Маргарет Джордж
Мария – королева Шотландии
Том 2

MARGARET GEORGE

MARY

QUEEN OF SCOTLAND AND THE ISLES

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление, ООО «Гермес Букс», 2026

Мария – королева Шотландии
1561–1568

Глава 48

Мария со свитой въехала во двор, спешилась и приготовилась войти в замок. Хантли и Ливингстон со своими людьми нашли четыре жилища в городе, так же как Гамильтоны. Служители с горящими факелами увели лошадей. И вдруг в мерцающем свете Мария приметила сэра Джеймса Бальфура, вынырнувшего из небольшой дверцы сбоку. Он был вынужден идти к конюшням через дальний угол двора, и, хотя лицо наполовину скрывал плащ, бесцветные глаза выдали его Марии.

Зачем он тут? Бывший прихвостень Нокса, убийца кардинала Битона, он сейчас должен быть во владениях Босуэлла. Так сам Босуэлл ей сказал. Босуэлл не упоминал, что он в Глазго. Должно быть, не знал.

Мария кивнула, когда он наконец небрежно приветствовал ее. Ее возмутила и взволновала эта небрежность.

«Босуэлл предупреждал меня, – подумала она. – Он говорил, что здесь опасно, но сам не знал, в чем опасность. Конечно, здесь происходит многое, чего мы не знаем… Я глубоко на вражеской территории. Где, разумеется, царствует мой муж со своим отцом».

Она медленно поднималась по лестнице в замок, подобрав юбки. Что ее ждет? Для ухода за Дарнли понадобится несколько комнат, все смежные, чтобы обеспечить необходимое лечение и процедуры.

Чадящие факелы освещали темный, узкий, похожий на туннель коридор, отбрасывали неверные тени на голые, ничем не прикрытые стены. Она чувствовала себя в этом коридоре – мрачном, холодном, манящем, – словно в кошмаре, и почти ожидала, что факелы вот-вот шевельнутся и потянутся к ней, как руки призраков.

Почему нет стражи? Мария тихонько повернула ручку первой попавшейся на пути двери. Внутри была только убогая койка и стол с заткнутыми пробками кувшинами, темными бутылями и чашками с сухими травами. Комнату наполнял аромат майорана и дягиля.

В следующей комнате оказалась кровать королевских размеров под синим бархатным расшитым балдахином, с пологом с кисточками и даже молитвенной скамеечкой перед распятием. Но и эта комната, как предыдущая, была пуста. Мария все же вошла и проследовала через нее в смежную, откуда слышалось тихое бормотание и даже звуки лютни.

Дарнли склонился над лютней, напевая про себя. Она узнала его только по голосу, ибо представшее перед ней существо было почти лысым, покрытым ярко-пурпурными прыщами, с руками скелета. Мертвец перебирал струны лютни и пел:

Эй вы, горцы, эй вы, жители долин,
Где теперь ваш господин?
Граф Меррей, он не вами ль убит,
На лугу на зеленом зарыт.

Дарнли запрокинул голову, закрыл глаза и стал еще больше похож на скелет.

Он был и отважен и мил
И в седле на турнир выходил.
Граф Меррей был хорош во всем
И должен был стать королем.

– Незаконнорожденный никогда не станет королем, – громко сказала она.

Дарнли открыл глаза и уставился на нее.

– А, вот и ты, – сказал он, но это прозвучало как упрек, а не как приветствие. Теперь уже поздно прятать лицо за маскою из тафты. Не важно, пускай посмотрит, каким он стал.

– Как видишь.

Она старалась не смотреть на него, но преображение было столь поразительным, что ей это давалось с трудом. Плоть растаяла на тонких костях, и он походил на чудовищную, вытянувшуюся, как палка, фигуру висельника, только гниющая кожа была не черной, а красной, усыпанной прыщами и пурпурными пятнами. Лысая голова неестественно старила его.

– Бургуэн помогает мне, – сказал он, откладывая лютню. – Тебе следовало бы навестить меня пораньше! – Он прищурился. – Подойди, дорогая женушка, и поцелуй меня!

Она заставила себя улыбнуться и подошла поближе. Вблизи он выглядел еще хуже. Из прыщей сочилась слизь. Она отыскала чистое место у левого глаза и легонько коснулась губами.

– Спасибо, – пробормотал он. – Я уже чувствую исцеление.

Дыхание его было зловонным, и запах этот не походил ни на что, слышанное ею раньше. Гниль – иначе не скажешь.

«Я не могу пройти через это, – подумала она. – Нет, я ни за что на свете не позволю себе запереться с ним, провести ночь в этой комнате. Я должна увезти его с собой в Эдинбург, держать рядом, а потом, как-нибудь ночью, когда он поправится…

А поправится ли он когда-нибудь? Что, если эта болезнь неизлечима или смертельна? Что, если ему станет только хуже? Что, если это единственный шанс провести с ним ночь?

Тогда мне придется смириться с будущим позором, ибо я не могу…»

– Что ты так смотришь, дорогая жена? Или вид мой тебе не нравится?

«Так вот как выглядит грех, – думала она. – Деяния его отражаются на лице, вот и все. А наши в Босуэллом еще не вышли на свет. Но все грехи одинаково безобразны, а мы можем только смотреть на них».

– Нет. Мне тебя жаль. – Это была правда. Она взволновалась так же, как во время частых болезней Франсуа, так же, как во время тяжелой болезни Дарнли, страдавшего корью. – Я хочу, чтобы тебе оказывали постоянную помощь. Мне больно видеть тебя в таком состоянии.

Энтони Стэнден, симпатичный молодой англичанин, камердинер Дарнли, словно материализовался из тени в углу комнаты. Дарнли бросил на него хмурый взгляд.

– Принеси теплых полотенец, – раздраженно потребовал он. – Мне надо лицо промокнуть.

Стэнден вышел из комнаты.

– Тебе больно? Я заболел оттого, что ты плохо ко мне относишься, – сказал он. – Из-за твоей жестокости я стал таким, каков есть. – Он взглянул на нее и медленным обвиняющим жестом провел рукою по лысой голове. – Господь свидетель, как я наказан за то, что сотворил из тебя кумира и посвятил тебе все свои помыслы!

Она отошла как можно дальше, насколько позволяла вежливость.

– Не понимаю, в чем моя жестокость и как я могла когда-нибудь пожелать, чтоб ты сотворил из меня кумира.

– Ты была жестока, отказавшись принять мои извинения и примириться со мной. – Он попытался встать, но слабые ноги, задрожав при этом усилии, не держали его. – О, ты скажешь, что я повинюсь, а потом опять согрешу! Но я молод! Разве мне не дозволены грехи молодости? Почему ты так много требовала от меня? – Он не сводил с нее глаз. – Ты прощаешь других своих подданных, совершивших предательство, изменников, вроде Мортона и лорда Джеймса. Да, к ним ты милостива!

Он казался таким невинным, беспомощным. Но был полон лжи; он, должно быть, столько лгал, что даже не мог всего упомнить, и потому считал себя честным.

– Что это за слухи доходят до членов Совета, будто бы наготове стоит судно, которое увезет тебя из Шотландии! А некий мистер Хайгейт узнал, что ты затеваешь заговор с целью свергнуть меня и короновать принца. Мне сообщил об этом житель Глазго, Уокер, – в ответ набросилась на него Мария.

– Я ему уши отрежу! – завопил Дарнли. – Он лжец! Нет никакого заговора, кроме того, что плетут члены твоего Совета! Да, я слышал о плане заключить меня в тюрьму и убить, если я окажу сопротивление. Мне рассказал об этом провост Глазго! Впрочем, – признался он, сбавив тон, – говорят также, что ты оказалась подписать это требование, когда его тебе доставили.

Кто-то из Крэгмиллера предал ее! Или подслушал кто-то другой, кроме пяти заговорщиков? Она заледенела и очень испугалась.

– Все-таки, – тихо сказал он, – я никогда не поверю, что ты – едина со мной плоть перед Господом – пожелаешь причинить мне зло.

«Его плоть… гниющая плоть… плоть едина… но могу ли я повторить то же самое, сказать, что он никогда не пожелает причинить мне зло?»

Вернулся Стэнден с мокрыми нагретыми полотенцами на подносе и принялся мягко прикладывать их к шее и лицу Дарнли, стирая засохшую слизь с прыщей. Дарнли выглядел довольным, как кот, которого гладят по шерстке.

– Я лягу, – сказал он наконец Стэндену, и грум поднял его на ноги и помог пройти в спальню.

Дарнли упал на колени на молитвенную скамеечку и умоляюще взглянул на распятие. Потом позволил уложить себя в постель. Трясясь от слабости, кое-как заполз под покрывала. Ветеренообразные ноги высунулись на минутку, точно лапы аиста, и скрылись под одеялом.

– Мне ничего в жизни не хочется, кроме того, чтобы мы примирились и жили вместе, как муж и жена, – заявил он, когда Стэнден вышел. – А если этого не произойдет, если я буду знать, что этого никогда не случится, никогда не встану из этой постели, нет, никогда больше!

– И мне тоже этого хочется, – проговорила она самым приятным и убедительным тоном, каким сумела. – Потому именно и приехала навестить тебя. Но сперва тебя надо вылечить от болезни, и лучше всего, если ты вернешься со мною в Крэгмиллер, где за тобой будет уход. Там здоровее, чем в Холируде, который стоит в низине, и близко от него, так что я смогу навещать тебя ежедневно. А в тамошних покоях легко можно устроить необходимые тебе лечебные ванны.

– Я не могу никуда ехать.

– Я привезла для тебя носилки.

– Значит, ты в самом деле заботишься о моем выздоровлении, чтобы мы воссоединились? – Он явно был тронут. – Ты действительно этого хочешь?

Она кивнула.

– О, тогда… Я должен удостовериться, что это правда, ибо, если не так, нас может постичь такое несчастье, какого ты даже не представляешь. – Он вздохнул и подтянул одеяла.

– Мы оба устали, – сказала она, с облегчением завершая сегодняшнюю беседу, и повернулась, чтобы уйти.

– Останься! Не уходи!

– Нет, я должна переночевать в другом месте, а не в этой больничной палате. Дворец архиепископа всего в сотне ярдов. Я приду утром пораньше, обещаю…

Рука его взлетела, словно бросившаяся змея, и вцепилась ей в грудь.

– Нет! Не уходи! Ты не вернешься…

– Я обещаю! – Она попыталась расцепить костлявые пальцы.

– Босуэлл здесь?

У нее кровь застыла в жилах.

– Нет, конечно нет! – Она вырвалась.

– Тогда представь, что это Эрмитидж, а архиепископский дворец – Джедбург, и я не усомнюсь, что ты скоро поутру возвратишься, – пробормотал он, и тон его вдруг изменился. – О, как я счастлив видеть тебя, просто умираю от радости!

Устроившись наконец в одиночестве в самой дальней комнате, в качестве гостьи постоянно отсутствующего архиепископа, она выбралась из постели. Мария Сетон, единственная ее камеристка – мадам Ралле была слишком стара для подобного зимнего путешествия, – выполнила свой долг, помолившись с ней вместе, а потом удалилась в уверенности, что она будет спать.

Спать? Нет, этой ночью ей не до сна. Увидев Дарнли в таком состоянии, целиком превратившегося в чистое олицетворение болезни, она получила жестокий удар. Казалось, что даже на этой комнате тяжело лежит чужеродная пелена зла, окутывавшая замок Глазго. Мария Сетон, честная, сострадательная женщина, может быть, и не ощущала этой ауры. Может быть, надо уже столкнуться со злом, чтобы чуять его присутствие.

Мария вытащила несколько листов бумаги, которые умудрилась припрятать средь личных вещей, хоть они были и не самого лучшего качества, аккуратно разгладила один, поставила на угол стола канделябр, чтоб свет падал на лист, и расстелила его.

Взяла перо и принялась писать. Ни обращения, ни даты, ни адреса. Она не может назвать ни себя, ни адресата.

«Поелику я вынуждена была покинуть место, где оставила сердце свое, легко судить о моем состоянии, помня, что есть тело без сердца…»

Как трудно было оставить его и ехать решать постыдную и нелегкую задачу! Это выпало ей из-за их любви, из-за их греха…

«Но разве я пожелала бы, чтобы этого не было? – спросила она себя. – Разве я пожелала бы, чтобы не было ни одного объятия, ни одного поцелуя? Нет. До тех пор я не жила, и вычеркнуть эту радость означало бы умереть».

Босуэлл… Она представила, как он обнимает ее, склоняет голову, целуя грудь, а она лежит, касаясь щекой его мягких волос… Тело ее жаждет обладать им, вместить его.

Она затрепетала. Пламя свечи дрожало от холодного сквозняка, веющего от стен.

Надо описать то, что случилось сегодня.

«В четырех милях от Глазго навстречу нам выехал джентльмен графа Леннокса и передал мне его приветствия и извинения…»

Она описала приезд в Глазго, лэрдов, встречавших ее, и более скупо тех, кто не вышел встречать.

Она перечислила ответы Дарнли на слухи о его замыслах, его ответные обвинения ей в замысле заключить его в тюрьму и убить, весь их разговор по поводу ее отчуждения от него и его желания получить прощение и примириться. Свеча догорала, на бумагу капал воск. Она заменила ее новой.

«Король задал немалое множество вопросов, взяла ли я Френча Пэриса и Гилберта Керла в свои секретари. Удивляюсь, кто ему обо всем сообщает, даже о близящейся свадьбе Бастьена, моего французского церемониймейстера?

Он разгневался, когда я заговорила с ним об Уокере, и пригрозил отрезать ему уши, ибо тот лжет, поскольку я прежде спросила, по какой причине он сетует на некоторых лордов и им угрожает. Он отрицал это, заявив, что скорее расстанется с жизнью, чем причинит мне малейшее огорчение. Что касается прочих, то он, по меньшей мере, дорого отдаст свою жизнь».

Может быть, Босуэлл поймет. Хорошо, что это записано на бумаге.

«Он поведал мне все, что касается епископа и Сазерленда, коснувшись предмета, о котором вы меня предуведомили. Чтобы заставить его мне поверить, я прикинулась, будто сочувствую, и посему, когда он пожелал получить от меня обещание вновь делить с ним ложе после выздоровления от недуга, я притворилась, что верю честным его заверениям и, если он не передумает, даю согласие. Однако просила держать это в тайне, ибо лорды опасаются, что, сойдясь вновь со мною, он станет им мстить.

„Я рад, что ты предупредила меня о лордах, – сказал он. – Надеюсь, ты хочешь, чтобы отныне мы зажили счастливо. Ибо если не так, нас может постичь такое несчастье, какого ты даже не представляешь“».

Да, вот так он и сказал. Что это значит? Может быть, Босуэлл знает.

«Он не хотел отпускать меня, желая, чтоб я с ним сидела. Я прикинулась, будто бы приняла все за правду, и обещала подумать и извинилась, что не могу просидеть с ним всю ночь, поскольку он упомянул, что плохо спит. Никогда я от него не слыхала столь разумных и кротких речей, и, если бы не имела доказательств, что сердце его переменчиво и непостоянно, точно воск, а мое уже твердо, точно алмаз, я пожалела б его. Но не опасайтесь, я не отступлюсь от своей цели и не подведу вас».

Дарнли был трогателен. Дарнли олицетворял раскаяние, но Дарнли – лжец и убийца.

«Я не должна обманываться на его счет, – думала она, – сколь бы жалким он ни был».

Она ощущала в комнате чье-то присутствие, повернула голову, глянула в тень, но ничего не обнаружила. Просто показалось.

«И я теперь тоже лгунья, – подумала она. – Он заразил меня и сделал подобной себе. Плоть едина… он называет меня своей плотью».

«То, что я здесь творю, внушает мне отвращение. Вы посмеялись бы, увидав, как искусно я лгу или хоть хорошо лицемерю, мешая правду с обманом.

Он изрек, что есть люди, совершавшие тайные ошибки и не убоявшиеся сказать о них громко, и что это свидетельствует и о величии, и о ничтожности. Упомянул даже леди Рирс, сказав: „Господь свидетель, она честно тебе послужила“, – и что никто не имел повода заподозрить, будто бы я не владею собою».

Есть ли в этих речах смысл, или это просто болтовня Дарнли? Никто ведь не знает о ее встречах с Босуэллом, правда? Дарнли испытывает ее. Но если думает, что способен заставить ее сознаться, он ее плохо знает.

«Я сказала ему, что он должен излечиться, а здесь это невозможно. Я сказала ему, что сама отвезу его в Крэгмиллер, где вместе с врачами смогу за ним ухаживать, не будучи вдали от сына».

«От моего сына. Надо проследить, чтоб не назвать его „нашим сыном“ или „принцем“, на случай, если письмо попадет в руки недоброжелателей».

«Простите, если пишу неразборчиво; я почти больна, и все-таки рада писать вам, пока все кругом спят, зная, что не могу свершить то, чего наипаче желаю, – лежать в твоих объятиях, жизнь моя, мой дорогой, и молю Бога уберечь тебя от всякого зла».

Любовное письмо – письмо превращается в любовное. Сколько любовных писем получал Босуэлл? Она знала, что самые цветистые он хранит в надежной шкатулке, усеянной заклепками и запертой. Надо подарить серебряную для хранения ее писем и заставить сжечь все прочие.

Прочие. Ей ненавистно думать о них и о том, что о многих она никогда не узнает. Дженет Битон, женщина-ведьма из Брэнкстона, все еще сверхъестественно прекрасная, перевалив за пятьдесят; Анна Трондсен, дочь норвежского адмирала, которая последовала за ним в Шотландию и несколько лет скрывалась в стране. Вернулась ли она в Норвегию? Есть незаконный сын, Уильям Хепберн, наследник Босуэлла. Но кто его мать?

И леди Босуэлл, Джин Гордон! Когда они поженились, она не любила Босуэлла, а теперь? Он спал с ней, конечно же, целовал ее груди, и она тоже прижималась щекой к его волосам.

