Эдуард Сероусов
Захват сенсориума

Часть I: Паттерн

Глава 1. Шум

Алгоритм завершил работу в 3:07 по берлинскому времени, и первые четырнадцать секунд Лина Вебер смотрела на результат, не понимая, что видит.

Потом поняла. И следующие три минуты не двигалась.

Лаборатория на четвёртом этаже Института Макса Планка по изучению когнитивных процессов и нейронаук была освещена только мониторами – шесть экранов подковой, голубоватый свет на пустых рабочих столах, чёрный кофе в термокружке, остывший до состояния горькой воды. Лина сидела в единственном занятом кресле, босые ноги на перекладине, свитер натянут на колени. На столе – три пустые упаковки от мюсли-баров, шариковая ручка, которую она машинально разобрала и не собрала, пружина от неё отдельно. Рядом – блокнот, раскрытый на странице с единственной записью: «iter. 7 – вычитание перинейронных сетей, контроль ламинин/тенасцин». Буквы мелкие, наклон влево, последняя строчка подчёркнута дважды.

За окном Берлин дышал ровно, как человек в глубоком сне. Шпре блестела в огнях мостов. Крыши Моабита терялись в низком облачном покрове, и казалось, что город существует в коконе из серой ваты, отрезанный от неба, замкнутый на себя. Три часа ночи – час, когда данные ведут себя лучше людей.

Проект Human Connectome Extended запустился двенадцать лет назад как амбициозное расширение первоначального Human Connectome Project. Идея была проста в формулировке и чудовищно сложна в исполнении: полное картирование нейронных связей человеческого мозга с разрешением, достаточным для реконструкции индивидуальных нейронных контуров. К 2031 году HCE накопил двенадцать тысяч полных диффузионных сканов – каждый представлял собой трёхмерную карту мозга с субмиллиметровым разрешением, терабайты данных, сжатых в матрицы связности. Двенадцать тысяч мозгов. Токио, Лагос, Сан-Паулу, Берлин, Шанхай, Мельбурн. Мужчины, женщины, дети, старики. Здоровые, больные, гениальные, заурядные.

Группа Лины занималась тем, что на внутреннем жаргоне называлось «чисткой»: извлечение остаточного сигнала. Алгоритм машинного обучения, который она проектировала последние три года, был натренирован на вычитание из сырых данных сканирования всего, что нейроанатомия уже знала. Серое вещество – вычесть. Белое – вычесть. Сосудистая сеть, вентрикулярная система, мозжечок, таламус, все двести с лишним идентифицированных областей коры – вычесть. Базальная мембрана, перинейронные сети, внеклеточный матрикс – вычесть. Всё, что описано в атласах Бродмана, Юлиха, Аллена, BigBrain – вычесть.

Остаток – по определению – должен был быть шумом. Артефакты сканирования. Тепловые флуктуации. Погрешности реконструкции. Цифровой мусор, не несущий биологической информации.

Семь итераций алгоритма Лина запускала за последние одиннадцать дней. Каждая итерация вычитала больше – она расширяла базу известных структур, включала новые атласы, калибровала пороги детекции. Каждая итерация уменьшала остаток, приближая его к идеальному нулю: шум без паттерна, случайное распределение, белый на белом.

Седьмая итерация использовала расширенную базу перинейронных сетей – тех самых белковых структур, которые оплетают нейроны, создавая внеклеточный каркас. Лина включила в вычитание подробный атлас ламинина, тенасцина-C, протеогликанов хондроитинсульфата – весь зоопарк внеклеточного матрикса, которым пренебрегали предыдущие итерации. Она ожидала, что остаток станет ещё чище. Ближе к нулю. Ближе к ничему.

Остаток стал структурой.

На центральном мониторе висела трёхмерная визуализация наложенного «шума» – остаточные данные двенадцати тысяч мозгов, совмещённые в едином координатном пространстве с компенсацией индивидуальных анатомических различий. Каждая точка представляла вычисленный артефакт – всё, что осталось после вычитания известной нейроанатомии. По отдельности, для каждого мозга, эти точки выглядели случайными – слабый разреженный шум, разбросанный по кортикальным слоям II и III. Но наложенные друг на друга, выровненные по анатомическим ориентирам, двенадцать тысяч облаков шума превратились в рисунок.

Фрактальный. Самоподобный. Регулярный.

Линии ветвились от крупных узлов к мелким, как кровеносная система – но это не были сосуды, сосуды были вычтены. Узоры повторялись на разных масштабах: то, что выглядело как одна линия при увеличении в десять раз, распадалось на пучок линий того же паттерна, каждая из которых при следующем увеличении распадалась снова. Фрактальная размерность – Лина прикинула на глаз, прежде чем запустить расчёт – где-то между 2,3 и 2,5. Слишком высокая для артефакта. Слишком стабильная для шума.

Она сделала то, что делал любой нормальный исследователь, столкнувшийся с невозможным результатом: начала искать ошибку.

Первая гипотеза: баг в алгоритме. Вычитание не полное, остаток содержит фрагменты известных структур, которые при наложении создают иллюзию паттерна. Лина открыла логи последней итерации. Проверила маску вычитания вручную, сравнив с референсным атласом BigBrain – текущей золотой стандарт нейроанатомического картирования. Маска была плотной. Каждая известная структура была вычтена с запасом – пороги стояли на три стандартных отклонения от среднего, что означало: даже пограничные сигналы, которые могли быть и структурой, и шумом, были удалены. Остаток был чист – слишком чист для ошибки. Если бы алгоритм пропустил что-то известное, контуры были бы знакомыми, узнаваемыми. Это не были контуры ничего, что Лина видела за тринадцать лет работы с нейрокартограммами.

Вторая гипотеза: артефакт сканирования. Систематическая погрешность, вызванная особенностями МРТ-протокола HCE. Она переключилась на подвыборки. Данные HCE собирались на разных сканерах – Siemens, Philips, GE – в разных центрах, с разными протоколами. Если паттерн – артефакт аппаратуры, он должен отличаться между сканерами.

Лина вывела на экран три подвыборки: Siemens (Берлин, Токио), Philips (Лагос, Сан-Паулу), GE (Бостон, Мельбурн). Наложила остатки отдельно для каждой.

Паттерн был идентичным.

Не похожим. Идентичным. С точностью до пространственного разрешения сканирования – порядка трёхсот микрометров. Фрактальная структура в кортикальных слоях II–III, одинаковая топология, одинаковая размерность, одинаковое расположение крупных узлов.

Лина откинулась в кресле. Пружина от ручки упала на пол, тонко звякнув. Она не заметила.

Третья гипотеза: реальная биологическая структура, известная, но неправильно вычтенная. Перинейронные сети – плотные белковые оболочки вокруг нейронов – были включены в вычитание, но их морфология вариабельна, и атласы, возможно, неполны. Лина подняла документацию по внеклеточному матриксу неокортекса и следующие сорок минут провела, сверяя визуализацию остатка с каталогом известных вариантов перинейронных сетей.

Нет. Перинейронные сети окружают отдельные нейроны, образуя индивидуальные «чехлы». Остаток был непрерывным – он тянулся через ткань как единая сеть, связывая тысячи нейронов в каждом кубическом миллиметре. Это не были перинейронные сети. Это не было ничего из каталога.

Четвёртая гипотеза – последняя, самая консервативная: статистический артефакт наложения. Двенадцать тысяч случайных облаков шума, совмещённых в одном пространстве, могут создать ложный паттерн из-за систематических смещений в алгоритме совмещения. Лина проверила: рандомизировала пространственное выравнивание, наложила остатки со случайными сдвигами и поворотами. Паттерн исчез. Вернула правильное выравнивание – паттерн вернулся. Повторила десять раз. Результат был стабильным: структура существовала только при правильном анатомическом совмещении. Она была привязана к реальным координатам мозга, а не к координатам сканера.

Лина закрыла глаза. Открыла. Посмотрела на экран. Структура никуда не делась.

Она запустила расчёт фрактальной размерности. 2,41 ± 0,03 – одинаковая для всех двенадцати тысяч образцов, в пределах погрешности. Это число означало: уровень самоподобия, который невозможно получить ни случайным процессом, ни известным биологическим механизмом развития нейронной ткани. Мозги двенадцати тысяч людей – разных возрастов, от шести до девяноста двух лет; разных этносов; разных континентов; здоровых и с неврологическими заболеваниями; мужчин и женщин; правшей и левшей – содержали одну и ту же структуру с одним и тем же коэффициентом фрактальности.

Это не мог быть баг. Баг не бывает фрактальным.

Это не мог быть артефакт. Артефакт не бывает универсальным.

Это не могла быть мутация. Мутация не бывает у всех.

Это не могла быть патология. Патология не бывает инвариантной к возрасту и этносу.

Лина встала. Ноги затекли – она не помнила, когда в последний раз вставала. Прошла к окну. Берлин лежал внизу, простёршись к горизонту в сетке огней – оранжевые пятна фонарей вдоль Инвалиденштрассе, красные стоп-сигналы одинокого такси на мосту, мертвенно-белые окна офисов, где, как и она, кто-то не спал. Город был огромным организмом, который она наблюдала сверху, как мозг на экране – сеть узлов и связей, паттерн, повторяющийся на разных масштабах.

Она подумала: четыре миллиона человек. Четыре миллиона мозгов в радиусе двадцати километров. В каждом – одна и та же структура.

Мысль не несла эмоции. Пока не несла. Лина работала с данными тринадцать лет и давно научилась откладывать интерпретацию – сначала факт, потом значение, потом чувство. Факт был на экране: неописанная фрактальная микроструктура в неокортексе, универсальная для всех исследуемых образцов. Значение – пока неизвестно. Чувство – подождёт.

Она вернулась к рабочему месту и открыла базу данных HCE. Двенадцать тысяч образцов – репрезентативная выборка, но не тотальная. Может быть, паттерн специфичен для определённого набора данных. Может быть, она смотрит на артефакт отбора – все образцы прошли одинаковые критерии включения, и какой-то незамеченный критерий создал систематическое смещение.

Она начала с географии. Вывела на экран подвыборку: только Токио, центр нейровизуализации RIKEN. Триста двадцать один образец. Запустила наложение.

Паттерн.

Только Лагос, университетский медицинский центр. Сто восемьдесят семь образцов.

Паттерн.

Только Сан-Паулу. Двести тринадцать образцов.

Паттерн.

Лина переключилась на возрастные группы. Выделила детей до десяти лет – семьдесят четыре образца. Наложение. Паттерн. Старше восьмидесяти – сорок один образец. Наложение. Паттерн. Она попробовала крайний случай: один шестилетний ребёнок из Берлина и одна девяностодвухлетняя женщина из Мельбурна. Два мозга, разделённые шестью десятилетиями и шестнадцатью тысячами километров. Остатки были разными – как и должны быть: разный шум, разная индивидуальная анатомия, разные артефакты. Но сквозь шум, как хребет горной цепи сквозь облака, проступал один и тот же рисунок.

Лина положила ладони на стол и медленно выпрямила пальцы. Они дрожали. Она заметила это с профессиональным отстранением – тремор мелкий, высокочастотный, вызван либо кофеином, либо адреналином, либо тем и другим. Она посмотрела на ладони, как смотрела бы на данные: информация, требующая интерпретации.

Ладони дрожали.

Она села обратно и начала думать систематически. Что могло создать одинаковую фрактальную структуру в мозге каждого из двенадцати тысяч человек?

Генетика. Если структура кодируется генетически, она должна быть продуктом гена или группы генов, универсальных для Homo sapiens. Такие гены существуют – именно они определяют общую архитектуру мозга, одинаковую у всех людей. Но известные генетические программы нейроразвития хорошо изучены. Они создают общий план – кору с шестью слоями, гиппокамп, миндалину, – но не фрактальные наноструктуры в слоях II–III с инвариантной размерностью 2,41. Для такой структуры нужна отдельная генетическая программа – сложная, многокомпонентная, – которая каким-то образом избежала обнаружения за полтора века нейроанатомических исследований и тридцать лет генома человека. Возможно. Но маловероятно.

Эпигенетика. Может быть, структура формируется не генами, а средой – общий паттерн развития, вызванный каким-то универсальным фактором: гравитацией, электромагнитным полем, составом атмосферы. Лина попыталась представить физическую силу, способную создать фрактальный белковый каркас одинаковой топологии в мозге шестилетнего ребёнка из Берлина и девяностодвухлетней женщины из Мельбурна. Не смогла. Биофизика так не работает. Среда создаёт тенденции, а не точные копии.

Инфекция. Вирус или бактерия, внедряющая генетический материал в нейроны хозяина. Прионоподобная структура, распространяющаяся от клетки к клетке. Это объяснило бы универсальность – достаточно одного вектора с достаточно высокой контагиозностью. Но инфекция оставляет следы: иммунный ответ, воспаление, антитела. Двенадцать тысяч образцов включали полные гематологические профили. Никаких аномалий. И – главное – инфекция создаёт вариабельность. Штаммы мутируют. Иммунные ответы различаются. Два человека, заражённых одним и тем же вирусом, не имеют идентичных повреждений. А здесь – идентичность с точностью до фрактальной размерности. Какой патоген способен воспроизвести себя с точностью ±0,03 в миллиардах хозяев на протяжении – Лина посмотрела на возрастной диапазон выборки – по меньшей мере девяноста лет?

Она записала в блокнот: «Структура не описана. Не генетическая (слишком сложна для неизвестного гена). Не средовая (слишком точна для эпигенетики). Не инфекционная (слишком инвариантна для патогена). Фрактальная размерность 2,41 ± 0,03. Слои II–III неокортекса. Все образцы.»

Потом подчеркнула: «Все образцы.»

Потом – другой ручкой, нажимая сильнее – написала ниже: «Все?»

Она вернулась к экрану. Двенадцать тысяч образцов – это много, но у числа двенадцать тысяч есть конкретное распределение, и у каждого распределения есть хвосты. Она написала скрипт – быстрый, в десять строк, на Python – для поиска выбросов: образцов, в которых остаток после вычитания не содержал фрактального паттерна или содержал его с фрактальной размерностью, статистически отличающейся от среднего.

Скрипт отработал за двадцать три секунды.

Результат: 11 996 образцов из 12 000 содержали структуру с фрактальной размерностью 2,41 ± 0,03. Четыре образца – нет. Их остаток был чистым шумом. Белый на белом. Ничего.

99,97%. И 0,03%.

Лина уставилась на эти два числа. Четыре мозга из двенадцати тысяч не содержали структуры. Это могло быть ошибкой сканирования – повреждённый файл, некорректная реконструкция, движение пациента в сканере. Она открыла метаданные четырёх выбросов. Качество сканирования – в пределах нормы для всех четырёх. Артефакты движения – нет. Файлы целы. Один образец был из Берлина, один из Лагоса, два из Сан-Паулу. Разные сканеры, разные центры. Систематическая ошибка – маловероятна.

Она посмотрела на демографию. Образец из Берлина: мужчина, 47 лет, правша, никаких неврологических диагнозов. Образец из Лагоса: мужчина, 33 года, левша, лёгкое обсессивно-компульсивное расстройство. Образцы из Сан-Паулу: женщина, 28 лет, и мужчина, 61 год, оба без диагнозов.

Четыре человека из двенадцати тысяч. Ничего общего – ни возраст, ни пол, ни география, ни анамнез. Только одно: в их мозгах не было того, что было у всех остальных.

Лина потёрла глаза. Было четыре часа утра, и мир за окном начал сереть – не рассвет ещё, но его предвестие, сизая полоска на востоке над крышами Пренцлауэр-Берг. Фонари горели тусклее. Город просыпался – где-то внизу зашуршала поливальная машина, потом хлопнула дверь подъезда, тонкий звук, еле слышный с четвёртого этажа.

Она должна была пойти спать. Она должна была выключить мониторы, обуть кроссовки, стоящие под столом, спуститься на велосипедную парковку, проехать двадцать минут по пустым улицам до квартиры на Шёнхаузер-аллее и лечь в кровать, которую последние два года делила только с ноутбуком. Должна была дождаться утра, перепроверить всё на свежую голову, обсудить с кем-нибудь – осторожно, без подробностей, – может быть, с Хендриком из нейроинформатики, или с Марен из статистического отдела. Должна была сделать то, что делают хорошие учёные: замедлиться.

Вместо этого она открыла новую вкладку и написала запрос к базе данных HCE. Полные демографические и медицинские данные четырёх выбросов.

Пока запрос обрабатывался, Лина смотрела на визуализацию. Фрактальный рисунок, наложенный на полупрозрачную модель мозга, выглядел красиво – холодной, нечеловеческой красотой, как морозный узор на стекле или снимок спиральной галактики. Он заполнял кору равномерно, без зон сгущения или разрежения, словно рассчитанный на максимальное покрытие площади. Узлы первого порядка – их было около ста двадцати – располагались в местах, которые коррелировали с основными сенсорными зонами коры: зрительной, слуховой, соматосенсорной. Узлы второго порядка – несколько тысяч – были распределены плотнее и, кажется, совпадали с ассоциативными областями. Третий, четвёртый, пятый порядок уходили за пределы разрешения данных.

Лина выпрямилась в кресле. Сенсорные зоны. Структура была сосредоточена в сенсорных зонах коры. Не в моторных. Не в лобных долях, отвечающих за планирование и принятие решений. Не в гиппокампе, критичном для памяти. Не в миндалевидном теле, обрабатывающем эмоции. В сенсорных. В тех областях мозга, которые получают и первично обрабатывают информацию от органов чувств – свет, звук, прикосновение, запах, вкус.

Она записала: «Топология привязана к сенсорным зонам. Зрительная кора – максимальная плотность. Слуховая – вторая. Соматосенсорная – третья. Не моторная. Не фронтальная. СЕНСОРНАЯ.»

Подчеркнула. Поставила знак вопроса. Потом зачеркнула знак вопроса и вместо него написала: «Почему?»

Биологическая структура, не описанная ни в одном атласе, с инвариантной фрактальной геометрией, присутствующая у 99,97% людей, сосредоточенная в сенсорных зонах коры. Что бы это ни было – это было связано с восприятием. Не с мышлением. Не с движением. Не с памятью. С чистым входящим потоком – с тем, как мозг получает мир.

Запрос к базе вернул результаты. Лина открыла файлы четырёх выбросов и начала читать.

Берлин, мужчина, 47. Программист. Жалобы при обследовании: «Не знаю, как описать. Иногда чувствую, что вижу мир через стекло. Не размытое, не тёмное – просто стекло. Между мной и остальными. Психолог говорит, лёгкая деперсонализация. Лёгкая – потому что я функционирую нормально.» Диагноз: нет. Направлен на сканирование в рамках HCE как здоровый доброволец.

Лагос, мужчина, 33. Бухгалтер. Жалобы: «Я не чувствую… связи. С людьми. Не то чтобы мне плохо – мне нормально. Просто все остальные, кажется, чувствуют что-то, чего я не чувствую. В церкви, на стадионе, на похоронах – все вокруг плачут или кричат, и я понимаю почему, но не чувствую вместе с ними. Врач сказал – шизоидное расстройство. Я не согласен. Я не шизоид. Я просто один.» Диагноз: ОКР лёгкой степени, не связанное с описанной жалобой.

Сан-Паулу, женщина, 28. Графический дизайнер. Жалобы: «Мне двадцать восемь лет, и всю жизнь меня преследует ощущение тишины. Не буквальной – я слышу нормально. Но где-то глубоко, ниже звуков, тише, чем тишина – что-то молчит. Что-то, что у остальных не молчит. Я не могу объяснить лучше.» Диагноз: нет.

Сан-Паулу, мужчина, 61. Пенсионер, бывший учитель. Жалобы: не предъявлял. В анамнезе – три курса психотерапии по поводу «хронического ощущения отчуждённости». Терапевт: «Пациент описывает стабильное, неколеблющееся ощущение дистанции между собой и окружающим миром. Не является следствием травмы или депрессии. Присутствует, по словам пациента, с детства. Не поддаётся интерпретации в рамках известных мне расстройств.»

