их опровергнуть. Так я не просто верил — я воочию видел и ощущал душой победу над преследователями. Само освобождение после трёх с половиной лет заключения, полное оправдание и право на реабилитацию выглядели настоящим чудом — таким, которое мог сотворить только Господь. Были и другие знаки, пусть и не стопроцентно убедительные для кого‑то, но для меня — явные свидетельства незримого присутствия Бога.

Однажды, уже на воле, поленился помолиться утром перед поездкой в областной центр на своём автомобиле — и едва не попал в серьёзную аварию. Для меня, водителя осторожного и внимательного, это крайне редкая ситуация. Зато когда утреннее общение с Высшими силами проходило как обычно, никаких аварийных ситуаций никогда не случалось. А ещё был случай с заклинившим патроном в пистолете, из которого хотели меня убить, — я упоминал его в первой части книги. В новом немецком «Вальтере» застрял родной, стандартный патрон! Это была игра со смертью — такие случаи происходят крайне редко, и не обратить на них внимания, не запомнить их просто невозможно. Но нас сопровождают и другие, куда более скромные чудеса — те, что быстро стираются из памяти, на которые мы в 99 % случаев не обращаем ни малейшего внимания. Они происходят ежедневно, может, даже ежечасно.

Вот недавний пример из моей жизни — на первый взгляд совсем незначительный и непримечательный. На празднование Нового 2025 года наша семья разделилась: дочь с детьми и их спутниками уехала в банкетный зал санатория «СПА‑Волга», а я с супругой и правнуком Мирославом остался дома. Примерно в 23:00 31 декабря решил сфотографировать любимое чадо на старенький, почти эксклюзивный, но всё же цифровой японский фотоаппарат «Канон». В это же время внучка Карина с помощью современного цифрового «Никона» пыталась сфотографировать гуляющих рядом друзей. И вот что произошло: мы с Кариной почти одновременно не удержали фотоаппараты в руках — оба прибора упали на ковёр, расстеленный на полу. Обе камеры сломались, серьёзно расстроив своих владельцев… Этот случай, казалось бы, обычный и заурядный, заставил меня задуматься: а сколько ещё таких «случайностей» происходит вокруг нас каждый день? Может, в них тоже есть высший смысл — тихий знак, напоминание о том, что мы не одни?

9 января 2025 года я попытался сдать фотоаппараты в ремонт. Однако в двух специализированных мастерских мне отказали, сославшись на отсутствие мастера, способного устранить неполадку. В сервисе от магазина «Мир техники», который располагался прямо напротив полиции, дали совет: поискать умельца в универмаге на первом этаже. С этими словами и слабеющей надеждой я направился к маленькому помещению с вывеской «Ремонт цифровой техники». На душе как-то тревожно — особых ожиданий на благополучный исход уже не оставалось. Мастер по имени Михаил оказался мне совершенно незнаком. Я подробно объяснил ему возникшую проблему.

Но едва мой фотоаппарат попал в руки специалиста, как прозвучал неожиданный вопрос:

— А зачем вы хотите его ремонтировать? Он исправен!

Я изумился:

— Как это может быть? Уже шесть дней не могу его включить: объектив выдвигается, но экран не светится, а затем оптика не убирается в исходное положение. И всё это началось после того, как я уронил его на пол…

Мастер спокойно повторил:

— Ещё раз говорю — никакой поломки я не обнаружил. Попробуйте сами.

Я проверил всё до мелочей и даже сделал несколько контрольных снимков. Фотоаппарат работал безупречно — словно надёжные швейцарские часы.

Ошеломлённый чудом, произнёс:

— Ну, вы прямо кудесник, какой‑то, у меня нет слов! Проверьте, пожалуйста, второй прибор — более современный «Никон».

Но, видимо, чудеса на этом закончились. Второй фотоаппарат действительно оказался повреждён: фотообъектив нуждался в замене. Я оставил его у Михаила в надежде, что мастер и его вернёт к жизни. Однако через месяц мне пришлось забрать «Никон» в том же неисправном состоянии. Починить его так и не удалось. Подобных случаев в моей жизни накопилось немало — и в каждом я отчётливо вижу Божие Провидение.

Кстати, если поразмыслить глубже, люди настолько привыкли к обыденным, неброским чудесам, что попросту перестают их замечать. Нас могло бы поразить воскресение четырёхдневного Лазаря — но такое не происходит каждый день. А вот превращение воды в вино или насыщение тысяч людей несколькими хлебами, пожалуй, уже не вызвали бы у современного человека особого изумления. Не видя чуда, мы зачастую перестаём видеть Бога — и это по‑настоящему печально.

Вот ещё один неоднозначный пример. Летом 2025 года родственные друзья привезли мне для бани, целую машину дров — точнее, не дров, а длинных прямоугольных деревянных брусков. Мне с женой предстояло распилить их, уложить в поленницу для просушки и затем использовать по назначению. У нас ещё с советских времён хранилась тяжёлая, но надёжная электропила. Как известно, цепь у таких инструментов со временем изнашивается, «тупится» — и приходится либо точить её у мастеров, либо покупать новую. Последний раз я пошёл по второму пути лет пятнадцать назад. В специализированном магазине мне с трудом подобрали режущую часть с нужным шагом, но она оказалась в полтора раза длиннее. К счастью, продавец согласился переклепать её прямо при мне.

В дальнейшем цепь приходилось неоднократно подтачивать. При последнем визите мастер предупредил:

— Как только затупится в очередной раз, можете уже не приносить. Я не смогу заточить — зубья сносились почти под ноль.

Так пила и лежала в сарае без дела — пока вдруг не потребовалась… Пилить привезённые бруски необходимо, а подходящего инструмента — вроде как и не имелось. Пришлось использовать то, что было под рукой, тупое на тупое… Пока КПД нашего тяжёлого труда не приблизился к нулю. «Всё, приплыли», — промелькнуло у меня в голове.

Я снял цепь и повернулся к супруге:

— Наташ, нервы у меня износились до крайности — прямо как эта цепь… Поэтому именно ты возьми вот это затупившееся и отнеси туда, где смогут наточить.

В душе я ждал упрёков — мол, «ты мужчина, вот и делай сам», — но Наташа ответила совсем иначе:

— А если никто не возьмётся за работу?

Я пожал плечами:

— Тогда заезжай в любой специализированный магазин и попробуй подобрать с продавцом, что‑то подходящее. Главное, чтобы шаг совпадал.

В этот момент я отчётливо осознал, что ставлю перед женой задачу сродни той, что царь из сказки П. П. Ершова «Конёк‑Горбунок» возлагал на Ивана: исполнить почти невыполнимое. Шансы на благополучный исход поездки казались мне ничтожными — не больше одного процента.

Но Наташа не стала спорить или ссориться. Молча села в мою «Мицубиси» и уехала. Примерно через час она вернулась и рассказала:

— Там, где точат, сегодня выходной — воскресенье всё‑таки. Поехала в магазин в районе молокозавода. Продавец долго со мной возился и, наконец, продал цепь со словами: «Если не подойдёт, то больше ничем помочь не могу».

Она протянула мне коробочку с запасной частью. Я тут же бросился к разобранной электропиле. Когда убедился, что цепь подошла идеально — и по шагу, и по длине, — застыл в полном изумлении. Кто‑то, возможно, не увидит в этом ничего необычного. Но я был убеждён: это настоящее чудо. И мысленно поблагодарил Господа за помощь.

Однако, несмотря на такие неординарные события, в сердце оставались сомнения. Не в существовании Триединого Бога — в книгах о Нём, в незыблемой верности их текста. Действительно ли они точно отражают Божественную истину? Возможно, этот скептицизм — отголосок слов древнегреческого мудреца Софокла: «Кого Бог хочет погубить, того он сначала лишает разума». Получается, моя недоверчивость — признак безумия? Я почти убеждён, что это не так. Может быть, разум дан нам именно для осмотрительности — чтобы не верить безоглядно всему невидимому, даже если оно кажется очевидным? Ведь мозг наш затуманен множеством «научных знаний», полученных в школе и институте.

С другой стороны, Библия — это всего лишь книга на бумаге, написанная людьми. Да, священнослужители утверждают, что она создана по Божьему промыслу, но всё же её писали люди — существа, склонные излагать истину на свой лад. Возникает и ещё один вопрос: почему Евангелия были записаны апостолами лишь спустя несколько десятков лет после распятия Христа? Ведь сразу после Вознесения, когда апостолы пребывали вместе с Пресвятой Девой Марией, на них сошёл Дух Святой — казалось бы, самое подходящее время, чтобы запечатлеть земное присутствие Сына Божия. Но этого не произошло. А затем Библия многократно переводилась на разные языки, переписывалась, редактировалась. Кем? Обычными людьми, которых церковь не считает святыми — по крайней мере, большинство из них. И нет никаких свидетельств о том, что они были осенены Духом Божьим в процессе этой работы. Эти размышления не давали мне покоя, заставляя вновь и вновь возвращаться к одному и тому же вопросу: где проходит грань между верой и критическим осмыслением, между доверием к традиции и личной ответственностью за понимание истины?

Позвольте мне привести яркий пример человеческих заблуждений и духовных метаний, уводящих душу в пучину сомнений. В 754 году состоялся Иконоборческий собор — собрание высшего духовенства христианской церкви. Он прошёл во дворце Иерии, на азиатском берегу Босфора, меж древними градами Халкидоном и Хрисополем (ныне — Скутари), по воле императора Византии Константина V. Иконы были осуждены наравне с идолами, а те, кто молился перед ними, подвергались гонениям. Основанием для этого, очевидно, послужила вторая заповедь Господа, переданная через Моисея: «Не сотвори себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, на Земле внизу и в воде ниже Земли».

Прошло тридцать три года — срок, что по странному совпадению равен возрасту Христа перед распятием, — и всё переменилось. VII Вселенский Собор, открывшийся в Софийском храме Никеи 24 сентября 787 года, предал нераскаявшихся иконоборцев анафеме. Так какому же собору должны подчиняться христиане? И там, и там — просвещённые старцы, искренне верующие в Бога и в ту истину, которую они отстаивали. Вспомним слова Иисуса Христа из 18‑й главы Евангелия от Матфея, стих 20: «Ибо, где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них». Господь, выходит, явно присутствовал на обоих соборах — но, увы, услышан не был…

Я стою на коленях перед деревянными досками, на которых изображены Святая Троица, Спаситель, Дева Мария, славные Святые отцы… И по завершении молитвы, привычно склонив голову, повторяю завет, данный Самим Господом Моисею: «Не сотвори себе кумира…». Как мне, человеку с двумя высшими светскими образованиями, совместить в сознании эти явные противоречия? Или вот ещё: почти в каждой молитве люди именуют себя рабами Божьими. Я внимательно, как мне кажется, читал «Новый Завет» и нигде не встретил, чтобы Христос прямо говорил, будто мы — рабы. В молитве, которую Он преподал своим ученикам, звучит обращение «Отче наш», а не «господин». Мы — дети Божии. Какой отец рождает детей, чтобы сделать их своими рабами?