«О, святители небесные! Ревность превращает самые дорогие мои воспоминания в адскую муку, как если б они вышли наружу!

Он должен будет развестись с женой. А когда лорды и парламент освободят меня – ведь должны же они найти законный способ, – мы сможем пожениться».

«Оба мы связаны с недостойными супругами. Дьявол разъединяет нас, а Бог связывает воедино в самую преданную чету, какую когда-либо связывал».

Она в ужасе посмотрела на эти слова, зачеркнула «дьявол» и написала «целый год». Как могла она помянуть дьявола?

Она оттолкнула лист. Зачем она все это пишет? Как одержимая.

«Дьявол поблизости, я почти чую его», – подумала она, вытирая покрытые холодным потом ладони о халат.

Рука чуть ли не сама собою снова взяла перо и продолжала писать:

«Я слаба, но не могу не писать, пока остается бумага. Будь проклят этот прокаженный, что мне так досаждает! Он не очень обезображен, но в плохом состоянии. Меня чуть не стошнило от его дыханья, хоть я и не подходила к кровати ближе чем на фут.

Короче, я поняла, что он преисполнен подозрений, но все-таки верит мне и поедет куда угодно по моему слову.

Увы! Я никогда никого не обманывала, а теперь покоряюсь твоей воле. Ты заставляешь меня притворяться, что внушает мне ужас и отвращение, ты навязываешь мне роль предательницы».

Но Босуэлл никогда не хотел, чтобы она прошла через это. Он предлагал ей избавиться от ребенка. Для него это было простым и понятным решением физической проблемы.

Босуэлл. Он первым делом солдат и сам тонет в трясине интриг, как ее белая лошадь тонула в тине при возвращении из Джедбурга. Он в столь же чужом окружении, как и она. Они оба в великой опасности.

«Теперь же, чтобы угодить тебе, жизнь моя, я жертвую честью, совестью, счастьем, величием…»

Теперь она превращает Босуэлла в кумира, какого Дарнли некогда сотворил из нее. Да, она заразилась его грехами, она подхватила его малодушие.

«Никогда не устану писать тебе, и все же кончаю, поцеловав твои руки. Сожги это письмо, ибо оно опасно, да и не сказано в нем ничего хорошего, так как я ни о чем не могу думать, только горевать и печалиться…»

Небо светлело; в желтом огне свечи бумага казалась запачканной и грязной. Она сложила ее и приготовилась передать Френчу Пэрису, доверенному посланцу Босуэлла. Никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой.

Глава 49

Небольшая процессия медленно двигалась по промерзшей голой местности. Лорд Ливингстон, терпеливо ожидавший в Глазго последние десять дней, ехал впереди. Прямо за ним ехала Мария со своими придворными, и со всей осторожностью по неровной дороге везли Дарнли, уложенного на собственные носилки Марии, привязанные к двум лошадям. Носилки были накрыты, так что холодный ветер не касался его воспаленного лица. Но он все держал перед собою маску из тафты, защищаясь и от любопытных глаз, и от плохой погоды.

Он заметно набрался сил, хотя понадобится несколько месяцев, чтобы сыпь полностью сошла – так ему говорили, – однако еще был слаб и не знал, выдержит ли дорогу. Но путешествовать таким образом, мягко покачиваясь на подъемах и спусках с холмов, было приятно, и он, проваливаясь в сон и просыпаясь, чувствовал себя ребенком.

Мария с облегчением покидала чужую, недружелюбную территорию Леннокса. Ее пребывание в Глазго было одновременно скучным и призрачным, словно там всегда была ночь и часы шли иначе. Она подчинялась расписанию, царствовавшему в больничной палате Дарнли, и весь мир вокруг подчинился этому искаженному порядку. Теперь огромное пустое небо, восход и закат солнца стали долгожданным знамением не подвергшейся переменам нормальной жизни. Она никак не могла надышаться ледяным обжигающим воздухом, словно грудь еще была полна запахами болезни.

Странно, но вся ее слабость и тошнота испарились мгновенно, как только она столкнулась с поистине омерзительными признаками сифилиса и пережила потрясение от смертного запаха гнили. Она словно решилась не допускать собственной телесной слабости.

Она не имела известий от Босуэлла, но в них не было необходимости. Она сделала все, что могла, передавая ему политические заявления, которые удавалось вытянуть из Дарнли, но особо тревожных среди них не было. Какое бы злодейство ни намечал Дарнли на будущее, теперь, вдали от отца с его сторонниками, он будет намного слабее. В Эдинбурге нет никого, кто пожелал бы вступить с ним в заговор, никто из лордов не доверял ему и не желал иметь с ним никакого дела.

Гигантский ворон с лоснящейся широкой спиною перелетел с ветки на голое дерево впереди и ждал, пока они проедут, склонив голову набок. Потом хлопул тяжелыми крыльями и взмыл в воздух к следующему стволу. Он ни разу не каркнул, просто зловеще глядел.

На первых порах они ехали, остановившись лишь в Линлитгоу, между Коллендер-Хаус и Эдинбургом. На следующее утро их должен был встретить Босуэлл и официально сопровождать весь остаток пути.

«Почти кончено!» – думала Мария не с радостью, но с глубоким облегчением. Зная, что скоро окажется на территории Босуэлла, она снова чувствовала себя в безопасности.

Однако на следующее утро к ней обратился Дарнли, неуверенно ковылявший к носилкам. Мария отошла от коня, на которого только что собралась сесть, и подошла к нему.

– Я решил против Крэгмиллера, – объявил он. Слова, приглушенные маской, звучали не по-человечески.

– Но я приказала установить там для тебя ванны, – запротестовала она. – Врачи уже переезжают и перевозят аптекарские столы и весы. Ты же знаешь, что не можешь ехать в Холируд – он стоит в низине, там сыро. А в Эдинбургском замке холодно и сквозняки. Более подходящего места не найти. – Она старалась сдерживать раздражение в голосе. Если его разозлить, он станет еще упрямей.

– Я хочу в Керк-О’Филд, – сказал он.

– Куда?

– В Керк-О’Филд. Мне говорили, там хороший воздух, и лорд Босуэлл, чья жизнь была в опасности, недавно там останавливался и совершенно поправился.

– Но уже все готово.

– Так отмени приготовления, – высокомерно велел он, задергивая занавеси носилок. – Я хочу, чтобы мы расположились в Керк-О’Филде.

– «Мы»? Я не смогу остаться с тобой, пока ты полностью не закончишь лечения!

– Я просто прошу, чтобы ты остановилась в том же доме. Не обязательно в одних покоях. Я только хочу, чтобы мы жили под одной крышей. Ты не можешь мне этого обещать?

– Дарнли…

– Такая ничтожная просьба! Последняя, с которой я к тебе обращаюсь!

Он говорил так жалобно, так умоляюще.

– Хорошо, – сказала она.

Под Эдинбургом на дороге из Линлитгоу ее поджидал Босуэлл со своими людьми, сидевшими на конях так спокойно и прямо, словно стояло лето и не надо было коротать время, трясясь в ознобе.

Ее захлестнула огромная волна возбуждения и облегчения. Дорогое лицо, излучающее уверенность и силу, вновь было рядом. Когда они поравнялась и он ее приветствовал, она сказала:

– Мы едем не в Крэгмиллер, а в Керк-О’Филд.

Удивление выразилось на лице Босуэлла.

– В церковь?

– Нет, в дом, где выздоравливал лорд Бортвик. Король желает лечиться там.

– Но…

Мария покачала головой:

– Король настаивает.

Добравшись до Эдинбурга, въехали в ворота в городской стене, проделали короткий отрезок пути по Хай-стрит, близ Святого Эгидия свернули вниз по Блэкфрайерс-Винд, боковой улице, шедшей прямо на юг, сбегающей вниз после пересечения с широкой Каугейт, а потом вновь поднимающейся к церковным строениям на холме, почти за городской стеной. Действительно, некоторые из них выступали за стену, ибо строились, чтобы стоять в чистом поле, откуда и взяли свое название. В старые времена вдоль холма на шестьсот ярдов тянулись три величественных религиозных ансамбля – монастырь Блэкфрайерс, церковь Керк-О’Филд и францисканский монастырь. Реформаты и мародерствующая армия Генриха VIII обошлись с ними не лучшим образом. Блэкфрайерс, где была некогда государственная церковь и великолепная гостиница для благородных гостей, лежал нынче в руинах; у францисканцев дела обстояли не лучше. Керк-О’Филд, когда-то служившая Священной коллегией, где готовили священнослужителей, сохранил расположенные четырехугольником постройки, но они перешли в руки гражданских властей. Роберт Бальфур получил дом настоятеля, а герцог Шательро, глава дома Гамильтонов, переехал в бывший госпиталь и гостиницу.

Королевская процессия въехала в четырехугольный двор с древним крытым колодцем в центре, и лошади, везшие носилки Дарнли, остановились. Высунув худую бледную руку, он отдернул занавеси и спустил ногу. Сэр Энтони Стэнден мгновенно оказался рядом, помогая ему выйти.

Дарнли оглянулся, осматривая здания. Большое, принадлежащее герцогу, было не для него. Ему отводились дома Бальфура – их было три смежных, – прямо напротив герцогских.

Вполне самоуверенно, по-хозяйски, из самого нового на вид здания появился Роберт Бальфур.

– Добро пожаловать, ваше величество, – сказал он, кланяясь. У него тоже были светлые глаза, как у брата, но гораздо более натуральные. – Все готово. Это большая честь, да, большая…

В самом деле, весь примыкающий дом с длинными соединяющимися комнатами был готов. В доме старого настоятеля верхние покои проветрили и застлали свежей соломой. В дальнем конце большой комнаты соорудили помост. Во всех каминах пылал огонь, и холод медленно отступал.

Мария приложила руку к холодным стенам, ощупывая камни. Они были почти сухими. В это время года понадобилось бы несколько дней, чтобы высушить их. И постройка помоста в пятнадцать футов шириной требовала времени и плотников.

«Они давно знали и готовились к нашему приезду, – подумала она. – Но ведь Дарнли только сегодня утром неожиданно объявил, что хочет сюда ехать».

Неожиданно объявил? Неожиданно объявил о том, что было уже решено и устроено?

Она почувствовала боль и тяжесть в голове под украшенной драгоценностями шапочкой.

«Что происходит? Кто знал, что мы приедем? Почему Дарнли пожелал здесь остановиться?»

Она оглянулась на мужа, всегда высокого и стройного, а теперь согбенного, точно карлик. Он задумал следующее убийство? Кого он теперь собрался убить?

«Меня?

Нет, он меня любит… Раб любви.

Босуэлла? Кажется, он его подозревает, но должен знать, что Босуэлл единственный среди лордов, кто никогда не вступал против нас ни в какие интриги. Лорда Джеймса? Мейтленда? Да, он их ненавидит, но одинок в своей ненависти. Лорд Джеймс с Мейтлендом не беспомощные иностранцы, как бедный Риччо…»

Ее охватило чувство презрения. Отыщется ли в Шотландии еще хоть один человек столь жалкий, что не нашел бы союзников и друзей заговорщиков? Только это больное, развратное, слабоумное существо! Пускай строит планы, они будут такими же бессильными, как он сам!

– Нам надо послать за мебелью, – сказала Мария, взглянув на Дарнли. – Я уже приказала отправить многие вещи в Крэгмиллер. Теперь мы заберем из Холируда твою кровать, ту, с коричнево-фиолетовыми покрывалами с золотым и серебряным шитьем, которую я недавно тебе подарила; драпировки для стен – они уже так просохли, что, по-моему, можно не волноваться за вышивку… набор из семи голебенов со сценами охоты. И разумеется, для туалета, твой стульчак, чтобы ты мог, когда понадобится… – Она не видела лица Дарнли под маской из тафты. Злится? Сконфужен? – …облегчиться, выпустив жидкость, которая так тебя мучит, – громко договорила она.

Мария надеялась, что он сконфузится. Пусть все представят его присевшим на краешек бархатного стульчака, испускающим дурные звуки и запахи. О, пусть это для всех послужит подтверждением его королевского достоинства!

Он отвернулся, и она сразу же устыдилась. Дурак, хнычущий самовлюбленный ребенок, явно замышляющий очередные злодейства. Но опуститься до насмешек над его слабостью и публично высказывать замечания о кишечнике непростительно.

– Я также послала за всеми лекарствами и за ванною для лечения, – поспешно добавила она. – А если найдется и для меня подходящее место, я тоже буду здесь ночевать.

Дарнли все стоял, скрестив на груди руки и угрюмо уставившись в пол.

– Для вас, разумеется, место найдется, – мягко вмешался Роберт Бальфур. – Прямо под покоями его величества. Позвольте мне вам показать.

Они повернулись и прошли сорок футов назад через длинный зал. В соединяющем здания коридоре пришлось подняться на две-три ступеньки, так как дома стояли на разных уровнях.

Бальфур шел впереди, указывая дорогу, вниз с каменной площадки по винтовой лестнице к покоям, таким же, как у Дарнли, – передняя, смежная с большой спальней.

Даже здесь горел огонь, и от сладкого запаха тростника, смешанного с травами, в комнате пахло, как на увядающем июньском лугу.

– Должно быть, вы очень богаты, если греете и наполняете ароматами пустые комнаты, или очень придирчивы, не желая оставлять дело несделанным, – заметила Мария, внимательно наблюдая за Бальфуром.

– Должен покаяться в некоторой расточительности, – признался он. – Это моя слабость.

«Вовсе нет», – хотела сказать Мария, но что-то, какое-то инстинктивное побуждение, удержало ее. Мех на его камзоле потерся, он не носил ни драгоценностей, ни золота. Расточительность не входила в число его прирожденных пороков.

«Ему приказали все приготовить, в том числе комнаты для меня, и сделать их как можно более привлекательными, – подумала она. – Но кто приказал?»

И внезапно все – уединенность, небольшие помещения, где не требовалось многочисленной охраны, – обрело зловещий и знаменательный смысл.

Она заметила, что Бальфур глядит на нее.

«Ежели некто ищет моей смерти, как искал смерти Риччо, конечно же, ничего не выйдет, – думала она. – У меня есть Босуэлл, он позаботится, чтобы мне не причинили вреда».

– Эти комнаты прекрасно подходят, – сказала она наконец.

Как только позволили приличия, она покинула Керк-О’Филд и отправилась в Холируд под предлогом необходимости отобрать мебель и вещи для отправки в дом к выздоравливающему.

Ее должно было радовать возвращение, но и над Холирудом нависла та же атмосфера беды, что и над Керк-О’Филдом. Казалось, что собственные ее апартаменты полны привидений – Риччо, Рутвена, множества других, безымянных, но ощутимо присутствующих. Эти комнаты никогда не очистить от зла.

«Что ж, это лишь потому, что мы с Босуэллом никогда не бывали здесь вместе», – догадалась она.

Мысль о том, чтоб заняться любовью в комнате, где был убит Риччо, казалась чудовищной.

Она уже давно изнывала от желания переброситься с Босуэллом хоть одним словом. Слуги ее хлопотали, разжигая камины: как правило, даже в королевских апартаментах не разводили огонь в отсутствие их обитателей.

Огонь… тщательные приготовления… все это необычайно тревожно.

Босуэлл появился в дверях, и сердце ее замерло.

«То, что когда-то сказала мне Диана де Пуатье, правда, – с удивлением вспомнила она. – Если любишь кого-то, у тебя дух захватывает, когда он входит в комнату».

Брови его были нахмурены, вид отсутствующий. Она разом забыла свои тяжкие мысли, думая лишь о том, как утешить его. Он беспокойно оглянулся на слуг и камердинеров. Их присутствие не позволяло ему говорить, но и отослать их было нельзя, не вызвав подозрений.

Поэтому она проговорила:

– Не странно ли, что у короля возник внезапный каприз и он пожелал обосноваться в Керк-О’Филде? Не могу понять почему. Это осложнит уход за ним, но он настаивает.

Слуги возились с огнем, который не желал разгораться. Комнату наполнили клубы дыма, никто не проверил, прочищены ли камины. Послышался шорох и писк, когда оттуда высыпали выкуренные угнездившиеся там животные. Босуэлл с отвращением глянул на них.

– Вы расположились вместе с ним? – сухо спросил он.

– Я буду его навещать, но не хочу мешать врачам. В конце концов, лечение – самое важное. Там есть большая приемная, – добавила она, – с уже выстроенным в одном углу помостом. Возможно, когда он пойдет на поправку, придворные смогут его посещать. Да, я должна переправить туда его трон. Он понадобится для приема просителей.

Босуэлл взглянул на слуг, все еще сгрудившихся на коленях вокруг огня, и сделал ей знак глазами.

– Пожелаю ему скорого выздоровления, – сказал он, поклонился и вышел.

«Постой! – хотелось крикнуть ей. – Подожди! Я должна поговорить с тобой о том, что происходит».

Безнадежно. Надо ждать, пока выдастся случай для встречи наедине.

В течение следующих нескольких дней Дарнли держали в строгой изоляции, пока врачи проводили курс лечения, включавший горячие ванны с солями и бараньим жиром, отвары сушеного красного перца с шелковицей, компрессы с розовым маслом и камфарой, чтобы исцелить поврежденные участки кожи и не допустить образования шрамов. Между процедурами, проводившимися через каждые четыре часа, он должен был лежать в постели и спать. Впрочем, на самом деле ванна наполнялась горячей водою так долго, что половину свободного времени Дарнли не давали заснуть слуги, таскавшие ведра воды и каждый раз снимавшие дверь, которою накрывали ванну вместо крышки, чтобы она не остыла.

Зная, что он постоянно у слуг на глазах, он занялся чтением. Распевал псалмы, изучал Библию, тайно держал рядом с кроватью четки. Он хотел, чтобы в последнюю неделю его запомнили кающимся и благонамеренным. Он писал письма отцу, немало тревожащемуся о его безопасности, успокаивая и описывая заботливость примирившейся с ним королевы.