Лина прочитала все четыре файла дважды. Потом отодвинулась от стола, встала, снова подошла к окну.

Рассвет наступал. Небо над Берлином из серого стало жемчужным, подёрнутым розовым с востока. Первые трамваи пошли по Инвалиденштрассе – жёлтые, освещённые изнутри, почти пустые. Голуби на карнизе напротив начали возиться, переступая лапками по жести. Город наполнялся звуками и движением, как сосуд – водой, и каждый звук был входящий сенсорный сигнал, и каждый из четырёх миллионов мозгов в радиусе двадцати километров принимал эти сигналы через кору, через слои II и III, через фрактальную наноструктуру с размерностью 2,41.

Все – кроме четырёх из двенадцати тысяч.

Которые описывали одно и то же. Стекло. Тишина. Дистанция. Ощущение, что между ними и миром – тонкая прозрачная стена, не имеющая имени.

Лина стояла у окна и смотрела на город, и думала медленно, жёстко, так, как умела думать только она – не перескакивая, не угадывая, а строя цепочку логических связей, звено за звеном, проверяя каждое на прочность, прежде чем переходить к следующему.

Звено первое: структура реальна. Четыре метода верификации, три производителя сканеров, двенадцать тысяч образцов, шесть континентов. Вероятность артефакта – пренебрежимо мала.

Звено второе: структура универсальна. 99,97% людей в выборке. Если экстраполировать на популяцию – практически все восемь миллиардов. Это не мутация, не патология, не случайность. Это – норма. Определяющая характеристика вида.

Звено третье: структура не описана. За сто пятьдесят лет нейроанатомии, сорок лет нейровизуализации, тридцать лет проекта «Геном человека» и двенадцать лет HCE – никто не обратил на неё внимания. Это означает одно из двух: либо она слишком мала и слишком похожа на известные структуры, чтобы быть замечена визуально; либо она всегда была на виду – и включена в определение «нормального мозга» как его часть. Оба варианта совместимы с данными.

Звено четвёртое: у четырёх человек структуры нет. И все четверо описывают – разными словами, в разных культурах, на разных языках – одно и то же ощущение: отделённость. Стекло. Тишина, которая глубже тишины.

Звено пятое: структура привязана к сенсорным зонам коры. Она связана с восприятием. С тем, как мозг принимает мир.

Звено шестое – и здесь Лина остановилась, потому что шестое звено выглядело безумным.

Двенадцать тысяч мозгов содержат одинаковую структуру, связанную с восприятием. Четыре мозга не содержат – и их владельцы описывают ощущение сенсорной изоляции. Структура не генетическая и не средовая. Она слишком сложна для случайности и слишком инвариантна для биологии.

Если не случайность. Если не биология. Если не среда.

Она записала в блокнот одно слово, потом зачеркнула его, потом написала снова. Слово было: «Инженерия».

Закрыла блокнот.

Открыла.

Посмотрела на слово.

Фрактальная наноструктура с точно воспроизводимой размерностью 2,41, интегрированная в сенсорные зоны коры головного мозга каждого человека на планете. Не описанная. Не замеченная. Присутствующая всегда – по меньшей мере столько, сколько существует HCE и самый старый образец в выборке, девяностодвухлетняя женщина из Мельбурна, а значит, по меньшей мере с 1939 года. Скорее – гораздо дольше. Если структура передаётся вертикально – от матери к ребёнку, – то она может быть такой же древней, как вид.

Лина стояла у окна. Рассвет перешёл в утро – небо стало бледно-голубым, выцветшим, берлинским. По мосту через Шпре потянулись велосипедисты. В лаборатории за стеной включился кондиционер – низкий ровный гул, незамечаемый обычно, как давление воздуха, как собственное сердцебиение.

Она смотрела на город и думала о четырёх миллионах людей, просыпающихся прямо сейчас, открывающих глаза, видящих потолки своих спален, чувствующих тепло одеял и прохладу утреннего воздуха. Четыре миллиона мозгов, в каждом из которых, в кортикальных слоях II и III, тянулась тонкая фрактальная паутина, о существовании которой не знал никто. Невидимая, неощутимая, неотличимая от нормальной ткани. Часть определения «нормального мозга» – потому что она была нормой. Всегда. Для всех.

Кроме 0,03%.

Которые чувствовали стекло.

Лина провела ладонью по лицу, с силой нажав на глазные яблоки – цветные пятна вспыхнули в темноте, фосфены, побочный продукт давления на сетчатку, чистая нейрохимия, – и убрала руку.

Потом медленно, как по ступеням, которые одновременно вели вниз и вникуда, она позволила себе подумать то, что отказывалась думать последние три часа.

Это не часть мозга.

Это в мозге. Но это не мозг.

Как коралловый полип – не скала, хотя растёт на скале. Как лишайник – не кора дерева, хотя покрывает её целиком. Как Toxoplasma gondii – не дофаминовый нейрон, хотя использует дофаминовые нейроны, чтобы заставить мышь бежать к кошке.

Структура в коре. Сенсорная. Фрактальная. У всех. И те, у кого её нет, – чувствуют стену.

Лина отвернулась от окна и посмотрела на мониторы. Голубоватый свет. Визуализация вращалась на экране – медленная ротация, паттерн, проступающий из полупрозрачной коры, как кровеносная сеть проступает под тонкой кожей. Красивый. Элегантный. Чужой.

Она подошла к столу, взяла термокружку с остывшим кофе, допила одним глотком и почувствовала, как горький вкус заполнил рот – резкий, неприятный, живой. Поставила кружку. Открыла блокнот на чистой странице и написала дату: «14.03.2031».

Потом: «Я нашла в мозге что-то, чего там не должно быть. Оно есть у всех. Оно связано с восприятием. Оно не наше.»

Потом долго смотрела на последние два слова. Зачеркнула их. Написала снова. Снова зачеркнула.

Оставила страницу открытой и повернулась к мониторам.

Четвёртый этаж. Шесть экранов. Одна женщина, тридцати восьми лет, бледная, с тёмными кругами под глазами и неровно стрижеными каштановыми волосами, в мятом свитере и босиком, с дрожащими руками и спокойным – слишком спокойным – лицом.

Одно открытие, которое ещё ничего не значило. И которое – она знала, знала, как знала паттерн, увидев его, – значило всё.

За окном Берлин наполнялся утром. Восемь миллионов глаз открылись навстречу свету, и свет попал на сетчатки, и сетчатки преобразовали его в нервные импульсы, и нервные импульсы прошли по зрительным нервам в затылочные доли коры, в слои II и III, туда, где фрактальная наноструктура с размерностью 2,41 ждала – терпеливо, как ждала всегда, – своих данных.

Глава 2. Калибровка

Она не поехала домой.

В семь утра Лина спустилась в подвальный этаж, где размещался сервисный центр МРТ-лаборатории, и провела два часа, перекалибруя сканер вручную. Это было бессмысленно – данные были собраны на десятках сканеров по всему миру, и проблема, если она существовала, не могла заключаться в одном берлинском аппарате. Но руки требовали действия, а мозг – процедуры. Калибровка была процедурой. Калибровка была понятна.

Сервисный инженер, пожилой гессенец по имени Штефан, застал её за вскрытой панелью градиентной катушки и некоторое время молча наблюдал из дверного проёма. Потом сказал:

– Доктор Вебер, вы знаете, что техобслуживание было на прошлой неделе?

– Знаю.

– И что вы сейчас делаете в моей катушке?

– Проверяю линейность градиентов.

Штефан посмотрел на неё – босые ноги, тот же свитер, что вчера, волосы, примятые с одной стороны, – и, видимо, решил не спорить.

– Кофе принести?

– Чёрный. Спасибо.

Он ушёл. Лина закрыла панель, запустила тестовый протокол и двадцать минут смотрела на экран, пока сканер гонял фантом – пластиковый шар, заполненный раствором сульфата меди, – через серию импульсных последовательностей. Линейность градиентов была идеальной. Разумеется, она была идеальной. Штефан обслуживал этот аппарат двенадцать лет и относился к нему с нежностью, которую обычно приберегают для домашних животных.

Штефан вернулся с кофе. Лина выпила его у сканера, обжигая язык, и поднялась обратно на четвёртый этаж.

К девяти утра она запустила полный повторный анализ на независимой подвыборке. Тысяча образцов, выбранных генератором случайных чисел из полной базы HCE – другой набор мозгов, другие люди, другие города. Алгоритм работал сорок минут. Лина сидела в кресле, скрестив руки на груди, и считала секунды между ударами собственного сердца. Шестьдесят два удара в минуту. Нормальный пульс для женщины тридцати восьми лет в состоянии покоя. Она не чувствовала покоя, но тело не было в курсе.

Результат: паттерн. Идентичный. Фрактальная размерность 2,41 ± 0,03.

Лина запустила ещё одну подвыборку. Другая тысяча. Сорок минут. Тот же результат.

Ещё одну. То же.

К полудню она провела семь независимых повторений. Семь подвыборок по тысяче – семь тысяч мозгов, проанализированных заново с нуля. Семь одинаковых паттернов. Вероятность случайного совпадения такого масштаба – число с таким количеством нулей после запятой, что ему не хватило бы атомов во Вселенной, чтобы записать его десятичное представление.

Лина закрыла терминал. Откинулась в кресле. Потёрла глаза. Двадцать восемь часов без сна. Данные были стабильны, как гравитационная постоянная.

Она не хотела делать следующий шаг. Каждый учёный знает: пока о твоём результате знаешь только ты – это ещё не открытие. Это наблюдение. Личный эпизод, который можно отложить, пересмотреть, забыть. Как только ты показываешь данные другому человеку – наблюдение становится фактом. Факт уже нельзя спрятать в ящик.

Лина открыла почту и написала два письма.

Первое – в Бостон, в лабораторию квантовой биологии MIT. Адресат: Рэй Танака, постдок, специалист по квантовой когерентности в биологических системах. Лина знала его по конференции в Цюрихе год назад – молодой, нервный, с привычкой рисовать фейнмановские диаграммы на бумажных салфетках и говорить так быстро, что половина аудитории теряла нить на второй минуте. Но его работа по квантовым эффектам в хлорофилле была безупречной, а его скептицизм – профессиональным, не идеологическим. Он не верил в вещи, которые не подтверждены экспериментом. Это было именно то, что ей нужно.

Письмо было коротким: «Рэй, это Лина Вебер из Института Макса Планка. У меня есть набор данных, который я не могу интерпретировать. Мне нужен физик. Готов провести слепой анализ, если я пришлю данные без пояснений? Время – критично.»

Второе письмо – в Кейптаун, в нейрохирургическое отделение университетской клиники Гроте Схюр. Адресат: доктор Айша Мбеки, старший нейрохирург, специалист по инвазивным нейроинтерфейсам. Айшу Лина знала лучше – они пересекались на трёх конференциях и дважды были рецензентами статей друг друга. Айша была одним из немногих нейрохирургов, совмещавших клиническую практику с фундаментальными исследованиями нейроанатомии. Она знала мозг не только по данным сканирования – она знала его руками. Разрезала, зашивала, имплантировала электроды, удаляла опухоли. Если кто-то мог посмотреть на визуализацию и сказать «я это видела под микроскопом», то это была Айша.

Письмо Айше было ещё короче: «Айша, мне нужна твоя экспертиза. Слепой анализ нейроанатомических данных. Без контекста. Я пришлю визуализацию и хочу знать, что ты видишь. Это не может ждать.»

Лина нажала «Отправить» дважды, откинулась в кресле и поняла, что совершила необратимое действие. Теперь – не только она. Теперь – трое.

Она закрыла глаза на шесть секунд – проверила – и открыла. Мониторы всё ещё горели. Визуализация всё ещё вращалась. Фрактальный паттерн всё ещё проступал из полупрозрачной коры, как капиллярная сеть сквозь тонкую кожу. Всё ещё реальный.

Ответ Рэя пришёл через одиннадцать минут. В Бостоне было шесть утра; видимо, он тоже не спал – или встал раньше будильника, что, насколько Лина помнила его режим, было маловероятно.

«Лина – конечно. Присылай. Но что значит "время критично"? Ты нашла бозон Хиггса в мозге?»

Она не ответила на вопрос. Отправила данные: визуализацию наложенного остатка тысячи случайных образцов, без пояснений, без контекста, без метки «неокортекс, слои II–III». Просто трёхмерная карта точек в абстрактном координатном пространстве. Пусть сам разберётся.

Ответ Айши пришёл через два часа – в Кейптауне было уже после полудня.

«Лина, ты знаешь, что я ненавижу слепые тесты? Я хирург, а не подопытная крыса. Но если ты пишешь "не может ждать" – значит, не может. Присылай. И если это окажется тест Роршаха, я лечу в Берлин и заставляю тебя оперировать вслепую.»

Лина отправила те же данные, что Рэю. Другая подвыборка – другая тысяча мозгов, – но тот же алгоритм, та же визуализация, такое же отсутствие контекста. Двое экспертов. Два набора данных. Ни один не знает о другом. Классический протокол слепого подтверждения – если оба увидят одно и то же, не зная, что именно они ищут и что другой участвует, вероятность систематической ошибки падает до ничтожной.

Потом Лина заставила себя встать и уйти из лаборатории.

Не домой. Она вышла на улицу, в мартовский берлинский полдень – холодный, серый, с ветром, пахнущим Шпре и мокрым асфальтом, – и пошла вдоль канала. Без направления. Тело требовало движения после тридцати часов в кресле. Мозг требовал перерыва. Она шла мимо кирпичных складов, переделанных в офисы стартапов, мимо пришвартованных барж, на палубах которых сохли чьи-то носки, мимо турецкого ресторана, из двери которого выползал запах жареного мяса и кумина, от которого свело желудок – она не помнила, когда ела в последний раз.

Лина купила кебаб у ларька на Норд-Уфер. Ела стоя, облокотившись на парапет набережной, глядя на воду цвета олова. Кусок лаваша упал в канал, и тотчас откуда-то возникла утка – деловитая, с блестящей зелёной головой, – подобрала его и уплыла, оставляя V-образный след на неподвижной воде.

Утка видела лаваш, плыла к нему, съела. Входящий сенсорный сигнал – визуальный стимул, распознание съедобного объекта – моторный ответ – вознаграждение. Всё просто. Всё прозрачно. Никаких фрактальных наноструктур, подключённых к неизвестно чему.

Хотя – откуда ей знать? Если структура есть у каждого человека, почему не у каждой утки?

Лина закрыла глаза, подставив лицо ветру. Не надо. Рано. Сначала – подтверждение. Потом – вопросы. Потом – паника. В этом порядке.

Она вернулась в институт к двум часам дня. В почте ждал файл от Рэя – раньше, чем она ожидала. Она открыла его, и первое, что увидела, – скан рукописной заметки, сфотографированной на телефон. Рэй писал на обороте какой-то квитанции чернилами разных цветов – синий, красный, зелёный – и его почерк выглядел так, будто несколько пауков пробежали по бумаге, макнув лапы в чернильницу. Но Лина привыкла разбирать его каракули по цюрихской конференции.

Синим – основной текст:

«Лина. Я потратил четыре часа. Вот что я вижу.

Данные содержат пространственный паттерн. Не шум – ПАТТЕРН. Фрактальный. Размерность – я прикинул по box-counting – около 2,4, плюс-минус. Самоподобие на четырёх масштабах – дальше у меня не хватает разрешения данных. Это высокоупорядоченная структура. Не кристаллическая – фрактальная. Принципиальная разница.

Я не нейробиолог, но я работал с квантовой когерентностью в фотосинтетических комплексах, и эта топология мне что-то напоминает. Антенные комплексы хлоропластов имеют фрактальную организацию, оптимизированную для захвата фотонов. Твоя штука выглядит как антенна. Очень большая, очень сложная, фрактальная антенна, распределённая по поверхности размером с кортикальный лист.

Вопрос: это биологические данные? Потому что если да – я не знаю ни одного биологического процесса, который генерирует фрактальную размерность 2,4 с такой стабильностью. Кровеносные системы – да, фрактальные, но их размерность варьирует от 2,1 до 2,7 между индивидами. Лёгочное дерево – 2,3 с разбросом. Тут разброса НЕТ. Это не рост. Это конструкция.»

Красным – приписка:

«Если ты подсунула мне искусственную модель как тест – поздравляю, хорошая модель. Если нет – нам надо поговорить. СРОЧНО.»

Зелёным – внизу, мельче:

«P.S. Я нарисовал диаграмму подобия на стене лаборатории. Фелпс (мой PI) спросил, что это. Я сказал "абстрактное искусство". Он не поверил.»

Лина прочитала дважды. Рэй увидел то же, что она. Фрактальный паттерн. Размерность 2,4. Отсутствие вариабельности. И – деталь, которую она не заметила: топология, напоминающая антенну. Антенну для захвата чего? Фотоны? Нет, структура в глубине коры, она не контактирует с фотонами напрямую. Но аналогия с хлоропластами была неожиданной и точной: оптимальная топология для сбора чего-то рассеянного и слабого, для максимального покрытия площади при минимальном объёме.

Лина написала: «Это биологические данные. Не модель. Наложенный остаток после вычитания всей известной нейроанатомии из 1000 полных диффузионных сканов мозга. Слои II–III неокортекса. Идентичный у всех образцов. Рэй – это есть у каждого.»

Отправила. Ответ пришёл через минуту – одна строка:

«Ты шутишь.»

Через двадцать секунд – вторая строка:

«Ты не шутишь. Перезвоню через пять минут.»

Телефон зазвонил через три. Лина подняла трубку, и Рэй заговорил, ещё не поздоровавшись, так быстро, что слова налезали друг на друга, как вагоны товарного поезда при экстренном торможении:

– Лина, подожди, не говори ничего, дай я сформулирую. Фрактальная антенна с инвариантной размерностью, интегрированная в сенсорную кору, присутствующая у тысячи случайных людей. Тысяча из скольких?

– Двенадцати тысяч. Я проверяла семь подвыборок.

– Двенадцать… – пауза, в которой Лина услышала скрип маркера по стеклу; он рисовал. – Хорошо. И она одинаковая у всех? Не похожая – одинаковая?

– Фрактальная размерность 2,41 плюс-минус 0,03. Топология совпадает с точностью до пространственного разрешения сканирования.

– Это невозможно.

– Я знаю.

– Нет, ты не понимаешь, в каком смысле невозможно. Фрактальные структуры в биологии всегда вариабельны, потому что они формируются стохастическими процессами – диффузионно-лимитированной агрегацией, реакцией-диффузией. Каждая снежинка – фрактальная, но не бывает двух одинаковых снежинок. Каждое лёгкое – фрактальное, но нет двух одинаковых лёгких. Биология не умеет делать точные фрактальные копии. Это как… как если бы ты нашла двенадцать тысяч снежинок с идентичной кристаллической структурой. Этого не бывает. Если только кто-то не изготовил их по одному чертежу.

Он замолчал. Лина слышала его дыхание и далёкий гул вентиляции бостонской лаборатории.

– Рэй.

– Да?

– Я знаю.

Ещё одна пауза. Потом, тише:

– Лина, когда ты говоришь «я знаю» – ты имеешь в виду то, что я думаю, ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что я исчерпала все естественные объяснения. Генетика, эпигенетика, инфекция, артефакт. Ни одно не работает. Осталось одно.

– Ты не произнесла слово.

– Ты тоже не произнёс.

Тишина. Потом Рэй рассмеялся – коротким, нервным смешком, который мог быть и страхом.

– Ладно. Ладно. Допустим, я не произношу слово. Допустим, мы оба очень осторожные учёные, которые не делают выводов на основании одного набора данных. Что тебе от меня нужно?

– Мне нужно, чтобы ты прилетел в Берлин. Мне нужен физик, который умеет работать с квантовой когерентностью в биосистемах. Если это… если это то, на что похоже – у структуры должен быть механизм функционирования. Фрактальная антенна бесполезна, если она ничего не принимает и не передаёт. А я нейробиолог, не физик. Я могу сказать, где она, но не могу сказать, что она делает.

– Когда?

– Вчера.