Можно ли утверждать, что моя вера недостаточно крепка и глубока из‑за подобных вопросов? У меня нет цели, анализировать каждое сомнение — они имеют место быть, их немало. И всё же я считаю себя убеждённым православным христианином. Но в одном я твёрдо уверен: церковные постулаты должны развиваться вместе с наукой и ростом образованности общества. Наука и религия обязаны идти рука об руку, а не противостоять друг другу. Впрочем, с этим мнением был бы не согласен такой столп христианства, как Иоанн Кронштадтский. В письме к известнейшему химику Дмитрию Ивановичу Менделееву он писал: «Как бы Вы ни опровергали спиритического явления, господин Менделеев, я всё равно буду в них верить, ибо святые божии человеки учили в древние времена, что души умерших людей приходят с того света к боголюбцам и духознатцам. Не трогайте мою веру, родную мать христианской религии! Пусть наука идёт своим путём, а вера — другим!»

Если взглянуть на открытия современной физики — в том числе квантовой, — химии, астрономии глазами образованного дилетанта, то становится ясно: ни одно из них не отрицает возможности существования Бога, а многие даже косвенно её подтверждают. Однако заметен явный перекос в отношениях Церкви и научного мировоззрения: первая с упорством отвергает достижения и выводы второй. Почему так? Не потому ли, что штат священников чрезмерно раздут, а большинство из них живут неплохо и желают жить ещё лучше? Сегодня по всемирной сети блуждает предложение высокопоставленных представителей духовенства собирать с народа «десятину» — десятую часть от прибыли, помимо всех прочих налогов, — «как в стародавние времена». Но разве в те самые «стародавние времена» существовали множество надуманных и обременительных обложений? У народа и без того отнимают далеко не лишнее, не давая ему возможности жить достойно в богатейшей стране.

К тому же, если быть честным, среди нынешних батюшек искренне верующих — малый процент. Гораздо больше тех, кто видит в служении источник дохода. Так за что же им платить? За то, что они просто есть? Чтобы не быть голословным, расскажу о случае, что оставил в душе глубокий след. Случилось это, кажется, в 2005 году — точную дату уже не вспомню. Я решил съездить на малую родину — в деревню Бушариху Тейковского района Ивановской области — на своей машине. Тогда у меня был новенький «Мерседес», седан — автомобиль, что и говорить, не из дешёвых. В поездку я пригласил родную матушку, Александру Яковлевну, и она с радостью согласилась: ведь это и её родные места.

По дороге, не доезжая семи километров до Бушарихи, на берегу реки Нерль расположилось село Кибергино. Там недавно завершили реставрацию храма — и мы, разумеется, решили зайти: помолиться, свечки поставить, ощутить ту особую тишину, что бывает лишь под сводами церкви. Во время молитвы меня вдруг осенило: а почему бы не освятить машину именно здесь, в этом храме, где на погосте покоится мой дед — а может, и не только он? Мысль показалась мне глубокой и символичной: освятить автомобиль в родных местах, на земле предков. Да и цена таинства, рассуждал я, в сельской глубинке наверняка ниже — «богатеньких Буратин» тут единицы.

Заметив в храме нарядного батюшку лет сорока, я подошёл к нему с искренним намерением:

— Освятите, пожалуйста, мою машину. Мы с мамкой из этих мест. Думаю, подобное действо здесь более чем уместно. Вы согласны со мной?

Священник окинул меня оценивающим взглядом и коротко спросил:

— А сколько за это заплатишь?

В кармане у меня, если не считать затрат на бензин, оставалось пятьсот рублей. Я предложил эту сумму. В ответ услышал холодно и резко:

— Это ни о чём. За эти деньги вам никто машину освящать не будет.

От этих слов внутри всё оборвалось. Даже если бы батюшка тут же передумал и предложил провести таинство бесплатно, я бы отказался. Меня оттолкнуло не столько названное число, сколько сама интонация, сам подход — будто речь шла не о духовном действе, а о рядовой услуге с прейскурантом. Отвратило и от этого священника, и от храма начисто. Ну и кто скажет, что это правильно? Разве подобные эпизоды укрепляют в людях веру в Господа, которому должен служить каждый священник?

Вот ещё один показательный случай. 25 февраля 2025 года я приехал в храм в районе ДХЗ — на кроссовере «Мицубиси» — чтобы договориться о венчании со своей верной спутницей жизни. Храм этот мне нравится с момента его возведения: деревянный, рубленый, красивый, будто спрятанный от суеты, но в то же время «в людях». На часах одиннадцать часов утра — а все двери оказались заперты. Ни души на территории, ни у кого спросить, ни к кому обратиться. Лишь стенд с телефоном матушки Надежды. Застать батюшку в храме во внеслужебное время, выходит, практически невозможно. «А как же спасение душ неразумной паствы? — подумалось мне. — Как же возможность исповеди, когда душа этого требует?».

Но это, как говорят в народе, ещё полбеды. Оказалось, что таинство венчания стоит твёрдые пять тысяч рублей. Если с пением местного хора — ещё две тысячи сверху. Забегая вперёд, скажу: в центральном Успенском соборе и так называемой «нижней церкви» расценки те же. То есть кем‑то установлена единая такса за проведение таинства. И «установлена» явно не Господом и не с Его благословения… Конечно, я понимаю: и батюшки с прислугой должны питаться, и здание храма необходимо содержать, поддерживать в порядке, отапливать, ремонтировать, а для всего этого нужны деньги и порой немалые. Но где грань между необходимостью и превращением духовного в товар? Когда молитва становится услугой, а таинство — сделкой, разве не теряется сама суть веры?

Однако подобный «рынок услуг» в церкви отталкивает людей. Мне представляется, что при разговоре о совершении любого таинства речь о твёрдой оплате идти не должна. Вместо прейскуранта — ящик для добровольных пожертвований, на который священник мог бы мягко указать, если зададут вопрос о плате. В итоге, уверен, денег меньше не станет. Сам факт добровольности взывает к совести: кто-то, пытаясь искупить грехи, пожертвует куда больше пяти тысяч, а кто-то, не имея такой возможности, даст совсем немного — но и он не будет лишён возможности участвовать в ритуале, не будет чувствовать себя отлучённым, «живущим во грехе», как жил я с женой ровно пятьдесят лет.

Как бы то ни было, я твёрдо решил принять таинство венчания — супруга оказалась со мной в этом вопросе вполне согласна. Наиболее точно, пожалуй, о венчании сказал святитель Григорий Богослов: «Лучше всего, если Сам Христос присутствует на браке, потому что где Христос, там всё обретает достоинство, и вода претворяется в вино, то есть всё изменяется к лучшему». И последний вопрос, что не даёт мне покоя: должны ли образованный человек и абсолютно неграмотный верить в Бога одинаково, представлять Его и Его творения тождественно? Как ни крути, эти люди не могут осознавать подобные категории одинаково.

Очень характерен один диалог с батюшкой Нестором, которого я попросил консультировать меня при написании книги «Иллюзия смерти». В ней я утверждал, что при мытарствах бесы способны читать все наши мысли, и воспоминания — а потому утаить какой‑либо грех невозможно. Священник решил меня поправить — разговор шёл по телефону, очной встречи, как мне показалось, он избегал:

— При рождении человека Господь даёт ему Ангела‑хранителя, и тот записывает добрые дела на пергаменте. Дьявол же приставляет беса, записывающего все наши грехи. При мытарствах они зачитывают свои записи, и недавно умерший отвечает за каждый плохой поступок, рискуя оказаться в аду.

«Чёрт, видно, дёрнул меня за язык», — подумал я и с иронией спросил:

— А какой пергамент они используют — бересту, папирус или листы формата А4? И пишут они гусиным пером, чернильной ручкой или шариковой?

Батюшка обиделся, бросил трубку и две недели не отвечал на мои звонки…

А мне кажется, что если убрать явную абсурдность из религиозных учений, число верующих могло бы возрасти в разы. Ведь первоисточники писались для дремучего, необразованного человечества — чтобы оно смогло в целом понять и уверовать. Очень точно, на мой взгляд, выразился польский поэт, философ и сатирик Станислав Ежи Лец (1909–1966): «Одни бы хотели понимать то, во что верят, а другие — поверить в то, что понимают». Словно обо мне писалось — и о других, подобных мне, ищущих истину среди застаревших догм. В подтверждение своих мыслей приведу ещё одну цитату — на сей раз французского философа, лютеранского теолога Альберта Швейцера (1875–1965). Она не столь коротка, как те, что я привык использовать, но полностью созвучна моим размышлениям:

«Христианство может стать живой истиной для сменяющих друг друга поколений лишь в том случае, если среди них будут постоянно появляться мыслители, которые, оставаясь в Духе Иисуса, сумеют выразить веру в него в категориях мировоззрения своей эпохи. Становясь традиционной верой, которую люди должны принимать просто как данность, христианство теряет связь с духовной жизнью своего времени и способность принимать новую форму в соответствии с новым мировоззрением. Когда прекращается полемика между традицией и мышлением, страдают христианская истина и христианская правдивость».

И кто может сказать, что он не прав? Разве что человек с закостенелыми взглядами…

Близко мне по духу высказывание французского писателя Оноре де Бальзака (1799–1850): «Сомневаться в Боге — значит верить в него». Вряд ли найдётся хоть один думающий человек, в душе которого не таится ни единого зёрнышка сомнения относительно веры, которую он исповедует. Однако возникает вопрос: можно ли утверждать, что самые рьяные борцы с ересью среди священнослужителей искренне верят в Бога? А если и верят, то в полном ли соответствии с тем, что проповедуют прихожанам? Откуда тогда у некоторых из них предметы роскоши? Разумеется, я не говорю обо всех — это было бы несправедливо.

Почти на пятьсот лет раньше Бальзака итальянский поэт Франческо Петрарка (1304–1374) точно подметил: «В делах спорных суждения различны, но истина всегда одна». Вспомним и «пилатовский вопрос» — «А что такое истина?». От большинства батюшек на него быстрее всего последует краткий ответ: «Истина у нас одна — Христос!». Как хотите, так и понимайте… На мой взгляд, каждому человеку в жизни многократно встречаются личные, сокровенные подтверждения существования Создателя. И не нужно навязывать ему какие‑то «общие, универсальные доказательства» — они не столь важны, как внутренний опыт души. Альберт Швейцер (1875–1965) точно и лаконично выразил и мои собственные мысли: «Мыслящему христианству должно быть предоставлено право на существование среди верующего христианства». Насколько же верно сказано!

Так прав ли я в своих суждениях — или далёк от истины, балансируя на грани? Ведь есть авторитетные теологи, чьи взгляды совсем иные. Но тут вспоминается аллегория английского философа и историка Фрэнсиса Бэкона (1561–1626): «Истина есть дочь времени, а не авторитета». Пройдёт время — и каждому предстоит встреча с неизбежным, с тем страшным и загадочным событием, которое ответит на все основные вопросы. Каждому — отдельно, на понятном ему языке. И ещё один момент хотелось бы отметить в заключение. Не слишком ли много мы, люди, о себе вообразили? Вспомним евангельские слова, которые, по некоторым толкованиям, принадлежат Иисусу Христу: «Каждый волос сочтён на нашей голове, и не упадёт без воли Отца Небесного».

А теперь «включим» логику: Господь создал не только Землю и живущих на ней, но и всё, что мы не в силах охватить воображением — миллиарды вселенных, несчётное количество звёзд и планет. Это предполагает существование триллионов мыслящих существ, в том числе и совершенно непохожих на нас. Попробую провести некую аналогию — возможно, не самую изящную, но наглядную. На человеческом теле обитают миллиарды микробов и бактерий. Мы не считаем их мыслящими особями — нам так удобнее. Но волнует ли нас хоть в малой степени их жизнь и гибель? Вот именно… Почему же Господь должен проявлять к нам, столь малым и зачастую ничтожным, больший интерес? Если включить скромность, на многие вещи придётся смотреть иначе.