«Милорд, я решил написать Вам с сим посланцем о моем добром здравии, благодарение Богу. Оно поправляется быстро, благодаря тщательному уходу, выказывающему ее добрые намерения, я имею в виду любовь свою, королеву. Заверяю Вас, что на сей раз она поистине предстает истинной любящею супругою. Надеюсь, Господь просветит радостью наши сердца, которые так долго печаловались. Все, что пишу я в сем письме Вашему Лордству, засвидетельствует и посланник. Итак, возблагодарим Господа Всемогущего за наше счастье, и я поручаю Ваше Лордство Его покровительству.

Из Эдинбурга, 9 февраля, Ваш любящий и покорный сын

король Генрих».

Да. Господь просветит радостью их сердца. Скоро они вместе предстанут перед Ним, оставив юдоль печали и слез.

Но когда на эти процедуры не будет уходить столько времени, и королева сможет провести здесь ночь? Иначе план не удастся осуществить. А если не здесь, то где же?

Через четыре дня строгого режима доктора заявили, что изумлены и удовлетворены его выздоровлением. Число ванн сократили до двух – одна по пробуждении, вторая перед сном. Компрессы отменили, только накладывали бальзам на язвы и разрешили вернуться к обычной пище.

– Ваше величество, можете принимать посетителей, – объявили они, – после утренней ванны. Только, – врачи переглянулись, – прежде чем дать кому-либо аудиенцию, ваше величество должны чистить зубы вот этим сушеным розмарином и полоскать рот лавандовой водой.

Дарнли насупился. Значит, у него изо рта дурно пахнет? Это оттого, что ему не дают настоящей еды, вот и все. Он схватил коробочку с розмарином.

– Хорошо.

Один из врачей протянул ему небольшое зеркальце.

– Больше нет необходимости носить маску, – сказал он.

Дарнли осмотрел свое лицо. Ярких пурпурных пятен стало меньше, но щеки и лоб еще покрыты круглыми розовыми бляшками.

– Вот этот бальзам содержит белую глину. Он поможет скрыть следы. – Врач нанес немного бальзама на лицо Дарнли.

Дарнли разулыбался. Результат поразительный. Пятен почти не видно.

– Что касается волос вашего величества, вы можете носить шляпы, пока они снова не отрастут.

Врачи радовались своим успехам. Теперь король снова может появляться на людях – до следующего обострения болезни, которое неизбежно наступит и станет фатальным.

Приемная была забита придворными, жаждущими выразить почтение – или поглазеть на больного короля, чтобы удовлетворить любопытство и сообщить об открытиях своим господам во Франции и Англии. Лорд Джеймс, Босуэлл, Мейтленд, Хантли, Аргайл, Мар и Керколди Грейнджский столпились вокруг двойного трона, крытого красной и желтой тафтой, где вместе сидели Дарнли с Марией. Пришли и братья Бальфур, равно как Джон Стюарт из Траквейра. Филибер дю Крок, французский посланник, и Моретта, медлительный савоец, наконец-то прибывший, ловили каждое произнесенное слово.

Огонь пылал, музыканты играли, велась легкая болтовня о погоде и происходящих событиях. На следующей неделе начинался Великий пост, в других странах шли карнавалы, но здесь, в Шотландии, все ограничивалось одним-единственным католическим торжеством – свадьбою двух придворных королевы, француза Бастьена Паже и его возлюбленной-шотландки Маргарет Кроуфорд. После церемонии в воскресенье в Холируде состоится бал в костюмах, с играми и маскарадом. В конце концов, Нокс в Англии и не станет вмешиваться.

Мария, как всегда, глядела на Босуэлла, легко передвигавшегося в толпе, расчищая перед собою пространство широкими плечами, ловила его голос в общем гуле.

«Господь свидетель, как я наказан за то, что сотворил из тебя кумира и посвятил тебе все свои помыслы».

Как глупо это звучало из уст Дарнли, и насколько иначе звучит теперь применительно к ней самой.

Что это, поклонение?

«Да не будет у тебя других богов перед лицем Моим… ибо Я Господь Бог твой, Бог ревнитель»[1].

Мысль о том, что Господь покарает ее и уничтожит ее кумира, Босуэлла, как уничтожил израильских идолов, устрашила Марию. Он вдруг показался таким беззащитным в толпе, несмотря на физическую мощь.

«Нельзя так любить его, – подумала она. – Но я не могу остановиться».

Она бросила взгляд на Дарнли, посмеивавшегося визгливо и слабо. Он словно почувствовал этот взгляд, тоже посмотрел на нее и неуверенно потянулся к ее руке.

– Умоляю, останься со мной нынче ночью. Мне будет приятно думать, что мы под одной крышей. – Он взял ее за руку, но в пожатии его не было силы.

Мария готовилась ко сну. Небольшая спальня – всего футов двенадцать на шестнадцать, – странным образом привлекала ее. Она напоминала ее комнату в Сент-Пьере, где Мария навещала свою тетку Рене, в тот самый вечер, когда пришло письмо от лорда Джеймса и остальных, уговаривающих ее вернуться.

Она стояла и смотрела в окно на замкнутый со всех сторон четырехугольный двор. Шел легкий снежок, накрывая землю белым покровом. Через дорогу, примерно в ста футах, стоял величественный дом герцога Шательро, сияющий в ночи множеством огней.

«Гамильтоны засиживаются допоздна», – подумала она, задула свечу и стала устраиваться под одеялами. Она нарочно отослала своих леди. Сегодня ей не нужны слуги, не нужны свидетели. Она со своим законным мужем, королем Генрихом, лордом Дарнли, под одной крышей, в одиночестве, не считая его служителей, спящих в прихожей. Если потом заявить, что он этой ночью навещал ее в постели, никто не сможет этого опровергнуть. Никто не докажет, что это ложь.

Она вздохнула. Она спасена. Она избавилась от позора рождения незаконного ребенка.

А что касается избавления от ярма брака с Дарнли… она, в конце концов, не нуждается в махинациях придворных и помощи парламента. Дарнли долго не проживет; всем видны следы смерти на его лице, несмотря на усилия врачей. Близкий конец так жутко очевиден, что все сердечные пожелания и поздравления, принесенные ему сегодня, выглядят чудовищно неприличными. Всем известно, что сифилис отступает на время перед последней атакой.

Снизу доносились стуки, повара закрывали на ночь кухни, слышались отзвуки их утомленных голосов. Потом дом затих.

Она заснула, а через какое-то время услышала чьи-то шаги на винтовой лестнице за своей дверью. Только не Дарнли! Не может же он прийти, в самом деле? Она села, чувствуя, как накатывают ледяные волны страха, и затаила дыхание.

Нет – шаги поднимались, а не спускались. Кто-то шел наверх в покои Дарнли. Кому-то понадобилось повидать его среди ночи. Врачам?

Да. Наверно. Врачам.

Она с облегчением выдохнула и снова легла. Теперь услышала шаги над собою, легкий стук, но голоса не долетали. Они говорят шепотом, чтобы не беспокоить слуг. Она закрыла глаза. Единственная ее обязанность – предоставить своему мужу лучших врачей, а не следить за лечением или за разговорами. Можно спокойно оставить все в их руках.

При появлении Бальфура Дарнли сидел в постели с неестественно горящими в свете единственной высокой свечи у кровати глазами.

– Мы ждали до трех часов, – прошептал Джеймс Бальфур. – Даже в доме Гамильтонов погасили огни. Королева спит, камеристок в ее прихожей нет. Нас никто не заметил. – Он сел рядом с Дарнли, а брат его встал с другой стороны кровати.

– Теперь я решился исполнить свой план, – проговорил Дарнли как можно тише. – Сегодня я знаю, что, если попрошу, королева согласится здесь ночевать. Раньше я не был уверен. А теперь, когда прошел через все процедуры…

– Мы весьма рады, что вы быстро оправились, – елейно встрял Роберт Бальфур.

– Мы благодарим вас, – отвечал Дарнли. – Ну, что наш план?..

– Ежели ваше высочество в самом деле решились, могу вызваться достать необходимое количество пороху, и мы сложим его в подвале твоего дома, Роберт. – Джеймс бросил взгляд на брата. – Потом, когда все будет доставлено, сможем перенести его прямо под свод под длинным залом. Прокопаем для этой цели небольшой туннель, наверняка обеспечив полную секретность.

– Под длинным залом! – воскликнул Роберт. – Ты хочешь погубить длинный зал?

– Ш-ш-ш… Его величество вознаградит нас, – прошипел Джеймс. – Мы не хотим губить зал и, в сущности, предпочли бы разрушить целиком старый дом, в котором сейчас находимся. Нам мешают два обстоятельства. Нижний этаж занимают кухни, и повара со слугами могут заметить, что мы что-то делаем прямо под ними. И уровень там слегка поднимается, так что под старым домом своды намного выше, чем под длинным приемным покоем. Понадобится в два или даже в три раза больше пороху, поскольку он должен быть плотно спрессован, чтобы добиться требуемой силы взрыва. Понял, почему надо пожертвовать длинным залом? Я знаю, ты его обожаешь, но…

– Сколько нужно пороху? – Глаза Дарнли сверкали.

– Даже для длинного зала несколько тысяч фунтов, – ответил Джеймс. – Но я знаю, как его быстро достать.

– Не вызвав подозрений? – саркастически вставил Роберт.

Джеймс улыбнулся.

– За кого ты меня принимаешь? Разумеется, не вызвав подозрений.

– Тогда сделайте это завтра и начинайте копать, – велел Дарнли. – Завтра четверг. В пятницу я попрошу королеву оказать мне милость и снова остаться здесь со своим больным, опечаленным мужем. Тогда примерно в это же время, нет, часа в четыре можно будет поджечь порох. Я прикажу оседлать лошадей и ждать меня около этого часа. Большое количество пороха будет гореть долго, и вы предупредите меня, как только его подожжете.

– Кажется, королева очень добра к вам, сир, – заметил Роберт.

– Кажется, Роберт, кажется. Но вещи не всегда такие, какими кажутся. Без всяких сомнений, и Шотландии, и придворным, и подданным лучше избавиться от нее. Ибо в Шотландии не может быть католического монарха, раз она избрала для себя реформатскую веру. Если королева останется жить, она обязательно воспитает папистом и принца. Крещение тому доказательством. А я, отсутствуя на церемонии, высказал свое отношение. Что касается двора, разве большая часть дворянства уже не восставала против нее в то или иное время? Все, кроме Босуэлла. Даже подданные, хоть они этого и не понимают, заслуживают большего, чем государыня, которая все заботится, чтоб покрасивей выглядеть, но не обладает волей, чтобы творить правосудие; все хлопочет о праве на английский трон и почти не ценит того, что имеет. Разве Шотландия не достойна государя, который чтит собственный трон, а не унижает его? – Он замолчал. Перечисление доводов утомило его. Он надеялся, что они убедительны.

– И все-таки, – пробурчал Роберт, – убийство монарха – страшный грех.

– Убили же вы кардинала, – напомнил Дарнли. – А теперь позвольте мне кликнуть Энтони Стэндена, моего камердинера, которому я полностью доверяю. Он может помочь нашим планам.

Бальфуры негромко привели серьезные возражения против привлечения кого-либо еще. Но Дарнли потребовал разбудить Энтони и поставить его в известность о заговоре. Полусонный, тот сразу не уяснил ни идеи, ни способа ее осуществления.

– У него плечи могучие, он вам поможет копать и таскать порох, – настаивал Дарнли.

– Прощу прощения, а вы позаботились об убедительных уликах, чтоб навести подозрения на других? – поинтересовался проснувшийся наконец Стэнден. – Раз это ваш дом, вас обязательно заподозрят.

Умный парень.

– М-м-м… Можно свалить вину на лорда Джеймса или на Босуэлла, хорошенько подстроив несколько улик. Пустая бочка. Или, может быть, кто-нибудь изобразит, как они проходят по улице. Я должен подумать. Спасибо, молодой человек. – Джеймс серьезно кивнул.

Когда посетители, обутые в бархатные башмаки, тихо выскользнули, Дарнли погасил свечу и улегся. Сердце его колотилось, словно он только что долго бегал.

Все должно получиться.

Он был так взволнован, что весь дрожал.

Одно время он собирался сделать именно то, в чем были уверены его подручные, – убить королеву, а самому ускользнуть.

Но нет. Если совершить чудесный своевременный побег, все узнают, что это сделал он, за ним начнется погоня и он в конце концов, так или иначе, будет наказан. Лучше умереть от своей руки, в самостоятельно выбранный момент. Вместе с ней.

Его прошиб пот. Он представил, как сильный взрыв прогремит под его кроватью, как сверкнет беспощадная испепеляющая вспышка.

Стало быть, гибель придет в огне, столь же непохожая на поджидающую его медленную безобразную смерть, как огненный арабский скакун, рожденный для скачки, на старую хромую обезьяну. У одного природа великолепная, восхищающая своей мощью, у другой – жалкая, презренная, бессильная.

Смерть в огне. Самая подходящая для прелюбодейки, даже предписанная законом. А она прелюбодейка. Все сомнения исчезли нынче днем, когда он увидел, как она смотрит на Босуэлла. Взгляд ее глаз безошибочно подтверждал это.

Что касается его собственной гибели – он испытывал странные, почти эротические переживания, когда замышлял ее, зная, что она придет именно тем путем, каким он пожелает. Он чувствовал себя Богом. Воля Господня, чтобы он умер от сифилиса или был убит лордами, как Риччо. Но он перехитрил Бога. Он не превратится в обезьяну по воле Божьей, а оседлает арабского жеребца и помчится навстречу волнующей гибели.

В четверг, шестого февраля, один эдинбургский купец получил от сэра Джеймса Бальфура шестьдесят фунтов в обмен на огромное количество пороху. Ему заявили, будто порох требуется для королевского арсенала, что, строго говоря, было правдой. Позже в тот же день братья Бальфур со Стэнденом переправили его в Керк-О’Филд. Но пороху оказалось так много, что к ночи удалось переправить в подвал дома Роберта лишь половину. В темноте принялись рыть туннель, однако к рассвету не справились.

Рассчитывали привезти утром еще пороху, а купец отказал, заверив, что сам ждет дальнейших поставок к субботе.

После того как вечером в пятницу королева удалилась в свои покои, пришлось доложить Дарнли, что еще не готово. Их встретил поток проклятий.

– Дело оказалось трудней, чем мы думали, – оправдывался Джеймс. – Но к ночи в субботу…

– Чтоб черт утащил ваши лживые души в самую черную преисподнюю! – прокричал Дарнли.

Джеймс Бальфур ощутил в усталом теле вскипающую волну гнева. Они трудились уже полтора дня, всю ночь не спали. И он вдруг усомнился в обещанной Дарнли награде. Дарнли не чувствует благодарности за все их хлопоты, не думает о риске, которому они подвергаются – ради него. Неудивительно, что все его ненавидят.

– Сир, мы делаем все, что можем, и выполним работу, как обещали, – проговорил он наконец. – Всего день-другой задержки.

– Вы не понимаете, тупоголовая обезьяна! Королева проводит здесь последнюю ночь! Мое лечение закончено! Сегодня мы переезжаем в Холируд! Я выздоровел! – саркастически прокричал он.

– Так почувствуйте рецидив, – столь же саркастически посоветовал Джеймс. – Вы, безусловно, можете это устроить, чтобы продлить пребывание здесь до понедельника.

– Королева должна в воскресенье присутствовать в Холируде на свадьбе. Вечером состоится празднество…

– Дерьмо собачье. Уговорите ее после этого вернуться в Керк-О’Филд. В конце концов, от этого зависит ее жизнь. – Бальфур удовлетворенно причмокнул.

– Все из-за вас… – продолжал Дарнли.

Джеймс Бальфур стоял и слушал, как Дарнли осыпает его всеми бранными прозвищами, которые ему когда-либо приходилось слыхивать во Франции, в Англии и в Шотландии. Оскорбления отскакивали от него, как от стенки горох; он давно стал нечувствительным к ругани. Он даже улыбался над глупым, изрыгающим проклятия мальчишкой, который совершенно не ведал, что иллюзорная сила слов не идет ни в какое сравнение с истинной силой обладателя тайны.

Безусловно, Шотландия выскажет больше благодарности сэру Джеймсу Бальфуру за сведения и труды. Шотландия устала от Дарнли.

Он все улыбался до тех пор, покуда у Дарнли не перехватило дух.

Босуэлл водрузил ноги на скамеечку, греясь перед славным огнем в отведенных ему в Холируде покоях. Комната ему нравилась, она находилась на южной стороне, а окна смотрели на дворцовые сады, в парк, на «Трон Артура». По душе приходилось и то, что проживание в этих покоях подразумевало высокий статус жильца.

Сейчас выпало немного свободного времени, чтобы почитать «Военные тонкости и хитрости» Секста Юлия, отвлечься, занявшись военными кампаниями Древнего Рима. Как они отличаются от стремительных налетов на пограничных холмах!

«Как бы я действовал в тех кампаниях?» – спрашивал он себя. Маршировать в шеренгах солдат, выстраиваться в testudo[2], сооружая черепаший панцирь из щитов, когда приближаешься к линии вражеского огня…

В дверь коротко постучали.

Босуэлл сам поднялся открывать; Френч Пэрис рыскал по купеческим лавкам в поисках костюма для Босуэлла к предстоящему маскараду, и он был один.

На пороге стоял Джеймс Бальфур с выжидающей улыбкой на устах.

– Можно? – спросил он и шагнул вперед, не дожидаясь ответа.

– Ясное дело, – ответил Босуэлл.

И тут же почувствовал, что это не простой визит. Бальфур выглядел необычайно взволнованным.

– В чем дело? – поинтересовался Босуэлл.