– Я буду в среду. И, Лина?

– Да?

– Не показывай это никому до моего приезда. Пожалуйста. Я серьёзно.

Лина повесила трубку и посмотрела на часы. Четыре часа дня. Тридцать четыре часа без сна. Тело болело – спина, шея, глаза, – как после длинного авиаперелёта, тупой, разлитой болью, которую она игнорировала по привычке. Ответа от Айши ещё не было, но это было ожидаемо: Айша оперировала до шести вечера по кейптаунскому времени и, скорее всего, ещё не открывала данные.

Лина решила подождать. Рэй сказал – не показывать никому. Разумная предосторожность. Но Айша уже получила данные, и её анализ был независимым, и именно это было целью: два человека, не знающие друг о друге, смотрящие на одно и то же из разных дисциплин. Если оба увидят паттерн – это не галлюцинация переутомлённого нейробиолога в три часа ночи.

Она заставила себя лечь на диван в комнате отдыха – узкий, обтянутый бежевым дерматином, с подушкой, от которой пахло чужим шампунем и пылью. Закрыла глаза. Сон не шёл. Мозг отказывался останавливаться – он крутил паттерн, как заевшую пластинку: фрактальный, фрактальный, фрактальный, у всех, у всех, у всех. Размерность 2,41. Антенна. Сенсорные зоны. Не наше. Не наше. Не наше.

Лина открыла глаза, посмотрела на потолок – белый, с жёлтым пятном от давнишней протечки, – и подумала о Мие. Мия была в школе. Или уже вернулась – было четыре, Маркус обычно забирал её в три. Сейчас они, вероятно, дома, на Рюдесхаймер-плац, в квартире с высокими окнами и деревянными полами, которая когда-то была их общей квартирой, а теперь – только Маркуса и Мии. Мия, наверное, рисовала. Она рисовала постоянно – маркерами, карандашами, пальцами в пролитом соке, палочкой на запотевшем стекле. Мир входил в неё через глаза и выходил через руки, непрерывный поток, без фильтра, без задержки.

Лина достала телефон и набрала видеовызов.

Маркус ответил на третий гудок. Его лицо – широкое, загорелое даже в марте, с морщинами вокруг глаз, которые появлялись, когда он улыбался, а он улыбался при виде Лины всегда, даже через два года после развода, – заполнило экран.

– Лина? Ты в порядке? Ты выглядишь…

– Я не спала. Не важно. Мия дома?

– Рисует. Ты хочешь…

– Да.

Экран дёрнулся – Маркус шёл по коридору, и Лина увидела краем глаза знакомую прихожую, вешалку с Мииным красным пуховиком, стопку детских ботинок у двери, – а потом камера развернулась, и появилась Мия.

Она сидела за кухонным столом, в футболке с динозавром, забрызганной краской, и рисовала с тем сосредоточенным выражением лица, которое у шестилетних детей означает абсолютную погружённость, отсутствие границы между собой и действием. Волосы – каштановые, Линины – падали на лоб. Во рту – кончик языка, торчащий от усердия.

– Мия, мама звонит.

Мия подняла голову, увидела экран и расцвела – мгновенно, как включается лампа, – и Лина почувствовала, как что-то болезненное и горячее сжалось у неё в груди, в том месте, где, по мнению кардиологов, ничего сжиматься не должно.

– Мама! Мам, смотри, я нарисовала!

Мия схватила лист бумаги и прижала к камере – слишком близко, так что изображение превратилось в цветное пятно. Маркус мягко отвёл её руку:

– Чуть дальше, Майс. Мама не видит.

Рисунок проявился на экране. Лина смотрела на него и молчала.

Мия нарисовала круг – большой, неровный, фиолетовый. Внутри круга – спирали. Много спиралей, разных размеров, соединённых линиями, которые ветвились и ветвились, и каждая ветка ветвилась снова, как дерево, как река, как молния, как…

– Что это, Мия?

– Это внутри головы! – Мия ткнула пальцем в фиолетовый круг. – Я нарисовала, как выглядит внутри головы. Вот тут – думалка, – она указала на одну из крупных спиралей, – а тут – смотрелка, – на другую, – а тут – вот эти штуки, которые везде, как паутина. Они красивые.

– Какие штуки?

– Ну вот эти. – Мия провела пальцем по ветвящимся линиям. – Которые соединяют всё. Они как… – она наморщила нос, подбирая слово, – как если бы снежинки были очень длинные и тянулись из одного места в другое. Мы в школе смотрели картинку мозга. А я подумала, что внутри, наверное, есть ещё что-то. Которое не видно. Которое просто… есть.

Лина сидела неподвижно, прижав телефон к уху, и смотрела на рисунок своей шестилетней дочери – спирали и линии, ветвящиеся от крупных узлов к мелким, распределённые по всей площади фиолетового круга. Детский рисунок. Маркеры. Кривые линии. Ничего общего с визуализацией на мониторе в лаборатории, кроме одного: общей идеи. Сеть, которая соединяет всё. Которая не видна. Которая просто есть.

Совпадение. Разумеется, совпадение. Мия видела картинку мозга в школе – нейроны, дендриты, аксоны – и нарисовала по памяти, добавив воображение. Дети рисуют деревья, реки, молнии, нейронные сети – всё это фрактальные структуры, они окружают нас повсюду, мозг привык к ним, рука воспроизводит привычное. Никакой мистики. Никакого «шестилетний ребёнок почувствовал решётку в собственном мозге». Просто паттерн, который видят все, потому что фрактальные структуры – один из базовых элементов визуального мира.

– Мам? Тебе нравится?

– Очень, – сказала Лина, и голос не дрогнул, потому что она контролировала голос, как контролировала данные, как контролировала всё. – Очень красивый рисунок, Мия.

– Я нарисую тебе ещё! Я нарисую, как выглядит внутри живота. Там, наверное, тоже красиво.

– Наверное, – сказала Лина. – Мия, я скоро приеду к тебе, хорошо?

– Когда?

– Скоро. Обещаю.

Мия улыбнулась, прижала рисунок к камере снова – спирали и линии, крупным планом, фиолетовые на белом, – и убежала, крикнув: «Папа, дай мне жёлтый!» Экран качнулся, и в кадре остался Маркус. Он смотрел на Лину с выражением, которое она знала: не осуждение, не жалость, а тихое, застарелое, неизлечимое беспокойство.

– Лина.

– Что?

– Ты когда ела?

– Сегодня.

– Ты когда спала?

– Недавно.

– Ты врёшь.

– Маркус, я работаю. Я перезвоню.

Она повесила трубку, прежде чем он успел ответить, и потом секунд десять сидела, глядя на чёрный экран телефона, в котором отражалось её лицо – бледное, с тёмными кругами, с прищуром от напряжения, – и думала не о Мие, и не о рисунке, и не о Маркусе, а о том, что в голове её дочери, в кортикальных слоях II и III, в сенсорных зонах коры, прямо сейчас, пока Мия рисует фиолетовые спирали, тянется фрактальная наноструктура с размерностью 2,41.

Потом она встала с дивана и вернулась в лабораторию. Было шесть вечера. Тридцать шесть часов без сна.

В почте ждало письмо от Айши.

Айша не присылала рукописных заметок. Айша прислала структурированный документ в формате PDF – восемь страниц, с диаграммами, нумерованными разделами, списком литературы из четырнадцати источников. Она работала три часа и подошла к задаче так, как подходила к предоперационной визуализации опухоли: систематически, методично, без допущений.

Лина открыла файл и начала читать.

Раздел 1. «Описание структуры». «Данные содержат пространственно когерентный паттерн с фрактальной организацией (оценочная размерность ~2,4). Структура локализована в кортикальных слоях II–III, если предположить, что координатное пространство данных соответствует стереотаксическим координатам неокортекса (предположение, основанное на распределении плотности и толщине слоя, совместимого с гранулярной и супрагранулярной корой). Крупные узлы (n ≈ 120) коррелируют пространственно с проекционными зонами основных сенсорных модальностей.»

Раздел 2. «Идентификация». «Я предприняла попытку идентифицировать структуру по стандартным нейроанатомическим атласам (BigBrain, Julich, Allen Human Brain Atlas). Результат: ближайший морфологический аналог – перинейронные сети (PNNs), формируемые белками внеклеточного матрикса (ламинин, тенасцин-C, хондроитинсульфат протеогликаны). Однако перинейронные сети представляют собой ИНДИВИДУАЛЬНЫЕ оболочки отдельных нейронов, тогда как данная структура является НЕПРЕРЫВНОЙ СЕТЬЮ, связывающей множество нейронов в единый контур. Морфологическое сходство с PNNs – высокое (идентичная белковая сигнатура при спектральном анализе), но топологическое – нет. Ни один описанный в литературе тип внеклеточной структуры неокортекса не имеет подобной организации.»

Раздел 3. «Вариабельность». «Отсутствует. В пределах разрешения данных все образцы (n = 1000, случайная подвыборка, как я понимаю) демонстрируют идентичную топологию. Я подчёркиваю – ИДЕНТИЧНУЮ. За 22 года нейрохирургической практики я не встречала ни одной биологической структуры мозга, инвариантной между индивидами с такой точностью. Кора каждого человека уникальна – как отпечаток пальца. Это – не уникально. Это одинаково. Одинаково у всех.»

Раздел 4. «Предварительная интерпретация». «Лина, я не знаю, что это. Это не описано. Это не классифицировано. Это не артефакт – я проверяла четырьмя методами, включая пермутационный тест (статистика прилагается). Если ты спрашиваешь меня как нейрохирурга – это выглядит как структура, интегрированная в нейронную ткань на этапе развития (пренатальном, судя по глубине интеграции в кортикальные слои). Если ты спрашиваешь меня как человека – это выглядит как что-то, что не должно быть в мозге. Но есть. У всех.»

Раздел 5. «Рекомендация». «Мне нужен свежий образец ткани. Не данные сканирования – ткань. Живой мозг с этой структурой, под электронным микроскопом. Я могу организовать это в Кейптауне – у меня есть пациент с показанием к резекции кортикальной ткани (глиома, левая теменная доля). Биопсия смежной здоровой ткани может быть включена в протокол операции. Нужно твоё формальное обоснование для этического комитета. И, Лина – нужно быстро. Операция через три недели.»

Внизу – приписка, мелким шрифтом, без нумерации:

«P.S. Если это то, о чём я думаю, – а я думаю то же, что и ты, и ты это знаешь – тогда мы смотрим на самое важное открытие в истории нейронаук. Или – в истории. Без уточнения.»

Лина дочитала, закрыла PDF и положила руки на стол. Пальцы были абсолютно неподвижны. Впервые за двое суток – не дрожали, не крутили ручку, не стучали по столешнице. Неподвижность, которую можно было принять за спокойствие, если не знать, что Лина Вебер замирала только тогда, когда все вычислительные ресурсы уходили внутрь.

Двое. Двое экспертов – физик и нейрохирург – независимо, не зная друг о друге, не зная контекста, работая с разными подвыборками данных, пришли к одному выводу. Структура реальна. Структура не описана. Структура не должна быть в мозге.

Рэй сказал: антенна. Конструкция. Не рост – чертёж.

Айша сказала: интеграция пренатальная. Не обнаружена за двадцать два года хирургии. Инвариантная. У всех.

Два человека, смотрящих на одного слона с разных сторон, описали одного и того же слона.

Лина открыла блокнот. Страница с надписью «14.03.2031» и двумя зачёркнутыми словами «не наше» лежала раскрытой. Она перевернула страницу и на чистой написала:

«15.03.2031. Подтверждение. Танака (физика) – антенная топология, отсутствие вариабельности, не биологический рост. Мбеки (нейрохирургия) – не описана, пренатальная интеграция, инвариантность. Совпадение выводов 100%. Структура реальна.»

Потом – ниже:

«Следующий шаг: ткань. Айша – биопсия, Кейптаун. Рэй – Берлин, когерентность. Мне – расширенный анализ выбросов: кто эти 0,03%?»

Она подчеркнула последний вопрос. Потом подчеркнула снова.

Четыре мозга из двенадцати тысяч. Стекло. Тишина. Ощущение дистанции.

Если структура – антенна, то что ощущают те, у кого антенна не работает?

Лина закрыла блокнот. Встала. Подошла к окну.

Берлин лежал внизу – вечерний, зажигающийся, наполненный людьми, возвращающимися с работы, выходящими из метро, покупающими хлеб в поздних пекарнях. Четыре миллиона мозгов. В каждом – фрактальная сеть, похожая на антенну. Не описанная ни в одном учебнике. Спрятанная на виду – в каждом гистологическом срезе, в каждом атласе, подписанная как «перинейронная сеть, вариант нормы», включённая в определение нормального мозга, потому что она и была нормой. Потому что отсутствие нормы – быть ненормальным. Четыре человека из двенадцати тысяч, которые чувствовали стекло.

Телефон завибрировал. Сообщение от Маркуса: фотография. Мия за столом, показывающая камере новый рисунок – жёлтое солнце над фиолетовым кругом с ветвящимися линиями. Подпись: «Мия говорит – это мозг на солнце. Потому что мозгу тоже нужно тепло. Она просит передать, что любит тебя. Я тоже. Поспи, Лина.»

Лина посмотрела на фотографию. Фиолетовый круг. Ветвящиеся линии. Жёлтое солнце.

Она поставила телефон на стол экраном вниз и вернулась к мониторам.

На экране медленно вращалась визуализация – фрактальный паттерн, проступающий из коры, как сеть из-подо льда. Рэй видел антенну. Айша видела чужеродную структуру. Мия видела паутину, которая просто есть.

Лина написала Рэю: «Прилетай. Жду среду. Буду ждать обоснование для этического комитета Кейптауна – мне нужна подпись физика.»

Написала Айше: «Готовь биопсию. Обоснование будет через три дня. Рэй Танака из MIT присоединяется – квантовая когерентность. Вы не знакомы. Познакомитесь.»

Потом закрыла ноутбук, выключила мониторы, надела кроссовки, застегнула куртку и вышла из института.

Берлинская ночь обняла её – сырая, холодная, пахнущая лиственным перегноем и выхлопными газами. Она шла к велосипедной стоянке, и мимо неё шли люди – мужчина с собакой, пара в одинаковых пуховиках, девушка на электросамокате, – и каждый из них нёс в голове одно и то же. Одну и ту же невидимую сеть, о которой не знал, сотканную из белка, похожего на их собственный, проросшую сквозь кору так глубоко, что отделить одно от другого – мозг от не-мозга – было невозможно.

Лина села на велосипед. Холодный ветер ударил в лицо, и глаза заслезились, и город размылся в полосы света – оранжевые, белые, красные, – и она крутила педали сквозь этот размытый мир, и думала о спиралях и линиях, нарисованных рукой шестилетнего ребёнка, и о том, что совпадения бывают. Бывают. Разумеется, бывают.

Но фрактальная размерность 2,41 – не бывает.

Глава 3. Аномалия

Четыре выброса из двенадцати тысяч не давали Лине покоя.

Она вернулась к ним в среду утром, за два часа до прилёта Рэя, с тем же ощущением, с каким палец возвращается к незажившей ранке: знаешь, что не стоит трогать, но не трогать невозможно. Четыре мозга без паттерна. Четыре чистых остатка – белый шум, никакой фрактальной структуры, как если бы кто-то взял двенадцать тысяч одинаковых радиоприёмников и у четырёх вынул антенну.

Лина написала новый скрипт. На этот раз – не поиск выбросов, а полный анализ: сравнить «чистые» мозги с «паттерными» по каждому доступному параметру. Объём коры, толщина слоёв, плотность нейронов, индексы связности, спектральные характеристики диффузионного сигнала. Сто сорок три переменных. Если четыре мозга без структуры отличаются от остальных хоть чем-то, кроме отсутствия паттерна, – это зацепка.

Скрипт работал двенадцать минут. Результат: ничего. Четыре мозга были анатомически нормальны. Объём коры – в пределах популяционной нормы. Толщина слоёв – стандартная. Плотность нейронов, миелинизация, связность – всё в порядке. Никаких структурных аномалий, никаких маркёров, которые позволили бы отличить их от остальных одиннадцати тысяч девятисот девяноста шести. Единственное различие: в слоях II–III неокортекса отсутствовал фрактальный остаток. Как если бы из симфонического оркестра убрали один инструмент – тот, который никто не слышал, потому что все остальные играли громче.

Лина откинулась в кресле и посмотрела на экран. Четыре точки на графике, лежащие ровно там, где должны лежать все остальные, – неотличимые от нормы ни по одному параметру, кроме одного. Параметра, который до прошлой недели не существовал.

Она переключилась на метаданные.

Четыре человека. Лина уже читала их медицинские файлы – стекло, тишина, дистанция. Но HCE хранил больше, чем медицинские карты. Каждый участник проекта заполнял расширенную психометрическую анкету – триста двадцать вопросов, охватывающих всё, от паттернов сна до ощущения социальной принадлежности. Лина нашла анкеты четырёх выбросов и загрузила их в статистическую модель.

Снова – ничего катастрофического. Все четверо попадали в нормативный диапазон по основным шкалам: тревожность, депрессия, экстраверсия, нейротизм, открытость опыту. Но – и Лина увидела это, потому что видеть паттерны в шуме было её работой – все четверо демонстрировали одну и ту же тонкую смещённость. Не по отдельным вопросам, а по кластеру из девяти, разбросанных по всей анкете и касающихся одного и того же: ощущения связи с другими людьми в групповых ситуациях.

Вопрос 47: «Когда вы находитесь на концерте или другом массовом мероприятии, чувствуете ли вы эмоциональную связь с окружающими?» Все четверо ответили: 1 или 2 из 7.

Вопрос 134: «Бывают ли у вас моменты, когда вы ощущаете, что "подключены" к группе – чувствуете то же, что все вокруг?» Все четверо: 1 из 7.

Вопрос 289: «Оцените утверждение: "Иногда мне кажется, что между мной и другими людьми есть невидимый барьер".» Все четверо: 6 или 7 из 7.

Девять вопросов, четыре человека, одинаковый сдвиг. Лина посчитала вероятность случайного совпадения – обычный биномиальный тест, первое, чему учат на курсе статистики. P-значение было меньше 0,0001. Четыре человека из двенадцати тысяч систематически отличались от остальных по одному измерению: они не чувствовали групповой связи. Не потому, что не хотели. Не потому, что не умели. Они физически не ощущали того, что ощущали все вокруг. Как дальтоник не видит красного – не потому что слеп, а потому что колбочки, ответственные за красный, не работают.

Колбочки. Антенна. Структура в сенсорных зонах, связанная с восприятием.

Лина записала в блокнот: «Гипотеза: решётка является органом восприятия, отвечающим за компонент сенсорного опыта, который не имеет названия. Не зрение, не слух, не проприоцепция. Что-то иное – связанное с переживанием коллективного присутствия. Те, у кого решётка отсутствует, не ощущают этот компонент. Но поскольку у всех остальных он есть всегда, он никогда не был выделен как отдельная модальность. Его нет в учебниках – как и самой решётки.»

Потом подчеркнула: «Мы не заметили орган чувств, потому что он работал у всех. Мы не заметили его отсутствие у четверых, потому что отсутствие того, чему нет имени, невозможно диагностировать.»

Она отодвинула блокнот. Мысль была правильной – и пугающей. Но у неё было только четыре человека. Четыре – это не выборка, это анекдот. Чтобы говорить всерьёз, ей нужно было больше.

Лина открыла расширенную базу HCE. Двенадцать тысяч полных сканов – это основной массив. Но проект хранил также предварительные сканы, технические тесты, пилотные исследования – данные, собранные на ранних стадиях проекта, когда протоколы ещё не были стандартизированы. Качество хуже. Разрешение ниже. Но объём – больше: ещё около тридцати тысяч сканов разной степени полноты, рассыпанных по серверам в десятке стран.

Она написала запрос: найти все сканы, в которых остаток после вычитания стандартных структур равен нулю или статистически неотличим от белого шума. Поиск по тридцати тысячам предварительных сканов.