Мои высказывания — не неверие, а лишь сомнения, естественные для ищущей души. С другой стороны, именно к людям Господь направил Своего Сына… Получается, что не настолько мы и ничтожны? Не стану утверждать, будто древнегреческий философ и учёный-энциклопедист Аристотель (384–322 гг. до н. э.) говорил обо мне, но его фраза «Сомнение — начало мудрости» кажется мне глубоко верной. А пока, как сказал русский писатель и мыслитель Михаил Михайлович Пришвин (1873–1954): «Иду вперёд силой веры своей в лучшее, а путь расчищаю сомнением».

Глава 6. Жизнь меняется

Вернусь к описанию своего обычного дня. После молитв неизменно следовала довольно тяжёлая тренировка в спортзале, оборудованном в подвале моего дома. Она занимала обычно полтора часа, иногда чуть дольше — в зависимости от самочувствия. Лишь по воскресеньям я позволял себе отдохнуть от физических нагрузок. Суть занятий, если не вдаваться в подробности, заключалась в чередовании: через день — ударные упражнения по грушам в стиле каратэ (руками и ногами), а на следующий — общефизические тренировки: поднятие тяжестей (гантели, двухпудовая гиря, специальный металлический тренажёр для развития силы). Как пел известный советский бард В. С. Высоцкий: «Да, я здоров, к чему скрывать…». Методику тренировок я изменил лишь в ноябре 2021 года — о причинах расскажу чуть позже…

После того как тело покрывалось обильным потом, следовал обязательный душ и завтрак. И только после этого можно приступать к делам — а точнее, к зарабатыванию денег для содержания большой семьи. Что это означает на практике? Прежде всего — оказание платных юридических услуг и защиту бизнеса нескольких близких знакомых предпринимателей от вымогательств и хулиганских проявлений. Последнее получается довольно успешно до сих пор — во многом благодаря авторитету, который сложился после того, как я и десяток моих друзей достойно вышли из тесных камер следственного изолятора. Однажды очень уважаемый в области человек сказал мне лично:

— Зачастую друзья детства, попав в подобные условия, выходят врагами: кто‑то кого‑то «сдал», дал показания не в соответствии с ожиданиями. А вы ушли в следственный изолятор друзьями и вышли, не растеряв уважения друг к другу. К тому же «сломали хребет» такому уголовному делу, что далеко не каждый сможет.

И он, безусловно, прав.

Помимо этого, иногда участвую и в коммерческих операциях. Правда, для них почти всегда требуются финансовые вложения, а свободные деньги водятся далеко не всегда — и с каждым годом их становится всё меньше. Как всякий стареющий человек, конечно же, имею небольшие сбережения «на чёрный день» — на тот случай, когда всё уже продано, а кушать по‑прежнему хочется… Если говорить откровенно, позволю себе рассказать, как сформировался мой устойчивый круг клиентов. Не стану повторяться о том, что уже описал в первой книге: в девяностые годы в благотворительный фонд «Селена» обращались люди, искавшие защиты своего бизнеса от бандитов всех мастей. Наше сотрудничество с коммерсантами впоследствии стало предметом разбирательства в областном суде — нас обвиняли в принуждении к партнёрству. Однако деятельность моя и моих «подельников» была признана абсолютно законной.

Но вот что любопытно: арестовали членов фонда не всех. «Счастливчики» продолжили работать с коммерсантами — как бы за нас и за себя. И почему‑то оперативные службы ими не интересовались. Всё бы ничего, но во время ознакомления с материалами уголовного дела, в том числе с рассекреченными документами, мне удалось вычислить нескольких «иуд» среди оставшихся на свободе соратников. Они сотрудничали с правоохранительными органами и, очевидно, сыграли определённую роль в возбуждении против нас уголовного дела. Как тут не вспомнить слова американского писателя Эрнеста Хемингуэя (1899–1961): «Не судите о человеке только по его друзьям. Помните, что друзья Иуды были безукоризненны».

Что делать дальше? Оставить их рядом после выхода на свободу и использовать в своих целях — как я порой делал в следственном изоляторе областного центра? Или предъявить публичную претензию, выгнать с позором из коллектива и, по сути, серьёзно испортить им жизнь? Мы, узкий круг самых доверенных лиц, решили иначе. И тут, пожалуй, прав польский поэт и сатирик Станислав Ежи Лец (1909–1966), утверждавший: «Чаще всего выход там, где вход».

Всех членов фонда я пригласил в сауну при баре «Вега», заранее договорившись с её хозяином. В назначенное время никто не опоздал — отдыхать, ведь не работать. Вызывала некоторое удивление моя просьба к тем, кто «пахал» за нас, пока мы сидели: захватить с собой списки клиентов благотворительного фонда с указанием размера оплаты за защиту и прочие услуги. Пришедшие погреться разделись догола и с улыбками зашли внутрь — в предвкушении пара, водных процедур и приятного общения. Но почти сразу раздались недоумённые возгласы:

— Юрич, а чего в сауне так холодно?

— Зачем мы раздевались вообще?

Я не сдержался и засмеялся — задорно, искренне. Смех мой «заразил» ещё нескольких человек.

Когда все успокоились, я ответил:

— Пригласил я вас, чтобы откровенно поговорить, а не попариться. А разделись вы… дабы при разговоре не имели места микрофоны, скрытые камеры и прочая оперативная атрибутика.

После этих слов сделал многозначительную паузу, внимательно изучая реакцию каждого члена фонда. Чуть дольше взгляд остановился на тех, кто так и не познакомился с тюрьмой. Спокойно, почти бесстрастно, произнес:

— Списки клиентов «Селены» принесли, кого я просил?

— Да, да, принесли, — недружно послышалось в ответ.

Не сдержав язвительной улыбки, потребовал:

— Давайте их сюда.

Когда несколько листочков бумаги, исписанных корявым почерком, оказались у меня в руках, я твёрдо заявил:

— Мы посоветовались между собой и решили, что при фонде останутся только те, кто томился в казематах СИЗО. Остальные с этой минуты — сами по себе.

Для «остальных» это стало настоящим шоком. Кто‑то уже пытался возразить, но я бесцеремонно перебил:

— Честно скажу: кое‑кому мы могли бы жизнь серьёзно испортить, но не хотим. Так что без обид, до свидания.

Все вопросы и возможные аргументы разом отпали. Не зря же говорят: «Знала кошка, чьё мясо съела».

Как ни крути, считать их даже условно «друзьями» не было сил в измученных тюрьмой душах. Оговорюсь: не все наши бывшие коллеги по благотворительности, оставшиеся на свободе, оказались под подозрением. Но по‑другому нельзя. Иначе слишком явным стало бы для кого‑то это самое «подозрение» — на грани серьёзной «предъявы», а этого мы как раз хотели избежать. Английский философ Фрэнсис Бэкон (1561–1626) верно сказал о товариществе: «Дружба удваивает радости и сокращает наполовину горести». Думаю, ни один человек, у кого появились обоснованные подозрения в предательстве друга, при всём желании не сможет изобразить душевную близость. Именно она объединяет три основных принципа мужской дружбы: взаимное доверие, взаимный интерес и взаимовыручку. Об этом я хочу порассуждать подробнее чуть позже.

В подобной ситуации, убеждён, лучше «мягко удалиться», чем «жёстко выяснять» справедливость своих догадок. У людей, покидавших импровизированное собрание, вид оказался весьма удручённый. Они молча натягивали одежду, избегая смотреть друг другу в глаза, — словно стыдились собственной растерянности или вдруг осознали зыбкость того положения, что ещё недавно считали надёжным. Кто‑то неловко зацепил стул, тот скрипнул по полу резким, неприятным звуком — и этот скрип будто подвёл черту под нашей общей историей. «Переживут, привыкнут, — подумалось мне. — Мы не такое пережили…».

Я проводил их взглядом до двери, а потом повернулся к своим побратимам. За стенами сауны медленно сгущались сумерки, окрашивая небо в тускло‑лиловые тона — как будто сама природа напоминала, что после каждой бури наступает затишье. В помещении сразу стало тише, просторнее, будто вместе с ушедшими выветрилось, что‑то лишнее, фальшивое. Оставшиеся «сидельцы» переглянулись. И в этих взглядах читалось многое: облегчение, настороженность, ожидание — и, пожалуй, даже благодарность за то, что решение принято за них. Атмосфера в комнате понемногу менялась: напряжение отпускало, уступая место той самой мужской солидарности, что закалялась не в тёплых кабинетах, а в холодных стенах СИЗО.

В глазах присутствующих читалась усталость, но и решимость. Да, мы потеряли часть команды, но, возможно, именно сейчас обретали что‑то более ценное: чистоту отношений, ясность целей, доверие, которое больше не нужно проверять. Наконец, обратившись к оставшимся бывшим «сидельцам», я сказал:

— Самая неприятная часть нашего разговора осталась позади. Теперь давайте решать: будем продолжать заниматься благотворительной деятельностью в рамках фонда «Селена» или… разбегаемся?

Разговоры, негромко раздававшиеся по поводу ушедших товарищей, сразу умолкли. Затем то один, то другой участник необычного собрания произнёс примерно одно и то же:

— Надо подумать. Так сразу решать нельзя.Тогда я вновь взял инициативу в свои руки и резюмировал:

— Хорошо. Тогда попросим управляющего Калошина наметить какой‑то день. Всех заинтересованных лиц оповестить. Соберёмся в офисе, не спеша каждый выступит, скажет своё мнение, и большинством голосов решим.

Игорь затягивать с этим делом не стал. Дня через три все сидели на своих привычных местах в родном офисе на улице Ленина. Десять крепких мужчин, проверенных жёсткими условиями следственного изолятора, растерянно смотрели друг на друга, не решаясь высказаться первыми. В воздухе висело напряжение — словно каждый взвешивал слова, боясь нарушить хрупкое равновесие. Кто‑то, наконец, выкрикнул:

— Управляющий нас собрал. Пусть он первым и выскажется.

Калошин спорить не стал. Он зачем‑то поднялся со стула, хотя вокруг сидели самые близкие люди, и произнёс:

— Мы столько помогали людям. Всё у нас налажено в плане работы, остались коммерсанты, готовые поддерживать благотворительные акции. Я за то, чтобы продолжить работу в рамках официального фонда «Селена».

По комнате прокатился нестройный гул — очевидно, часть присутствующих придерживалась другого мнения.

Я решил взять слово:

— Братья, мы прошли такой долгий путь вместе — и что? Сейчас разбежимся кто куда? На сегодняшний день всем правоохранительным органам стало абсолютно ясно, что областной общественный благотворительный фонд «Селена» не являлся прикрытием для организованного преступного сообщества. У нас на руках оправдательный приговор суда… Я за то, чтобы продолжить работу.