Бальфур сбросил плащ, стащил перчатки и нахально швырнул их на столик, где покоилась военная книга Босуэлла.

– У меня есть сведения, которые могут оказаться самыми ценными из всех когда-либо полученных вами, – важно заявил он.

– Да ну? – Босуэлл старался говорить спокойно, но знал, что нашлось недостающее звено заговора Дарнли, которое он разыскивал. Бальфур разнюхал; он, как паразит, мог подслушивать из щелей и укромных углов. – Как насчет сотни фунтов?

Бальфур рассмеялся.

– Смехотворно мало. Где ваши высокочтимые рыцарские чувства? Это все, во что вы цените жизнь королевы? Ах, есть и другие, которые больше заплатят, чтобы наверняка преуспеть. – Он откровенно притворным жестом потянулся за плащом.

Босуэлл схватил его за руку с такой силой, что ощутил под пальцами кость.

– Расскажи мне, – выдохнул он.

– Пустите руку.

Босуэлл встряхнул его.

– Назови свою цену. Мне некогда торговаться, словно рыбной торговке.

– Или наемнику? – Бальфур выдернул руку и вдруг преисполнился подозрений. – Какое вам дело?

Тут маячило нечто большее, чем желание солдата или искателя приключений поймать шанс.

– Я всегда был верен короне, – спокойно отвечал Босуэлл. – А теперь назовите цену и сообщите сведения.

– Тысячу фунтов, – сказал Бальфур. – Французскими золотыми, чтобы не выдавать источника.

– Договорились.

Он сумеет раздобыть деньги.

– Можно получить письменное подтверждение?

Бальфур вытащил клочок бумаги, служивший распиской, и Босуэлл поспешно подписал.

Затем Бальфур нарочито медленно сложил бумагу и спрятал ее на груди, потребовал вина и отхлебнул, прежде чем заговорить.

– Король собирается убить королеву.

Так он заплатил тысячу фунтов за слухи? За слухи, которые ему уже известны? Босуэлл вспыхнул от злости.

– Король не сможет этого сделать. Ему никто не поверит и не согласится служить орудием. Все слуги королевы верны ей, – сказал он.

– Порох верен тому, кто его подожжет, а он покорно лежит и ждет.

– Где? – вскинулся Босуэлл.

– В сводах под домом в Керк-О’Филде. Условлено, что в субботу королева проведет там ночь и погибнет при взрыве.

– А король?

– Подожжет порох и убежит.

– Откуда ты это знаешь?

Он издал короткий сухой смешок.

– Я сам закладывал порох. Это заняло полтора дня.

– Значит, тебе заплатили за то, чтобы ты его заложил, а теперь заплатят за то, чтоб убрал?

– Разумеется. Впечатляющий почасовой заработок, правда?

– Ты заминировал дом собственного брата? – в ошеломлении спросил Босуэлл.

– С его дозволения.

– Стало быть, он участвует в заговоре. Кто еще?

– Никто. Как всем известно, король столь непопулярен, что никто не желает вступать с ним в заговор.

Босуэлл почувствовал облегчение. Ходили слухи о разветвленном заговоре.

Бальфур улыбался.

– По правде сказать, пороха у меня маловато. Я закупил весь, что был в Эдинбурге, но он недостаточно плотно забит. Нужно еще пятьсот или тысячу фунтов.

– Предоставь это мне, – сказал Босуэлл. – Я легко могу достать его на королевских складах в Данбаре. Никто не узнает, куда он пошел. И несомненно, твой добрый брат Роберт будет рад сохранить свой дом. – Он попытался улыбнуться Бальфуру. – А король не узнает, что план раскрыт и разрушен?

– Нет.

Обещания Бальфура были еще ненадежнее лжи. Единственный способ заручиться его содействием – обмануть.

– Оставьте пока это дело. Вам следует отдохнуть после трудов, – посоветовал Босуэлл. – Вы правильно сделали, что пришли ко мне. Безусловно, вы еще будете вознаграждены, получите от короны высокие должности… – Он повел Бальфура к двери. – Мне понадобятся ключи от дома, чтобы вывезти порох, – добавил он.

– Вот. – Бальфур обронил ключи ему в ладонь, толстое железное кольцо с массивными длинными ключами, тяжелыми, словно камень.

– Всего хорошего, – попрощался Бальфур. – Не переутомляйтесь. Работа тяжелая, – и опять рассмеялся.

Он вышел, и Босуэлл повалился на скамью. Он с трудом соображал и руководствовался только чувством. Ему надо было посидеть и прийти в себя.

Дарнли подписал свой смертный приговор. Все, что остается сделать ему, Босуэллу, – это взорвать Дарнли, покуда тот не узнал, что случилось.

«Я доставлю недостающий порох из Данбара. Френч Пэрис с моими солдатами помогут привезти его и заложить. В воскресенье ночью, когда он заснет, мы подожжем порох и устроим взрыв. Люди подумают, что он сам погубил себя по ошибке. Преступление покарает преступника, все будет кончено.

Мария будет свободна. И мы сможем пожениться».

Но вместо восторга мысль эта как будто сковала его и повлекла за собой к некой неведомой гибели.

Он потянулся за военной книжкой, схватил ее, точно талисман.

«Я солдат, а не государственный деятель. Я хочу владеть лишь ее телом, не короною. И кроме того, есть еще кое-что…»

Выходит, все, кто любил ее, умирали преждевременной или неестественной смертью. Франсуа. Шателяр. Джон Гордон. Риччо. Теперь Дарнли.

Он встряхнул головой. Бабские рассуждения и страхи. Перед ним стоит задача, и, если он ее не решит, Мария умрет.

Он невольно восхитился талантами Дарнли в алхимии злодейства, позволившими ему добиться своего, когда ни один человек не желал приложить к этому руку.

– Но чтобы предотвратить это, нужен еще больший талант, – тихо проговорил он. – А кроме того, еще храбрость, время и удача.

«Пусть тебе выпадет удача, Босуэлл, – с силою пожелал он. – Пусть тебе сейчас повезет, только раз в жизни, и больше не надо будет ловить удачу».

Мария была в замешательстве. Босуэлл за два прошедших дня не появлялся в приемной, чтобы засвидетельствовать почтение Дарнли, и не присылал ей тайных сообщений.

Френч Пэрис тоже непонятным образом отсутствовал, и, хотя Мария пыталась проникнуться духом предстоящих свадебных празднеств в честь Бастьена и Маргарет, ощущение затаившегося несчастья не исчезало, и оказалось, что и жених, и невеста оба выбрали для брачных одежд черный цвет.

Оставалось всего два дня до того, когда Дарнли покинет Керк-О’Филд. Он упорно отказывался выезжать до свадьбы и отклонил приглашение на церемонию.

«Он делает это, чтобы досадить мне, – думала она. – Но даже не представляет, как чудесно избавиться от его присутствия хоть на денек!»

В понедельник он переберется в Холируд, ожидая, что вновь будет допущен в ее постель. Она почувствовала приступ отвращения при одной мысли об этом.

«И Босуэлл – как повидаться с ним наедине? Смогу ли я вообще когда-нибудь видеть его, воспользоваться роскошью провести с ним вечер, спокойно поужинать, лечь ночью в постель, где мы занялись бы любовью, и засыпали, и просыпались, и снова любили друг друга во тьме? Есть такая возможность, должна быть.

Почему мой отец мог иметь любовницу и открыто с ней наслаждаться, а я вынуждена прятаться, точно служанка?»

В порыве возмущения она ненавидела собственного отца.

«А мой дед? – горько думала она. – Он затащил в постель бабку Босуэлла, это ни для кого не секрет. А мы, внуки, не можем себе этого позволить, потому что я королева, а не король. То, что было дозволено Якову IV, не дозволено мне.

Но он не мог пылать такой страстью, как я!»

Жажда Босуэлла, любовь к нему сшибали ее с ног.

«Обними меня, поцелуй меня, прижмись ко мне…»

– Пожалуйста, ваша милость, сядьте. Вы нетвердо держитесь на ногах.

Страшно смутившись, Мария обернулась и увидела лорда Джеймса, стоявшего позади нее.

Достойный лорд Джеймс, олицетворение и воплощение королевских прерогатив ее отца, пододвинул ей стул. Она уселась, отводя глаза и зная, что вся кровь прилила к щекам.

– Должен просить у вас прощения за вторжение, но я хотел бы получить разрешение покинуть Эдинбург. – Он казался таким почтительным, словно никогда ничего не совершал без ее разрешения и одобрения. – Жена требует моего присутствия в Сент-Эндрюсе.

Чересчур поглощенная необходимостью скрыть свои возмутительные раздумья, она просто сказала:

– Мне бы хотелось, чтобы вы задержались еще на день, присутствуя на свадебных торжествах. Потом можете ехать.

– Нет, я не могу задерживаться! – Он казался взволнованным. – У жены моей выкидыш, и врачи опасаются родильной горячки. Я должен ехать немедленно.

– Хорошо. Когда вы вернетесь?

– Когда смогу сделать это без опасений.

Босуэлл осторожно забил последний участок стены порохом. Готово. Ну и тяжелая же работа! Он весь вспотел и, приложив такие усилия, понял, что раны его еще не совсем зажили. При напряжении мускулов особенно болел живот.

Но все сделано.

И как раз вовремя. Лорд Джеймс по собственному желанию убрался из Эдинбурга. Если кому-то понадобится верный признак запланированного политического убийства, надо тоько узнать, где находится лорд Джеймс. Он никогда не остается на месте преступления.

«Брось камень, чтобы никто не видел, как ты замахнулся» – таков был его девиз.

Ибо и лорд Джеймс, и все остальные желали устранения Дарнли. Но в конечном счете для выполнения этой задачи остался один Босуэлл.

«Все правильно, – подумал он. – Это я любовник королевы, это мое дитя она носит. На мне лежит личная ответственность, на них – только политическая».

Теперь наступал самый трудный момент – ожидание. Ожидание, когда минует нескончаемая суббота, ожидание свадебной церемонии, банкета, прощания Марии с Дарнли, ее возвращения в Холируд.

Арчибальд Дуглас со своими людьми окружили дом, чтобы Дарнли не убежал. Френч Пэрис подожжет пачки пороха, хотя честь эта должна бы принадлежать ему, Босуэллу. Но это оказалось невозможным.

Свадьба, состоявшаяся в католической Королевской часовне Холируда, прошла хорошо. Хоть собственный ее брак был крайне неудачным, Мария всегда радовалась в душе, видя, как другие приносят обеты.

Босуэлл присутствовал, несмотря на свои протестантские принципы, и во время обряда она глядела ему в спину, не в силах отвести взгляд и удивляясь, почему спина эта выделяется среди всех прочих и кажется особенной.

Все отправились на банкет в честь новобрачных, потом небольшая группа гостей участвовала в официальном обеде в честь отъезда Моретты, который только что приехал, представляя герцога Савойского. Он опоздал на крещение на месяц с лишним. Босуэлл сидел далеко внизу на противоположном конце стола. Мария незаметно для других смотрела на него, смотрела, даже когда оживленно беседовала с графами Аргайлом и Хантли.

– Он так опоздал, что мог бы стать крестным отцом вашего следующего ребенка, – подмигивая, сказал Аргайл.

– В самом деле…

– Подарок его великолепен. Веер с драгоценною ручкою…

Босуэлл сжимал сильными пальцами бокал с вином. Издали она не замечала, как они дрожат.

Обед заканчивался, и Мария сообразила, что остается еще несколько часов до карнавала и маскарада в Холируде и официальной церемонии «проводов новобрачных в постель». Она встала, смеясь, и предложила:

– Давайте отправимся в Керк-О’Филд, повеселим короля. Он обрадуется нам, я знаю.

«А я обрадуюсь, избавившись от всех и оставшись наедине с ним», – подумала она.

В сгущающихся февральских сумерках они пустились в путь по промезшим камням Блэкфрайерс-Винд на свет факелов, горящих близ Керк-О’Филда. Кругом разносился их смех, алые, желтые и фиолетовые плащи сияли красочными пятнами на фоне серых каменных домов и смерзшегося снега под ногами.

Дарнли ждал в доме. Мария думала, что найдет его хмурым и неприветливым, но он, наряженный в пышные, усыпанные драгоценностями одежды, был оживлен и выскочил им навстречу. Он позаботился даже о музыкантах и сотнях свечей, горделиво напялил маску с перьями и все выставлял вперед костлявую ногу в серебристых штанах.

– Прошу! Добро пожаловать! – говорил он.

Он что, пьян? Провел целый день за выпивкой? Но нет – походка твердая, речь не сбивчивая.

– Милорд! – удивленно молвила Мария, позволила ему взять себя за руку и провести в танце.

Лорды и гости стояли и смотрели, потом восторженно закричали. Дарнли поклонился.

– Пойдем еще! – просил он, подталкивая ее.

– О, милорд, вы меня утомили, – отказалась она.

Щеки его странно пылали. Не лихорадка ли?

– Пейте! Пляшите! Веселитесь! – приказывал он, обводя жестом зал.

– Ах, моя Мария, как ты прекрасна, – шепнул он. – Так прекрасна, что я хотел бы, чтоб ты была сделана не из плоти, а из мрамора и жила вечно. – Он взял ее руку, нежно поцеловал, а потом неожиданно обратился ко всей компании: – Давайте играть в кости! Вот здесь, за столом. Я все приготовил!

Становилось поздно, но, когда опустилась тьма, все последующие часы слились воедино. Невозможно было понять, семь часов или девять, и сытые желудки не подавали сигналов.

Мария увлеклась игрой, когда Босуэлл вдруг наклонился к ней и шепнул:

– Вы забыли об обещании вернуться в Холируд на маскарад?

– Еще рано, – отвечала она, изучая свои карты. Она выигрывала.

– Нет, – возразил он, – уже поздно, минуло десять. Френч Пэрис только что известил меня, что там ждут и задерживают представление.

– О!

А ведь ей еще надо переодеться. Как утомительно. У нее уже нет настроения для карнавала – долгий путь назад в Холируд по холоду, потом костюм, потом…

Если бы можно было выбирать, она не пошла бы, и продолжала играть в карты в этом уютном доме, и снова легла бы спать в маленькой каменной комнате. Но нельзя не отдать долг своим слугам. И Мария неохотно встала.

Подошла к Дарнли, мягко положила руку ему на плечо.

– Мне надо идти в Холируд, – сказала она. – Так что желаю тебе спокойной ночи.

– Но ты должна вернуться! – Голос его дрожал и звучал раздраженно.

– Увы, я и так уже очень устала. Возвращаться сюда глубокой ночью…

– Тогда не уходи!

Он вцепился в нее, и она похлопала его по руке.

– Я должна. Я обязана выполнить долг. Маргарет и Бастьен – два самых любимых моих…

– Я твой муж!

Голова Босуэлла резко дернулась в их сторону.

– Да, я знаю. Но ты завтра уедешь отсюда. Осталось лишь несколько часов.

– Пожалуйста! Пообещай, что исполнишь мое желание!

– Генри, – проговорила она самым ласковым тоном, – не будь столь безрассудным. Не стоит этого делать. Спокойнее и здоровее, если мы оба сегодня нормально выспимся. Ты только что оправился от болезни. Смотри, – она сняла кольцо и надела ему на палец, – это в знак…

– Мария! – Он чуть не плакал.

Надо уходить, иначе он ее не отпустит. А жених с невестой обидятся. Почему он такой эгоист?

– Если смогу, вернусь, – сказала она. – Но прошу, не дожидайся меня, ложись.

Лорды и леди поспешно надели плащи, подняли капюшоны и вышли в ночь.

Оглянувшись, Мария увидела, что Дарнли стоит, прижав ладони к оконному стеклу.

Она действительно очень устала, и участие в маскараде с переодеваниями окончательно лишило ее сил. Ребенок начинал беспокоить и утомлять ее. А может быть, это глупые надоедливые капризы Дарнли и стремление держаться от него подальше. Обычно она радовалась подобным празднествам, но на сей раз только ждала, когда все закончится и можно будет лечь в постель. Даже вид Босуэлла в черном с серебром карнавальном костюме не волновал ее.

Когда «проводы в постель» были добросовестно завершены и остальная компания вернулась в зал продолжать танцы, к ней подошли Босуэлл с сэром Джоном Траквейрским.

– Давайте уединимся, – сказал сэр Джон.

Лицо его было белым как мел, и он казался потрясенным. Она быстро взглянула на Босуэлла, но тот выглядел совсем иначе – хмуро и решительно.

– А что случилось?

Мужчины взяли ее под руки и повели в пустой угол.

– Даже не думайте возвращаться в Керк-О’Филд, – предупредил Босуэлл. – Я слышал, как вы обещали… королю.

– По правде сказать, я слишком устала.

Босуэлл кивнул Траквейру:

– Расскажите ей.

– Нет. Вы мне рассказывали. Вам больше известно.

– Король намерен убить вас сегодня ночью, если вернетесь в дом.

– Как? – чуть слышно спросила она.

– Пороховой взрыв.

– Что?

– Заряды приготовлены и заложены. На это ушло много дней. Вот и разгадка тайны, вот почему он так неожиданно предпочел Керк-О’Филд.

От ошеломления она не могла выдавить ни единого слова. Его настоятельные требования, чтобы она вернулась…

– Нам нужно ваше разрешение на его арест, – мягко сказал Траквейр. – Он предатель.

Она принялась яростно всхлипывать. Вероломство и хладнокровие задуманного злодейства не поддавались пониманию. Тут было что-то дьявольское.

«Клянусь в преданности и верности моей государыне, королеве Шотландии. Клянусь никогда не питать в сердце своем предательских замыслов против государыни нашей королевы и оповещать ее о подобных замыслах. Да поможет мне Бог».

– Он нарушил свои клятвы, – прошептала она.

Босуэлл бросил взгляд на Траквейра. Что за неуместные речи!