Запрос ушёл в распределённую сеть серверов HCE. Лина ждала.

Через сорок минут вернулся результат. Восемь сканов из тридцати тысяч. Плюс четыре из основного массива. Итого: двенадцать мозгов без паттерна из сорока двух тысяч. 0,029%.

Двенадцать. Число было слишком мало для полноценного статистического анализа, но достаточно большим, чтобы отбросить случайность. Двенадцать одинаковых отклонений, устойчивых к различным протоколам и сканерам, – это не шум. Это подпопуляция.

Лина начала открывать файлы. Восемь новых выбросов. Метаданные были скуднее – предварительные сканы не всегда сопровождались полными анкетами. Но базовая демография была доступна.

Скан №5: женщина, 41 год, Осло, Норвегия. Инженер-электрик. Предварительный скан для пилотного исследования когнитивного старения. Психометрическая анкета – короткая, двадцать вопросов. Один из них: «Оцените утверждение: "Я легко заражаюсь чужими эмоциями".» Ответ: 1 из 7.

Скан №6: мужчина, 19 лет, Буэнос-Айрес, Аргентина. Студент, факультет информатики. Доброволец для тестирования нового протокола сканирования. Комментарий исследователя: «Участник отметил дискомфорт в сканере, связанный, по его словам, не с клаустрофобией, а с ощущением, что "машина что-то не видит, хотя должна". Вероятно, тревожное расстройство.»

Скан №7: мужчина, 67 лет, Киото, Япония. Пенсионер, бывший библиотекарь. Медицинский анамнез включал три обращения к психиатру за последние сорок лет с жалобами на «хроническое чувство отделённости». Все три раза – различные диагнозы: расстройство деперсонализации (1994), шизоидное расстройство личности (2007), «возрастная дистимия» (2022). Пациент не согласился ни с одним.

Лина читала файл за файлом, и картина проступала – не чёткая, но узнаваемая, как лицо в толпе, которое вы почти знаете. Разные страны, разные языки, разные жизни. Мужчины и женщины, молодые и старые, из Осло и Киото, из Буэнос-Айреса и Аккры. Ничего общего – кроме одного. Каждый из них, тем или иным способом, описывал стекло.

Не буквальное стекло. Тонкую, неощутимую, неназываемую дистанцию между собой и миром. Не симптом заболевания – ни один из двенадцати не был клинически болен. Не результат травмы – анамнезы были чистыми. Просто ощущение, присутствующее с детства, неизменное, невыразимое обычными словами, проявлявшееся только в сравнении с другими: когда вся толпа кричала, они молчали; когда все плакали, они смотрели; когда всех несла волна, они стояли на берегу.

Потом Лина открыла восьмой файл – и остановилась.

Скан №12: мужчина, 34 года, сканирование 2027, Центральная Африка. Место: мобильная клиника HCE в Киншасе, Демократическая Республика Конго. Протокол: пилотный, низкое разрешение, технический тест мобильного сканера. Имя участника: заретушировано в соответствии с протоколом анонимизации. Идентификатор: HCE-KIN-2027-0043.

Качество скана было низким – мобильные сканеры, которые HCE использовал для сбора данных в регионах без стационарных МРТ-установок, давали разрешение вдвое хуже, чем стационарные аппараты. Но алгоритм Лины справился: вычитание, наложение, поиск остатка. Остаток – пуст.

И – пометка в метаданных, сделанная оператором сканера, некой Ф. Мвемба, в поле «комментарии»: «Артефакт калибровки? Проверить на следующем образце. Обновить: след. образец нормальный. Вероятно, ошибка позиционирования. Пометить как технический брак и исключить.»

Лина уставилась на пометку. Ф. Мвемба увидела разницу. В 2027 году, за четыре года до того, как Лина запустила свой алгоритм, оператор мобильного сканера в Киншасе заметила, что скан одного участника отличается от остальных. Проверила следующий – нормальный. Списала на калибровку. Пометила как брак. Пошла дальше.

Потому что у неё не было двенадцати тысяч образцов. У неё был один выброс на фоне десятков нормальных сканов, и этот один выброс выглядел в точности как техническая ошибка. Ф. Мвемба сделала то, что сделал бы любой грамотный оператор: проверила, не нашла подтверждения, списала и забыла.

Субъект HCE-KIN-2027-0043. Первый «чистый» мозг, зафиксированный в базе данных проекта. Отмеченный и проигнорированный.

Лина проверила его статус. Анонимизация не позволяла узнать имя, но база хранила статусы повторного контакта – HCE периодически вызывал участников для повторных сканов, отслеживая изменения в течение жизни. Напротив идентификатора HCE-KIN-2027-0043 стояла пометка: «Повторный контакт: неуспешен. Участник скончался. Дата смерти: 14.08.2029. Причина: не указана.»

Мёртв. За два года до того, как Лина увидела паттерн. Первый зафиксированный «чистый» – и уже призрак. Мужчина без имени из Киншасы, чей мозг не содержал фрактальной структуры, чей скан был помечен как ошибка, чьё существование не вызвало ни одного вопроса ни у одного исследователя. Он жил тридцать четыре года, чувствовал стекло – или не чувствовал, может быть, в Киншасе не было ни времени, ни языка для таких жалоб – и умер, не узнав, что был первым обнаруженным представителем исчезающе малого меньшинства. Нулевой пациент, о котором никто не узнал бы, если бы Лина не копнула в предварительные данные.

Она закрыла файл. Открыла снова. Посмотрела на единственное, что от него осталось: идентификатор, пустой скан и пометка оператора. Потом написала в блокноте: «Субъект Ноль. HCE-KIN-2027-0043. Первый зафиксированный "чистый". Мёртв. Списан как ошибка калибровки.»

Подчеркнула. Подумала. Дописала: «Если решётка – устройство, то он был единственным в комнате без радиоприёмника. И никто не заметил, что он не слышит музыку, потому что никто не знал, что музыка играет.»

Рэй прилетел в Берлин в два часа дня. Лина встретила его в лаборатории – он ввалился с рюкзаком и двумя чемоданами, один из которых, как выяснилось, был целиком занят переносным спектрометром, а второй – одеждой и шестью блокнотами, исписанными до корки.

– Я не спал в самолёте, – сказал Рэй вместо приветствия, ставя рюкзак на пол и оглядывая лабораторию с быстрой, дёрганой внимательностью человека, которому одновременно интересно всё. – Пытался, но мозг не выключается. Я посчитал кое-что в полёте.

– Что посчитал?

– Если твоя структура – фрактальная антенна с размерностью 2,41, интегрированная в слои II–III по всей площади неокортекса – а это примерно две тысячи квадратных сантиметров – то совокупная площадь поверхности антенны, с учётом фрактальных складок, составляет порядка… – он достал из кармана куртки мятый посадочный талон, на обороте которого были написаны формулы, – … порядка десяти в восьмой квадратных микрометров. На один мозг. Это безумно много. Это больше, чем нужно для приёма любого известного нам сигнала на любой известной нам частоте. Эта штука спроектирована для работы с чем-то, чего мы ещё не умеем детектировать.

– Садись, – сказала Лина. – Мне нужно показать тебе кое-что, прежде чем мы начнём.

Она показала ему выбросы.

Рэй смотрел на экран, где двенадцать точек на графике лежали в области нуля – двенадцать мозгов без паттерна из сорока двух тысяч. Он молчал дольше, чем Лина ожидала. Обычно он реагировал мгновенно – фонтанируя гипотезами, рисуя диаграммы, перебивая сам себя. Сейчас он сидел, подперев подбородок кулаком, и его правая нога быстро-быстро стучала по полу.

– 0,03%, – сказал он наконец. – И у всех – субъективное ощущение изоляции.

– У тех, чьи анкеты доступны. Да.

– Лина, ты понимаешь, что это значит?

– Скажи мне, что это значит с точки зрения физика.

Рэй встал и подошёл к стеклянной стене лаборатории – она выходила в коридор, и он начал рисовать на ней маркером, который достал откуда-то из глубин своего рюкзака, как будто стеклянная стена была для этого предназначена.

– Если структура – антенна, и у 99,97% она работает, а у 0,03% – нет, то те, у кого она работает, получают некий сигнал. Непрерывно. С рождения. Они не знают, что получают его, потому что он был всегда – как давление воздуха, как гравитация. Но те, у кого антенна не работает, – не получают. И чувствуют разницу. Не как потерю – а как отсутствие. Тонкое, неспецифическое, необъяснимое. Стекло.

Он нарисовал на стене два круга – большой и маленький. Большой закрасил.

– Это антенна. – Он ткнул в большой круг. – Она принимает что-то. Сенсорный канал, который мы не знаем, не измеряем, не описали. Дополнительная модальность. Шестое чувство – в буквальном, нейрофизиологическом смысле. И эти двенадцать человек – единственные на планете, у кого его нет.

Он повернулся к Лине.

– Нам нужны эти люди. Живые.

– Я знаю. – Лина открыла другую вкладку. – Из двенадцати один мёртв. Субъект Ноль – Киншаса, 2027. Списан как ошибка калибровки. Ещё у четверых повторный контакт невозможен – данные анонимизированы необратимо, связь утрачена. Остаётся семеро. Я нашла контактные данные пятерых.

– И?

– И я хочу поговорить с ними. По одному. Объяснить, что мы нашли. Понять, согласятся ли они на обследование.

– А ты уверена, что они захотят? Ты звонишь незнакомому человеку и говоришь: здравствуйте, у вас в мозге нет штуки, которая есть у всех. Это не та новость, которую люди обычно хотят слышать.

– Рэй, они прожили всю жизнь с ощущением, которое никто не мог объяснить. Каждый из них был у врачей. Каждый получил диагноз, который не подходил. Каждый ушёл, не получив ответа. Я могу дать им ответ.

Рэй посмотрел на неё, и на секунду его обычная нервная подвижность исчезла – лицо стало серьёзным, неподвижным, взрослым.

– Или забрать у них последнюю надежду, что они нормальные.

Лина не ответила. Он был прав, и она это знала. Диагноз – даже если он объясняет, – не лечит. Знание, что ты отличаешься от всех, не облегчает отличие. Иногда делает хуже.

Но ей нужны были эти люди. Нужны были их мозги – для сравнения, для контрольной группы, для понимания того, что именно делает структура. Мозг с антенной и мозг без – единственный способ определить функцию.

Она начала с самого молодого.

Дэниел Р. Кёртис, двадцать четыре года, Портленд, штат Орегон, США. Бариста. Участник пилотного сканирования HCE в Орегонском университете здоровья и науки в 2029 году – ему было двадцать два, он пришёл по объявлению, за двести долларов компенсации. Скан был низкого разрешения, но алгоритм Лины определил: остаток пуст.

Медицинская карта – Лина получила доступ через протокол HCE, разрешающий контакт с участниками при новых научных находках – была длинной. Не потому, что Дэн был болен. Потому что он искал.

Первое обращение: 14 лет. Школьный психолог. «Дэн замкнут, избегает групповых активностей, предпочитает наблюдение участию. Рекомендовано обследование на расстройства аутистического спектра.» Обследование проведено. Результат: «Не соответствует критериям РАС. Социальные навыки адекватны. Эмоциональное распознавание – выше нормы. Рекомендовано: наблюдение.»

Второе обращение: 16 лет. Семейный терапевт. Направление от матери. «Мать обеспокоена тем, что сын не проявляет эмоциональных реакций, адекватных ситуации. Не плакал на похоронах дедушки. Не радуется в компании сверстников. При этом демонстрирует глубокое понимание чужих эмоций – описывает их точно, но как бы извне.» Диагноз: шизоидные черты личности. Пациент не согласен: «Я не шизоид. Я всё чувствую. Просто… отдельно.»

Третье обращение: 18 лет. Психиатр. Жалобы пациента – дословно, из записи: «Я не знаю, как это описать. Есть стена. Прозрачная. Между мной и всем. Не метафора. Я буквально чувствую, что между мной и комнатой, в которой я нахожусь, – стекло. Тонкое. Чистое. Но оно есть. Я слышу музыку, но не чувствую, как она попадает внутрь. Я вижу людей, но не могу… подключиться. Как будто все настроены на одну волну, а я – нет. Я на другой частоте. Или вообще без частоты.» Диагноз: расстройство деперсонализации/дереализации, лёгкое. Назначен сертралин. Пациент принимал три месяца, бросил – «Таблетки не убрали стекло. Сделали его мутным, но оно осталось.»

Четвёртое обращение: 19 лет. Невролог. МРТ головного мозга (стандартная, не диффузионная) – без патологии. ЭЭГ – норма. Вызванные потенциалы – норма. Заключение: «Органической патологии не выявлено. Рекомендовано продолжить наблюдение у психиатра.»

Пятое: 20 лет. Другой психиатр. Другой город – Дэн переехал из пригорода в Портленд. Другой диагноз: социальная тревожность. Пациент: «Это не тревожность. Я не боюсь людей. Я их не… чувствую.» Назначен буспирон. Бросил через месяц.

Шестое: 22 года. Клинический психолог, когнитивно-поведенческая терапия. «Пациент описывает хроническое ощущение "отстранённости", не связанное с депрессией (шкала Бека – 8, норма), тревожностью (шкала Гамильтона – 5, норма) или травмой. Ощущение присутствует, по словам пациента, "с тех пор, как я себя помню". Терапия направлена на принятие и развитие социальных навыков. Прогресс: частичный. Пациент отмечает, что научился "компенсировать" – читать мимику, подбирать слова, имитировать реакции. Но ощущение "стекла" не уменьшилось.»

И последняя запись – хронологически последняя перед сканированием HCE: визит к терапевту в 22 года, за неделю до сканирования. В анкете участника HCE Дэн указал: «Ничего серьёзного. Небольшие проблемы с ощущением реальности. Врачи не нашли причину.»

Лина закрыла карту и долго сидела, глядя на экран, где имя – Дэниел Р. Кёртис – светилось белым на чёрном фоне базы данных. Восемь лет визитов к врачам. Шесть специалистов. Четыре диагноза, ни один не подтверждён. Два лекарства, оба бесполезных. И одна жалоба, неизменная с четырнадцати лет: стекло.

Она подумала: этот человек был статистическим шумом. Как и решётка, которую Ф. Мвемба списала на ошибку калибровки. Как и Субъект Ноль, умерший в Киншасе, не узнав, что он – первый. Дэн Кёртис существовал в щели между диагнозами, в пространстве, которое медицина не покрывала, потому что не знала, что оно есть. Ему говорили: деперсонализация, шизоидность, тревожность. Он говорил: нет, вы не понимаете. И был прав. И ни один врач не мог принять его правоту, потому что у них не было категории для того, что он описывал.

Теперь категория была. У неё ещё не было имени, но она была: отсутствие фрактальной структуры в слоях II–III неокортекса. Функциональная немота органа чувств, который не значился ни в одном учебнике.

Лина посмотрела на часы. Девять утра в Портленде. Бариста – значит, ранние смены. Он может быть на работе.

Она набрала номер.

Гудки – четыре. Потом щелчок соединения и голос, тихий, настороженный, с лёгкой хрипотцой раннего утра:

– Да?

– Дэниел Кёртис?

– Дэн. Кто это?

– Меня зовут Лина Вебер. Я нейробиолог из Института Макса Планка в Берлине. Вы участвовали в проекте нейросканирования HCE два года назад.

Пауза. Фоновый шум – шипение кофемашины, звяканье посуды, приглушённая музыка. Он был на работе.

– Ага, – сказал Дэн. – Двести баксов и два часа в трубе. Помню. Что-то не так с моим сканом?

– Мистер Кёртис…

– Дэн.

– Дэн. Я хотела бы задать вам несколько вопросов. Это связано с нашим исследованием. Вы можете говорить?

Ещё одна пауза. Лина слышала, как он сказал что-то, отведя телефон от лица – видимо, коллеге, – потом звук стал глуше, будто он вышел в другое помещение. Хлопнула дверь.

– Да, – сказал он. – Я на заднем дворе. Пять минут.

– Хорошо. Дэн, в вашей медицинской карте, к которой у меня есть доступ в рамках протокола HCE, описано ощущение, которое вы называете «стекло». Ощущение барьера между вами и окружающим миром. Это верно?

Тишина. Длинная. Лина слышала его дыхание – ровное, контролируемое.

– С кем я разговариваю?

– Лина Вебер, Институт Макса Планка, руководитель группы анализа данных проекта HCE. Я могу прислать вам подтверждение по электронной почте, если…

– Нет. Я имею в виду – зачем вы мне звоните? Никто из HCE никогда не перезванивал. Вам нужен повторный скан?

– Мне нужно, чтобы вы ответили на вопрос.

Ещё одна пауза. Потом:

– Да. Стекло. С детства. Между мной и… всем. Я рассказывал об этом шести разным врачам. Каждый ставил свой диагноз. Ни один не был прав. Вы нашли что-то на моём скане?

Лина на секунду закрыла глаза. Она привыкла разговаривать с данными, с алгоритмами, с коллегами, которые говорили на её языке. Она не привыкла разговаривать с людьми, чья жизнь зависела от того, что она скажет. Двадцатичетырёхлетний бариста из Портленда стоял на заднем дворе кофейни, в девять утра, с телефоном у уха, и ждал ответа, которого ждал десять лет.

– Дэн, я нашла в мозге нечто, о чём мы раньше не знали. Структуру, которая присутствует у подавляющего большинства людей – у более чем 99,9%. Она расположена в сенсорных зонах коры головного мозга и, по нашим предварительным данным, связана с определённым аспектом сенсорного восприятия.

– Ладно…

– У вас этой структуры нет.

Тишина. Лина ждала. Она слышала ветер в трубке – портлендский ветер, весенний, влажный, – и далёкий клаксон, и ничего больше.

– Это болезнь? – спросил Дэн. Голос изменился – не громче и не тише, но тоньше, как струна, которую подтянули на полтона.

– Нет. Это не болезнь. Это… – Лина подбирала слова. Точные слова. Она не умела говорить неточно, и сейчас это было проблемой, потому что точных слов для того, что она хотела сказать, ещё не существовало. – Это вариант. Вы – часть очень маленькой группы людей, у которых эта структура отсутствует. Мы думаем, что именно это вызывает ощущение, которое вы описываете. Барьер. Стекло. У вас нет органа восприятия, который есть у всех остальных. Не потому что вы сломаны. А потому что вы… иначе собраны.

Тишина. Дольше, чем прежде. Лина уже хотела спросить, на линии ли он, когда Дэн заговорил – медленно, осторожно, подбирая каждое слово, как человек, который идёт по льду:

– Вы говорите… что у всех есть что-то в голове. Что-то, что помогает им… чувствовать. А у меня – нет.

– Если упрощать – да.

– И что это за штука?

– Мы пока не знаем, что именно она делает. Мы знаем, что она существует, что она связана с сенсорным восприятием, и что у вас её нет. Мне нужно больше данных, чтобы понять функцию. И для этого мне нужны люди вроде вас – для сравнительного исследования.

– Люди вроде меня, – повторил Дэн. Не вопрос. Констатация. – Сколько нас?

– Двенадцать из сорока двух тысяч сканов в нашей базе. Экстраполируя на популяцию – порядка 0,03%. Около двух с половиной миллионов человек на планете.

Лина услышала звук – короткий, непонятный. Потом поняла: Дэн рассмеялся. Негромко. Невесело.

– Два с половиной миллиона, – сказал он. – Два с половиной миллиона человек, которые всю жизнь чувствуют стекло. Которые ходят по врачам и слышат: деперсонализация, шизоидность, тревожность, или наш любимый – «вы слишком много об этом думаете». А оказывается, у нас просто нет какой-то штуки в голове, которая есть у всех. Чего-то, о чём никто не знал. Чего-то, чему нет названия.

– Пока нет, – сказала Лина.

– Доктор Вебер.

– Лина.

– Лина. Я десять лет пытался объяснить врачам, что со мной что-то не так. Не плохо – просто не так. Они давали мне таблетки, которые делали стекло мутным, но не убирали. Они говорили мне, что это в моей голове. – Он рассмеялся снова, суше. – Ну, формально они были правы. Это в моей голове. Точнее – не в ней.