Но тут же раздались голоса оппонентов. Их аргументы, если обобщить, сводились к следующему:

— Хватит, насиделись мы за эту благотворительность. И фонд наш — как бельмо на глазу у ментов: они от нас не отстанут, пока мы вместе. Устроят опять охоту. А помогать людям можно и в одиночку, без общественных объединений и особой огласки. Да и дружить между собой мы не прекратим…

В памяти невольно всплыли слова христианского богослова, одного из Учителей Церкви IV века, преподобного Ефрема Сирина: «С каким усердием подвизаетесь вы, преуспевая в добродетели, в такой мере враг ваш воспламеняется неистовством, скрытно ставя вам различные сети». Похоже, многие из нас в них и попались…

Споры разгорались всё жарче. Каждый приводил свои доводы, вспоминал пережитое, взвешивал риски. Атмосфера накалялась, но в ней не было злости — лишь усталость, тревога за будущее и желание найти верный путь. В итоге, после довольно темпераментных дебатов, большинством голосов решили фонд закрыть. Клиентов разделить — и попробовать заниматься той же деятельностью, но индивидуально, в соответствии с пожеланиями самих коммерсантов. В том смысле, с кем они хотят сотрудничать, тот и возьмёт шефство над ними. Ведь «насильно мил не будешь».

Ещё в следственном изоляторе я прочитал в религиозной брошюре, что сатане не нравится благодеяние людей, так как оно ведёт к их спасению. Святитель Иоанн Златоуст наставлял:

«Ничто столько не уподобляет нас Богу, как благотворительность».

И ещё:

«Дьявол непрестанно противодействует нашему спасению, сам не получая от этого усердия никакой пользы, но ещё испытывая величайший вред; и однако он одержим таким неистовством, что нередко отваживается даже на невозможные дела, и нападает не только на тех, которых надеется непременно побороть и низвергнуть, но и на тех, которые, вероятно, преодолеют козни его».

Видимо, так оно и есть… Мы переглянулись. В глазах товарищей читалась смесь облегчения и тревоги: выбор сделан, но впереди — новый этап, новые вызовы. Решение моих соратников откровенно расстроило. Мы прошли через такие испытания вместе — и вдруг, под прикрытием хороших слов о дружбе, наступает распад…

Успокаивало лишь одно: оказывать реальную помощь людям можно и без «мощного коллектива за спиной». Было бы желание. «Да и друзья окажут содействие, если что», — думал я, справедливо полагая, что достаточно сделал для их выхода «из плена». Американский философ Ральф Уолдо Эмерсон когда‑то заметил: «Награда за доброе дело — в самом его свершении». Каких-то финансовых трудностей в связи с изменившимися обстоятельствами я не опасался. Был уверен, что смогу зарабатывать и в одиночку. Тем более, в «Селене» я по большому счёту постоянно делился заработками с приятелями, а не они со мной. Не зря советовал мастер афоризмов Станислав Ежи Лец (1909–1966): «Все хотят добра — не отдавайте его». От себя я бы добавил: «Оно не вернётся».

Как бы то ни было, фонд «Селена» прекратил свою деятельность. В душе вдруг всплыли ассоциации с далёким детством — когда мы пытались продолжить дело «Тимура и его команды». Ещё одна связующая ниточка. Мысль, что «добро всегда наказуемо», — моя личная, к святым отцам она отношения не имеет… Мы вроде бы разбежались, но намеревались сохранить товарищеские отношения и оказывать содействие друг другу во всех начинаниях. Однако эти планы, как несложно было догадаться, остались нереализованными. Британская писательница Джоан Роулинг точно подметила: «Есть события, пережив которые, нельзя не проникнуться друг к другу симпатией». Мы пережили столько, что, как говорится, «врагу не пожелаешь» ничего подобного. И всё же у меня уже тогда появилось ощущение, что наша взаимовыручка осталась в прошлом. Как ни обидно сие осознавать…

Мне казалось, что члены благотворительной организации в душе считали лучшим выбором несколько отдалиться от меня — чтобы не проснуться однажды снова в тюрьме. Моя персона, очевидно, казалась им токсичной: по общему мнению, правоохранительные органы питали ко мне устойчивую неприязнь. Доля истины в этом, безусловно, присутствовала. Французский писатель Франсуа де Ларошфуко (1613–1680), автор «Максим», писал: «Достойно вести себя, когда судьба благоприятствует, труднее, чем когда она враждебна». Возможно, эта мысль имеет отношение и к нам. Полиция и прокуратура полагали, что я избежал уголовной ответственности благодаря интеллекту, изворотливости и огромному везению. В их глазах я оставался преступником, чьё законное место — за решёткой. «Ату его!» — словно звучало в воздухе.

От отдельных людей в полиции, не желавших участвовать в интригах своего руководства, до меня доходили истории — порой до нелепости забавные, но оттого не менее тревожные. Они приоткрывали завесу над тем, как на самом деле работает система, — и эти откровения заставляли всерьёз задуматься: а так ли однозначна картина, которую рисуют официальные обвинения? В такие моменты особенно остро ощущаешь, как легко репутация превращается в клеймо, а прошлое — в тяжёлые цепи, сковывающие каждый шаг. Но что останется со мной, независимо от решений бывших соратников и отношения властей? Лишь честность перед собой и верность устоявшимся принципам — незыблемый внутренний компас в бушующем море обстоятельств. А пресловутое «отношение властей» ярче всего проявлялось в конкретных, почти гротескных примерах…

Однажды начальник УМВД по Ивановской области, генерал‑майор полиции Александр Забегалов, собрал на совещание всех районных начальников подведомственных ему подразделений. Среди прочих вопросов он озвучил прямое требование — голос его звучал жёстко и непреклонно:

— Поскольку вы все слышали, что «харитоновские бандиты» по воле случая избежали заслуженного наказания и вырвались на свободу, приказываю в течение года всех их «закрыть» за любые правонарушения — даже по линии ПДД. «Земля должна гореть» у них под ногами.

«Оно, конечно, „закрыть за любые правонарушения“ — наверное, формально законно, — размышлял я после этой нерадостной вести. — Лишь бы не начали вновь фабриковать „доказательства“ якобы совершённого мною преступления…»

Так началась игра в прятки — но не детская забава, а напряжённая, изматывающая игра с «правоохранительными органами». Я не собирался менять образ жизни, и открыто демонстрировал, что он далёк от криминального. Однако, как и до ареста, время от времени я начинал ощущать на себе, чей‑то пристальный взгляд — интуиция в этом плане меня никогда не подводила. В круг моего общения всё чаще попадали люди, мягко говоря, излишне любопытные. Личный телефон, похоже, поставили на постоянную «прослушку» — я знал характерные признаки этого оперативного действия. Но вот парадокс: все бывшие заключённые вели себя настолько безупречно, что один из сотрудников ГАИ с досадой докладывал своему руководству:

— Не можем придраться к «харитоновским» даже формально. Административный протокол составить не за что. Машины, на которых они ездят, — чистенькие, блестят, как «кошачьи яйца». Сами водители пристегнуты ремнями безопасности, скоростной режим не нарушают, общественный порядок тоже.

Мне даже стало, немного жаль своих бывших коллег: столько сил приложили, чтобы «поймать в луже рыбу, а её там, оказывается, нет и быть не может». Поведение «преступной группировки» с точки зрения полиции выглядело совершенно нелогичным. Совсем не так должны вести себя обычные бандиты после освобождения из мест лишения свободы — и эта не состыковка словно высвечивала всю абсурдность ситуации холодным, беспощадным светом. Забегая далеко вперёд, отмечу главное: на дворе 2025 год — и ни одного моего задержания больше не случилось. Это, безусловно, справедливо, но не в этом суть. Самое удивительное — я больше не интересен никому из оперативных служб. Как сейчас любят добавлять — «от слова совсем».

Возникает закономерный вопрос: почему? Я отошёл от дел? Изменил образ жизни? Отвечу прямо — нет, нет и ещё раз нет. Правда, сторонюсь любого проявления криминала — но, что примечательно, точно так же, как и раньше. Тогда, когда нас подслушивали, за нами следили, когда против нас одна за другой организовывались провокации. Так в чём же дело? Где «собака порылась»? Ответ прост: непорядочный начальничек, которого я, по сути, взрастил своими руками, — Василий Юрьевич Кунькин — ушёл на пенсию из правоохранительной системы в звании генерала. Не здесь, не в нашей области, а где‑то далеко — на Урале. И до сих пор не могу взять в толк: как его не «разглядели» те, кто продвигал по служебной лестнице и присваивал столь высокое звание?

Впрочем, в своё время я тоже не разглядел… А теперь этот человек, каким‑то образом пробрался на высокую должность в администрации нашего областного центра. Полагаю, немного осмотрится, сблизится с нынешними коррупционерами в погонах — и, возможно, я вновь стану интересен каждой «полицейской собаке». А может… сам окажется там, где так сильно хотел видеть меня. Судьба, она такая — умеет расставлять точки над «i», порой с ироничной точностью.

Глава 7. А я опять за старое - «выколачивать долги»

Пожалуй, уместно начать эту главу с высказывания английского поэта, публициста и литературного критика Чарльза Лэма (1775–1834): «Все человечество, собственно, делится на две категории: одни берут в долг, другие дают». Как порой говорят люди, прошедшие через то же, что и я, «не успел освободиться» — а ко мне уже обратился хозяин бильярдной, расположенной в районе Первой фабрики, с просьбой вернуть довольно крупный долг. На самом деле я, конечно, успел глотнуть сладкого воздуха свободы. Хочу пояснить: фамилию этого «хозяина» я ранее умышленно не упоминал даже под псевдонимом — и впредь постараюсь избегать этого по ряду причин, которые не стану озвучивать в рамках этой книги. Моё мнение о нём сугубо субъективно, хотя и подкреплено годами общения.

Если же подойти к вопросу объективно и самокритично, стоит вспомнить слова французского писателя, члена Французской академии Андре Моруа (настоящее имя — Эмиль Эрзог, 1885–1967): «Каждый убеждён, что другие ошибаются, когда судят о нём, и что он не ошибается, когда судит о других». Возможно, этот человек обо мне ещё худшего мнения — и, быть может, не так уж заблуждается… Впрочем, упомянутый «хозяин» заведения прекрасно понимал: я остро нуждаюсь в деньгах и, как говорится, «подпишусь под любую авантюру» — даже в его интересах. И, кстати, так думал не только он.

Забавный случай произошёл со мной перед самым Новым 2009 годом. Позже расскажу, как познакомился и подружился с бывшими сотрудниками милиции Родниковского ГОВД. Но сейчас речь не о том. Они — Сергей Балуев и Михаил Теплов — иногда привозили ко мне в баню своих близких знакомых, земляков. Сейчас я даже не вспомню, как их звали: со временем они как‑то незаметно отошли от нашей дружной компании, — без какой‑либо видимой причины. И вдруг один из них — назовём его Максим (псевдоним) — звонит мне на сотовый телефон и просит аудиенции. Мы договорились о встрече. В назначенный день он приехал не один, а с женщиной средних лет — невысокой, слегка полноватой.

Едва поздоровавшись, она тут же взяла инициативу в свои руки:

— Я — федеральный судья. Про вас много слышала хорошего и хочу обратиться с просьбой…

«Ничего себе, — пронеслось у меня в голове. — Совсем недавно одна представительница этого клана из областного суда хотела упрятать меня на долгий срок, а теперь другая приехала с просьбой». Но вслух, сохраняя внешнее спокойствие, произнёс:

— Извините, Новый год на носу. Вы не будете возражать, если я возьму бутылочку шампанского из холодильника, три фужера, и мы пройдём в мою комнату релаксации? Там всё обсудим не спеша.

Судья ничуть не смутилась:

— Согласна.