– Принимая посвящение в рыцари Чертополоха, он клялся…

– Вы разрешаете нам взять его? – настаивал Босуэлл. – Мы должны действовать по вашему приказу. Он изменник.

Босуэлл уже поворачивался, чтобы идти выполнять, но она остановила его.

– Не причиняйте ему зла, – сказала она.

– Если он окажет сопротивление при аресте, не поручусь за его безопасность, – бросил он в ответ. – Он опасен, и с ним следует соответственно обращаться. – Он снова взглянул на Траквейра. – Проводите королеву в постель. Я буду ждать вас на улице.

Однако, выйдя на лестницу, он помчался, прыгая через две ступеньки, чтобы попасть в Керк-О’Филд раньше Траквейра. Заряды лежат наготове. Никакого «ареста» не будет. Но Мария не должна этого знать.

Его тошнило, когда он видел, как Дарнли прикасается к ней, виснет на ней… Предатель – подлый, сверхъестественный изменник!

Пробегая окраинными улочками Эдинбурга, держа путь в Керк-О’Филд через старый монастырский сад, он почувствовал, как ледяной воздух обжигает легкие. Немного замедлил шаг – было темно, и луна под ноги не светила. Он тяжело дышал и производил слишком много шума.

Теперь он был уже возле дома. Свечи не горели. Дарнли со слугами отошли на покой.

В южном саду поджидал Арчибальд Дуглас со своими людьми, все были закутаны, капюшоны опущены. Дыхание вырывалось маленькими облачками, как из дымящих каминов. Все промерзли, но не осмеливались двигаться или топать ногами.

Френч Пэрис, Уильям Поури, Джон Хей и Джон Хепберн ждали с восточной стороны дома. Цепочка пакетов с порохом лежала на земле, словно змея, едва заметная.

Факела ни у кого не оказалось, Босуэлл попросил кремень и несколько раз чиркнул, пока не удалось зажечь маленький трут. Потом торжественно наклонился и поднес трут к пороху. Тот неторопливо затлел и схватился. Босуэлл наблюдал, как красный огонек стал подбираться к дому.

– Запомните, это вы его подожгли, – сказал Пэрис дрожащим голосом.

– Джентльмены, я совершил это с радостью, – отвечал Босуэлл. – Поистине, для меня большая честь возглавить столь беспримерное дело.

– Бежим! – крикнул Пэрис.

Но Босуэлл словно врос в землю, глядя на огонек, приближавшийся к цели.

Дарнли видел сон, видел себя самого, целого и невредимого, сильного и здорового, рыцаря, штурмующего стены Иерусалима, повергающего неверных. Он глянул вправо и увидал в прорезь шлема своего командира, Ричарда Львиное Сердце. И вдруг сам стал Ричардом, обретя всю его храбрость и силу…

И проснулся. Клочья сна развеялись, и его охватило разочарование. Он не смог удержать их…

И еще что-то было… что-то печальное, что-то плохое…

Мария ушла. Он проиграл.

До часу ждал и надеялся. Он так умолял ее, она должна была сжалиться и вернуться. Она такая отзывчивая и добросердечная. Если не Босуэлл остановил ее, значит…

Никогда он не чувствовал себя более сильным и в то же время беспомощным и расстроенным. План был идеален; Бальфур со Стэдненом сделали все точно по его желанию.

Сделали. Он причмокнул. Потом заплакал.

«Я еще могу убить себя, – подумал он. – Но раз ее тут нет, это будет несправедливо. И разве я вынесу, если, превратившись в дух, в привидение, увижу, как Босуэлл забавляется с нею!

Может быть, я смогу отомстить оттуда?

Нет, живой я сильнее, чем мертвый».

Закоченев, он лежал в постели, и злость мало-помалу сменялась жалостью к себе. В доме было так тихо, что он уже напоминал могилу. Каменная гробница, темная, холодная, молчаливая… Фигуры спящих слуг походили на церковные надгробья, вырезанные из камня, спящие вечным сном.

Он снова стал погружаться в сон, и вдруг до него донесся странный шум. Шорох, топот.

Крысы! Он задрожал и плотней закутался в одеяла. Он ненавидел крыс и никак не мог смириться с их постоянным присутствием даже в самом прекрасно оборудованном жилище.

Царапание.

Должно быть, крупная крыса. О, Боже милостивый, только б не вылезла посреди комнаты!

Бормотание. Человеческие голоса. Снаружи. Потом опять шорох. Но тоже снаружи.

Он задержал дыхание, чтобы лучше слышать. Ничего. Голова закружилась от нехватки воздуха. Он выдохнул, потом вдохнул.

Запахло горелым. Необычным. Это был запах не дерева, не свечи, не соломы. Это…

Порох! Кто-то поджег порох!

В страшном ужасе он вскочил с постели и кинулся к восточному окну.

Там кто-то двигался. Мужчины. Сколько их, он не видел. Было почти совсем темно.

Горел только маленький огонек, и он двигался.

Порох!

Смертельно долгую минуту он стоял и трясся. Голые ступни и ноги заледенели. На нем был лишь легкий ночной халат.

Одеваться не было времени. Даже за эту минуту, что он смотрел, огонек подвинулся ближе. А он знает, сколько тысяч фунтов пороху должно взорваться и что будет, когда он взорвется.

Он метнулся к закрытому балкону, который открывался наружу из спальни. Можно выбраться, спрыгнуть на городскую стену, что проходит прямо под ним, а потом убежать через старый фруктовый сад в открытое поле. Высокая городская стена послужит защитой от чудовищной силы взрыва.

Он подскочил к кровати Уильяма Тэйлора и разбудил его.

– М-м-м… – простонал камердинер.

– Надо бежать! – завопил Дарнли, но от страха вышел лишь шепот. Метнулся к балкону и стал вылезать на него через окно.

– Милорд, постойте! Я возьму теплую одежду и веревку и стул, чтоб спуститься. Умоляю, постойте! – Тэйлор решительно принялся собирать вещи, которые считал нужными, не понимая причин столь безумной спешки.

Дарнли не мог ждать. Он повис, вцепившись пальцами в подоконник. Ноги от холода онемели, и босые ступни ничего не почувствовали, когда он спрыгнул, стараясь попасть на верхушку стены. Поскользнулся, потерял равновесие, перевернулся и упал, не разбившись, на замерзшую землю.

Спасен! Темный дом еще стоял, стояла стена, защищая его. Он слышал, как Тэйлор пытается последовать его примеру со всем багажом – стулом, веревками и одеждами, – наделав страшного шуму.

Дарнли бросился бежать босиком через фруктовый сад. Он задыхался, и пот, казалось, застывал прямо на коже, заковывая его в ледяную броню.

Вдруг он на что-то наткнулся. На дерево. Нет, на человека.

– Стой! – сказал человек низким знакомым голосом.

Другие окружили его. Их тут целая компания.

Рука в перчатке грубо схватила Дарнли за плечо, еще кто-то заломил ему руки за спину, прижал, недвижимого, к своей широкой груди в доспехах, подался назад, оторвал Дарнли от земли, и его онемевшие ноги беспомощно задергались в воздухе.

– Не надейся сбежать, – сказал знакомый голос, словно объясняя что-то очень простое. – Придется заплатить долг.

– Какой долг? – пискнул Дарнли.

– Непростительный долг за предательство родичей. Тот, кто предал свой клан и родню, недостоин жизни.

Арчибальд Дуглас!

Слава богу, это не Босуэлл!

– О, кузен, – заныл Дарнли, – не совершайте величайшего преступления, подняв руку на родную кровь! Кровь вопиет к крови, и вы будете заколоты в отместку.

В ответ прозвучал тихий смех. Дуглас приблизил лицо к Дарнли.

– Ты простачок, кузен. Вина будет лежать не на нас. На Босуэлле. – Он обхватил огромными руками тонкую шею Дарнли.

– Нет! Нет! Пожалуйста, прошу, сжальтесь надо мной! Ах, брат, во имя Того, Кто милосерден ко всем в мире, спасите меня!

Дуглас скручивал его шею, не переставая улыбаться. Он слышал, как шея трещит, слышал плач. Дарнли брыкался и извивался, но безымянный мужчина сзади держал его крепко, хоть он и дергал ногами.

Дарнли сопротивлялся так упорно, что у Дугласа заболели руки.

– Долго умирает, – деловито сказал он. – Кто б мог подумать, что у него еще столько сил.

И тут возник Тэйлор, таща стул. Компания повернулась к нему, оставив Дугласа с его партнером держать на весу длинное бледное тело Дарнли.

– Еще один, – заметил Дуглас. – Убейте его.

Тэйлор выронил стул, метнулся в другую сторону, но трое Дугласов поймали его и задушили.

– Хорошо поработали ночку, – одобрил Арчибальд Дуглас. – Положите их.

Они положили тела под грушевым деревом в старом саду и свалили рядом вещи, принесенные Тэйлором, точно жертвоприношение гневным богам своего клана.

Босуэлл долго стоял на безопасном расстоянии, но ничего не происходило. Не погас ли запальный шнур?

– Пойду проверю уложенный порох, – шепнул он Пэрису.

– Нет! – Паж вцепился в грудь Босуэлла. – Не подходите близко! Это слишком опасно!

Босуэлл стряхнул его и быстро пошел назад к дому. И вдруг раскатистый удар страшной силы оглушил его и швырнул наземь. Правым боком он ощутил жар, выглянул из-под руки, наблюдая за превосходящим воображение взрывом. Дом буквально сорвался с фундамента, камни рассыпались – он видел живые языки огня между ровными черными рядами каменных блоков, – и полетели в стороны. Он вскочил на ноги и побежал что было сил среди жужжащих вокруг осколков. Каждый камень при прямом попадании обладал бы эффектом пушечного ядра.

Наконец, выбравшись далеко за пределы досягаемости смертоносного града, он в мрачном восхищении наблюдал за гибнущим домом. Порох обладал ошеломляющей силой. Он мог убить сотню людей, пять сотен…

И все это для устранения одного человека. Но так нужно, чтобы он погиб наверняка. Зло нелегко уничтожить.

Следующий мощный взрыв разрушил строительный материал, из которого был сложен дом, и фонтан огня вырвался через крышу в темное ночное небо.

Что, если бы Мария была там, как задумывал Дарнли?

Потрясенный, Босуэлл двинулся назад в Холируд, пробираясь через околицы и пригибаясь под разрушенными участками стены. Он должен рассказать Марии, что произошло, должен увидеть ее, чтобы избавиться от чудовищного видения, представлявшего ее средь языков пламени.

Люди бежали по улицам с криками, размахивая руками. Натянув на лицо плащ, он бежал среди них. Было слишком темно, чтобы кто-нибудь мог узнать его, но присущая ему осторожность не исчезла даже в таком ошеломленном состоянии.

Он подбежал к задним дверям Холируда в своем крыле дворца, свернул, чтобы пройти в апартаменты Марии, но было слишком поздно. Коридоры наполнились взволнованно переговаривающимися слугами и стражниками. Он не мог рисковать встречей с нею наедине, быстро прошел в свои покои, сбросил одежды и рухнул в постель. Одежда еще не успела отстыть, как раздался стук в дверь. Ворвался дворцовый стражник.

– Что случилось? – спросил Босуэлл, протирая глаза.

– Дом короля взлетел на воздух, и, по-моему, король погиб!

– Эй! Измена! – вскричал Босуэлл, скатываясь с кровати и хватая платье.

Граф Хантли с растрепанными светлыми волосами влетел к нему в сопровождении графов Аргайла и Атолла.

– Надо бежать к королеве! – прокричал Босуэлл, натягивая второй сапог.

Они выскочили в коридор и помчались к апартаментам Марии. Вся передняя была полна перепуганных слуг.

– Как будто из двадцати пушек выпалили! – воскликнула Мария Сетон, хватая Босуэлла за рукав. – О, сэр, что это?

– Откуда я знаю, черт побери! – рявкнул он, отталкивая ее.

Неужто его уже заподозрили?

– Измена! Они идут на нас! – завопил один из французских пажей.

– Так будь мужчиной! – отвечал Босуэлл. – Стой и сражайся!

Дверь внутренних покоев королевы была открыта, она стояла прямо за ней, в одной ночной сорочке, с распущенными растрепанными волосами. Она бросила на него изумленный вопросительный взгляд.

– Какой-то невероятный шум, словно гром или пушка, – поговорила она. – Произошло что-то ужасное? Нападение?

Босуэлл глубоко вздохнул. Она спрашивала его, никого другого.

– Нет. Страшное происшествие. Король мертв. Погиб при взрыве дома, – ответил он.

– Мертв? – Она словно не понимала.

– Мертв, – повторил он, глядя ей прямо в глаза.

– Разве мы знаем? – возразил Хантли. – Мы знаем только, что произошел взрыв. Нам не известен ни масштаб разрушений, ни кто остался в живых. Почему вы так утверждаете? – требовательно пытал он Босуэлла.

– Если он находился в доме – что естественно в такой час и в его состоянии, – у него нет шансов.

«Я позаботился об этом, – подумал он. – Когда мне надо убить, я забочусь, чтобы это было сделано. Но не получаю от этого удовольствия, как все вы, остальные».

Мария прислонилась к мадам Ралле – от горя или от облегчения?

– Пойдите, – тихо сказала она, – пойдите и посмотрите, что случилось.

– Слушаюсь.

«С удовольствием», – подумал он.

Сделал знак остальным и вышел из комнаты.

Мария стояла и смотрела из окна, как Босуэлл с другими мужчинами шли через двор вверх к Кэнонгейт. Вдали слева еще виднелся дым, отмечая место, где стоял Керк-О’Филд. На улицах царила паника.

Дарнли мертв. Как это случилось на самом деле? Случайно взорвался порох или его специально подожгли? Что сказал Дарнли, когда его арестовывал Босуэлл?

– Ваше величество…

Она обернулась и увидела сэра Джона Стюарта Траквейрского, стоявшего позади нее.

– Расскажите мне, что случилось, – слабым голосом попросила она, жестом отсылая других и отводя его в сторону. – Вы ведь там были.

– Нет, ваше величество, не был. – Он выглядел огорченным и взволнованным. – Босуэлл оставил меня здесь, чтобы защитить вас на случай, если Дарнли пошлет к вам убийц. Поэтому я не видел, что произошло. Знаю только… говорят, что сделал Босуэлл со своими людьми. Его… или, верней сказать, говорят, что видели, как он с друзьями ходил взад и вперед по Хай-стрит через Эдинбург, нося порох. Нынче вечером.

– Но он весь вечер был здесь!

– Знаю. Однако те, кому хочется, чтоб люди думали иначе, умело расставили актеров.

Мария задрожала. Значит, нынешним вечером в жертву намечена не только она или Дарнли. Кто-то еще раскрыл замыслы Дарнли с порохом и решил воспользоваться этим, чтобы устранить заодно и Дарнли, и Босуэлла.

Кто? Лорд Джеймс?

Неужто он? Где он сейчас? Сказал, что едет в Сент-Эндрюс, но…

Она рухнула в обморок от потрясения.

Очнувшись, она увидела, что наступил день, наполнив ее комнату сумеречным светом. Попробовала пошевелиться и ощутила сильную тяжесть и боль в животе. Под ней было подстелено что-то плотное и мокрое.

Кто-то обтер ей лицо. Теплая ароматная вода принесла успокоение.

– У вас сильное месячное кровотечение, – сказала мадам Ралле прямо ей на ухо. – Вышло много крови, сгустков и тканей. Но теперь все кончено, боли больше не будет. Позвать Бургуэна?

– Нет.

Он не должен знать. Мадам Ралле догадалась? Но это не должно стать предметом толков.

Ребенка нет. А был ли он? Может быть, все симптомы возникли из-за напряжения, и его вообще не было.

Она истерически расхохоталась. «Не стоило мне ездить в Глазго», – мелькнула в голове безумная мысль.

– Ш-ш-ш… Перестаньте, – велела мадам Ралле, кивая на дверь. – Они подумают, что вы смеетесь над его смертью. Они подумают, что вас это не огорчает. А потом могут задуматься, не известно ли вам больше, чем следует.

«В самом деле, известно, – подумала она. – Мне известно, что он собирался меня убить».

Через час она встала, оделась и немного поела. Надо было приготовиться к новостям, которые должен принести Босуэлл.

– Мадам, – объявил он позже утром, стоя в ее апартаментах среди других лордов, – мы обнаружили нечто странное.

– Среди раскаленных дымящихся камней были найдены искалеченные и обожженные тела его камердинеров, – сообщил Хантли. – А там камня на камне не осталось, дом полностью разрушен. Лежит в развалинах, тлеет и дымится.

– Но короля в доме не было. – Босуэлл возвысил голос. – Нигде не было. Лишь в пятом часу утра мы наконец обнаружили его в восьмидесяти футах от дома.

– Не тронутого огнем, – добавил Хантли.

– Но мертвого, – уточнил Босуэлл. – Мертвого. И голого ниже пояса. Он лежал, подставив срамную плоть черным воронам, с окоченевшими в камень ногами. Рядом с ним лежал его слуга, Тэйлор. А на земле разные вещи – веревка, кинжал, стул, меховые куртки…

– А раны? – спросила Мария.

– Никаких ран, ни порезов, ни синяков, ни ожогов. Просто мертвый, – сказал Босуэлл. – Умерший таинственной смертью.

– Мы отнесли его в ближний дом и пристойно прикрыли. Сейчас его переправляют сюда, и вы получите его тело, – сказал Хантли.

– А мы будем сопровождать вас, – сказал Мейтленд, без предупреждения возникший рядом с нею.

Она чувствовала, что не сможет даже выйти из комнаты, но знала: если откажется, это примут за верное доказательство ее вины. Покои заполнялись людьми с горящими, любопытными, обвиняющими глазами. Все глядели на нее – все, кроме Босуэлла. Единственного из всех, чьего взгляда она ждала, чтобы он поддержал ее. Но Босуэлл нарочно избегал смотреть в ее сторону.