Пауза.

– Вы хотите, чтобы я прилетел в Берлин?

– Если вы согласны. Мы покроем все расходы. Мне нужно обследование – более детальное сканирование, нейрофизиологические тесты. Нам нужно понять, как ваш мозг работает без этой структуры. Что вы воспринимаете иначе. Чего вы не воспринимаете.

Тишина. Потом – звук открывающейся двери, далёкий голос: «Дэн, у нас очередь». Дэн ответил: «Минуту», – и голос был ровный, будничный, голос человека, который варит кофе и берёт заказы, и никто за стойкой не знает, что он только что узнал о себе нечто, чего не знал ни один психиатр, ни один невролог, ни один терапевт за десять лет.

– Хорошо, – сказал Дэн. – Я прилечу.

– Вам нужно время подумать?

– Доктор… Лина. Я думал десять лет. – Пауза. – Просто пришлите билеты на почту. И ещё одну вещь.

– Да?

– Эта штука, которая у всех есть, а у меня нет. Вы сказали, она связана с восприятием. С тем, как люди чувствуют мир.

– Да.

– Значит… все эти годы, когда я стоял в толпе и не мог понять, почему все кричат, а я – нет. Когда все плакали на фильме, а я анализировал освещение. Когда моя мама обнимала меня, а я… я чувствовал тепло, но не чувствовал… – он не договорил. Повисло молчание. Потом: – Это потому что у них есть эта штука? Они чувствуют что-то, чего я не чувствую? Всю жизнь?

– Это наша рабочая гипотеза, – сказала Лина, и каждое слово было выверенным, научным, безопасным, и каждое было абсолютно недостаточным.

– Рабочая гипотеза, – повторил Дэн. – Ладно.

Он помолчал ещё три секунды. Лина считала.

– Знаете, что самое странное? Не то, что у меня чего-то нет. Это я и так знал – всю жизнь знал, что чего-то не хватает. Странное – то, что у всех остальных это есть. Что у моей мамы, у девушки за соседним столиком, у каждого человека на этой улице – есть что-то в голове, о чём никто не знает, что помогает им чувствовать друг друга, а я стою рядом и… не слышу.

Лина молчала. Она не умела утешать. Она знала это о себе – записала однажды в блокнот, сухо, как клинический факт: «не умею утешать, пункт 14 в списке коммуникативных дефицитов». Но сейчас она молчала не потому, что не знала, что сказать. А потому, что двадцатичетырёхлетний бариста из Портленда только что описал своё одиночество с точностью, на которую она – с тремя научными степенями и тринадцатью годами в нейробиологии – была не способна.

– Дэн, – сказала она наконец, – я не могу вам обещать, что мы найдём способ это исправить. Возможно, его нет. Но я могу обещать вам, что впервые за десять лет кто-то точно знает, что с вами. Не предполагает. Не ставит диагноз наугад. Знает. Это – структура, которой нет. Это – конкретно, измеримо, и реально. И вы – не статистический шум.

Пауза. Потом Дэн сказал:

– Пришлите билеты.

И повесил трубку.

Лина положила телефон на стол. За стеклянной стеной лаборатории Рэй рисовал диаграммы на белой доске – он нашёл доску, что было предсказуемо, – и его маркер скрипел с такой скоростью, будто идеи опережали руку, что тоже было предсказуемо.

Она посмотрела на экран, где медицинская карта Дэна Кёртиса была всё ещё открыта. Десять лет визитов. Шесть врачей. Ни одного ответа. И сейчас – первый.

Лина закрыла карту, открыла блокнот и записала: «17.03.2031. Первый контакт с живым "чистым". Дэниел Кёртис, 24, Портленд. Согласие на обследование получено. Прибытие – ожидаемо в течение недели.»

Потом, после паузы, добавила – не для отчёта, не для науки, для себя:

«Он десять лет знал, что ему чего-то не хватает. Теперь знает – чего. Лучше ли ему от этого?»

Она не подчеркнула вопрос. Она не знала ответа.

За окном Берлин жил своей жизнью. Люди шли по улицам, разговаривали, смеялись, ссорились – четыре миллиона мозгов, в каждом из которых фрактальная антенна принимала сигнал, о котором никто не знал. А где-то в Портленде двадцатичетырёхлетний бариста вернулся за стойку и варил кофе людям, которые чувствовали мир полнее, чем он, – всю жизнь, каждую секунду, – и не подозревали об этом.

Как и он – до этого утра.

Глава 4. Стекло

Женщина, которая знала, что с ним не так, пила чёрный кофе мелкими глотками и выглядела так, будто не спала трое суток.

Дэн наблюдал за ней из-за стойки, готовя латте для кого-то, чьё имя уже забыл, хотя написал его на стаканчике тридцать секунд назад. Лина Вебер сидела за угловым столиком у окна – тем самым, который Дэн мысленно называл «столик для людей, не ожидающих компании»: отодвинутый от прохода, с видом на парковку и мусорный бак, куда садились те, кому нужен был стол, а не атмосфера. Худая. Бледная. Тёмные круги под глазами, такие глубокие, что казались частью лица, а не симптомом усталости. Каштановые волосы, подстриженные неровно, – Дэн видел такие стрижки у людей, которые стригутся сами, потому что парикмахер – это двадцать минут разговоров ни о чём, а они не умеют разговаривать ни о чём. Свитер – серый, мешковатый, с вытянутыми рукавами, которые она натянула на ладони, как перчатки. Сидела прямо, но не напряжённо, а собранно – тело занимало минимум пространства, будто стараясь не мешать мозгу, который работал на полную мощность и не терпел отвлечений.

Она не смотрела в телефон, не читала, не разглядывала интерьер. Она смотрела в окно – но не на парковку. Взгляд был направлен наружу, но фокусировался внутри. Дэн знал этот взгляд. Он видел его в зеркале.

Он закончил смену в два. Снял фартук, вымыл руки, сказал Тони: «Я ухожу, подмени», – и Тони кивнул, не отрываясь от кофемолки, и Дэн подумал, что за полтора года совместной работы Тони ни разу не спросил, куда он уходит. Люди не задавали Дэну вопросов. Люди, по его наблюдениям, задавали вопросы тем, в чьих ответах были заинтересованы, а заинтересованность требовала ощущения связи, а связь требовала того, что у Дэна отсутствовало. Стекло работало в обе стороны: он не чувствовал их, они не замечали его. Симметрия, которая должна была утешать, но не утешала.

Он подошёл к угловому столику. Лина подняла глаза – быстро, цепко, оценивающе, и Дэн в долю секунды прочитал всё, что ему нужно было знать: расширенные зрачки (кофеин или недосып), лёгкое сужение глаз (оценка, не враждебность), микродвижение левой руки к ноутбуку на столе (защитный жест, она привыкла защищать свои данные). Она нервничала. Скрывала это хорошо – голос, когда она заговорила, был ровным, – но не от него. Дэн не чувствовал чужих эмоций, как чувствовали все остальные. Он их читал. По сокращению мышц, по темпу дыхания, по тому, как человек держит чашку. Компенсация, которой он учился всю жизнь, потому что прямой канал – тот канал, о котором он узнал четыре дня назад по телефону – у него не работал.

– Дэн?

– Да.

– Лина Вебер. – Она протянула руку. Рукопожатие было коротким и сухим, без дополнительного давления, без задержки – рукопожатие человека, который выполняет социальный протокол, а не устанавливает контакт. – Спасибо, что согласились встретиться. Я прилетела вчера вечером.

– Вы прилетели из Берлина в Портленд, чтобы выпить кофе со мной?

– Я прилетела из Берлина в Портленд, чтобы показать вам кое-что. Кофе – бонус. Он здесь хороший.

– Я его делал, – сказал Дэн и сел напротив.

Он сел так, как садился всегда: на край стула, чуть боком, одна нога подтянута, готовая встать, – поза человека, привыкшего занимать мало пространства и быть готовым уйти. Лина, он заметил, сидела похоже – подобранная, компактная, без расслабленности. Двое людей, которые не умели заполнять комнату собой.

Лина открыла ноутбук, повернула экран к нему и нажала пробел. На экране появились две трёхмерные модели мозга, медленно вращающиеся бок о бок. Левая – полупрозрачная, и внутри неё, как светящаяся паутина, тянулась сеть тонких голубоватых линий, ветвящихся от крупных узлов к мелким, пронизывающая всю поверхность коры. Она пульсировала – или казалось, что пульсирует, – мерцая с частотой, которая не совпадала ни с чем конкретным, но создавала ощущение жизни. Чего-то рабочего, включённого, функционирующего. Правая модель была такой же – тот же мозг, та же анатомия, – но без сети. Чистая кора. Пустые слои. Темнота там, где у левой был свет.

– Левый – типичный мозг, – сказала Лина. Голос ровный, преподавательский, без интонационных подсказок; так говорят люди, привыкшие к тому, что эмоции мешают информации. – Любой мозг из нашей выборки. Одиннадцать тысяч девятьсот восемьдесят восемь из двенадцати тысяч. Видите сеть – голубые линии?

– Вижу.

– Это структура, которую мы обнаружили. Она расположена в кортикальных слоях II и III – самых верхних слоях коры головного мозга. Она фрактальная – самоподобная на разных масштабах. Она присутствует у каждого человека в нашей базе, за исключением двенадцати. И она идентична у всех. Не похожа – идентична. Как если бы восемь миллиардов людей носили в голове один и тот же чертёж.

– Чертёж чего?

– Мы пока не знаем. Мы знаем, что она связана с сенсорными зонами – теми частями коры, которые обрабатывают то, что вы видите, слышите, чувствуете. И мы знаем, что у тех двенадцати, у кого её нет, – общая черта. – Она посмотрела на него. – Ощущение барьера. Стекла.

Дэн перевёл взгляд с левой модели на правую. С чужого мозга – на свой.

– Правый – это я.

– Да.

Он смотрел на правую модель – чистую, тёмную, без светящейся сети – и ждал, что почувствует что-нибудь. Шок. Страх. Облегчение. Хоть что-нибудь, пропорциональное тому, что ему только что сказали. Но чувство, как обычно, пришло приглушённым, будто с другого конца длинного коридора: не эмоция, а информация о том, что эмоция должна быть. Он отметил: горло чуть сжалось. Руки захотели сцепиться – он не позволил, оставил на столе, расслабленными. Дыхание ускорилось на два цикла – вернул.

– Что это значит? – спросил он.

Лина помедлила. Дэн видел, как она подбирает формулировку – не потому что скрывает, а потому что привыкла быть точной, а точных слов для этого, видимо, ещё не существовало.

– Это значит, что вы – единственный человек в этой комнате, чьи глаза принадлежат только ему.

Дэн не сразу понял. Потом посмотрел на кафе – привычное, знакомое, «Ритуал Кофе» на Дивижн-стрит, где он работал полтора года: деревянные столы, растения в макраме, запах обжаренных зёрен и кардамона, – и на людей за столами. Девушка с ноутбуком, набирающая что-то быстро, с наушниками, с конским хвостом, который она подбрасывала рукой каждые тридцать секунд. Двое мужчин у окна – один говорил, другой слушал, оба держали стаканы одинаковым жестом, обхватив обеими руками, синхронность, которую Дэн замечал у людей и никогда не мог скопировать. Женщина с коляской, качающая её одной ногой, пока читала телефон, и младенец внутри спал с тем безмятежным выражением, которое бывает только у спящих младенцев и у людей, принявших определённые вещества.

Все они. Каждый из них. Внутри каждого – светящаяся паутина, фрактальная, идентичная, включённая с рождения. Антенна – так сказал физик из Бостона, имя которого Лина упоминала по телефону. Что-то, что принимает. Что-то, что связывает. Что-то, что делает мир – полным. Цельным. Общим.

А внутри него – тёмная, чистая, пустая кора. Без сети. Без паутины. Без связи.

Он смотрел на девушку с конским хвостом, и впервые в жизни вопрос, который мучил его с четырнадцати лет, перестал быть вопросом. Не «что со мной не так?». Не «почему я не чувствую?». А: «Что чувствуют они?» Что-то, чему нет названия, чего он никогда не ощущал, чего ни один из его шести врачей не мог описать, потому что оно было у каждого из них – и поэтому было невидимым, как воздух. Как давление. Как то, что замечаешь только когда оно исчезает.

– Стекло, – сказал Дэн.

Лина кивнула.

– Вы думаете, что эта штука – причина стекла. Она есть у всех, она связана с восприятием, а у меня её нет. Поэтому я чувствую барьер.

– Это наша рабочая гипотеза.

– Перестаньте называть это рабочей гипотезой. – Он сам удивился резкости в собственном голосе. Дэн редко бывал резким – он привык модулировать тон, потому что без «чувства комнаты» единственным ориентиром была наблюдательность, а наблюдательность говорила: мягче, тише, безопаснее. Но сейчас что-то дрогнуло, что-то, сидевшее глубоко, не в горле – ниже. – Десять лет. Шесть врачей. Четыре диагноза, и все мимо. Я не хочу ещё одну гипотезу. Я хочу знать: это – оно? Вот эта штука, эта сеть – это то, чего у меня нет? Это то, почему я всю жизнь стою за стеклом?

Лина не отвела взгляд. Не вздрогнула. Не улыбнулась сочувственной улыбкой, которую Дэн видел на лицах каждого терапевта. Она просто смотрела на него – прямо, без выражения, – и Дэн впервые подумал, что эта женщина не лжёт. Не потому что она честна по характеру, а потому что ей не приходит в голову смягчить.

– Да, – сказала она. – Я думаю, это – оно.

Повисло молчание. За соседним столиком засмеялись – женщина с коляской показывала что-то в телефоне девушке с конским хвостом, обе хохотали, и младенец проснулся и заплакал, и женщина подхватила его одним движением, прижала к себе, и смех перетёк в нежность без паузы, без усилия, как вода перетекает из одного русла в другое. Дэн смотрел на них и думал: я вижу это. Я понимаю это. Я могу описать каждый мускул, каждый жест, каждый переход. Но я не чувствую того, что перетекает между ними. Связующей ткани. Тока. Того, для чего у них есть антенна, а у меня – нет.

– Сколько нас? – спросил он. – Тех, у кого нет.

– Двенадцать обнаружено в базе из сорока двух тысяч. Экстраполяция даёт около 0,03% от всей популяции. Два с половиной миллиона.

– И все чувствуют то же, что я?

– У тех, чьи данные доступны, – схожие жалобы. Барьер. Отстранённость. Отсутствие чего-то, чему нет имени. Каждый описывает по-своему. Один мужчина из Киото сказал: «Я живу в тихой комнате». Женщина из Осло написала в анкете: «Мне кажется, что мир транслируется с задержкой в полсекунды. Не то чтобы я опаздываю – я просто не подключена к прямому эфиру.»

Дэн впервые за время разговора откинулся назад. Стул скрипнул. Он посмотрел в окно – Дивижн-стрит, серый портлендский день, прохожие в дождевиках, кто-то выгуливал таксу, велосипедистка проехала мимо, звякнув звонком. Обычный мир. Его мир, который он видел двадцать четыре года – и который, оказывается, все остальные видели иначе. Не лучше. Не чётче. Но – полнее. С дополнительным слоем, который был так же неощутим, как радиоволна, и так же реален.

– Вы сказали по телефону – «органа восприятия, которого нет в учебниках», – сказал он. – Шестое чувство?

– Я бы не стала использовать этот термин, – ответила Лина. – Он заезжен до бессмысленности. Но если вы спрашиваете, является ли эта структура чем-то вроде дополнительной сенсорной модальности, о которой мы не знали, потому что она была у всех, – то да. Возможно. Мы ещё не определили, что именно она воспринимает.

– Зато вы определили, что я этого не воспринимаю.

– Да.

Дэн помолчал. Потом сказал – тихо, не ей, скорее кофейной чашке перед собой:

– Знаете, я всю жизнь думал, что проблема – во мне. Что у меня что-то не работает. Не важно, что говорили врачи, – я знал, что они не нашли правильное слово, но поломка – моя. А сейчас вы говорите, что проблема не во мне. Проблема – в них. – Он кивнул на зал. – У них есть что-то лишнее. Что-то, что я считал нормой, – не норма. Или моя нормы – не их норма. Или нормы не существует вовсе, а есть просто… – он не договорил, покрутил чашку на блюдце, – …просто разная комплектация.

– Можно и так, – сказала Лина. И впервые за весь разговор что-то мелькнуло в её лице – не улыбка, но тень чего-то, что у другого человека могло бы стать улыбкой. Признание. – Нам нужно вас обследовать. В Берлине, на нашем оборудовании. Полный набор – высокоразрешающее диффузионное сканирование, фМРТ, ЭЭГ, вызванные потенциалы. Сравнительный анализ с типичными образцами. Если мы хотим понять, что делает эта структура, нам нужен мозг, в котором её нет.

– Мой мозг.

– Ваш мозг.

Дэн посмотрел на неё. Лина Вебер, тридцать восемь лет, нейробиолог, прилетевшая через океан, чтобы показать ему картинку его собственной головы и попросить одолжить её для науки. Она сидела напротив, и Дэн делал то, что делал всегда – читал. Мышцы вокруг глаз: напряжение, контролируемое, привычное. Руки: левая крутила ручку (металлическая, чёрная, разобранная наполовину – он заметил), правая лежала на столе ладонью вниз, пальцы неподвижны. Дыхание: ровное, чуть учащённое. Поза: прямая, закрытая, без жестикуляции.

Она нервничала. Или была измотана. Или и то, и другое. И – деталь, которую он заметил не умом, а чем-то другим, безымянным, тем единственным инструментом, который у него работал вместо сломанной антенны, – ей было неловко. Не за науку. Не за просьбу. Ей было неловко за то, что она разговаривает с человеком, а не с набором данных, и не знает, как это делать правильно.

– Ладно, – сказал он. – Берлин. Когда?

– Чем скорее, тем лучше. У меня есть коллега – нейрохирург в Кейптауне. Она готовит физическое исследование структуры – биопсию мозговой ткани с активной… с тем, что мы нашли. Но для полной картины нужна контрольная группа. Мозг без неё. Ваш.

– Вы не будете делать мне биопсию мозга?

– Нет.

– Хорошо. Это было бы перебором для первого свидания.

Лина моргнула. Дэн понял, что пошутил, – и что она не ожидала юмора, и не знала, как на него реагировать, и на мгновение её тщательно контролируемое лицо стало растерянным, почти детским. Потом она сказала:

– Да. Было бы.

И Дэн подумал: она тоже за стеклом. Не таким, как моё. Но – тоже.

Они просидели в кафе ещё сорок минут. Лина показала ему визуализации – фрактальный паттерн, наложение двенадцати тысяч образцов, график выбросов, где его точка лежала в области нуля. Она объясняла методологию – перекалибровка, слепой тест, независимое подтверждение, – и Дэн слушал, понимая не всё, но достаточно, чтобы отличить доказательство от гипотезы, а гипотезу от домысла. Два курса психологии он бросил, но статистику освоил, и P-значения меньше 0,0001 говорили ему то, что они говорили всем: это не случайность.

Когда Лина закрыла ноутбук, Дэн задал вопрос, который держал внутри с первых минут разговора.

– Вы сказали, структура есть у 99,97% людей. Она идентичная. Она связана с восприятием. Она не наша.

Лина посмотрела на него – и он увидел, как что-то в ней подобралось, как у кошки, заметившей движение.

– Я не говорила «не наша».

– Вы не говорили. Но вы так думаете.

Тишина. Тонкая, как стекло. Лина Вебер смотрела на Дэна Кёртиса через стол в кафе в Портленде, и Дэн видел, как за её глазами – серо-зелёными, усталыми – работает машина: рассчитывает, сколько можно сказать, чего нельзя, что он готов услышать, что – нет. Он видел всё это. Он всегда видел. Не чувствовал – видел.

– Мы не знаем, что это, – сказала она наконец. – Мы знаем, что она не описана, не генетическая в обычном смысле, и инвариантная между индивидами. Мой коллега-физик называет её конструкцией. Моя коллега-хирург – чужеродной структурой. Я пока не называю её никак.