Мы втроём прошли в мой зимний сад — он вызвал у служительницы Фемиды неприкрытый восторг. Из мебели там стояло лишь кресло‑качалка. Я усадил в него важную гостью, а сам вместе с едва знакомым Максимом уселся прямо на полу. Открыв шампанское, разлил его по фужерам и предложил выпить за знакомство. Судья восприняла этот формальный тост по‑своему, и представилась:

— Лариса Павловна (псевдоним — прим. автора).

После двух глотков шипучего напитка я посмотрел ей прямо в глаза:

— Я вас слушаю очень внимательно.

Не выпуская бокала из рук, женщина начала рассказ:

— Мы в стадии развода с мужем Николаем. Он приревновал меня к одному моему знакомому.

Я перехватил её взгляд, брошенный в сторону человека, который привёз её ко мне домой, — и сразу понял: именно он и есть тот самый «знакомый».

Лариса Павловна, словно ничего не замечая, продолжила:

— И мой «дурачок» повадился являться ко мне в кабинет на работе, при посторонних обзывает меня самыми обидными словами и угрожает убить моего, якобы, любовника.

Она снова с улыбкой посмотрела на Максима. Я подумал, что они, скорее всего, приехали на его машине. Видимо, коварная женщина хотела, чтобы и её «тайный друг» испытал страх — и оказал содействие, в каком‑то деле. Но пока мне казалось непонятно, в каком именно. Чтобы направить разговор в нужное русло, я спросил:

— Чем лично я могу вам помочь?

Лариса Павловна и бровью не повела:

— У вас есть хорошие, надёжные друзья, которые не сломались на процессе в областном суде и никого не выдали… В общем, я хочу, чтобы вы вывезли моего благоверного в лес и хорошенько его припугнули.

«Вот это просьба, — мелькнуло у меня. — Федеральный судья буквально толкает на преступление». Стараясь сохранить внешнее спокойствие, я уточнил:

— А почему вы не хотите подключить к этому делу милицию? Наверняка у вас среди них есть знакомые.

Судья ответила не сразу. Пару раз глотнула кисловатого шампанского, посмотрела на своего спутника и сказала:

— Есть, но я не хочу с ними связываться. К тому же огласка мне ни к чему… Да вы не опасайтесь: если что, я вас «прикрою». Практически все федеральные судьи между собой знакомы — в просьбе «не трогать вас» мне не откажут. Между прочим, я готова заплатить — сколько скажете за эту услугу.

«Сейчас ты обещаешь что угодно, — подумал я. — А случись какой «шухер» — заявишь, что знать нас не знаешь. Мол, они хотели воспользоваться семейной неурядицей, чтобы вымогать деньги. Знаю я вас, решателей человеческих судеб…». Оценив остатки шампанского в бокалах, я сделал вид, будто усиленно обдумываю предложение, неторопливо прихлёбывая напиток. Пауза затянулась. Наконец, я медленно, но твёрдо произнёс:

— Извините, Лариса Павловна, но ни я, ни мои близкие друзья под это «не подпишемся». Мы ведём законопослушный образ жизни.

Судья, не допив пару глотков, резко встала и молча направилась к лестнице на выход. Максим чуть задержался, чтобы объясниться:

— Ты уж извини, Юрьевич, что так всё получилось. Я подумал, что вам после тюрьмы сильно деньги нужны…

Я его не слишком тактично перебил:

— Не настолько… Пойдёмте, я вас провожу. А то судья, очевидно, расстроилась.

Когда мы спустились в раздевалку на первом этаже, «служительница кривосудия» уже покинула мой дом — самостоятельно нашла обратную дорогу. Пожав гостю руку на прощание и сказав: «Счастливой дороги», я развернулся и ушёл к своему компьютеру — успокоиться. О том, кто и зачем ко мне приходил, я не рассказал никому — даже своей супруге. Тем более что в тот период она ещё не до конца оправилась после автомобильной аварии и большую часть времени проводила в инвалидном кресле. Волновать её лишний раз не хотелось…

С судьями, следует отметить, у меня всегда складывались, мягко говоря, странные отношения.

Как я уже упоминал, пока я «отдыхал на нарах», моя супруга попала в серьёзнейшую аварию — по вине водителя «Газели», уснувшего за рулём. Когда к ней вернулась способность передвигаться, она обратилась к знакомому адвокату Борису Логинову — он помог составить исковое заявление в суд о компенсации морального и материального ущерба. Ответчиком в иске оказались указаны и автопредприятие, где трудился виновник, и сам водитель. Жена отправила все необходимые документы во Фрунзенский районный суд города Иванова. Дело принял к рассмотрению судья Фёдоров (псевдоним — прим. авт.). К тому времени я уже был на свободе. Когда подошло время поездки в суд, супруга упрекнула меня:

— Ты занимаешься своими проблемами по реабилитации, а в мои дела даже не вникаешь. Съезди хотя бы со мной во Фрунзенский суд, поддержи морально.

Упрёк, безусловно, справедлив и, отказать в просьбе своей второй половинке я не имел ни малейшего права.

Мы приехали в судебную инстанцию на семейной «пятёрке» за полчаса до заседания. По дороге договорились, что Наташа подаст ходатайство о признании меня законным представителем в этом деле. Судья Фёдоров сразу пригласил нас в свой кабинет для предварительной беседы. Его слова звучали примерно так:

— Вы неправильно составили исковое заявление. Указали в нём и материальный, и моральный ущерб, причинённый вам. Эти вопросы рассматриваются отдельно, разными судебными инстанциями. К тому же вы не можете предъявлять претензии лично водителю. В данном случае ответчиком является предприятие, на котором он трудится. А оно совсем недавно переименовалось — добавили в название одну буковку «М». Формально это уже другое предприятие. Поэтому я намерен отказать вам в иске.

Про добавленную букву в наименование предприятия мы знали ещё до суда — очевидно, это была уловка их опытного юриста, чтобы избежать выплат моей супруге. Сумма могла оказаться весьма значительной. Поэтому я заранее съездил в эту фирму — провёл своего рода разведку. Жену с собой не взял: «Вдруг удастся поговорить с водителем „Газели“ с глазу на глаз, по‑мужски, — думал я. — Наташа только помешает». Правда, этим планам не суждено было сбыться: виновника ДТП в конторе не оказалось. Зато я выяснил, что он как и ранее трудится здесь, а всё руководство предприятия по‑прежнему сидит на своих местах. В общем, словно «спрятались» — но их всех прекрасно «видно»…

На утверждение судьи я попытался возразить:

— Ваша честь, заявление составлял профессиональный адвокат. И то, что в нём указаны и материальный, и моральный ущерб вместе, — не вина моей супруги.

Далее я продолжил:

— Я был на месте работы водителя «Газели»: там то же самое руководство, что и было до аварии. А буковку «М» они добавили умышленно — чтобы не нести ответственности по искам.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями, и добавил:

— Кроме того, предъявить претензии лично к водителю «Газели» мы вполне имеем право. Он признан виновным Родниковским судом, который рассматривал уголовное дело по существу, и осуждён к условной мере наказания. В приговоре чётко указано: иски о компенсации причинённого вреда супруга должна предъявить в гражданском порядке — что мы и сделали. Вы не можете отказать нам в рассмотрении заявления.

Судьи, как известно, страшно не любят, когда их пытаются «учить», — и Фёдоров не являлся исключением. Он на повышенных тонах почти дословно повторил свои прежние утверждения. Я ответил максимально спокойно, стараясь сохранить выдержку:

— Ваша честь, а почему вы кричите на меня? Два года рассматривала моё уголовное дело лучшая судья областного суда — Андреева‑Струнина. И она ни разу не позволила себе подобных интонаций.

Следует отметить, что наше дело было на слуху во всех судах области — как и моя фамилия.

Фёдоров как‑то странно поглядел на меня и спросил:

— Так это вы?

Я с лёгкой улыбкой произнёс:

— Не знаю, что вы имеете в виду, спрашивая «Это вы?», но да — это действительно я.

Интонация «служителя Фемиды» мгновенно изменилась. Из высокомерного судьи он в мгновение ока превратился в нашего союзника: подробно разъяснил, что необходимо исправить в заявлении, — и тут же принял его к рассмотрению. Решением Фрунзенского суда моей супруге была присуждена весьма значительная сумма компенсации. Перед прощанием подобревший страж правосудия дал нам полезный совет:

— Когда виновный выплатит вам полную сумму, обратитесь ко мне ещё раз с заявлением на её перерасчёт с учётом инфляции. Я произведу индексацию — и вы получите дополнительные деньги.

Я коротко ответил:

— Спасибо.

Мы с женой покинули кабинет — поначалу не слишком гостеприимный, но в итоге принёсший нам долгожданную справедливость.

А вот хозяину бильярдной я не смог отказать — решил «вспомнить старое». Благо опыт работы с должниками у меня накопился огромный. Суть дела оказалась следующей. Некто Дмитрий Лебедев занял порядка восьмисот тысяч российских рублей на коммерческие нужды, но возвращать деньги в оговорённые сроки — и даже много позже — не спешил. Дмитрий меня знал, поэтому к убедительной просьбе вернуть долг владельцу бильярдной, где «я проводил дни и ночи», отнёсся со всей ответственностью. Он отдал всё, что должен по расписке, — и даже с процентами. Правда, не рублями и копейками, а каменным двухэтажным зданием, которое оказалось в его собственности. Благодарность кредитора оказалась настолько весомой в рублёвом эквиваленте, что и я, и Фурсаев — который, конечно же, «был в доле» — остались вполне довольны.

Видимо, у нашего временного работодателя всё‑таки имелись свои понятия чести. Не зря американский писатель‑мыслитель Эрнест Хемингуэй (1899–1961) утверждал: «Существует понятие чести среди карманных воров и понятие чести среди шлюх. Всё дело в том, что применяются различные мерки». Наверное, так оно и есть… Мы тогда подумали, что хозяин «Веги» теперь нам обязан «по гроб жизни», и рассчитывали на определённые преференции в его заведении. Но подобные вещи характерны далеко не для всех. Чтобы не быть голословным, приведу пример неблагодарности. Произошло это, незначительное, на первый взгляд, событие в 2010 или 2011 году — перед самым любимым праздником россиян, Новым годом.

Один из ведущих бильярдистов города, Алексей Репин, выиграл приличную сумму у своих соперников. В качестве компенсации некоего морального ущерба он предложил угостить присутствующих шампанским. Кто же откажется от «халявы», особенно накануне праздника? Алексей купил пять бутылок шипучего напитка в магазине поблизости — он принадлежал тому же коммерсанту, владельцу бильярдной. Занёс бутылки туда, где человек десять азартно гоняли шары по зелёному сукну, и произнёс:

— Парни, поскольку я сегодня неожиданно выиграл, хочу угостить вас шампанским в честь грядущего праздника!

Послышались радостные возгласы — правда, всего от пяти человек, остальные промолчали. Алексей обратился к женщине‑маркеру:

— Дай, пожалуйста, нам пять стаканчиков.

Видимо, он решил, что остальные бильярдисты просто не любят подобные напитки.

В зале присутствовал и хозяин заведения — он изволил ужинать за специально поставленным для него столиком. Услышав просьбу постоянного клиента, он резко бросил своей подчинённой:

— Ничего им не давай. Они шампанское должны покупать в баре при бильярдной.