– Хорошо, – проговорила она, опираясь на руку Хантли с одной стороны и Джорджа Сетона с другой, и медленно вышла из комнаты.

Она погрузилась в небытие. Дарнли мертв. Она избавилась от него. Ее глупое решение связать себя с ним взорвалось вместе с домом. Но неестественность смерти означала, что это не простой факт, а чистое избавление.

«Почему он не мог умереть от болезни? – думала она. – Почему именно так? Оставив в наследство тайну и обвинение. Он замышлял убить меня; теперь с него будет снята вина, и он станет мучить меня даже из могилы».

Впереди нее по лестнице шагали Босуэлл и Мейтленд. Куда они идут? Куда принесут Дарнли?

Они привели ее в комнату без окон на нижнем этаже. Обычно ее использовали под склад для скамей, козел и стульев; когда они вошли, слуги выносили все это. В дальнем углу был установлен импровизированный похоронный помост из широких досок на двух козлах. Пара рабочих поспешно развешивала на стене позади черные драпировки.

– Стул ее величеству, – пролаял Босуэлл каким-то грубым, сдавленным голосом.

Мария с благодарностью опустилась на принесенный мягкий стул. Она чувствовала слабость и дрожь.

Двери в конце комнаты распахнулись, в них неподвижно стояли шестеро мужчин в доспехах, с носилками на плечах. На какое-то безумное мгновение показалось, что они вносят изысканное блюдо в завершение угощения на официальном банкете. Именно так стояли перед гостями наряженные в костюмы слуги, гордо держа сахарные замки, или посыпанных золотой пудрою лебедей, или сооруженный из кондитерских изделий лес.

Даже распростертая на носилках фигура казалась сделанной из замерзшего сахара, такой она была белой. Светлые волосы казались позолоченными, все остальное было белым – ночная рубашка и лицо без единой капли крови.

– Пройдите, – сказал Мейтленд, и мужчины быстро зашагали вперед, не глядя по сторонам. Четкий профиль Дарнли проплыл мимо глаз Марии.

Это правда. Он мертв.

Но вместо радости или облегчения ее захлестнул ужас. Видеть его мертвым было чудовищно и страшно. Молодой человек не должен лежать так неподвижно, не должен быть таким обескровленным.

Она медленно встала, оттолкнула протянувшиеся на помощь руки придворных и пошла к помосту, где устанавливали носилки. В изголовье и в ногах стояли высокие свечи.

Восковое лицо притягивало ее к себе со страшной силой, почти приказывая подойти и стать рядом.

Как неподвижно он лежит! В полной и окончательной, в глубокой неподвижности смерти, которой не обладает даже гранит или драгоценные камни и которая начинала сковывать ее живую грудь. Она остановилась перевести дух, словно рядом с ним не могла дышать.

Глаза его были закрыты, и ей сказали правду – следов на нем не осталось. Но он не казался живым; те, кто говорит «мертв, но как будто спит», никогда не видели только что скончавшегося человека.

Простертый на смертном одре, он вдруг снова стал тем сияющим наивным мальчиком, которого она встретила в саду в Уимиссе. Мальчиком, исчезнувшим не совсем, а время от времени проглядывавшим в пьяной, слабой скотине. Что-то от прежнего рыцаря осталось жить навсегда. Теперь они слились воедино – невинность и злодейство. Возлюбленный, который пытался убить ее.

«Не забывай, – думала она. – Он собирался смотреть, как ты лежишь на этом помосте. Но нет – ты должна была обгореть до неузнаваемости».

Теперь, в бледном мерцающем свете, темные пятна болезни вновь начали проступать на белой коже.

«Они уже никогда не исчезнут, – подумала она. – Это расстроило бы его».

Лорды глядели на нее, глаза их ощупывали ее, пытаясь прочесть что-нибудь на ее лице. Предметом расследования оказалась она, а не Дарнли.

И в этот миг происшедшее обрушилось на нее со всей силой. «Это я выставлена здесь на обозрение, а не Дарнли! Даже мертвый, ты стараешься навредить мне!» – думала она. Отвращение, испытанное ею при взгляде на Дарнли, отразилось на лице и было аккуратно отмечено присутствующими.

Позже в тот же день лорды составили письмо от имени Марии для отправки во Францию. Мария покорно, толком не прочитав, подписала его.

«…Когда бы Господь по великой милости Своей не сохранил нас, как мы уверены, для того, чтобы жестоко отмстить за сию таинственную гибель, дабы она не осталась безнаказанной, мы предпочли бы скорее расстаться с жизнью. Дело столь странное и ужасное, что, по нашему мнению, подобного ни в одной стране не слыхали…»

Елизавета. Елизавете надо сообщить.

При мысли о королеве Англии Мария содрогнулась. Елизавета со своими шпионами и посланниками, со своим инквизиторским умом, начнет вынюхивать и попытается повернуть все так, как ей выгодно. Да, если как следует не преподнести это Елизавете, она сможет отсюда извлечь выгоду для себя.

«У меня нет сил сочинять письмо, – подумала Мария. – Я пошлю Мелвилла и доверю ему отвечать на ее вопросы».

Ночь. Ночью – хотя весь день был похож на ночь, – она наконец сможет, или хоть попытается, провалиться в сон. Она попросила мадам Ралле зажечь все свечи, вдруг испугавшись, что бледный разгневанный дух Дарнли поднимается по лестнице и проскользнет к ней в комнату, как он проскользнул во плоти в ночь убийства Риччо. И в то же время хотела остаться одна, когда встретится с ним. И приказала удивленной мадам спать в прихожей.

Заледенев, она неподвижно лежала в спальне. Во дворце было тихо, но то была не спокойная тишина, а, скорее, затишье перед ужасной бурей.

И думать она не могла. Лучше не думать. Она закрыла глаза. А потом услышала звуки: шаги по лестнице. Тихую поступь. Вверх.

«Я готова, – подумала она. – Я не спрячусь от тебя, Дарнли, в каком бы виде ты ни явился».

И все же дрожала, словно лежала обнаженной на улице, на февральском морозе, как он.

Дверь неслышно повернулась в смазанных петлях. Слабый свет от свечи не рассеивал темноту за порогом. Рука придержала дверь, чтобы та не ударилась о стену и не наделала шуму.

Короткие сильные пальцы. Широкая ладонь.

В комнату шагнул Босуэлл. Его движения, его крепко сбитое тело словно прокричали ей: «Спасена!», прежде чем она узнала его лицо.

Подавив радостный крик, она сильно всхлипнула. Он быстро, беззвучно оказался рядом, присел на кровать, схватил обе ее руки, крепко поцеловал, почти до боли обжигая кожу своим горячим дыханием.

– О боже, – выдохнул он ей в ухо, поднимая ее и прижимая к себе, стоя на коленях на прыгающем матрасе.

Они жадно искали губы друг друга, оба желая поговорить, объясниться, но способные лишь целоваться. Ощутив касание его губ, Мария почувствовала, что все ее желания удовлетворены, все мольбы исполнены. Босуэлл был здесь.

Он дернул оборки на вороте ночной рубашки, жадно целуя шею, покусывая гладкую кожу.

Она закинула голову, позволяя его губам скользить по горлу к груди. Одной рукой коснулась его макушки. Волосы были холодные, а кожа горела, как в лихорадке.

Он принялся гладить ее ноги, приподнимая рубашку. Дыхание вырывалось короткими резкими толчками. Но она оставалась странно спокойной, не испытывая возбуждения. Протянула руку и остановила его.

– У меня уже нет ребенка, – проговорила она как можно тише, наклонившись к его уху. – В какой-то момент вечером, все… все… Его больше нет.

Он вдруг прекратил ласки.

– Тогда… стало быть, все напрасно.

Эти слова поразили ее.

– Все… зря, – повторил он, покачал головой и отстранился.

– Нет, не зря.

– Ты не понимаешь… – Он испустил долгий медленный вздох.

– Тогда расскажи мне, объясни все. Почему произошел взрыв? Что случилось, когда ты пытался арестовать его? О, как ужасно было не знать ничего, после того как ты ушел в субботу ночью!

Он повернулся и лег в одежде рядом с ней.

– Никакого ареста не было. Когда я со своими людьми подходил к дому, он решил, что это ты возвращаешься.

Поджег заряд и сбежал. По его замыслу, ты должна была войти в дом и погибнуть. Фитилю предстояло гореть минут десять после твоего прихода.

– Но он убит. Убит после бегства. – Ей надо было знать. – Ты убил его?

– Нет, – отвечал он. – Нет, я не видел его и не прикасался к нему. До самого рассвета, когда вместе с другими нашел тело.

– Так кто же? – Слава Богу и всем святым! Босуэлл не убийца.

– Не знаю. Многие с радостью убили б его, если бы выпала возможность. – Он провел руками по волосам. – А теперь эти люди стараются опорочить нас, уничтожить нас. – Он говорил тихо и настороженно.

– Кто?

– Не знаю. Это словно агония. Все говорят открыто и скрывают свое истинное лицо. Мы в страшной опасности. – Он помолчал. – Ты понимаешь, что теперь этот мертвый мальчишка на помосте связал нас навсегда? Совершено убийство, Мария. Оно таинственно, это убийство, но тайна эта приведет нас к гибели. Мы должны держаться вместе, чтобы выжить.

Он взял ее руки и обвил вокруг себя.

– Прижмись ко мне, – приказал он. – Обними меня и не отпускай, что б ни случилось.

Она ощущала, как к ней прижимается сильное тело; в его тугих мускулах и длинных крепких костях словно заключалось спасение от всех бед. Сами шрамы на его теле выглядели символами силы. Но, положив голову на напрягшееся плечо, она почувствовала, что под стальными мускулами лежат бренная плоть и хрупкие кости.

Глава 50

Мария приказала двору облечься в траур, обеспечив всех черными одеждами. Через неделю после смерти Дарнли был погребен с королевскими почестями по католическому обряду в Холируде, рядом с гробницей Якова V.

Глядя на гроб, установленный пред алтарем, слушая пение, Мария не чувствовала ничего, кроме облегчения от того, что несчастная жизнь его кончена, а потом уколов совести за то, что почти не ощущала жалости. Но он умер как бы от собственной руки, пытаясь сгубить других. При взрыве погибли невинные люди.

Двор замер в оцепенении, все ходили на цыпочках, пока не стало ясно, что заговор погиб вместе с ним и опасности больше не существует. Стыдно было бы подтвердить мнение окружающего мира о Шотландии – варварской стране, населенной дикарями, где ежедневно свершаются отвратительные злодеяния, – и шепоток разрастался, сперва тихо, потом громче: «Покарать негодяев!» Казалось, никто не верит, будто Марии грозила опасность или будто намеченной жертвою преступления мог быть кто-то иной, кроме Дарнли. Умерев, Дарнли обрел величие и значительность, которыми никогда не обладал при жизни. Свершилось цареубийство! Убит король!

В руинах дома нашли бочку – доказательство, что откуда-то – из Холируда? – был спешно доставлен порох. По улицам той ночью открыто расхаживали мужчины, объявляя себя «друзьями милорда Босуэлла», – об этом толковали. Блэка Ормистона, подручного Босуэлла, видели рядом с роковым домом сразу же после взрыва.

Мария со своим Тайным советом предложила награду в две тысячи фунтов за сведения об участниках преступления, хотя она знала, что никого не отыщется. Никого, кроме Дарнли, но это должно оставаться тайной. Ей хотелось защитить его имя ради маленького сына, и ей было известно, что Босуэлл никогда не откроет правду. А кроме него, кто посвящен? Те, кто первыми помогали заложить порох? Да, те ведают… На следующий день после взрыва собравшаяся в Толбуте комиссия лордов открыла следствие.

Неприятное соседство с траурным залом в Эдинбургском замке угнетало Марию. Со стен свисали черные драпри, ровно горели в канделябрах толстые свечи из пчелиного воска. Ей казалось, что она сама похоронена. Постоянная близость со смертью, когда привидения казались столь же реальными, как согбенная фигура мадам Ралле или затянутое вуалью лицо Марии Сетон, преклонившей колени на молитвенной скамеечке, раздражала чрезвычайно. Ей даже снились кошмарные сны, в которых они с Босуэллом были мертвы, а их скелеты обнимали друг друга.

Бургуэн был обеспокоен ее взволнованным мрачным состоянием, приказал ей немедля покинуть покои, как только закончатся похороны Дарнли, и найти здоровое место на открытом воздухе близ моря. Он не раз замечал, что пребывание у воды целительно действует на расстроенное состояние духа.

Брат Марии Сетон Джордж предложил свой замок на Форте, и шестнадцатого февраля Мария с облегчением покинула траурные залы и медленно удалялась от Эдинбурга в тумане, завернувшись в черный плащ с капюшоном.

В тот день, когда Мария выехала из Эдинбурга, рядом с Толбутом появился плакат.

«Бесчестное убийство нашего короля!

Совершенное презренным сэром Джеймсом Бальфуром, развратным графом Босуэллом вкупе с ведьмою Дженет Битон. Королева, зная об этом, поддалась ведьмовским чарам и одобрила сие злодеяние».

Френч Пэрис в ярости сорвал листок и принес Босуэллу, но едва ли не весь Эдинбург уже успел прочитать.

Через два дня на том же самом месте появилось другое:

«Гнусный граф Босуэлл убил нашего короля».

Внизу был нарисован крошка принц Джеймс с молитвенно сложенными ручками, и подпись: «Господи, к Тебе взываю о суде и мести!»

И снова Пэрис сорвал и уничтожил плакат.

В ту ночь на улицах раздался крик. Плачущий голос вопил: «Могущественный граф Босуэлл убил короля!»

Добрые горожане высовывались из окон в глухую тьму и никого не видели. Но слышали эхо: «Граф Босуэлл… граф Босуэлл убийца… убийца… убийца…»

Первого марта появился плакат с изображением Марии, голой по пояс, с русалочьим хвостом, на котором были инициалы MR[3]. Внизу под нею стоял герб графа Босуэлла, окруженный сверкающими кинжалами.

Русалочий хвост означал сирену, Цирцею, проститутку.

Плакат без слов извещал: шлюха и ее наемник – прелюбодеи и убийцы.

Мария сидела на скамейке, глядя на сияющие воды Форта. День был удивительно мягким для марта, солнце светило, в воздухе пахло обещаниями весны, он был прохладным и резким, зеленым, словно тростник, стоящий на страже по берегам у воды. Она куталась в просторный траурный плащ и смотрела вдаль.

Мягкий и вежливый лорд Джордж Сетон подходил к ней сзади. Осторожно тронул ее за плечо, она обернулась и глянула на него.

– Письмо, – сообщил он. – От королевы Елизаветы.

Курьер сперва доставил его в Эдинбург, потом, усталый, поехал дальше, в Сетон-Хаус.

– Посланник еще тут? – спросила она, медля вскрывать пакет.

– Он как раз сейчас закусывает.

– Я желала бы наградить его за труды.

Ей не хотелось распечатывать письмо.

– Он задержится здесь на время, может быть, даже поспит.

– Хорошо. Не позволяйте ему уезжать без моего ведома.

– Слушаюсь, ваше величество.

Он незаметно удалился.

Она взяла письмо с тяжелой печатью. Ей было страшно читать. Она медленно переломила тяжелую фигурную печать и взглянула на строчки.

«Мадам, я столь поражена слухом, душа моя столь встревожена известием об ужасном и гнусном убийстве Вашего супруга и моего кузена, что я не в силах писать; и все же не могу скрыть, что скорблю о Вас более, чем о нем. Я не исполнила бы долга Вашей преданной кузины и друга, если бы не предупредила Вас о необходимости беречь Вашу честь, а не глядеть сквозь пальцы на тех, кто, как думают многие, оказал вам сию услугу. Я советую Вам принять дело близко к сердцу и показать всему миру, что Вы – благородная государыня и добропорядочная женщина. Я говорю это горячо не потому, что усомнилась в Вас, но из искренней любви к Вам».

Мария уронила письмо на колени. Лист наполовину свернулся.

«Как я могу покарать преступника? Он сам себя покарал, – думала она. – И ради своего ребенка я не могу рассказать об этом!»

Королева-девственница никогда, никогда не сможет понять такого запутанного и смутного дела.

Она вдруг схватила язвительное откровенное письмо и отшвырнула его. Ей хотелось бы уступить, и в любой другой стране, в любой другой ситуации она так бы и сделала.

Но здесь, здесь, похоже, ничего нет, кроме бесконечных заговоров и убийств… может быть, в Англии Дарнли остался бы нормальным человеком. Но что-то случилось, как только он прибыл сюда. Что? Если Елизавета знала его нормальным, она не поймет, во что он превратился, каким стал. Не поймет и масштабов преступления.

Позади мягко прошуршали шаги. Она оглянулась и увидела курьера. Да, она просила его обождать. Но вряд ли сможет поведать ему, о чем думала. Она поспешно спрятала измятое письмо, понадеявшись, что он не заметил.

– Я благодарю мою добрую сестру и кузину за ее любезные и полезные советы, – проговорила она, тщательно выбирая слова. – Она мудрая и хорошая советчица. Я счастлива иметь такого друга в столь несчастливые времена. – Мария подняла руку и показала Елизаветино кольцо, которое все еще носила. – Я намерена сделать все, что она предлагает, и еще многое кроме того.

Курьер поклонился.

– Нет ли еще чего, что я мог бы по вашему соизволению лично передать ее величеству?

– Только то, что я надеюсь и умоляю ее оставаться мне доброй сестрою и другом, – сказала Мария.

Она возвратилась в Эдинбург, к плакатам и обеспокоенным людям. Дарнли не упокоился в могиле, а, кажется, вновь и вновь, все настойчивей заявлял о своем присутствии. Горожане, похоже, с нетерпением ждали ночи, когда снова появятся плакаты и призрачный глашатай, которого никто не в силах поймать. Мария слышала эхо воплей с Кэнонгейт: «Босуэлл… Босуэлл… Босуэлл убил короля!»