– Но вы прилетели из Берлина за одним человеком без неё.

Лина не ответила. Собрала ноутбук в рюкзак, допила кофе, поставила чашку. Руки – в постоянном движении, даже когда говорить было не о чем: крутила кольцо на ручке рюкзака, перебирала молнию.

– Дэн, – сказала она. – Я пришлю вам билеты. И… – она замялась, и это было первое настоящее замешательство, которое он у неё видел, – если у вас есть вопросы. Любые. Вы можете позвонить мне. В любое время.

– У меня один вопрос.

– Да?

– Вы видите ту женщину с ребёнком? Которая смеялась минуту назад?

Лина обернулась. Женщина с коляской стояла у прилавка, заказывая что-то, ребёнок на её руке, одной рукой она придерживала его, другой указывала на меню, и бариста – Тони – улыбался ей, и она улыбалась в ответ, и ребёнок хватал её за волосы, и всё это было обычным, повседневным, настолько нормальным, что никто в кафе не обращал внимания.

– Вижу, – сказала Лина.

– Эта штука в её голове – она сейчас работает? Прямо сейчас, пока она заказывает кофе и держит ребёнка?

– Если наша модель верна – да. Всегда.

Дэн смотрел на женщину. На ребёнка. На Тони за стойкой. На девушку с конским хвостом. На двоих мужчин у окна. На Лину Вебер, которая стояла с рюкзаком, готовая уйти.

У каждого из них – в голове – работало нечто, о чём они не знали. Нечто, что принимало сигнал, которого не существовало ни в одном учебнике физики. Нечто, что связывало их – друг с другом? с чем-то внешним? – способом, который Дэн не мог ни ощутить, ни представить. Они жили в мире, который был больше, полнее, связнее того мира, в котором жил он. И никто из них не знал об этом, как рыба не знает о воде, как лёгкие не знают о кислороде, как двенадцать тысяч мозгов не знали о фрактальной паутине в своих кортикальных слоях.

А он – знал. Не потому что умнее. Потому что пуст.

– Спасибо, – сказал он. – За кофе.

– Вы его не пили.

Он посмотрел на свою чашку – полную, остывшую. Не заметил.

– Точно, – сказал он. – Привычка.

Лина кивнула, повернулась и вышла. Колокольчик на двери звякнул. Дэн остался за столом и смотрел, как она идёт к такси через парковку – худая фигура в мешковатом свитере, с рюкзаком, в котором лежал ноутбук с изображением его пустого мозга.

Потом он встал, убрал обе чашки, протёр стол и вернулся за стойку. Тони посмотрел на него, открыл рот, закрыл и пожал плечами. Дэн проработал ещё два часа – латте, капучино, фильтр, эспрессо, – и руки делали всё сами, а голова была далеко, в том месте, где фрактальные паутины светились голубым внутри полупрозрачных черепов, и один череп – его – был тёмным.

Он позвонил маме в семь вечера. Сел на кровать в своей квартире – однокомнатной, на третьем этаже дома без лифта, на Хоторн-бульваре, – и набрал номер. Квартира была тихой. Она всегда была тихой – Дэн не включал музыку, не смотрел телевизор, не оставлял белый шум на фоне. Тишина была привычной, как одежда: что-то, что ты носишь так долго, что перестаёшь замечать.

Элен ответила на второй гудок.

– Дэнни! Я как раз думала о тебе. Ты ел сегодня?

– Мам. Мне нужно тебе кое-что рассказать.

Пауза – короткая, в которую уместилась смена регистра. Голос Элен изменился: из бытового стал собранным, медсестринским, готовым к плохим новостям.

– Что случилось?

– Ничего плохого. Ничего… я не знаю, плохое это или нет. Помнишь, два года назад я проходил сканирование мозга в OHSU? За двести долларов?

– Помню. Ты сказал, это для науки.

– Для науки. Мне сегодня позвонили. Точнее, прилетели. Из Берлина. Нейробиолог. Женщина. Она… нашла кое-что. В данных сканирования.

Дэн начал рассказывать. Он старался быть простым – Элен была медсестрой, не нейробиологом, она знала анатомию и фармакологию, но не квантовую физику и не машинное обучение. Он рассказал о структуре – сети, паутине, невидимой, неизвестной, присутствующей у всех. О том, что она расположена в сенсорных зонах мозга, что она связана с тем, как люди чувствуют мир. О том, что у него – у него, у Дэна – её нет.

Элен слушала молча. Дэн знал её манеру слушать – она не перебивала, не задавала вопросов до конца, копила. Медсестринская привычка: сначала весь анамнез, потом вопросы.

Он закончил. Тишина в телефоне – не пустая, а плотная, наполненная тем, что Элен обрабатывала, складывала, примеряла к тому, что знала о своём сыне. Дэн ждал.

– Дэнни, – сказала она наконец. Голос был ровный, но под ровностью было что-то – Дэн не мог это чувствовать, но мог слышать, по микроизменениям тембра, по тому, как воздух проходил через связки. Что-то, что у другого человека он назвал бы болью. – Эта штука, которая есть у всех. У меня она тоже есть?

– У всех, мам. 99,97%.

– И у меня.

– Да.

– А у тебя – нет.

– Нет.

Тишина. Длиннее. Дэн слышал, как Элен дышит – ровно, контролируемо, по привычке, – и где-то на фоне тикали часы, те самые настенные часы в форме кота с маятником-хвостом, которые висели на кухне его детства и которые Элен отказывалась выбрасывать, потому что Дэн подарил их ей в восьмом классе.

– Дэнни, – повторила она, и на этот раз голос был другим, тоньше, и Дэн понял, что она плачет, или близка к этому, или борется, – эта штука. Она помогает чувствовать? Чувствовать других людей?

– Они думают, что да.

– Значит… – она замолчала. Дэн ждал. – Значит, все эти годы. Когда я обнимала тебя, а ты… когда ты не… – она снова замолчала, и Дэн услышал, как она сглотнула, резко, как глотают, чтобы не заплакать в трубку. – Дэнни, это значит, между нами всегда было по-другому? Не так, как у других матерей и сыновей? Потому что у тебя не было этой… штуки?

Дэн закрыл глаза. За веками была темнота, и в темноте – его квартира: кровать, стол, стул, окно с видом на пожарную лестницу, стены без фотографий. Тишина.

– Я не знаю, мам, – сказал он, и это было правдой, и правда была недостаточной, и он знал это.

– Потому что я всегда чувствовала… я думала, что это я. Что я что-то делаю не так. Что ты не чувствуешь мою любовь, потому что я не умею правильно. Или потому что отец ушёл, и я… – голос сорвался. – Тридцать лет, Дэнни. Я тридцать лет думала, что недостаточно тебя люблю. Что недостаточно тепла. Что зазор – мой. А оказывается – он… он в твоей голове? Буквально?

– Мам.

– Нет, подожди. Подожди. Дай мне… – шорох, звук, как будто она пересела или прижала руку к лицу. – У всех людей есть что-то, что помогает чувствовать связь. У меня есть. Когда я тебя обнимала – я чувствовала. Всегда. Но ты… ты не чувствовал то же самое? Не мог?

– Я чувствовал, – сказал Дэн. – Тепло. Твои руки. Запах. Я всё это чувствовал. Просто… как будто через стекло. Приглушённо. Не… не так, как ты.

– Не так, как все.

– Не так, как все.

Тишина. Часы тикали. Дэн сидел на кровати и держал телефон у уха, и думал о том, что Элен Кёртис – медсестра, пятьдесят шесть лет, Портленд, «прозрачная» – прожила тридцать лет, обнимая сына, который не мог почувствовать её объятия так, как она чувствовала его. Не потому что не хотел. Не потому что был холоден, или ранен, или болен. А потому что в его мозге, в кортикальных слоях II и III, не было фрактальной наноструктуры, которая была у неё, и у каждой другой матери, и у каждого другого сына, и у каждого человека на планете, кроме 0,03%.

– Мам, – сказал он. – Я тебя люблю.

– Я знаю, Дэнни.

– Стекло – это не ты. Это никогда не было ты.

– Я знаю. – Пауза. – Нет. Не знаю. Мне нужно время. Мне нужно… – она не договорила. Потом, ровнее: – Ты летишь в Берлин?

– Да.

– Когда?

– На этой неделе. Они хотят обследовать меня.

– Они будут делать что-то с твоим мозгом?

– Нет. Сканирование. Тесты. Ничего инвазивного.

– Дэнни, ты позвонишь мне оттуда? Каждый день?

– Каждый день.

– Обещай.

– Обещаю.

– И ещё одну вещь. – Голос стал жёстче, и Дэн узнал этот тон: Элен-медсестра, Элен, которая двенадцать часов стоит на ногах и не позволяет себе дрогнуть. – Эта женщина, нейробиолог. Она хорошая?

Дэн подумал. Прокрутил в памяти встречу – серо-зелёные глаза, сухое рукопожатие, точные фразы, разобранная ручка, неловкая полуулыбка.

– Она настоящая, – сказал он.

Элен помолчала. Потом:

– Ладно. Позвони мне завтра. Я тебя люблю.

– Я тебя тоже.

Он повесил трубку и положил телефон на подушку рядом с собой. Экран погас. Квартира вернулась – стены, потолок, окно, пожарная лестница за окном, уличный фонарь, бросающий оранжевый прямоугольник на пол.

Тишина.

Дэн лёг на спину и смотрел в потолок. Трещина, тянущаяся от люстры к углу, – он знал её наизусть, видел каждую ночь, когда не мог заснуть, а не мог он заснуть часто, потому что ночь была временем, когда стекло ощущалось острее всего. Днём – люди, работа, шум, необходимость компенсировать, читать лица, подбирать слова. Ночью – только он и тишина. Тишина, которая была его постоянным спутником, его тюрьмой, его единственным знакомым ландшафтом.

Но сегодня – впервые – тишина была другой.

Не потому что изменилась. Потому что он узнал её имя.

У всех людей на планете – у его матери, у Тони, у девушки с конским хвостом, у женщины с ребёнком, у каждого из восьми миллиардов, – в голове работала антенна. Неизвестная, невидимая, неощутимая, включённая с рождения. Она принимала что-то – сигнал, поток, связь, – и это что-то делало мир полнее. Связнее. Общее. Люди не знали о ней – как рыба не знает о воде. Они жили в мире, пропитанном сигналом, и считали его естественным, как свет, как звук, как прикосновение.

А он – Дэн Кёртис, двадцать четыре года, бариста, бывший студент-психолог, пациент шести врачей, владелец четырёх неверных диагнозов – жил в мире без этого сигнала. Всю жизнь. Каждую секунду. В тишине, которую остальные не могли вообразить, потому что никогда не слышали – вернее, никогда не переставали слышать. Его стекло было не поломкой – оно было отсутствием. Дырой на месте органа чувств, которого нет в анатомическом атласе.

Он повернулся на бок. Оранжевый прямоугольник от фонаря сдвинулся, лёг на стену. За окном проехала машина, и свет фар скользнул по потолку, как рука, проверяющая, здесь ли ты.

Дэн подумал: моя тишина. Моя квартира. Моя голова без паутины. Мои глаза, которые принадлежат только мне.

Два дня назад это было одиночеством. Сегодня – он не знал, чем это было. Свободой? Лишением? Уникальностью? Инвалидностью?

Два с половиной миллиона человек. Где-то прямо сейчас – в Осло, в Киото, в Буэнос-Айресе – кто-то лежал на кровати и смотрел в потолок и чувствовал то же самое: тишину, которая глубже тишины. Стекло, которое не имело имени. И не знал – как не знал Дэн до сегодняшнего дня – почему.

Он подумал о Лине Вебер. О том, как она сидела за угловым столиком, крутила ручку и говорила невозможные вещи ровным голосом. О том, как повернула ноутбук – два мозга, один светящийся, другой тёмный. О том, как сказала: «Ваши глаза принадлежат только вам».

Чьим глазам принадлежат все остальные?

Вопрос повис в тишине, как дым – бесформенный, медленный, заполняющий всё пространство. Дэн не стал искать ответ. Он знал, что ответа нет – пока нет. Что Лина ищет его в данных, что физик из Бостона ищет его в квантовой когерентности, что хирург из Кейптауна ищет его в живой ткани. И что он, Дэн, – часть этого поиска. Не как учёный. Как образец. Как контрольная группа из одного человека. Как пустой череп, нужный для того, чтобы понять, что заполняет все остальные.

Он закрыл глаза. Тишина накрыла его – старая, знакомая, верная. Его единственная подлинная собственность. То, что принадлежало только ему – потому что никто другой не мог этого вынести.

Или – и эта мысль была новой, осторожной, хрупкой, как первый лёд на луже – потому что никто другой не знал, каково это. До сих пор.

Два с половиной миллиона. Он не один.

Дэн лежал в тишине, в темноте, в квартире на Хоторн-бульваре, и не знал – плакать или смеяться. Поэтому не делал ни того, ни другого. Просто лежал. И слушал тишину, которая впервые за двадцать четыре года звучала не как приговор, а как факт. Нейтральный. Измеримый. Научный.

Его стекло. Его тишина. Его – и ещё двух с половиной миллионов.

За окном Портленд засыпал – дождь начался, мелкий, типичный, шуршащий по карнизу, как статический шум ненастроенного приёмника. Дэн слушал дождь и думал о приёмниках, и об антеннах, и о том, что его приёмник молчит, молчал всегда, и что где-то в Берлине усталая женщина с неровной стрижкой и дрожащими руками пытается понять – для чего антенна, что она ловит, и кто поставил её в каждую голову на планете.

Кроме его.

Глава 5. Инородное тело

Руки Айши Мбеки не дрожали.

Двадцать два года нейрохирургической практики, четыре тысячи с лишним операций – от рутинных эвакуаций гематом до шестнадцатичасовых резекций глиобластом, прорастающих в ствол мозга, – и ни одного тремора. Коллеги шутили, что у Айши вместо нервов кабели из нержавейки. Она не возражала. Она знала, что дело не в нервах. Дело в том, что двадцать два года назад, на первом году резидентуры в Гроте Схюр, её руки дрожали так сильно, что старший хирург, профессор Ван дер Берг, отстранил её от операции на середине. «Мбеки, – сказал он при всей бригаде, – либо ваши руки перестанут трястись, либо вы перестанете оперировать. Третьего варианта нет.» Айша провела следующие три месяца, тренируя мелкую моторику по десять часов в день – складывала оригами-журавлей пинцетом, вдевала нитку в иглу через двадцатикратный микроскоп, собирала рисовые зёрна палочками для еды с нарастающим тремором от кофеина. На четвёртый месяц она вернулась в операционную. Руки не дрожали. С тех пор – двадцать два года – не дрогнули ни разу.

Сейчас, в три часа дня по кейптаунскому времени, эти руки держали микроманипулятор электронного микроскопа JEOL JEM-F200 и направляли вольфрамовую иглу толщиной в пятьдесят нанометров к биоптату кортикальной ткани, лежащему на медной сетке в вакуумной камере.

Ткань была живой шесть часов назад. Она принадлежала Тембе Ндлову, пятидесяти трём годам, водителю автобуса, отцу четырёх детей, пациенту Айши с диагнозом «олигодендроглиома левой теменной доли, grade II». Операция прошла штатно – Айша удалила опухоль с чистыми краями, и прогноз у Тембы был хороший. Биопсия смежной здоровой ткани – два кубических миллиметра коры из слоёв II–III – была включена в протокол с информированного согласия пациента и одобрения этического комитета. Темба подписал форму, не особенно вникая: «Доктор, вы и так залезли мне в голову. Ещё кусочек – какая разница?» Айша не стала объяснять, какая.

Биоптат был зафиксирован, обезвожен, залит в эпоксидную смолу, нарезан ультрамикротомом на срезы толщиной в семьдесят нанометров и контрастирован солями тяжёлых металлов – уранилацетатом и цитратом свинца. Стандартный протокол для трансмиссионной электронной микроскопии. Айша проделывала его сотни раз.

Она настроила микроскоп на увеличение x25 000 и навела фокус на область, которую выбрала по данным Лины: зона максимальной плотности фрактального паттерна, ближе к поверхности коры, между телами пирамидных нейронов слоя III.

Экран заполнился изображением.

Айша увидела то, что видела всегда: поперечные срезы аксонов и дендритов – круглые, тёмные, окружённые миелиновыми оболочками, похожие на коаксиальные кабели в разрезе. Синаптические бутоны – утолщения на концах аксонов, набитые везикулами с нейромедиаторами, будто мешки с порохом. Митохондрии – продолговатые, с характерными складками внутренних мембран. Внеклеточное пространство – узкие щели между клетками, заполненные матриксом: белковая сеть, удерживающая всё на месте, – ламинин, фибронектин, протеогликаны.

Знакомый ландшафт. Она видела его тысячи раз. Кора мозга при увеличении в двадцать пять тысяч раз выглядела как вид с самолёта на ночной город: огни (клетки), дороги (аксоны), переплетения проводов (дендриты), и между ними – тёмная ткань пространства, заполненная едва различимой паутиной.

Паутина.

Айша увеличила до x50 000. Внеклеточный матрикс проступил отчётливее – волокна, тянущиеся от клетки к клетке, оплетающие нейроны, как лоза оплетает забор. При стандартном анализе это была нормальная картина – перинейронная сеть, описанная в учебниках с 1893 года, когда Камилло Гольджи впервые увидел её при серебрении. Сто тридцать восемь лет назад. С тех пор – в каждом атласе, на каждой иллюстрации, в каждом учебнике нейроанатомии.

Но Лина прислала координаты. И Айша знала, что искать.

Она переключила увеличение на x100 000 и сфокусировалась на узле – точке, где, по данным вычислительного анализа Лины, фрактальная плотность была максимальной.

Сначала она не увидела ничего необычного. Волокна внеклеточного матрикса. Перинейронная сеть. Обычная белковая структура, обычное окрашивание, обычный контраст. Потом она увеличила ещё – x150 000, почти на пределе разрешения прибора, – и начала различать.

Волокна были не одинаковыми.

Большинство – нормальные: разной толщины, разной ориентации, слегка волнистые, как и положено биологическим полимерам. Но среди них – тонкие, прямые, идеально параллельные друг другу нити, образующие регулярный рисунок. Они были того же контраста, той же электронной плотности, что и обычные волокна матрикса, – отличить их можно было только по геометрии. Обычные волокна – хаотичны. Эти – упорядочены. Как строчки текста на странице, скрытые в каракулях.

Айша увеличила ещё. x200 000. На пределе.

Нити ветвились. Каждая основная нить распадалась на пучок, и каждый пучок – на пучок поменьше, и каждый поменьше – ещё, и дальше разрешение не позволяло, но тенденция была очевидна: самоподобие. Фрактальная структура. На масштабе пятидесяти–двухсот нанометров, вплетённая в нормальный внеклеточный матрикс, состоящая из того же белка, окрашенная так же, выглядящая так же, – и абсолютно, фундаментально другая.

Айша отодвинулась от микроскопа. Посмотрела на экран. Потом – на свои руки. Не дрожали.

Она протянула руку к клавиатуре и набрала команду: иммуногистохимическое окрашивание, антитела к ламинину. На соседнем мониторе появился результат флуоресцентной микроскопии того же среза. Зелёное свечение – ламинин. Структура светилась зелёным наравне с обычным матриксом. Антитела не отличали её от нормального ламинина. Аминокислотная последовательность – идентичная.

Антитела к тенасцину-C. Красное свечение. Структура светилась красным. Тенасцин-C – тот же, что в обычной перинейронной сети.

Антитела к хондроитинсульфат-протеогликанам. Синее. Тот же белок.

Айша откинулась в кресле. Три маркёра, три типа антител, три цвета – и все три подтверждали одно: структура состояла из тех же белков, что нормальный внеклеточный матрикс мозга. При стандартном иммуногистохимическом анализе – золотом стандарте идентификации тканей – она была неотличима от перинейронной сети. Тот же ламинин. Тот же тенасцин-C. Те же протеогликаны. Другая геометрия. Тот же материал.