За стойкой рядом с рабочим местом маркера действительно продавалось точно такое же шампанское — но в три раза дороже. Я, человек, помогавший вернуть крупный долг и рассчитывавший на какие‑то встречные жесты, внутренне «взорвался». Но внешне сохранил спокойствие: подошёл к хозяину и медленно, чётко произнёс:

— Скажите, правильно ли присутствующие вас поняли? Мы, купив шампанское в вашем магазине, должны там же приобрести и одноразовые стаканчики? Затем одеться, выйти на улицу, на мороз, там употребить напиток — не забыв бросить пустые бутылки и стаканчики в урну — и вернуться в бильярдную? Я всё верно обозначил?

— Абсолютно верно, — заявил неблагодарный гражданин.

Негодование присутствующих достигло предела — и я выразил его потоком отборных нецензурных слов. Хозяин заведения побоялся ответить: он знал мою горячность и сильный удар с обеих рук. В итоге просто позорно ретировался. Однако жизнь подобных людей ничему не учит. Вскоре произошёл ещё один неприглядный случай — и все любители шаров и зелёного сукна дружно покинули заведение. Навсегда. Но об этом — чуть позже…

А пока передо мной стояла другая, довольно сложная проблема… Задолго до нашего ареста, в 2003 году, на транспортной базе моего близкого знакомого Валентина Попруженко — кстати, тоже бывшего сотрудника милиции — случился пожар. В ночную смену рабочие предприятия решили похитить немного бензина из ангара, где хранилось топливо в больших цистернах. Они принесли с собой три двадцатилитровые канистры и вскрыли не слишком сложный замок. Один из них забрался на ёмкость, открыл крышку и с помощью предусмотрительно взятого шланга попытался слить легковоспламеняющуюся жидкость в принесённую тару. Но в абсолютной темноте справиться с этим оказалось непросто. И горе‑работник не придумал ничего лучше, чем подсветить себе зажигалкой. Стало светло… даже слишком светло.

Бабахнуло так, что грохот был слышен за версту. Незадачливые похитители оказались в местной поликлинике с серьёзными ожогами. Не выходя из больницы, оба ушли из жизни — можно сказать, сгорели на производстве. Точнее, «сгорели на работе». Пострадали не только люди, но и огромные ёмкости, и само помещение. Чтобы помочь знакомому восстановить бизнес, я предложил ему одолжить миллион рублей. В то время это была весьма значительная сумма. Валентин с радостью принял предложение — условия займа оказались для него более чем приемлемыми. Однако, как говорится, легко занимать — сложно отдавать. Ведь берёшь чужое и на время, а отдаёшь своё и навсегда.

Не имея нужной суммы, Валентин сделал мне предложение, от которого я всё‑таки не смог отказаться:

— Давай мы тебе купим в кредит новую машину — Mercedes-Benz C 180 Kompressor. Он стоит дороже суммы долга — целых миллион триста тысяч рублей. Но нас с моей компаньонкой Мартиной вполне бы устроило такое погашение займа. Оплачивать кредит в банке, который мы возьмём на эти цели, небольшими суммами нам вполне по силам.

На тот момент у меня был старенький двухлитровый «Мерседес», 124‑й кузов. Не случайно эту модификацию считают легендой немецкого автопрома — машина мне очень нравилась. Но я подумал: новая всё же лучше старой… И согласился. Как оказалось, зря. Новое приобретение и в подмётки не годится легенде немецкого автопрома.

А посидев в СИЗО, я быстро понял: ни старый, ни новый «Мерседес» там не нужен — и надолго. А у семьи деньги были на исходе. В очередном письме я предложил супруге через Попруженко и Мартину продать транспортное средство, а вырученные средства потратить на адвокатов и личные нужды. Мои предприимчивые заёмщики быстро нашли покупателя. Тот, согласно договору, отдал полную сумму. Но по каким‑то причинам до моей супруги дошли лишь 600 000 рублей. Видимо, моим знакомым не хватило порядочности — или возникли непредвиденные обстоятельства, помешавшие полностью погасить долг. Так по освобождении возникла непростая ситуация: нужно было вернуть свои законные рубли и копейки. В который раз невольно вспомнилась русская пословица: «Не делай добра — не получишь зла».

К этому моменту, кстати сказать, Валентин и Мартина «разбежались» в разные стороны — да ещё и со скандалом, с взаимными огромными претензиями. Ни тот, ни другая не хотели отдавать мне 700 000 рублей за машину: они рассчитывали, что я исчезну из их жизни навсегда. Многие знакомые и впрямь «пророчили» мне пожизненный срок. Бывшие компаньоны кивали друг на друга: мол, деньги должен вернуть не я, а он. При этом приводили прямо противоположные аргументы в свою пользу. В итоге Мартина каким‑то образом вышла на самого уважаемого человека в области — и это далеко не наш губернатор. После тяжёлых переговоров остатки долга взялся вернуть мой бывший коллега по работе в милиции — Валентин. Вскоре он выполнил свои обязательства, и я, наконец, получил на руки свои «кровные». Очевидно, за три с лишним года деньги значительно обесценились — с этим пришлось смириться. Но в тот момент я был рад и такому разрешению проблемы. Помимо появившихся финансов, самолюбие получило определённый стимул. Да и нужда, которая к тому времени изрядно поднадоела, немного поуспокоилась.

В тот самый час мой давний знакомый, Владимир Трофимов, уже не первый год, крепко стоявший на ногах в строительном деле, обратился ко мне с предложением: вложить все свободные средства в его предприятие. Мы знали друг друга с девяностых — долгие годы, проверенные временем, не дали мне ни единого повода усомниться в нём. Потому я, не колеблясь ни мгновения, доверил ему всё, что имел на тот момент. Судьба оказалась благосклонна: спустя несколько лет инвестиции принесли щедрую прибыль. Словно в подтверждение этого Шарль Режимансе (1877–1944), французский писатель, тонко подметил: «Мы приписываем судьбе все наши несчастья — и ни одного нашего успеха». К деньгам я никогда не относился как к идолу, видя в них лишь вынужденную необходимость, инструмент, а не цель. Потому ни суммы вложений, ни размеры прибыли или убытков не оставили в памяти глубоких следов — цифры растворились в потоке времени, как капли в реке.

Одно из любимых изречений, которое я пронёс через всю жизнь, звучит просто и твёрдо: «Я деньги на друзей никогда не променяю». Оно стало своего рода внутренним компасом, опорой в мире, где ценности порой теряют чёткие очертания. Не могу не вспомнить и мудрое слово Демокрита, философа древности, жившего почти за пятьсот лет до нашей эры: «Мы не столько нуждаемся в помощи друзей, сколько в уверенности, что мы её получим». Когда‑то эта мысль казалась мне абсолютной истиной. Но с годами та самая «уверенность» заметно пошатнулась: слишком много раз жизнь подбрасывала обратные примеры, слишком часто доверие встречало равнодушие. И всё же, несмотря на это, я продолжаю верить, что настоящая дружба — редкость, но она существует.

Глава 8. «Идет охота на волков, идет охота»…

За шестьсот лет до нашей эры древнегреческий реформатор Солон изрёк мудрое: «Законы подобны паутине: если в них попадётся бессильный и лёгкий, они выдержат, если большой — он разорвёт их и вырвется». Мы с друзьями, видимо, оказались для правоохранительных органов слишком «большими» — их сети нас не удержали. Год со дня освобождения — событие, без сомнения, радостное. Мы решили отметить его «с размахом» в баре «Вега». В маленьком городе утаить подобное практически невозможно, тем более от полиции: да и хозяин заведения, как оказалось, служил им информатором. «Значит, будет алкоголь, а как явное последствие — нетрезвые водители», — рассуждали стражи порядка. И, надо признать, в их логике был здравый смысл.

Польский поэт и философ Станислав Ежи Лец (1909–1966) однажды заметил: «Для лошадей и влюблённых сено пахнет по‑разному». Для нас, бывших сидельцев, намечался праздник, а для милиции — реализация оперативной информации. И подошли они к этому со всей серьёзностью: наметили целую операцию с привлечением сотрудников наружного наблюдения из областного УВД, чтобы поймать «харитоновских» — то есть меня и моих друзей. Наружное наблюдение — особая служба милиции. По указанию руководства она ведёт визуальное слежение за лицами, подозреваемыми в совершении или подготовке тяжких преступлений, предусмотренных Уголовным кодексом РФ. Следят целыми днями и даже сутками — пешком или на автомобиле, с видео фиксацией и применением современной техники. Выявляют связи, маршруты передвижения, возможных сообщников. Занятие не из дешёвых. Видимо, рассуждали правоохранители примерно так: «С паршивой овцы хоть шерсти клок» — и ради лишения прав кого‑то из нас нарушали собственные инструкции. Хотя это далеко не те задачи, ради которых создавалась эта служба. Но про эти намечавшиеся мероприятия я узнал гораздо позже.

18 сентября 2010 года мы пребывали в полном неведении о «вражьих замыслах». В тот день я ездил на «десятке» родного брата Андрея, который жил в Иванове. «Пятёркой» и «десяткой» я ласково называю «Ладу» пятой и десятой модели. Андрей купил подержанную машину для жены, но опасался, что той осенью и зимой она, не имея опыта вождения, может попасть в ДТП. Прекрасно понимая, что я буду рад лишней единице автотранспорта, брат по‑доброму предложил:

— Тебе, наверное, старенькой «пятёрки» не хватает. Возьми на осень и зиму мою «десятку», весной вернёшь, желательно в том же виде.

Мой ответ был предсказуем:

— Спасибо, брат, буду тебе крайне признателен. Только давай оформим доверенность на управление, а то за мной пристально «менты» наблюдают.

На братской «десятке» вишнёвого цвета я и приехал на тот импровизированный праздник. Выпил, не ожидая беды: от бара «Веги» до дома всего пара километров — по широкой асфальтированной дороге. Но, как на грех, Игорь Шамалов (псевдоним — прим. автора) обратился с просьбой:

— Володя, ты не довезёшь меня до дома? Я на такси денег не взял.

Как отказать человеку, с которым три с лишним года провёл в одном «санатории»? Я согласился…

Мы катили вдвоём, в сторону Томны, где собственно и проживал мой друг. Уже стемнело, но уличные фонари заливали улицы светом — видно всё как днём, заблудиться в родном городе было попросту невозможно. Хоть я и оказался слегка навеселе — и глаза, и весь организм, — но всё же заметил: сзади, словно привязанная, движется чёрная «Волга» гражданского образца. У меня чуйка на такие вещи — засады, погони, провокации — просто непревзойдённая. Я осторожно предупредил Гошу:

— По ходу, «менты» хвост за нами пустили. Прям чую — неприятности на горизонте…

Он в моих способностях не сомневался и тут же ответил:

— Высади меня, не доезжая до дома. А сам попробуй оторваться — «огородами».

Под «огородами» он имел в виду тёмные переулки и глухие улочки.

Как только друг вышел из машины, я дал по газам. Но оторваться не вышло. Петлял дворами, где, кажется, и лешего встретить — в порядке вещей, но «Волга» не отставала, упорно держа меня в поле зрения. Вскоре, как и следовало ожидать, раздался резкий звук полицейской сирены — он явно адресовался мне и как бы гласил: «Остановись и сдавайся, ты окружён, сопротивление бесполезно».

Передо мной в ста-ста пятидесяти метрах замерла раскрашенная машина ГАИ, а «гражданская Волга» тут же ловко «нырнула» в сторону — словно передала меня «тёпленького» из рук в руки.