Неожиданно был выслежен и убит жалкий прислужник Джеймса Бальфура, а сам Бальфур бежал из города.

– Ходят слухи, что его прикончили из-за того, что он слишком много знал о первом замышлявшемся убийстве, – сказал Марии лорд Джеймс, только что вернувшийся из Сент-Эндрюса. – Теперь вопрос – кто его убил? Бальфур? Почему вы не арестовали его?

– Почему я должна его арестовывать? – спросила Мария. – На каких основаниях?

– По подозрению в убийстве! В плакатах называется его имя!

– Ох, в плакатах, – с отвращением молвила она. – Что ж, мы теперь будем вершить суд, позволяя каждому, кто чересчур труслив, чтоб говорить при свете дня, анонимно бросать обвинения под покровом тьмы? Это позор! Кроме того, мы должны действовать по закону. Пора здесь воссиять солнцу цивилизации и разогнать тьму, в которой прячутся убийцы.

– Эти плакаты идут из Франции, – объявил лорд Джеймс. – Одна из тех модных новинок, которые столь привлекают вас в нарядах и в музыке. – Он помолчал. – А как насчет Босуэлла?

– Что с ним?

Лорд Джеймс издал пренебрежительный звук, разгладил аккуратную бороду и посмотрел ей прямо в глаза:

– Вы хорошо знаете, что с ним, – и вновь помолчал. – Его имя тоже стоит на плакатах. И глашатай его выкликает. Есть свидетели, что в ночь убийства он находился поблизости, его видели, когда он вместе с своими людьми через весь город таскал бочки с порохом.

– Плакаты! Глашатай! Если они назовут лорда Джеймса Стюарта, графа Меррея, вы поверите с такой же легкостью?

– Мое имя никогда не упомянут по подобному поводу.

– Нет, конечно; вы слишком умны, чтобы открыто приложить руку к какому-нибудь деянию! Но глядите сквозь пальцы на деяния прочих, что, может быть, еще хуже. Разве не вы согласились в Крэгмиллерском замке «смотреть сквозь пальцы»?

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

От этих слов ее прохватил озноб. Он не отвечает за свои прежние обещания и дела; да, он их отрицает. А как доказать обратное? Он лжет, несмотря на свои религиозные разглагольствования. И он опасен – опасней любого хладнокровного наемника, вооруженного кинжалом.

Ей надо было сесть. Она чувствовала себя слабее и изможденней, чем после рождения ребенка или даже после болезни в Джедбурге.

– Так, стало быть, нет? – устало спросила она.

– Кроме того, во всех этих плакатах содержатся более серьезные обвинения, – продолжал он, приблизив к ней лицо. – Я заметил, что вы даже не упоминаете об этом. В них намекают, что вы с графом Босуэллом любовники.

Ее охватил ужас. Значит, это тоже будет расследоваться, не сойдет за клевету.

– Я считаю, что изображение вас полуобнаженной наносит урон королевскому достоинству, – заявил он. – Странно, что вы не протестуете и не считаете себя оскорбленной.

– Я не видела, – слабо проговорила она.

– Хотите взглянуть? Я принес с собой.

Он не знал жалости. Он хотел, чтобы она увидела, надеялся сломать ее.

– Если пожелаете. Я предпочитаю не видеть грязных рисунков.

Он с торжествующим видом нырнул в двери маленькой комнатки и появился, неся плакат. Она невольно задохнулась.

Он был большой, почти в квадратный ярд. Цвета яркие, рисунок ужасающе груб. В верхней части русалка, обнаженная до пояса, как и говорил Джеймс. С длинными волосами, в короне. В правой руке какой-то цветок на длинном стебле, в левой – свиток. Чтобы никто не ошибся, рядом с русалкой стояли буквы MR.

Под нею был нарисован заяц – фамильный герб Хепбернов, с буквами JH – Джеймс Хепберн, – в окружении сверкающих мечей.

– Прелесть, правда? – сказал Джеймс.

– Что там у нее в руке? – спросила Мария.

– И это все, что вы можете сказать? – Джеймс отступил назад и поднял плакат. – «Что там у нее в руке?» Боже милостивый! Лучше мог бы быть лишь вопрос: «Этот мужчина спит в вашей постели?»

– Как вы смеете! – воскликнула она. – Вы допрашиваете меня, словно я преступник или подозреваемый!

– Очевидно, именно так, – сухо сказал он. – Иначе бы этого плаката не было. А теперь скажите мне, если нуждаетесь в помощи, чтоб прояснить дело, – это правда? Граф Босуэлл ваш любовник? Он убил короля?

– Нет!

– Нет на оба вопроса или только на один? И на какой именно?

– Граф не убивал короля. И он мне не любовник!

– Тогда кто убил короля?

– Я не знаю.

– И даже не интересуетесь? Если не знаете, – а я вам верю, – стало быть, не желаете, чтобы человек, без колебаний свершивший цареубийство, сбежал и остался на свободе. Он способен вновь нанести удар.

– Может быть, это не цареубийство, а просто несчастный случай. Король вышел из дома…

– Мария, ради всей любви, которую мы питали друг к другу, ради любви к нашему отцу, умоляю вас отыскать убийцу. Не совершайте ошибки, думая, что все обойдется, как с убийством Риччо, – канет и забудется. Нет. На сей раз все должно быть вынесено на свет. – Он швырнул плакат на пол.

Он казался измученным, теперь она видела, что движения его были усталыми и скованными. Да, когда-то они любили друг друга, до появления Дарнли. Джеймс был прав насчет Дарнли; и, скорее всего, в нынешнем деле тоже прав.

– И граф Леннокс требует разбирательства, – призналась она. – Но как я могу приступить к разбирательству? Никто не хочет говорить правду!

– Вам следует довериться советам секретаря Мейтленда, – сказал Джеймс. – Не полагайтесь на Босуэлла. Он зол и раздражен. Единственное, что он сделал в ответ на плакаты, – окружил себя полусотней головорезов и шатается по улицам, заявляя, что омоет руки кровью каждого, кто посмеет бросить обвинение ему в лицо. Не позволяйте ему руководить. Мейтленд…

– А вы? Разве вы мне не поможете?

– Разумеется, но одна из причин, по которой мне надо было сегодня вас видеть, состоит в том, чтобы попросить паспорт для поездки на континент на несколько недель.

– Сейчас?

– У меня дело…

– Кажется, ваша жена быстро поправилась?

Лорд Джеймс снова намерен отсутствовать. Значит, предвидит неприятности. Уедет, потом вернется. Когда?

– Я отказываю вам в паспорте, – сказала она.

Пускай остается здесь, он ей нужен. Если он в самом деле так печется о Шотландии…

– Теперь вы поступаете столь же капризно и самонадеянно, как ваша кузина Елизавета. Помните, как она отказывала вам в паспорте?

– Это совсем не то же самое!

– Возможно, и нет. Но я лучше смогу послужить Шотландии за границей. Буду рад взять на себя миссию во Франции, поговорить с ними лично. Я отлучусь ненадолго.

Торгуется, точно лоточник. Сейчас предложит привезти ей из Парижа шелковые вышивки и новые выкройки.

– Я знаю, вам нравятся золотые нитки, которых здесь не достать, и обшитые пуговицы…

Она расхохоталась.

– Прошу прощения, – сухо проговорил он.

Ему очень хочется уехать. Он что-то знает. Может, и лучше, если уедет. Им с Босуэллом будет свободней действовать. Мысль о Джеймсе, который следит за ними, анализирует каждый их взгляд, пугала.

– Очень хорошо, – разрешила она. – Можете ехать. Но прошу вас остановиться по дороге и переговорить с королевой Елизаветой. И, – добавила она с улыбкой, – мне бы очень хотелось, чтобы вы привезли гранатовых пуговиц! – Они были чрезвычайно дороги и редки.

Мария отчаянно жаждала видеть Босуэлла. Но он намеренно держался подальше; все глаза следили за ней, когда она совершала траурные обряды. До двадцать второго марта, сороковин после смерти Дарнли, ей следовало как можно дольше сидеть в траурных покоях.

Но при смуте на улицах, при потоке дипломатической корреспонденции, при необходимости удовлетворять срочные требования графа Леннокса она, по крайней мере, имела возможность встречаться с советниками, среди которых Босуэлл, разумеется, занимал одно из первых мест.

И когда наконец в начале марта Босуэлл предстал перед нею даже без Мейтленда, Аргайла или своего шурина Хантли, она поняла, что прошло очень много времени, почти целая жизнь, с тех пор как он приходил к ней в спальню в Холируде. Его рыжеватые, стоявшие торчком волосы пламенели на фоне задрапированных стен, огоньком жизни в покоях смерти. Он неловко стоял и глядел на нее.

Она без слов обняла и поцеловала его. Теперь даже прикосновение к нему ошеломляло. Они избегали друг друга настолько, что не осмеливались даже переглянуться в присутствии посторонних, а посторонние присутствовали всегда.

– Босуэлл, Босуэлл… – бормотала она, ощущая рядом его тело, в первый раз за все время смятения чувствуя прилив сил. Она была вынуждена пребывать в полном одиночестве.

Он нежно отвел руки, обнимавшие его за шею.

– Нельзя. Не сейчас.

Она должна получить его, иначе умрет! Она хочет, чтоб он держал ее, хочет прикасаться к его телу, к обнаженной плоти, лежать с ним, принять в себя, пока единственным ощущением не останется грубое наслаждение. Она вновь притянула его и поцеловала. Может быть, он передумает. Она заставит его.

– Нет. – Он отказывался, и у нее не было выбора, кроме как отпустить его. – Разве ты не видела плакатов, не слышала обвинений? Они знают.

– Не знают.

– Нет, знают. Единственная наша надежда – вести себя открыто и достойно, пока мысль эта не умрет сама собой. А жена моя заболела…

– Твоя жена? При чем тут ее болезнь? – Она вдруг преисполнилась некрасивыми подозрениями. – Она беременна?

– Нет. Но, Мария, любовь моя, в такой момент мы должны заручиться всею поддержкою и сочувствием, каким только можно. Ты должна оставаться опечаленною вдовой, а я – заботливым мужем. Мы не можем позволить себе превратить во врага графа Хантли, твоего канцлера и брата моей жены.

– И графа Леннокса, отца моего мужа, – глухо добавила она, садясь на мягкую скамью. – Он требует следствия и суда.

– Так и должно быть. – Босуэлл осторожно подвинул стул и уселся в добрых десяти футах от нее. В любой момент кто-нибудь мог «случайно» войти.

– Я написала ему, спрашивая, как я могу подвести кого-либо под суд, когда в плакатах указывается столько имен. Дженет Битон твоя старая любовница…

Он издал тихий, мягкий смешок.

– Черный Джон Спенс, кто бы он ни был.

– Прихвостень Бальфура.

– Сам Бальфур, несколько моих фразцузских придворных. Но знаешь, кого он желает подвергнуть допросу?

Босуэлл покачал головой и повесил ее, подперев с обеих сторон руками.

– Тебя. Он хочет, чтобы тебя допросили.

Босуэлл взглянул на нее:

– И что же?

– Я согласилась. Что я еще могла сделать? Пробовала привязать это к заседанию парламента, но он требует суда немедля, законного и как можно скорее. Двенадцатого апреля ты будешь обвинен в убийстве и предстанешь перед судом.

Он расхохотался.

– И кто станет моими судьями?

– Твои коллеги. Графы Аргайл, Хантли, Аран и Кессилис. Лорды Линдсей и Семпилл. Белленден, Болнейвс, Макгилл и Питкерн Данфермлайнский.

– Оба наших шурина будут заседать в суде? – недоверчиво переспросил он. – И как это поможет обелить наши имена? Я тебе вот что скажу: если они посмеют объявить меня виновным, я сделаю с ними то же самое!

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду… что мы еще многого не знаем. Кто задушил короля? Не я. Но и тебе, и мне известно, что требовался не один человек, чтобы по приказу больного натаскать в подвал пороху, которого хватило бы для уничтожения дома старого настоятеля. И нам также известно, что кто-то зашел весьма далеко, оставляя фальшивые улики, связывающие меня с преступлением. Они аккуратно позабыли бочку за дверью, чтоб было похоже, будто ее подтащили и бросили, увидав, что она в дверь не проходит. Но истина в том, что бочка, действительно не проходящая в обычную дверь, велика непомерно, и, будь она полна пороху, никто не сумел бы ее подтащить, даже на самом сильном муле. Нет, бочку пустой приволок некто, весь вечер шатавшийся, упоминая мое имя. Некто, тщательно продумавший, как обвинить меня. И это не Дарнли. Это кто-то другой, кто-то – может быть, не один, – задумавший уничтожить всех нас троих. Дарнли должен был погибнуть при взрыве, а мы с тобой нести за это вину. Меня должны лишить должностей, а тебя – что? – сместить с трона? Это было немыслимо, пока не появился малютка принц, которого можно короновать вместо тебя.

И внезапно все обернулось не просто догадками Босуэлла. Она вдруг сильно перепугалась.

– А как мы узнаем, кто эти люди? Как нам защититься от них?

– В свое время узнаем. Единственный способ защиты – ничего им не выдавать, ничего не говорить, хранить наши тайны.

Она стиснула руки. Она были холодны как лед.

– Какой сегодня день? – слабым голосом спросила она наконец.

– Восьмое марта, – ответил он.

– Завтра годовщина убийства Риччо. Кошмар тянется целый год.

– Даже не позволяй себе гадать, сколько он еще может продлиться. Сколько бы ни было, мы проживем дольше. Мы должны его пережить.

Он поднял обе руки и погладил ее по голове, по обеим щекам, легко и нежно.

– У нас много врагов, но мы всегда это знали. Одни метят в тебя, другие в меня. А когда мы соединимся в одно целое, может возникнуть еще третья партия недругов. Но это не имеет значения.

– Ты не должен делать мне предложение о браке мимоходом, произнося его среди других фраз, – заметила она. – Оно, несомненно, заслуживает отдельного произношения.

Босуэлл вновь отстранился и взял обе ее руки, холодные и нежные, в свои.

– Словно лилии, – проговорил он, целуя каждую поочередно. – Милостивейшая моя государыня, пожелаете ли вы отказаться от лилий на своей старой мантии, от воспоминаний о Луаре, от французского исповедника? Пожелаете ли вы жить моей жизнью и стать моею женой? Я могу предложить вам песни, которые распевают на границах, могу взять вас в плавание по морям, на север, до самых Оркнейских и Шетландских островов и Норвегии. Я могу разрешить вам гоняться со мной за бандитами и ночевать в чистом поле.

– Ради тебя я откажусь от всего, кроме моей веры, – сказала она. – Не проси этого. Но – ах! Я пойду за тобой на край света в одной нижней юбчонке. Мне ничего не жаль потерять.

– Ш-ш-ш. Не говори о потерях. Если действовать быстро, не будет никаких потерь. – Наконец он поцеловал ее, и губы ее раскрылись, как цветок. – Я ошибался, считая, что надо повременить. Отсрочки только ухудшат дело. Нам надо быть смелыми и решительными.

– Мой искуситель, – молвила она, касаясь его лица так, словно оно было выточено из хрупкой слоновой кости. – Как ты прекрасен.

Он резко рассмеялся. Никто, даже мать, никогда не называл его прекрасным.

– Моя дорогая Мария, – выдохнул он, – я хорошо знаю, что не прекрасен и даже не симпатичен. Но я люблю тебя еще безумней, чем думал. Ибо я, должно быть, безумен, если решился на это. – Он склонил голову и поцеловал поочередно ее груди, раздвинув края халата. Он целовал их медленно, касаясь губами и языком. – Детали предоставь мне, – пробормотал он. – Доверься мне, и я прослежу, чтобы никто не смел упрекнуть тебя в том, что ты станешь моей женой. Пусть весь позор ляжет на меня.

Они пошли к кровати и взобрались на нее. Он мельком заметил, что она застелила ее надушенными гладкими простынями и что подушки свежи и взбиты; улегся на них, протянул руки и заключил ее в объятия. Изящное, похожее на раковину ушко оказалось совсем близко. Он коснулся его губами.

– Доверься мне, – повторил он, и слова исказились в ее ухе. – Мы станем мужем и женой. Уже ничего нельзя повернуть назад.

Вздохнув, он перевернулся и лег на нее, ощущая великолепные формы ее тела. Каждый раз, когда он занимался с нею любовью, она оказывалась иной. Какой обернется нынче?

Словно читая его мысли, она заворочалась и принялась расстегивать его рубашку. Пробежала пальцами по груди, положила на нее голову. Пышные, сладко пахнущие волосы упали ему на грудь, напоминая на ощупь бархат.

– Я твоя возлюбленная, твоя рабыня, приказывай, чего пожелаешь. Скажи, что делать, и я все сделаю.

Он принялся тихонько отдавать указания, просто чтобы испытать ее.

– Поцелуй шею… впадину на ключице… шрам на животе…

Губы коснулись раны, оставленной мечом Джока-Заповедника; губы, мягкие и жадные на этой нежной чувствительной плоти, волновали его больше любого когда-либо испытанного прикосновения. Он едва мог сдержать стон наслаждения. Он предпочитал заниматься любовью беззвучно, но слышал, как из уст его вылетают звуки, стоны, неясные крики, когда она ощупывала тело сладкими губами. Он тонул в наслаждении. Он отдался ему и позволил ей распоряжаться собою.

Потом он оживет, начнет трепать ее вспотевшие волосы, пока они не рассыплются и гладко не прильнут к голове, будет плескать прохладной розовою водою на ее груди и растирать; потом, лежа бок о бок, заключит ее в крепкие объятия и покажет, как можно сливаться телами, чтобы никто не взял верх, никто не стал господином, оба были равны. Лежа сейчас спокойно, имея возможность смотреть в ее лицо, слушать ее дыхание, он решил доставить ей высочайшее наслаждение, какое бывает на свете. Она изгибалась, стонала, кричала, и, наконец, расплакалась, доставив ему радость.