Как если бы кто-то построил из обычных кирпичей – ничем не отличающихся от миллиардов других кирпичей – сооружение, которого нет ни в одном архитектурном каталоге. И замаскировал его под стену.

Айша встала, подошла к стеллажу и сняла с полки книгу – толстую, потрёпанную, с растрескавшимся корешком. «Микроструктура центральной нервной системы: атлас», Алан Питерс, Сэнфорд Палей, Генри Вебстер. Издание 1991 года. Библия электронной микроскопии мозга – книга, по которой училось три поколения нейроанатомов.

Она открыла главу о внеклеточном матриксе. Нашла иллюстрацию: электронная микрофотография перинейронной сети, слой III неокортекса, увеличение x80 000. Поднесла книгу к экрану микроскопа. Сравнила.

Иллюстрация 1991 года содержала ту же структуру. Те же регулярные нити среди хаотичных волокон. Тот же фрактальный рисунок на границе разрешения. Подпись под иллюстрацией: «Перинейронная сеть, вариант нормы. Стрелками отмечены волокна внеклеточного матрикса, оплетающие тела пирамидных нейронов».

Стрелки указывали на неё. На структуру. На решётку. В 1991 году Питерс и Палей сфотографировали её, подписали и включили в атлас. Как норму. Потому что она была в каждом образце, который они исследовали. Потому что она была неотличима от обычного матрикса по всем стандартным маркёрам. Потому что если что-то есть у каждого – оно нормально. По определению.

Айша закрыла книгу. Положила на стол. Посмотрела на обложку – выцветшую, с пятном от кофе в углу, – и сказала вслух, в пустую лабораторию:

– Мы не пропустили её. Мы включили её в атлас. Она – в каждом учебнике, на каждой иллюстрации. Просто подписана как «перинейронная сеть, вариант нормы». Потому что она была нормой.

Голос прозвучал ровно. Не дрогнул. Руки не дрожали. Но в груди – там, где ничего не должно сжиматься по мнению кардиологов – что-то сдвинулось, как тектоническая плита, медленно, тяжело, необратимо.

Сто тридцать восемь лет. Миллионы вскрытий. Миллионы гистологических срезов. Тысячи нейроанатомов. Десятки атласов. И ни один – ни один – не задал вопрос: почему эта часть внеклеточного матрикса одинакова у каждого? Почему волокна в этих местах регулярны, когда биология не производит регулярного? Почему фрактальная структура с инвариантной размерностью прячется среди хаоса нормальной ткани?

Потому что никто не искал. Потому что не было причины искать. Потому что вопрос «почему это у всех?» не имеет смысла, если ты не знаешь, что бывает иначе.

Не нас обманули. Мы обманули себя. Мы включили чужое устройство в определение собственной анатомии.

Айша вернулась к микроскопу. Следующий этап: механическое исследование. Лина просила проверить, можно ли отделить структуру от нейронной ткани.

Она настроила микроманипулятор. Вольфрамовая игла – пятьдесят нанометров, тоньше вируса – подошла к границе между регулярными нитями и обычными волокнами матрикса. Айша осторожно, с давлением в доли пиконьютона, начала отводить иглу, зацепив одну из нитей.

Нить потянулась. Упруго, как коллагеновое волокно, – и это было ожидаемо, белок есть белок. Айша увеличила давление. Нить растянулась ещё, и вместе с ней потянулись соседние – как если бы они были связаны, не просто рядом лежали, а физически соединены, единая сеть, отвечающая на точечное воздействие распределённо.

Айша подняла давление ещё. Нить лопнула.

И тогда произошло нечто, чего она не ожидала.

Соседние нити – пять, шесть, она не успела сосчитать – пришли в движение. Не отскочили, как лопнувшая резинка, – сдвинулись. Медленно. Целенаправленно. Концы разорванной нити загнулись друг к другу, как обломки кости, которые ищут друг друга, и окружающие нити перестроились, обтекая место разрыва, формируя обходной путь. Процесс занял около четырёх секунд – Айша засекла, потому что через четыре секунды остановился. Структура в месте повреждения выглядела иначе, чем до разрыва, – чуть менее регулярная, чуть более плотная, – но непрерывность была восстановлена. Сеть залатала себя.

Айша смотрела на экран и молчала. Потом медленно отвела микроманипулятор, сохранила запись и встала.

Она вышла из микроскопной комнаты в коридор. Коридор нейрохирургического отделения Гроте Схюр – длинный, с потолочными лампами, гудящими на частоте, которая через двадцать два года стала частью фонового шума жизни. Линолеумный пол. Запах антисептика и больничного кофе. Санитар толкал каталку мимо, кивнул. Айша кивнула в ответ и остановилась у окна.

За окном был Кейптаун – Столовая гора в облачном покрывале, залив, краны порта, игрушечные контейнеровозы. Осенний день. Апрель. В Южном полушарии – падающие листья и удлиняющиеся тени.

Она набрала Лину. Видеосвязь – Берлин, девять вечера.

Лина ответила из лаборатории – знакомый фон, мониторы, чашка, тёмные круги. Рядом маячил Рэй – Айша видела его затылок и кусок доски, исписанной уравнениями. Они ещё не были знакомы лично, только по переписке. Лина повернула камеру, и Рэй оказался в кадре: молодой, тощий, с щетиной, в мятой футболке MIT, маркер в одной руке, телефон в другой.

– Айша, это Рэй. Рэй – Айша.

– Привет, – сказал Рэй, не отрываясь от доски. Потом обернулся. – Подождите. Вы уже смотрели образец?

– Я только что закончила, – сказала Айша.

– И?

Айша помолчала. Она формулировала – не для эффекта, а потому что слова должны были быть точными. Точнее скальпеля.

– Белковая наноструктура. Фрактальная. Размер элементов – от пятидесяти до двухсот нанометров. Интегрирована в слои II–III, переплетена с аксонами и дендритами на молекулярном уровне. Состоит из ламинина, тенасцина-C и протеогликанов хондроитинсульфата – стандартные белки внеклеточного матрикса. Иммуногистохимически неотличима от перинейронной сети. Визуально неотличима при стандартном увеличении. Отличается только геометрией – регулярная фрактальная организация вместо стохастической.

– Это то, что мы видели на сканах, – сказала Лина. – Только вживую.

– Вживую – это другое, – ответила Айша. – На ваших сканах это данные. Точки на экране. Статистика. А под микроскопом – это ткань. Живая ткань. Я видела её среди нейронов, и она выглядит как… – она остановилась, подбирая сравнение. – Как мицелий. Знаете, как грибница прорастает сквозь почву – вы не видите её, пока не выкопаете, но она везде, под каждым деревом, в каждом квадратном сантиметре. Вот это – то же самое. Она проросла сквозь кору как мицелий сквозь почву. Каждый нейрон в образце – оплетён. Каждый. Не окружён, как перинейронная сеть, а именно оплетён. Нити проходят между аксоном и дендритом, между синапсом и митохондрией, между мембраной клетки и миелиновой оболочкой. Они тоньше большинства клеточных органелл, но они – везде.

– Можно её удалить? – спросил Рэй.

– Я попробовала отделить фрагмент.

Пауза. Лина наклонилась к камере.

– И?

– Она перестроилась.

Тишина по ту сторону экрана. Айша видела, как Рэй замер, маркер застыл в воздухе. Лина не двигалась – но её пальцы на столе сжались.

– Я разорвала одну нить, – продолжила Айша. – Микроманипулятором, контролируемое усилие. Нить лопнула – и окружающие нити пришли в движение. Не пассивно, не как упругий отскок. Активно. Они перестроились вокруг места разрыва за четыре секунды. Обтекли повреждение. Восстановили непрерывность. Как… – она помедлила, – как жидкость обтекает камень. Только это не жидкость. Это белковая структура. Белки не двигаются сами. Им нужна энергия, нужен сигнал, нужен механизм.

– Ткань была живая? – спросила Лина.

– Биоптат был зафиксирован шесть часов назад. Клетки – мертвы. Нейроны – мертвы. Внеклеточный матрикс – инертен. Но эта структура… – Айша посмотрела в камеру прямо, – …она функционировала. Через шесть часов после извлечения из живого мозга, в фиксированном образце, в вакуумной камере электронного микроскопа. Она перестроилась, как будто получила сигнал.

Рэй бросил маркер на стол. Он звонко щёлкнул о поверхность.

– Это невозможно, – сказал он. – Фиксированная ткань – это мёртвая ткань. Глутаральдегид сшивает белки ковалентными связями. Ничего не должно двигаться. Вообще. Физически.

– Я знаю, – сказала Айша. – Я нейрохирург уже двадцать два года. Я знаю, что мёртвая ткань не двигается. Я знаю, что фиксированные белки не перестраиваются. Я знаю всё это. И я видела, как она это сделала. У меня есть запись.

– Покажите, – сказала Лина.

Айша расшарила экран. Видеозапись – четыре секунды, ускоренные в десять раз, чтобы движение было очевидным. На экране – серый ландшафт электронной микрофотографии: нити, волокна, круглые срезы аксонов. Вольфрамовая игла входит в кадр справа. Касается нити. Тянет. Нить рвётся – и окружающие нити приходят в движение. Медленное, текучее, целенаправленное. Обтекают. Замыкают. Останавливаются.

Лина смотрела на запись молча. Рэй открыл рот, закрыл, снова открыл.

– Энергия, – сказал он. – Для движения белков нужна энергия. АТФ, или электрохимический потенциал, или… – он замолчал. Потом, тише: – Или что-то, чего мы не знаем.

– Вот именно, – сказала Айша. – Что-то, чего мы не знаем. Эта структура живёт по правилам, которых я не знаю. Она состоит из знакомых белков, но ведёт себя незнакомо. Она мертва по всем нашим определениям – и функционирует. Она является частью мозга по всем нашим маркёрам – и не является частью мозга.

– Она живая? – спросил Рэй.

– Нет. – Айша помедлила. – Но она не хочет уходить.

Молчание. Берлин – девять вечера. Кейптаун – девять вечера. Одинаковое время на разных континентах, одинаковое ощущение падения – медленного, контролируемого, в пропасть, которая не заканчивается.

– Айша, – сказала Лина. – Можно ли её удалить?

– Ты имеешь в виду – хирургически?

– Да.

Айша ответила не сразу. Она думала о том, что видела под микроскопом, – о нитях, проходящих между мембранами клеток, оплетающих синаптические щели, прорастающих сквозь миелиновые оболочки. О том, как тесно, как интимно, как неразделимо эта структура срослась с нейронной тканью.

– Нет, – сказала она. – Невозможно. Удалить её – значит удалить кору. Она интегрирована так глубоко, что разделить их хирургически – всё равно что пытаться отделить сахар от чая после размешивания. Она – часть ткани. Физически. Если вырезать её – нейроны умрут. Если убрать нейроны – она, видимо, тоже перестанет функционировать. Но – подчёркиваю – я не уверена и в этом. Потому что она, похоже, функционирует даже в мёртвой ткани.

– Это не биологическая структура, – сказал Рэй. Он говорил быстро, но без обычной скороговорки, – медленнее, тяжелее, как человек, несущий что-то слишком большое для своих рук. – Биологическая структура не перестраивается в фиксированной ткани. Биологическая структура не имеет инвариантной фрактальной размерности. Биологическая структура не маскируется под нормальный белок. Это – инженерная конструкция. Нанотехнология. Сделанная из биологических материалов, чтобы быть невидимой для биологических методов анализа. Но – не биология.

– Рэй, – мягко сказала Лина.

– Нет, подожди, дай мне договорить. – Он встал, начал ходить – Айша видела его на экране, длинные шаги от доски к стене и обратно. – Мы не должны этого говорить, потому что это звучит безумно, но мы все это думаем. Структура, которая не описана. Которая идентична у всех. Которая замаскирована под нормальную ткань. Которая перестраивается после повреждения. Которая связана с сенсорным восприятием. Которую невозможно удалить. Это – устройство. Кто-то поставил устройство в каждый мозг на планете. И никто – за двести тысяч лет, если экстраполировать, – никто не заметил.

– Кто-то заметил, – сказала Айша. – В 1991 году Питерс, Палей и Вебстер сфотографировали её и подписали «перинейронная сеть, вариант нормы». Они заметили. Они просто не поняли, что заметили.

Рэй остановился. Посмотрел в камеру.

– Это самая удачная маскировка в истории. Не потому что она сложная. А потому что она использует наше определение нормы. Если устройство есть у каждого – оно нормально. Если оно состоит из тех же белков – оно своё. Если оно в каждом учебнике – оно изучено. Мы не были обмануты, потому что обман предполагает, что жертва ищет правду. Мы не искали. Нам не пришло в голову искать.

– Рэй, – сказала Лина. – Мне нужно, чтобы ты прекратил ходить и сел.

Он сел.

– Я понимаю эмоцию. Но нам нужны данные, а не речи. Айша нашла структуру, описала её, показала, что она перестраивается. Мы знаем, что она физически неотделима от ткани. Мы знаем, что она состоит из стандартных белков. Следующий вопрос: как она функционирует? Что она делает?

– Для этого мне нужен образец ткани, – сказал Рэй. – С активной структурой. Не фиксированный – свежий. Чтобы я мог проверить одну вещь.

– Какую? – спросила Айша.

Рэй помолчал. Потом сказал, медленнее, чем обычно:

– Квантовую когерентность.

Айша подняла бровь.

– Квантовая когерентность в биологической ткани при температуре тела. Рэй, это…

– Красивая чепуха, я знаю. Гипотеза Пенроуза – Хамероффа. Orchestrated Objective Reduction. Двадцать лет маргинальная идея, которая паразитирует на незнании нейробиологами квантовой физики. Я написал об этом курсовую на третьем курсе – разгромную. Я знаю все аргументы против. Декогеренция. Термальный шум. Невозможность поддержания запутанных состояний в «мокром и тёплом» субстрате.

– Тогда зачем проверять?

– Потому что, – Рэй потёр лицо обеими руками, и Айша увидела, что он не спал, вероятно, столько же, сколько Лина, – потому что эта структура перестраивается в фиксированной ткани. В мёртвой ткани, Айша. Без АТФ, без электрохимического градиента, без клеточного метаболизма. Для движения белков нужна энергия. Единственный источник энергии, который не требует живой клетки, – квантовый. Если в этой структуре есть запутанные состояния, если она поддерживает когерентность при температуре тела – это объяснит и движение, и функцию, и маскировку. И да, это означает, что гипотеза Пенроуза – Хамероффа была неправильной в деталях, но правильной в интуиции. Не потому что мозг от природы квантовый. А потому что кто-то встроил в него квантовое устройство.

Айша смотрела на него через экран. Молодой. Нервный. Говорит слишком быстро. Но – она это видела – не шарлатан. Учёный, загнанный данными в угол, где единственный выход – гипотеза, которую он сам ненавидит.

– У меня есть свежий образец, – сказала она. – Незафиксированный. Криоконсервированный сразу после биопсии. Я могу отправить его завтра.

– Отправляй, – сказала Лина.

– Лина, – Айша посмотрела в камеру, – ещё одна вещь. Я хочу зафиксировать для протокола. Я двадцать два года оперирую мозг. Я видела опухоли, аневризмы, кисты, абсцессы, инородные тела – металл, пластик, живых паразитов. Я видела токсоплазму в ткани мозга. Нематод в желудочках. Однажды – пулю, засевшую в таламусе на тридцать лет. Всё это – чужеродные объекты, и все они – видимы. Они вызывают иммунный ответ. Воспаление. Рубцовую ткань. Они – чужие, и тело это знает.

Она помолчала.

– Эта структура не вызывает ничего. Ни воспаления. Ни иммунного ответа. Ни рубца. Тело не знает, что она чужая. Или – и это хуже – тело никогда не знало, потому что она была всегда. С эмбрионального развития. С четырнадцатой недели, если Лина права. С момента, когда кора начинает формироваться. Она – не вторжение. Она – соседка. Она проросла вместе с нейронами, из тех же белков, в тех же слоях, и тело приняло её как свою, потому что не было момента «до» – момента, когда кора существовала без неё. Она – часть мозга в том же смысле, в каком митохондрии – часть клетки: когда-то они были отдельными, но слились так давно, что разделение невозможно.

– Только митохондрии – полезны, – сказал Рэй.

– Мы не знаем, полезна ли она, – возразила Лина.

– Мы не знаем, что она делает, – поправила Айша. – Это не одно и то же. Мы знаем, что она есть. Мы знаем, что она проросла в каждый мозг на планете. Мы знаем, что она замаскирована. Мы знаем, что она перестраивается при повреждении. Мы знаем, что те, у кого её нет, чувствуют отсутствие.

Она помолчала. Потом, глядя в камеру, сказала:

– Если под вашим домом живёт существо, которое проросло сквозь фундамент и стало частью стен – вам нужно понять, что оно делает, прежде чем решать, хотите ли вы его там. Потому что если вы попробуете его удалить – дом рухнет.

Рэй молчал. Лина молчала. Айша видела их на экране – двое учёных в берлинской лаборатории, в девять часов вечера, с одинаковыми кругами под глазами и одинаковым выражением лиц, которое она про себя назвала «спокойная паника».

– Я отправлю образец утром, – сказала Айша. – Рэй, мне нужен протокол криотранспортировки для квантовых измерений. Стандартный или у тебя есть специфические требования?

– Сухой лёд, тройная изоляция, температура не выше минус семидесяти. – Рэй уже рисовал что-то на доске, маркер скрипел. – И, Айша, – он обернулся, – можешь прислать два образца? Один – с активной структурой. Второй – если есть – без. Мне нужен контроль.

– У меня нет второго. Все мои пациенты – с ней. Все люди на планете – с ней. Кроме 0,03%.

– Тогда нужен образец от непрозрачного, – сказала Лина.

– Нужен, – согласилась Айша. – Но биопсия мозга – это инвазивная процедура. Этический комитет не одобрит её без клинического показания. Мне нужен пациент с показанием к нейрохирургии, который одновременно является непрозрачным. 0,03% от общей популяции – это два с половиной миллиона. Из них количество, нуждающееся в нейрохирургии в ближайшие месяцы и готовых на дополнительную биопсию… – она посчитала в уме, – единицы. Может быть, ноль.

– Значит, работаем с тем, что есть, – сказала Лина. – Айша, отправь один образец. С активной структурой. Рэй проверит когерентность. Если она есть – мы будем знать механизм.

– Если она есть, – повторил Рэй. Голос был странным – одновременно скептическим и ожидающим, как у человека, который просит вселенную не подтверждать худшее и знает, что она подтвердит.

Айша кивнула, попрощалась и отключилась. Экран потемнел. Лаборатория вернулась – тихая, пустая, пахнущая формалином и медью, с электронным микроскопом в углу, в вакуумной камере которого лежал образец ткани из мозга Тембы Ндлову, водителя автобуса, отца четверых детей, человека, в чьей коре жила фрактальная паутина из ламинина и тенасцина, которая была старше любой цивилизации и моложе – каждого утра.

Айша подошла к микроскопу. Вернула увеличение на x150 000. Структура была на месте – регулярные нити среди хаотичных волокон, морозный узор среди живой ткани. В месте разрыва – шрам, заплатка, обходной путь. Самоисцелившийся.

Она смотрела на неё долго. Потом открыла ящик стола, достала старый анатомический атлас – свой, студенческий, с закладками и пометками карандашом, который она таскала с первого курса медицинского – и нашла раздел о внеклеточном матриксе коры.

Иллюстрация. Перинейронная сеть. Стрелки. Подпись: «Вариант нормы.»

Айша закрыла атлас. Положила ладонь на обложку – тёплую, потрёпанную, пахнущую бумагой и десятилетиями.

Она думала о руках. О своих руках, которые никогда не дрожали. Которые двадцать два года разрезали, зашивали, имплантировали, удаляли. Которые были внутри сотен черепов и касались сотен мозгов. И ни разу – ни разу – не почувствовали ничего, кроме ткани. Нормальной. Стандартной. Описанной в атласе.