Я остановился, но действовал быстро: выскочил из салона и даже успел захлопнуть дверь, поставив машину на сигнализацию. Этого гаишники кинешемского отдела УВД не успели заметить. Зато их взгляд упал на гражданина, который шёл мимо с абсолютно безразличным видом. Один из них окликнул меня по имени, отчеству и даже фамилии, но я шёл, как шёл, не реагируя на окрик. В голове пронеслось: «Они думают, что я сидел за рулём остановившейся перед ними „десятки“, а я делаю вид, будто они ошибаются». Тогда второй сотрудник, видимо, менее вежливый и компетентный, догнал меня сзади и попытался схватить за воротник осенней кожаной куртки. Между нами состоялся короткий диалог — сперва, на невербальном уровне:

— Ага, попался!

— Да хрен тебе!

Невольно, сам того не ожидая, я перехватил его руку на излом — хотя подобными приёмами никогда не владел — и уже чётко, вслух произнёс:

— Чего к пешеходам пристаёшь? Твоё место… — на языке вертелось грубое слово, но я сдержался и добавил: — …на дороге. Ты меня с кем‑то перепутал, а ещё и грубо хватаешь за воротник.

Видимо, мои аргументы показались сотруднику внутренних дел слишком убедительными. К тому же, испытывая нестерпимую боль, он мгновенно поумнел и отпустил меня. Я с достоинством, неспешно повернул за угол ближайшего дома — а затем рванул бегом что есть мочи к машинам такси, стоявшим неподалёку. Сам не ожидал от своего стокилограммового тела такой прыти. Владельцы машин «в клеточку» меня поняли и приняли. В конце концов, «враг» у нас был общий…

Быстро увезли меня от коварной милиции обратно — туда, где мои друзья продолжали вечеринку в баре «Вега». Но на сердце было неспокойно: оно билось в груди, словно накликивая беду. В висках стучало: «Оставил машину одну‑одиношеньку в каком‑то тёмном переулке… В салоне — ружьё и полный пакет документов, среди которых и разрешение на ношение огнестрельного оружия». Я подошёл к изрядно захмелевшему Фурсаеву. Он стоял у барной стойки и, казалось, размышлял о превратностях бытия. Не уловив тонкости его настроения, я выложил ему всё — про события, случившиеся двадцать минут назад. Фурсаев внимательно выслушал мой сбивчивый, темпераментный рассказ и в конце неожиданно обрадовал:

— Едем на такси к твоей машине. С «гайцами» я разберусь.

В тот момент я не задумался, как пьяный «харитоновский» Фурсаев собирается уладить дело с трезвыми сотрудниками милиции. Но выбора особого не было, а детали и тонкости этого, казалось бы, безнадёжного начинания я оставил за бортом своих размышлений. Пришлось заказать другое такси — то, что привезло меня в бар, уже уехало. Вскоре мы подкатили к «десятке» — она одиноко стояла во дворе дома в районе двадцать пятого магазина. Стоит, родимая, под сигнализацией, не взломанная «ментами‑беспредельщиками», и вокруг — ни души.

— Садись за руль, раз ты с гаишниками «на короткой ноге», — провокационно предложил я Сергею.

Он не отказался. Мы двинулись в сторону моего дома, явно превышая скорость. А что нам? Оба пьяные — «море по колено». Легкомысленно полагали: «Может, оно и не такое глубокое?» Ведь тот же мастер афоризмов Станислав Ежи Лец (1909–1966) утверждал, что «болото производит иногда впечатление глубины»…

Тем не менее, в районе посёлка «Чкаловский» я вдруг заметил тот самый автомобиль дорожной милиции — тот, что почти поймал меня по наводке дорогостоящей «наружки».

— Вон гаишники стоят, что меня ловили. Сейчас погонятся за нами, — упавшим голосом озвучил я свои вполне обоснованные опасения.

Но, видимо, плохо я знал своего друга… Далее произошли события, поистине необъяснимые. Фурсаев резко остановился и спокойно направился к машине ГАИ. Я приоткрыл окно, чтобы слышать, насколько безнадёжна наша ситуация. На всякий случай поднял глаза к тёмному небу: на нём сияли яркие звёзды, а красавец полумесяц при этом еще и хитро улыбался. В голове пронеслось: «А вдруг опять ночное небо через решётку придётся наблюдать? Напишут рапорток: мол, напал пьяный громила на сотрудника, руку повредил… И — „владимирский централ, ветер северный“… Принципов у нынешних полицейских практически ноль».

Между тем Фурсаев обратился к сотрудникам правоохранительных органов через открытое окно их служебного автомобиля:

— Вы видите, что я пьян?

— Видим, — ответили они почти хором. «Гайцов» было двое.

— Вы видите, что я машину друга перегоняю к нему в гараж? — нагло, как мне показалось, продолжил Фурсаев.

— Видим, — словно зачарованные, отозвались гаишники.

Завершая этот странный диалог, Сергей мягко и интеллигентно спросил:

— Ну, так я еду дальше?

В ответ — могильная тишина. Фурсаев спокойно сел за руль, и мы покатили. Я невольно обернулся — никто не гнался за нами. Вот это да! Мы загнали «десятку» в гараж. Я вызвал Сергею такси, и он уехал, оставив меня в полном замешательстве. Впоследствии я так и не решился спросить у своего приятеля о его непонятном всемогуществе. А, наверное, зря…

Хотелось бы всё разложить по полочкам — да так, чтобы каждый читатель ясно увидел картину происходящего. Я искренне поддерживаю борьбу с нетрезвыми водителями — двумя руками за! В том конкретном случае действительно поступил неосмотрительно и готов это признать. Но вот что настораживает… Кто обычно ловит таких нарушителей? Простые гаишники — на своих машинах, разрисованных, словно рождественские игрушки, с мигалками да сиренами. Они патрулируют улицы, стоят на постах, проводят рейды — работа привычная, понятная, нужная. А что имеем мы в нашем случае? Не рядовую проверку, а целую операцию: наружное наблюдение областного УВД, немалые бюджетные средства, затраченные, словно на поимку опасной банды. И ради чего? Ради пары нетрезвых водителей, решивших прокатиться после вечеринки?

В этом чудится нечто большее — неприкрытая месть, злоупотребление служебным положением. Словно кто‑то наверху решил: «А покажем‑ка мы этим „харитоновским“, кто тут главный!». И самое странное — вряд ли те самые «руководители» вообще знали меня лично. Но сам факт привлечения областного подразделения говорит сам за себя: нас уже считали преступниками. Почему? Да просто потому, что мы недавно ускользнули от уголовной ответственности в областном суде. А наша возможная невиновность? Её, похоже, даже не рассматривали. Но и это ещё не всё. Хорошо, допустим, оперативники правы. И что же? Они героически пытаются разоблачить некую хитрую, изворотливую группировку? Тогда каким путём они хотят этого добиться? Лишить нас водительских прав? Да, по решению суда так и сделают — на время или навсегда. Но разве это изобличит меня в чём‑то уголовно наказуемом? Разве покажет связи, раскроет планы, выведет на сообщников? Нет. Это просто лишит возможности сесть за руль. И всё. Ну, найму я водителя и какая им радость?

От таких мыслей во мне умирает последнее уважение к бывшим коллегам. А если добавить тот случай с Романом — сотрудником милиции, подосланным в бильярдную следить за мной, — картина становится совсем уж неприглядной. Что это, как не вопиющий непрофессионализм? И какая‑то странная, почти личная мстительность…

Порой невольно задумываюсь: ради чего я отдал двенадцать с лишним лет добросовестной службы в милиции? Большую часть из них — на руководящих должностях. На кого надеялся тогда, оставляя неприкрытой спину? Кому сам её прикрывал? Неужели вся эта система построена на самых низких человеческих качествах — на мстительности, на стремлении любой ценой показать свою власть, пусть даже самым подлым способом? Ну да Бог с ними… При всём при том, где бы то ни было, хороших и честных людей всегда больше, чем мерзавцев. Даже в полиции. И в этом — моя тихая, но твёрдая уверенность.

Однако и среди любителей бильярда произошли, можно сказать, заметные перемены. Вскоре хозяин бильярдной «Вега» совершил в отношении своих клиентов ещё несколько поступков, которые те сочли откровенно мерзкими. Видимо, не мог он иначе — словно выплёскивал наружу то, что копилось в нём годами. В итоге все игроки — а их было порядка пятнадцати человек — покинули заведение. Перебрались в «Шаровню», что в районе Главпочтамта, почти в самом центре города. Думали: ну вот, теперь‑то сможем спокойно проводить досуг. Но и тут не обошлось без приключений…

Однажды в это, на наш взгляд, вполне приличное место посетили двое весьма сомнительных граждан. Лет сорока, крепыши, с явными тюремными наколками на руках. Дело было летом — то ли в 2010‑м, то ли в 2011‑м году. Верхней одежды на незнакомцах не оказалось, зато гонору — хоть отбавляй. Они явно успели пропустить стакан‑другой перед визитом и к самому бильярду, похоже, не имели никакого отношения. При всех бильярдных есть барные стойки — с дорогими спиртными напитками и немудрёными закусками. Эти двое заказали коньяк, что‑то из еды и уселись за столик с совершенно очевидным намерением всё это тут же употребить. Честно говоря, в нашем городе хватает питейных заведений — куда более комфортных, с богатым выбором закусок. Потому выбор именно бильярдной для подобного отдыха показался всем присутствующим более чем странным. Но шары катать никто не прекратил и вопросов вслух не задавал.

Между тем незнакомцы, влившие в себя изрядную дозу спиртного, начали вести себя вызывающе, почти провокационно. Маркер заведения, Лариса — симпатичная стройная женщина средних лет, — попросила Алексея Репина сделать новым посетителям замечание. Алексей был завсегдатаем бильярдных, отлично играл на зелёном сукне, но телосложения весьма тщедушного: худой, среднего роста, да ещё и характером совсем не агрессивный. Фраза «Ребята, давайте жить дружно» подходила ему куда больше, чем «Эй, вы, заткнитесь и проваливайте!». Меня крайне удивило, что Лариса обратилась именно к нему — такому «здоровяку». На её просьбу, переданную через Алексея и сформулированную весьма деликатно, крепыши ответили грубой бранью. Смысл их речи примерно такой:

— Ты кто такой, чтобы нам, таким «крутым перцам», замечания делать?

Они явно нарывались — провоцировали окружающих, на какие‑то действия, подпадающие под статьи КоАП и УК РФ. Только вот зачем им это было нужно — понять непросто. Бывают, конечно, люди, которым «без небольшой воспитательной меры — как без пряника». А эти, судя по комплекции и манере держаться, скорее сами были мастерами подобных «педагогических приёмов» и щедро делились ими, со всеми желающими… Я отчётливо понимал: всё это неспроста. Чтобы разрядить накалявшуюся, словно грозовая туча, обстановку, к нарушителям общественного порядка подошёл я — бывший сотрудник милиции, некогда профессиональный переговорщик с подобной публикой.

— Ребята, — начал я спокойно, но твёрдо, — вы, очевидно, недавно вернулись из мест лишения свободы и вам просто необходимо на ком‑то сорвать накопившуюся злобу. Но здесь приличное заведение, здесь отдыхает местная «братва». Убедительно прошу вас вести себя сдержаннее.