Она опустила взгляд на свои руки. Пальцы – длинные, сухие, с короткими ногтями и мелкими шрамами от скальпеля на левом указательном. Неподвижные.

Потом подняла правую руку и коснулась собственного виска. Кожа. Кость. Под костью – мозг. Её мозг. С той же структурой, что у Тембы Ндлову, что у Лины Вебер, что у восьми миллиардов людей. Фрактальная паутина, проросшая сквозь кору, замаскированная под нормальный белок, неотделимая от ткани, неощутимая, неизвестная – и живая. Или не живая, но – функционирующая. Работающая. Включённая.

Прямо сейчас. Пока она стоит в лаборатории и касается собственного виска.

Айша убрала руку. Выпрямилась. Открыла протокол криоупаковки на компьютере и начала готовить образец к отправке.

Руки не дрожали.

Часть II. Канал

Глава 6. Когерентность

Образец прибыл в Бостон в четверг, в контейнере из полированного алюминия, обвешанном биркам как рождественская ёлка: «BIOHAZARD», «TEMPERATURE SENSITIVE», «HUMAN TISSUE – RESEARCH USE ONLY», «DO NOT X-RAY». Курьер DHL – бородатый мужчина в коричневой форме, нисколько не впечатлённый содержимым – поставил контейнер на стол в приёмной лаборатории квантовой биологии MIT и протянул Рэю планшет для подписи.

– Расписочка.

Рэй расписался. Курьер ушёл. Рэй стоял перед алюминиевым ящиком, в котором на сухом льду, при минус семидесяти восьми градусах Цельсия, лежал кубический миллиметр человеческого мозга, и чувствовал то, что чувствовал перед каждым экспериментом, который мог изменить всё: тошноту.

Не метафорическую. Физическую. Рэй нервничал животом – всегда, с детства, с первого школьного экзамена в Пало-Альто, когда девятилетний Рэймонд Кеничи Танака сдавал тест по математике на два класса старше и за пять минут до начала сблевал в школьном коридоре. Мать – Юкико, преподавательница японской каллиграфии, женщина, считавшая любые проявления слабости нарушением эстетического порядка, – потом сказала ему: «Рэй, великие каллиграфы тоже нервничали перед первым мазком. Но они нервничали внутри.» Рэй научился нервничать внутри. Снаружи он выглядел так же, как всегда: тощий, быстрый, с вечно бегающим взглядом и руками, которые не могли оставаться без дела дольше четырёх секунд.

Он перенёс контейнер в холодильную камеру, проверил температуру, убедился, что образец цел, и вышел. Ему нужен был час, чтобы подготовить установку. И – он признался себе – ему нужен был час, чтобы подготовить себя.

Потому что Рэй знал, что собирается найти. И знал, что не хочет этого находить.

Квантовая когерентность в биологической ткани при физиологической температуре. Гипотеза Пенроуза – Хамероффа. Orchestrated Objective Reduction. Красивая, соблазнительная, маргинальная идея, которая утверждала, что сознание – квантовый процесс, что тубулиновые микротрубочки внутри нейронов поддерживают запутанные состояния, и что коллапс волновой функции в этих микротрубочках и есть субъективный опыт. Идея, которую Рэй разгромил в курсовой на третьем курсе Калтеха и с тех пор считал примером того, как блестящий физик (Пенроуз) и анестезиолог с избытком воображения (Хамерофф) могут совместно произвести на свет нечто, выглядящее как наука, пахнущее как наука, но наукой не являющееся.

Аргумент был простым. Квантовая когерентность – хрупкая вещь. Запутанные состояния разрушаются при взаимодействии с окружением – это называется декогеренция. В лабораторных условиях квантовые компьютеры работают при температурах, близких к абсолютному нулю, в вакууме, за несколькими слоями экранирования, – и даже так когерентность удерживается миллисекунды. Мозг – мокрый, тёплый, хаотический, тридцать семь градусов Цельсия, миллиарды молекул сталкиваются друг с другом каждую наносекунду. Квантовая когерентность в таких условиях – физически невозможна. Время декогеренции в биологической среде при температуре тела – порядка фемтосекунд, десять в минус пятнадцатой секунды. Даже самый быстрый нейронный процесс – в миллиард раз медленнее. Окно не просто закрыто. Его нет.

Рэй знал это. Он публиковал об этом. Он рецензировал статьи, утверждавшие обратное, и отклонял их с подробными, иногда избыточно подробными объяснениями того, почему авторы путают квантовые эффекты в изолированных системах с квантовыми эффектами в тепловой бане. Он был прав. Физика была на его стороне.

Но теперь – образец ткани из Кейптауна. Фрактальная наноструктура, которая перестраивалась в фиксированной ткани. Без АТФ. Без клеточного метаболизма. Без энергии, которую можно было бы объяснить классической биохимией. Единственный оставшийся кандидат – квантовая.

Рэй не хотел, чтобы это оказалось правдой. Потому что если когерентность есть – его курсовая, его рецензии, его выступления на конференциях, его научная интуиция, отточенная десятью годами работы в квантовой биологии, – всё это окажется не ошибкой даже, а слепотой. И ладно бы слепотой – заблуждением, основанном на предпосылке, которая казалась несокрушимой: квантовые эффекты в мозге невозможны, потому что биология не умеет их поддерживать.

А если биология не умеет, но кто-то встроил в биологию устройство, которое умеет?

Рэй вернулся в лабораторию, включил установку и начал готовить первый эксперимент.

Установка называлась – неофициально, с той самоиронией, которая маскирует гордость – «Хлорофилл-2». Рэй построил её два года назад для исследования квантовых эффектов в фотосинтетических комплексах бактерий. Она представляла собой модифицированный спектрометр фотонного эха, способный измерять квантовую когерентность в биологических образцах при контролируемой температуре. Два фемтосекундных лазерных импульса возбуждали электронные состояния в образце; третий – зондирующий – измерял фазовую когерентность через определённый интервал. Если когерентность сохранялась – сигнал фотонного эха был сильным. Если нет – шум.

Рэй извлёк образец из криоконтейнера, поместил его в термостатируемую камеру спектрометра и начал поднимать температуру. Стандартный протокол – от минус семидесяти восьми градусов до комнатных двадцати двух, со скоростью один градус в минуту, с измерением когерентности на каждом шаге.

Первые данные появились через двадцать минут. При минус шестидесяти когерентность была – и это было ожидаемо: при достаточно низких температурах квантовые эффекты можно найти в чём угодно. При минус сорока – всё ещё была. При минус двадцати – была. Это тоже было объяснимо: некоторые белковые комплексы, например антенные системы фотосинтеза, демонстрируют когерентность до минус нескольких градусов. Рэй сам опубликовал об этом три статьи.

При нуле – когерентность была.

Рэй посмотрел на данные. Посмотрел на термометр. Ноль градусов. Граница таяния льда. Ни один биологический квантовый эффект, о котором он знал, не выживал при температуре выше нуля. Даже рекордный результат для фотосинтетических комплексов – работа Флеминга, 2007 год, – показывал когерентность при минус ста девяноста шести, в жидком азоте. Не при нуле.

Он продолжил поднимать температуру.

Пять градусов. Когерентность. Десять. Когерентность. Пятнадцать. Когерентность. Двадцать. Двадцать два. Комнатная температура. Когерентность.

Рэй встал, обошёл установку, проверил калибровку лазеров, проверил термопару, проверил фокусировку зондирующего импульса. Всё было в норме. Он сел обратно и посмотрел на экран, где график времени когерентности плавно поднимался – не падал, поднимался – с ростом температуры. Как если бы структура не просто сопротивлялась термальной декогеренции, а использовала тепловую энергию для поддержания квантового состояния.

Он продолжил.

Двадцать пять. Тридцать. Тридцать пять. Тридцать семь – температура человеческого тела. Когерентность не просто сохранялась. Она была максимальной. Время декогеренции при тридцати семи градусах было на три порядка – в тысячу раз – выше, чем при минус шестидесяти.

Рэй уставился на график. Он выглядел как пощёчина всему, что он знал о квантовой физике в биологических системах. Кривая когерентности росла с температурой, достигала максимума при тридцати семи градусах – как раз при физиологической норме – и образовывала плато. Структура была оптимизирована для работы при температуре тела. Не приспособлена, не случайно устойчива – оптимизирована. Как двигатель, рассчитанный на определённый режим.

Рэй поднял температуру дальше. Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок – начало клинически значимой лихорадки у человека. Когерентность – стабильна. Сорок один. Стабильна. Сорок два – порог, при котором начинается денатурация белков, при котором мозг получает необратимые повреждения, при котором, по всем законам биохимии, любая белковая структура должна терять третичную конфигурацию и разворачиваться, как разворачивается оригами, брошенный в кипяток.

При сорока двух градусах когерентность упала. Резко. Не потому что квантовое состояние разрушилось – потому что белок начал денатурировать. Структура умерла как белок, и только тогда перестала работать как квантовое устройство.

Рэй откинулся в кресле. Положил руки на колени. Левая нога стучала по полу – быстро, нервно, азбукой Морзе, которую никто не читал.

Первый эксперимент. Результат: квантовая когерентность в решётке не только сохраняется при физиологической температуре, но оптимизирована для неё. Время декогеренции – миллисекунды. В тысячу раз больше, чем предсказывает теория. В миллиард миллиардов раз больше, чем фемтосекундный порог, который Рэй столько лет называл непреодолимым.

Он не верил. Он не мог себе позволить верить, потому что один эксперимент – не доказательство. Один эксперимент – повод для второго.

Рэй открыл на компьютере протокол и ввёл параметры следующего теста.

Второй эксперимент: магнитное экранирование. Если когерентность поддерживается электромагнитным взаимодействием – магнитное экранирование должно её разрушить. Рэй поместил образец в мю-металлический контейнер – цилиндр из ферромагнитного сплава, ослабляющий внешние магнитные поля в десять тысяч раз. Потом – для верности – добавил сверхпроводящий экран: ниобиевый стакан, охлаждённый жидким гелием, обеспечивающий абсолютное экранирование от любых электромагнитных полей.

Измерение: когерентность при тридцати семи градусах, двойное экранирование.

Результат: без изменений. Когерентность – та же самая. Ни малейшего падения. Ни малейшего сдвига. Как если бы магнитного экранирования не было вообще.

Рэй проверил экранирование – внёс в контейнер калибровочный источник переменного магнитного поля, измерил ослабление. Десять тысяч раз для мю-металла. Полное подавление для сверхпроводника. Экранирование работало. Просто когерентность к нему не имела отношения.

Канал – не электромагнитный.

Рэй записал результат, закрыл глаза на три секунды – ровно три, он считал, – и открыл. Экран всё ещё светился данными. Данные всё ещё были невозможными.

Он позвонил Лине. Берлин, десять вечера. Она ответила мгновенно – не спала, разумеется, она, кажется, не спала вообще.

– Лина, два эксперимента. Первый: когерентность сохраняется при температуре тела. Не просто сохраняется – оптимизирована. Максимум при тридцати семи. Разрушается только при денатурации белка, при сорока двух. Второй: магнитное экранирование не влияет. Двойное – мю-металл плюс сверхпроводник. Нулевой эффект. Это не электромагнитная связь.

Пауза. Рэй слышал, как Лина дышит – ровно, контролируемо, как дышит человек, который удерживает себя от реакции.

– Рэй. Что это значит?

– Это значит, что структура в образце Айши поддерживает квантовую когерентность в условиях, в которых это физически невозможно. И что механизм когерентности – не электромагнитный.

– Какой тогда?

Рэй помолчал. Он знал ответ. Ему не нравился ответ.

– Если не электромагнитный – тогда вариантов немного. Гравитационный – маловероятно, масштаб не тот. Ядерный – исключено, нет подходящих частиц. Остаётся… – он сделал паузу, физически ощущая, как слово формируется во рту, как язык прижимается к нёбу, – …квантовая запутанность. Нелокальная корреляция. Состояния в структуре запутаны с чем-то, что не находится в образце. Что не находится в мозге. Что не находится здесь.

– Здесь – в смысле…

– В смысле – вообще. Нелокальность не знает расстояний. Запутанная пара может быть в соседней комнате или в другой галактике – корреляция одинаковая. Мгновенная. Не ограниченная скоростью света.

– Рэй, ты только что описал канал связи.

– Нет. – Он встал, начал ходить, телефон прижат к уху. – Запутанность – не канал связи в классическом смысле. Нельзя передать информацию через запутанность – это запрещено теоремой о невозможности коммуникации. Но… – он остановился, – …можно передать состояние. Корреляцию. Если структура в мозге запутана с чем-то внешним – они находятся в одном квантовом состоянии. Не обмениваются сообщениями. Являются одним и тем же. Два конца одной нити.

Тишина в трубке. Потом Лина сказала:

– Мне нужно, чтобы ты провёл третий эксперимент.

– Я знаю. Деструкция белка. Если когерентность поддерживается запутанностью с внешним субстратом – разрушение белковой структуры должно разорвать связь. И кривая декогеренции покажет, как именно связь разрывается.

– Когда?

– Сейчас.

Рэй повесил трубку и вернулся к установке. Тошнота не ушла – она переместилась ниже, в солнечное сплетение, и сидела там, тяжёлая, плотная, как проглоченный камень. Он не привык бояться данных. Данные были нейтральными – числа, графики, кривые. Данные не имели намерений. Но эти данные, он чувствовал, имели вес, который придавит его, если он не сумеет его удержать.

Третий эксперимент: химическая деструкция. Рэй приготовил раствор протеиназы К – фермента, расщепляющего белки. Эффективного, неспецифического, беспощадного: протеиназа К разрушает любой белок, резывая пептидные связи, как ножницы режут нитку. Если решётка – белковая структура, протеиназа К уничтожит её за минуты.

Он поместил образец в спектрометр при тридцати семи градусах. Зафиксировал базовый уровень когерентности – стабильный, высокий, невозможный. Потом ввёл раствор фермента через микроинъектор.

И стал смотреть.

Первые тридцать секунд – ничего. Когерентность стабильна. Протеиназа К начинала работу – Рэй знал кинетику, первые полминуты уходили на диффузию фермента к субстрату. Потом – первый сдвиг. Когерентность упала. Не резко – мягко, как начало вздоха. Минус два процента. Минус пять. Ферментация шла – белковые нити рвались, пептидные связи расщеплялись, структура разрушалась.

На второй минуте когерентность упала на двадцать процентов. На третьей – на сорок. Кривая шла вниз. Ожидаемо. Разрушь белок – разрушишь когерентность. Простая, понятная, успокаивающая логика.

Потом кривая остановилась.

Рэй наклонился к экрану. Когерентность застыла на шестидесяти процентах от базового уровня. Ферментация продолжалась – он видел это по контрольным показателям: концентрация свободных аминокислот в растворе росла, белок разрушался. Но когерентность не падала. Горизонтальная линия. Плато. Как если бы что-то удерживало оставшиеся шестьдесят процентов связей, не позволяя им распасться.

Десять секунд. Двадцать. Плато.

Потом – падение. Резкое: с шестидесяти до сорока пяти процентов за две секунды. И – снова плато. Сорок пять процентов. Стабильно. Тридцать секунд ничего не происходит.

Потом – ещё одно падение. С сорока пяти до тридцати. Плато. Пауза. Падение до двадцати. Плато. Пауза.

Рэй смотрел на кривую декогеренции, и его руки, лежащие на столе по обе стороны клавиатуры, были абсолютно неподвижны – впервые за столько времени, сколько он мог вспомнить.

Кривая не была гладкой. Она была ступенчатой. Лестница, ведущая вниз: ступенька – площадка – ступенька – площадка. Каждая площадка – пауза, во время которой когерентность держалась, несмотря на продолжающееся разрушение белка. Каждая ступенька – резкое падение, как прорвавшаяся оборона, как рухнувшая линия фронта. И за каждым падением – новая площадка, новая попытка удержать.

Это не декогеренция. Декогеренция – гладкая экспонента: быстро вниз, потом медленнее, потом тишина. Красивая кривая, подчиняющаяся уравнению Линдблада, предсказуемая до последнего знака после запятой. Рэй видел сотни таких кривых за свою карьеру. Он мог нарисовать их во сне.

Эта кривая не подчинялась ничему. Она была ступенчатой, неровной, живой. Она выглядела так, как будто на другом конце квантовой связи – кто-то. Что-то. Что-то, что чувствовало, как связь рвётся, и пыталось удержать её. Перераспределяло ресурсы. Компенсировало потерю узлов. Цеплялось за каждый оставшийся процент когерентности, как тонущий цепляется за обломки.

Это было не физика. Физика не сопротивляется. Физика не перераспределяет. Физика не цепляется.

Это было поведение.

Рэй смотрел на экран. Кривая продолжала падать – ступенька за ступенькой, площадка за площадкой. Двадцать процентов. Пятнадцать. Десять. Каждая площадка – длиннее предыдущей, как если бы удерживать становилось всё труднее, но отказаться – невозможно. Пять процентов. Три. Два.

Потом – ноль. Когерентность исчезла. Белок был разрушен. Связь оборвалась.

Рэй сидел перед экраном с кривой декогеренции и не двигался. Он слышал гудение вентиляции, стук собственного сердца, тиканье часов на стене, шум трафика за окном – ночной Бостон, два часа ночи, огни Кембриджа за рекой Чарльз. Обычные звуки. Обычный мир. Мир, в котором квантовая когерентность в биологической ткани при тридцати семи градусах невозможна, в котором гипотеза Пенроуза – Хамероффа – красивая чепуха, в котором Рэй Танака – один из ведущих молодых специалистов по квантовой биологии, уверенный в своих знаниях, в своей интуиции, в законах физики, которые он изучал десять лет.

Этот мир закончился четыре минуты назад.

Рэй поднял руки и посмотрел на них. Пальцы – длинные, нервные, с привычным пятном от маркера на правом среднем – мелко дрожали. Он усмехнулся. Впервые тело было честнее разума.

Он отмотал запись и просмотрел кривую ещё раз. Потом ещё раз. Потом – третий, останавливаясь на каждой площадке, замеряя длительность, вычисляя скорость падения на каждой ступеньке, строя модель.

Модель не работала. Ни одно уравнение декогеренции не описывало ступенчатую кривую. Экспонента – нет. Степенной закон – нет. Логистическая функция – ближе, но не то, потому что логистика предполагает внутренний порог, а здесь пороги были внешними – каждая площадка определялась не свойствами образца, а чем-то за его пределами.

Рэй записал данные. Экспортировал кривую. Открыл новый файл и начал писать – быстро, крупно, теми же размашистыми буквами, которыми разрисовывал доски и стены:

«Результат третьего эксперимента. Химическая деструкция белковой структуры решётки посредством протеиназы К. Кривая декогеренции – ступенчатая, не экспоненциальная. Площадки стабилизации – от 5 до 45 секунд. Интерпретация: когерентность поддерживается не только внутренними свойствами структуры, но и внешним агентом, компенсирующим потерю узлов в реальном времени. Разрушение когерентности – не пассивный распад, а активный процесс сопротивления и постепенной капитуляции. Кривая демонстрирует не физику распада, а поведение системы, борющейся за сохранение связи.»

Он остановился. Перечитал. Слово «поведение» стояло в научном тексте – в документе, который будет прочитан Линой, Айшей и, возможно, рецензентами, – и оно было неуместно, ненаучно, антропоморфно, и абсолютно точно.

Потому что кривая вела себя. Не распадалась – вела себя.

Рэй закрыл файл. Встал. Подошёл к окну. Бостонская ночь – огни, река, силуэт кампуса MIT на другом берегу, купол Кловера, красные огоньки антенн на крышах. Он стоял и думал о том, что увидел, и пытался собрать это в нечто, имеющее форму, название, место в системе знаний.

Три эксперимента. Три результата.

Первый: когерентность оптимизирована для тридцати семи градусов. Структура спроектирована для работы в человеческом мозге. Не адаптирована – спроектирована. Как прибор, рассчитанный на определённое напряжение.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.