Прежде я не раз убеждался: на замечания, высказанные в миролюбивой форме, люди зачастую реагируют вполне адекватно. И в этот раз незнакомцы извинились — конфликт, казалось, был исчерпан.

Минут через восемь я направился в туалет и прошёл мимо двух возбуждённых «гавриков». Видимо, они успели добавить «огненной воды» и что‑то обсудить между собой. И это «что‑то» их не на шутку разозлило. Один из них поманил меня пальцем, усилив призыв резкими словами:

— Иди сюда, подойди ко мне. Я кое‑что тебе объясню.

В родном городе меня «все знают» — никто никогда не решался на подобный жест, помня о мгновенной реакции и некогда мощной силе удара с обеих рук. На долю секунды я оцепенел от неожиданности, а затем «взорвался»: резко подошёл, взял призывающий меня палец на излом и для пущей убедительности несильно хлопнул наглеца ладонью по щеке — мол, знай, своё место и не забывайся.

Крепыши вскочили одновременно, мгновенно заняли боевые стойки боксёров. Мне ничего не оставалось, кроме как принять привычную в спаррингах позицию. В тот миг я уже непроизвольно выбирал цель, которую нужно поразить в первую очередь. Через бильярдный стол от нас играли двое моих знакомых — молодые, шустрые, «как электрический веник». Один из них, Евгений Гвоздев, буквально перепрыгнул через разделяющий нас стол и, не раздумывая, нанёс пару точных ударов незнакомцам в область лица. Оба рухнули на пол, потеряв то, чего, похоже, и не имели изначально — сознание. А я всё ещё только целился, собирался нанести свой «старческий неуверенный удар»…

Заметив мои нерешительные потуги, Евгений спросил:

— Юрьич, ты куда собирался?

— В туалет, — рассеянно ответил я.

Женька улыбнулся, по‑сыновьи:

— Ну, так и иди. Мы тут без тебя разберёмся.

«Как же так? — пронеслось у меня в голове. — Без меня обычно ни одна драка в радиусе ста метров не происходит, а тут — прямо под носом!». Не выдержав подобной «несправедливости», я несколько раз нанёс удары ногами по лежащим телам — почти бездыханным. Этот поступок послужил дурным примером для остальных бильярдистов, находившихся в зале.

Всё закрутилось, как в песне В. С. Высоцкого:

Навалились гурьбой, стали руки вязать,

И в конце уже все позабавились:

Кто плевал мне в лицо,

А кто водку лил в рот,

А какой‑то танцор

Бил ногами в живот…

Гости получили сполна. Вскоре присутствующие, предугадывая возможные последствия личного участия в избиении, потихоньку начали исчезать — кто куда, по своим делам. Я же, внезапно осознав, что меня ждут неотложные занятия (главным образом — диван и компьютер), неспешно направился к выходу. Короче, сел в машину и уехал домой.

На следующий день маркер Лариса поведала нам «страшную» историю:

— Только вы все разошлись, как весьма потрёпанные граждане «пришли в себя». Сначала молча покинули заведение. Затем один из них, видимо, набрал номер милиции.

Те прибыли оперативно — вместе с потерпевшими зашли в игровой зал и задали мне вполне ожидаемый вопрос:

— А что здесь час назад произошло?

Я изобразила крайнее изумление и ответила как можно спокойнее:

— Ничего. У нас всё спокойно, никаких эксцессов.

Милиционеры кивнули в сторону потерпевших. Вид у обоих, надо сказать, был не слишком респектабельный: лица опухшие, со следами явных побоев, сами они выглядели напуганными — видно, не каждый день их так основательно «воспитывают». Свой кивок стражи порядка сопроводили вполне логичным вопросом:

— А вот эти два субъекта у вас сегодня были в бильярдной?

Я, не моргнув глазом, ответила:

— Нет, их я не видела. У нас приличное заведение.

Хулиганы, как выяснилось, оказались иногородними — сами толком не могли сказать, где именно «прилегли отдохнуть»: здесь или в каком‑то другом похожем месте. Милиция ушла, несолоно хлебавши, а я, признаться, страху натерпелась…

Участники вчерашних приключений, слушая рассказ напуганной женщины, не могли сдержать смеха — им лишь бы посмеяться да побалагурить. Я же, погрузившись в раздумья, резюмировал:

— Если бы подобное произошло в бильярдной «Вега», хозяин бы нас «сдал» без малейших колебаний, искренне считая свой поступок единственно правильным… Иудин выбор, одним словом.

Глава 9. Начать все сначала

К 2011 году мне удалось, по сути, заново прочно встать на ноги. Все долги были погашены, ремонт дома завершён. В моём распоряжении появился новый кроссовер «Пежо 4007» — красивый внешне и безотказный в эксплуатации, а следом за ним — мотоцикл, тысяча кубовая «Хонда». К двухколёсной технике питаю непреходящую любовь с самой юности. Казалось, всего, чего хотел, добился. Можно было оставить работу и просто наслаждаться жизнью. Однако прав, на мой взгляд, Антон Павлович Чехов (17.01.1860 – 2.07.1904), утверждавший: «Надо поставить свою жизнь в такие условия, чтобы труд был необходим. Без труда не может быть чистой и радостной жизни». Впрочем, лично мне почти всегда хватает радости от забавных ситуаций, что происходят вокруг.

Например, с французским автомобилем вышла одна любопытная история. Ещё до получения компенсации я обратился к Фурсаеву с просьбой:

— Серёг, прокатись со мной до областного центра — выберем заранее приличный кроссовер. Деньги пока не пришли из Министерства финансов, но вот‑вот поступят. А мне не терпится взглянуть на свою будущую мечту.

— Какой базар, брат, давай завтра, и сгоняем, — послышалось в ответ.

Стояло лето. Погода выдалась прекрасная, настроение — отличное. Мы сели в чёрный «Тойоту Прадо» друга и рванули в областной центр, то и дело, превышая скоростной режим. Зато на лобовом стекле красовался импортный «антирадар» — он предупредит о малейшей опасности получить штраф. По обе стороны дороги мелькали родные берёзки и сосенки, будто пытаясь привлечь наше внимание. Но нам было не до них: я витал в радужных фантазиях о будущем дорогостоящем приобретении, а Серёга, похоже, мечтал поскорее «отвязаться» от меня и заняться своими делами. Тем не менее, перед нами стояла вполне конкретная задача: подобрать автомобиль, отвечающий моим амбициям и… грядущим финансовым возможностям.

Вскоре мы оказались в известном на всю Россию «городе невест». Первый автосалон, попавшийся на пути, расположился на улице Багаева. Согласно рекламе у входа, он настойчиво предлагал машины французской марки «Пежо». Без особой надежды увидеть, что‑то интересное, зашли внутрь. Прямо перед нами на подиуме стоял белый кроссовер «Пежо 4007». Красивый дизайн кузова, белоснежный цвет, просторный кожаный салон, кондиционер, огромные колёса — и большой лев на капоте, визитная карточка фирмы. Одного взгляда мне хватило, чтобы решительно заявить другу:

— Больше никуда не едем. Я встретил свою машину — о другой даже думать не хочу.

Серёга попытался меня немного «охолодить»:

— Чего ты так спешишь? Время есть, посмотрим авто других марок — может, ещё больше понравится?

Я ответил категорично:

— Нет, однозначно, я свой выбор сделал.

Менеджер, видя, что я всерьёз «запал» на его товар, предложил:

— Оставьте залог, хотя бы десять тысяч рублей, и мы снимем именно этот автомобиль с продажи.

Знал бы он, что «покупатель» явился с одной тысячей в кармане — её взял из скудного семейного бюджета на бензин для машины друга, на которой мы и приехали. Я лишь резюмировал:

— Если это мой автомобиль по судьбе, то он меня дождётся. А если нет — куплю другой…

Месяца через два я вернулся в «пежовский» автосалон — уже с кругленькой суммой на руках и под надёжной охраной Игоря Шамалова. Менеджер оказался тот же самый — и он узнал меня. Обратился как к старому знакомому:

— Вы знаете, обычно у нас в месяц продавались два‑три белых кроссовера и столько же чёрных. А как вы ушли, за два с лишним месяца мы не продали ни одной белой — как на грех, брали только чёрные. В общем, именно та красавица вас и дождалась.

Я чуть не прослезился. Может, работник салона и приукрасил, но слышать подобное приятно в любом случае. Про себя я подумал: «Такая очаровашка, а верная оказалась. Прям нонсенс какой‑то…».Правда, как показало время, мне самому как раз этой верности и не хватило. Но об этом — чуть позже…

Ну а мотоцикл меня нашёл сам. Один мой знакомый, зная о моём финансовом положении и о том, что я никогда не скрывал своей любви к двухколёсному транспорту, предложил купить у него супер спортивную тысячу кубовую «Хонду» изумительно красного цвета. Кстати, это мой любимый цвет — я не смог отказаться, тем более что цена оказалась вполне приемлемой. Помимо этих приятных и значимых приобретений, немалую часть денег мы с Фурсаевым вложили в бизнес по перевозке пассажиров в Москву и обратно. Для этого приобрели три стареньких микроавтобуса «Мерседес». Организацией перевозок и сбором платы занимались два «серёгиных знакомых» ещё по тюрьме — Володя «Высота» и Дима «Узбек». Фамилий я их не знал, запомнились только клички — или, как говорили арестанты в следственном изоляторе, «погоняла». Уточню: с этими ребятами Фурсаев не сидел. Его сокамерником был очень авторитетный сиделец по кличке «Федот». Именно он, в свою очередь, свёл моего друга с «Высотой» и «Узбеком».

Вложения оказались удачными, но оставили на душе немалый осадок. Партнёры категорично заявили:

— Все деньги, полученные за перевозку людей, делим пополам. Когда автобусы полностью окупятся, они станут наполовину нашими.

Я попытался возразить:

— Как же так, ребята? На мой взгляд, в первую очередь мы должны вернуть вложенные мной и Фурсаевым средства, а уже потом делить прибыль пополам. Ваше предложение о том, что после возврата первичных взносов автобусы будут принадлежать и вам в половинной доле, кажется справедливым…

Однако мой компаньон и друг Фурсаев полностью согласился на условия своих знакомых: мол, они будут трудиться, а мы — только деньги считать. Выслушав Сергея, я вынужден был согласиться. Как поётся в одной из песен В. С. Высоцкого: «Супротив товарищев не стану возражать».

Как я уже упоминал, один из главных моих жизненных принципов — друзей на деньги не меняю. Тем не менее, часто одолевают мысли: «Кем меня воспринимают люди, с которыми я соглашаюсь принять условия вопреки своей экономической выгоде? Дурнем? Слабаком? Понимают ли они, почему я не спорю на повышенных тонах? Почему не ухожу с гордым видом, мол, я не поддерживаю того, что вы мне предлагаете?». Однако, несмотря на не совсем справедливые условия, буквально через два года мы вернули свои вложения и стали получать чистую прибыль, «не поднимая пятой точки с дивана». На душе, как мне казалось, возникло ощущение свалившегося после долгого томления в тюрьме заслуженного счастья. Русский писатель Иван Сергеевич Тургенев (28.10.1818 – 22.08.1883) о подобных эмоциях выразился очень точно: «У счастья нет завтрашнего дня, у него нет и вчерашнего, оно не помнит прошедшего, не думает о будущем, у него есть настоящее — и то не день, а мгновение». Именно им я и наслаждался.