Они заснули, как дети, в объятиях друг друга.

Позже они подписали тайный брачный контракт, связавший их воедино. Она отдала Босуэллу богатые старые церковные ризы, расшитые мантии настоятеля и приказала сшить из них новые одежды, чтобы явиться на суд. Она также подарила ему любимого коня Дарнли и настояла, чтобы он ехал в суд на нем.

– Ты невиновен, и мы должны заявить о твоей невиновности всему миру! – сказала она. – Никаких недомолвок, никаких извинений.

– Ты говоришь, как истинный пограничник, – заявил в восхищении Босуэлл.

Но он хорошо знал, какое несметное множество пограничников закончило жизнь в петле за свою смелость.

Глава 51

Босуэлл потянулся в постели. В ту ночь сон не шел, да ему и не хотелось спать. Он смаковал часы одиночества, чтобы подумать и разработать план. Тьма расстелила ему роскошную простыню, поглотила окружающую круговерть. Он весь день был среди людей. Наступало двенадцатое апреля – день суда.

Он встречал его с радостью. Покончить со всем. Против него нет никаких доказательств по одной простой причине – никто, кроме Леннокса, не желал слишком пристального расследования дела. Он имел в своем распоряжении запертый в серебряной шкатулке бонд, подписанный лордами, согласившимися избавить Шотландию от такого короля, как Дарнли. Он составлен в подобающих общих выражениях, но ни в одном бонде не найти слова «убийство»; и в бонде Риччо его не было.

Мортон отдал ему бумагу – Мортон, воздержавшийся от активного участия и действовавший только через посредников. Но в бонде стоят преступные подписи: Мейтленд, Аргайл, Хантли, Мортон, Дуглас, лорд Джеймс. Нет, им было б весьма желательно умиротворить злобный дух Дарнли. Пусть упокоится.

По всем правилам Дарнли сам должен был бы предстать пред судом. Он замышлял убить собственную жену, королеву.

Королева… Королева должна снова выйти замуж. Они начнут кампанию по поискам нового мужа, со скучнейшим хороводом французских посланников и гонцов из Испании, а может быть, вновь с предложением Елизаветы насчет Роберта Дадли. Этому не бывать. Она любит его, Босуэлла. Пути назад нет, ибо в любом случае рано или поздно их связь выйдет наружу. Они с королевой поженятся. Другого пути нет, даже если бы он ее не любил.

– Боже, храни королеву, – пробормотал он, ворочаясь в постели.

«Теперь мне надо найти способ осуществить это, – думал он. – Какой-то способ, который покажет, что мы идем на это не столько по собственному желанию, сколько на благо Шотландии.

Я устал. Устал бороться. Но лишь одна эта последняя битва, и все будет кончено».

На оконном стекле возникли слабые красные полосы, словно рука скелета. Близился рассвет.

Снаружи, у дворцовых ворот уже к шести часам собралась огромная толпа. Прямо через нее пробирался провост – начальник военной полиции Бервика, – доставляя письмо королевы Елизаветы. Он не мог добраться до входа и с большим трудом привлек внимание стражи.

– Прошу вас, я привез официальное и срочное письмо от ее величества королевы Елизаветы королеве Марии, – сказал он.

Стражник покосился на него.

– Я не могу взять письмо. Ее величество еще спит.

К девяти часам толпа разрослась так, что вся улица, от ворот дворца до Толбута, где должен был состояться суд, кишела людьми. Апрельский день выдался мягким и теплым, небо было чистым, с бегущими тонкими облачками. Окна высоких каменных домов стояли распахнутыми, и почти столько же людей, сколько на улице, выглядывали из них, утвердив локти на подоконниках, глубоко вдыхая ароматный сладкий воздух.

Провост увидел Мейтленда, пробирающегося к нему.

– Граф Босуэлл сообщил, что вы доставили письмо королевы Елизаветы. Но он считает, что королева не сможет прочесть его до вечера. Она еще почивает.

Мейтленд не предложил взять письмо и не пригласил его во дворец.

Изумленный провост увидел большую компанию мужчин, собравшихся в переднем дворе и садящихся на коней, в сопровождении сотен солдат с аркебузами – людей Босуэлла. Потом вышел сам Босуэлл в золотых одеждах и взобрался на гигантского боевого коня. Это был конь Дарнли!

Люди вокруг забормотали:

– Это его лошадь, покойника, а в седле Босуэлл!

– Где ж он еще скачет вместо того мальчишки? – раздались громкие крики и смех.

– Где пожелает и когда пожелает!

Провост поднял глаза и увидел Марию, сонно помахивающую Босуэллу из башенного окна. Тот повернулся в седле и ловко отсалютовал ей. Потом закинул голову и расхохотался громким хриплым смехом.

«Так вот как она почивает, – подумал провост. – И отказывается принять письмо королевы Англии, виляя хвостом перед любовником».

Босуэлл проехал прямо мимо него, величественный и могучий. Вокруг него аркебузиры образовали живую ограду, ощетинившуюся оружием.

Тепло апрельского дня ничуть не просачивалось в холодный каменный Толбут, где Босуэлл занял теперь свое место, чтобы защищаться. На скамьях восседали пятнадцать судей трибунала, председательствовал граф Аргайл, а судебный клерк Белленден вел протокол и распоряжался процедурой. Присутствовал весь шотландский двор, за тремя примечательными исключениями – самой королевы, лорда Джеймса Стюарта и графа Леннокса.

Граф прислал двух представителей – Кроуфорда и Каннингема. Каннингем зачитал бумагу от Леннокса, где было заявлено, что «его лордство не может присутствовать по причине лишь недавнего получения уведомления и из опасения за свою жизнь, ибо получил отказ в просьбе привести с собой стольких сопровождающих, сколько считает необходимым для собственной безопасности. Посему он настаивает, чтобы суд был отложен на сорок дней или на срок, достаточный для поисков доказательств, подтверждающих обвинение против убийц, каковых он требует заключить в тюрьму, покуда не подготовится к обвинению в их адрес».

Босуэлл издал презрительный смешок.

– Сперва он настаивает на суде, требует, чтобы он состоялся до заседания парламента. Теперь излагает причину отсутствия и просит, чтобы «убийцы» – непоименованное множество – сидели под замком, пока ему не будет угодно выступить против них с «доказательствами». Слыхивал ли когда-либо хоть один суд столь нелепые требования? – Насмешливая его речь вызвала общий смех.

– Может, любого, обвиненного в любом преступлении, следует запирать на замок по прихоти одного человека, просто на случай, если тот пожелает тем временем выдвинуть против него обвинение? Стыдно, джентльмены! Это графа Леннокса надо держать под замком – за слабоумие!

Он медленно повернулся кругом, озирая ряды уставившихся на него людей. Их разноцветные плащи сверкающими пятнами выделялись на тускло-коричневом фоне деревянных скамей.

– Тем не менее, хоть графа здесь нет и формально обвинить меня некому, я с удовольствием отвечу на любой вопрос, который вам угодно будет задать. Ибо прежде всего желаю смыть с себя обвинение в преступлении.

С десяти утра до семи вечера собравшиеся обсуждали «чудовищное злодеяние», но никто не смог предложить ответа. Никто не знал, кто его совершил, зачем его совершили, сколько людей было замешано и даже кто был намечен жертвою заговора. Наконец усталый и голодный граф Аргайл прекратил разбирательство.

– Вы оправданы, – объявил он. – Обвинение отсутствует, и свидетельств против вас не приводится. Вы свободны, можете идти.

– Благодарю вас, милорды и друзья, за терпение, – сказал Босуэлл. – Я уверен, что вы проголодались. И настаиваю, чтобы вы присоединились ко мне, как гости, за ужином в таверне Эйнсли, как только соберете вещички. Хвала Господу! – Он сделал преувеличенный благодарственный жест и накинул на плечи плащ.

Таверна была большая, из нескольких смежных комнат. В одной, самой дальней, поставили длинный стол, положив доски на козлы, чтобы усадить компанию, которую привел с собою лорд Босуэлл. Эйнсли, хозяин, хлопотал, устраивая важного графа, начинавшего, кажется, править городом. Он вошел, словно направлялся куда-то еще, на приятную неожиданную встречу.

– Я хочу утолить жажду всех и каждого, – заявил Босуэлл, – лучшим вином, какое у вас имеется; пусть пьют, кто сколько может. Тем, кто предпочитает эль, с радостью предложу, сколько душе угодно. А после обеда подайте виски. – Он заметил взгляд Эйнсли и заверил: – Цена не имеет значения. Что до еды, я пожелал бы барашка и говядину, самую лучшую, разумеется. Белого хлеба. – Он кивнул при появлении гостей. – Рассаживайтесь, друзья.

Они осторожно уселись, пока Эйнсли с подручными зажигали посреди стола свечи. Свет разгорался, и с того конца, где сидел Босуэлл, стали видны лица. Рядом расположился Мортон с суровыми горящими глазами, с другой стороны – Аргайл. Остальные – добродушный блондин Хантли, серьезный Сетон, Кессилис, Сазерленд, Ротс, Гленкерн, Кейтнесс, Бойд, Синклер, Семпилл, Олифант, Огилви, Росс, Херрис, Хьюм – вопросительно смотрели на Босуэлла. Другие, на дальнем конце стола, выжидали.

– Друзья мои, не глядите так хмуро, – проговорил Босуэлл, вставая. – Сегодня ночь моего освобождения от грязного набора лжи и подозрений. Благодарю вас за все, что сделали вы для спасения чести моего имени, имени Джеймса Хепберна, никогда не нарушавшего клятвы верности, и не судимого за предательство, и получившего оправдание, так что и я и потомки мои могут жить гордо. – Он поднял стакан. – Прошу вас выпить. Выпьем за честь. Выпьем за храбрость.

Он сел. Он был в изнеможении. Бессонная ночь, нервное напряжение перед надвигающимся судом – все это начинало сказываться. Ему казалось, что он вот-вот рухнет, потеряет сознание, погрузится в себя. Он принудил себя вновь исполниться сил. Еще многое оставалось сделать.

Он принялся жадно есть принесенную и поставленную перед ним говядину с хлебом, едва сдерживаясь, чтобы не рвать еду зубами. Заметил, что и другие, сперва скованные, последовали его примеру, слышал стук ножей по оловянным блюдам – личных ножей, ибо каждый мужчина ел с собственного кинжала. Потом увидел, что Эйнсли несет еще кувшины вина и эля и забирает пустые. Хорошо. Им надо как следует выпить нынче ночью.

На столе сменялись кувшин за кувшином, шум становился громче. Мужчины даже начинали смеяться, расслабились, положили ножи на тарелки, набив желудки, откидывались назад, свешивали кружившиеся головы.

– Добрая ночка, – заметил Хантли, редко высказывавший свое мнение. – Теперь, будем надеяться, духи успокоятся.

– Ну да, – подтвердил Мортон, проливая вино на бороду, где оно исчезало в густых волосах. – В Шотландии духов полным-полно, пускай водят компанию друг с дружкой. Теперь Риччо с королем снова могут играть в теннис. Хо-хо!

– Упокой, Господи, их души. – Босуэлл надеялся, что это прозвучало убедительно. Потом кивнул Аргайлу.

Были доставлены восемь бутылей горского виски из поместий Гордона.

– Давайте теперь испробуем лучшего в Шотландии виски, – предложил Босуэлл, кивая в сторону своего шурина Хантли, покрасневшего от гордости.

Стаканы были вытерты, бутыли пущены по кругу. Душистая коричневая жидкость обожгла горла и протрезвила головы.

Босуэлл не пил, хотя поднимал стакан и притворялся, что отхлебывает. Не пил он и вина. Он ждал.

Когда через полчаса вся компания напилась и принялась тепло улыбаться ему, он поднялся и мягко заговорил:

– Джентльмены, друзья и товарищи, я желал бы заручиться вашею помощью. Я знаю, за границей могут найтись люди – невежественные дураки, которые не понимают Шотландии, никогда не пробовали нашего виски, не ели нашего хлеба, – готовые посмеяться над нами и посчитать, будто мы не способны ни творить правосудие, ни управляться своими силами. Они усомнятся в нынешнем расследовании, поставят под вопрос честь каждого из нас. Чтобы избегнуть сего, чтобы защитить всех нас, прошу вас подписать следующий документ.

Он развернул его. Он с усердием и тщательностью сочинял его на рассвете, ибо ставил тут величайшую в своей жизни ставку.

«Мы, нижеподписавшиеся, признаем, что благородный и могущественный лорд Джеймс, граф Босуэлл, будучи не только опороченным и обвиненным плакатами и иными способами, клеветнически измышленными его недоброжелателями и тайными врагами, в совершении и сопричастности к злодейскому убийству короля, покойного супруга ее королевского величества, но также представший за упомянутое убийство перед судом вследствие нарочитых посланий, направленных ее величеству, и выражавших сие требование и желание графа Леннокса, и допрошенный и судимый благородными дворянами, равными ему по происхождению, и иными вельможами доброй репутации, признан непричастным и невиновным в упомянутом злодействе и полностью оправдан.

Сие обязывает всех и каждого, честью, верой и словом, в любом случае, ежели кто-либо станет и далее клеветать и обвинять упомянутого графа Босуэлла в участии в том злодейском убийстве, когда правосудие оправдало его, нас самих, наших родичей, друзей, слуг и прочих встать на его сторону, защищая и поддерживая в противостояние любому, кто словом и делом намекнет на его бесчестие или бесславие».

Мужчины кивнули. Что ж, теперь можно свернуть бумагу и дать им на подпись? Свет слабый, они много выпили, может, и не заметят второй, ужасающей части. Нет. Если они не будут знать, что подписывают, это бесполезно. Кроме того, его репутация зиждется на открытости и прямоте.

– Благодарю вас, – продолжил он. – Но в бумаге содержится еще один пункт, касающийся того, что, безусловно, у каждого на уме в эти скорбные дни. Королева лишилась супруга во цвете юных лет, имея лишь одного ребенка, способного ей наследовать. Иностранцы вновь попытаются прибрать нашу страну к рукам, воспользовавшись несчастьем.

Теперь остается выкладывать.

– Так что я продолжаю, с вашего позволения:

«Еще взвесив и обдумав настоящее положение и тот факт, что государыня королева лишилась супруга, в каковом удручающем состоянии общее благо родной нашей страны не дозволит ее величеству оставаться и пребывать, а, напротив, потребует со временем от Ее Величества намерения вновь вступить в брак, в каковом случае преданная и верная служба упомянутого графа Босуэлла, в то или иное время совершенная для ее величества, и прочие его достоинства и добродетели могут подвигнуть государыню королеву снизойти, оказав предпочтение одному из своих подданных перед иностранными принцами, до брака с упомянутым графом Босуэллом, каждый из нижеподписавшихся разрешит совершить этот брак в любой момент, который ее величество сочтет подходящим, и как только сие дозволит закон».

Мужчины забормотали и зашевелились. Босуэлл слышал со всех концов стола рассерженное встревоженное бурчание. Но одновременно раздались также звуки, безошибочно напомнившие о присутствии двухсот солдат, расставленных им вокруг таверны, которые входили сейчас внутрь. Он соразмерял голос так, чтоб солдаты слышали. Мужчины притихли, отчаявшиеся и загнанные в ловушку. Босуэлл прокашлялся и продолжал ровным, спокойным тоном:

– «Но если кто-либо намерится, прямо или косвенно, открыто или под каким-либо предлогом, отсрочить или расстроить вышеупомянутый брак, мы признаем препятствующих и протестующих и противодействующих сему общими врагами и недоброжелателями и встанем на сторону упомянутого графа и поддержим его. Держа ответ перед Богом и перед своей честью и совестью, мы навеки утратим доверие и добрую славу, ежели не окажем оной поддежки, а будем слыть бесчестными предателями, в подтверждение чего подписуемся собственноручно».

Быстро метнулась чья-то тень, кто-то попытался ускользнуть.

– Назад! – приказал Босуэлл таким грозным тоном, что вся остальная компания еще больше насторожилась. Он не хотел этого, просто так вышло.

– Хорошо, милорд, – проговорил граф Хантли с искаженным лицом. Придется как следует заплатить ему за разрешение развестись с его сестрой. – Как могли вы так опозорить меня публично?

Мужчины отодвигали стулья, вставали.

– Я вас не отпускаю, – объявил Босуэлл. – Вы не уйдете. – Снаружи шумно расхаживали солдаты, как он им приказывал. – Я настаиваю, чтоб вы сперва подписали бумагу.

Дело плохо. Но как еще можно было ее им подсунуть?

Он положил документ перед Мортоном и протянул ему перо. Огромная голова склонилась над бумагой, и Мортон нацарапал свое имя. Молча передал ее следующему за ним Семпиллу.

Босуэлл стоял в конце стола и напряженно следил. Ему вдруг пришло в голову, что они могут порвать документ.

Люди, ждавшие своей очереди, поглядывали на него, а на улице по камням громко стучали солдатские сапоги.

Ему показалось, что он простоял часов пять, прежде чем испещренный подписями лист вернулся к нему. Он просмотрел, убеждаясь, что они ничего не исправили, не зачеркнули ни одной фразы и поставили собственные имена, а не Джонни Армстронг, Уильям Уоллес или Иуда.

– Спасибо, друзья мои и союзники, – угрюмо проговорил он. – Теперь идите. Только, прошу вас, поосторожней.

Некоторые явно набрались виски так, что могут свалиться и свернуть себе шею. Впрочем, познакомившись с бумагой, они вроде бы быстренько протрезвели.

Это была ошибка. Не надо было этого делать. Теперь он их всех превратил во врагов. И проклинает себя за дурацкую грубую выходку.

Но дело сделано. Он стиснул лист в руке и вышел из опустевшего зала. Дойдя до входной двери таверны, увидел, что все уже исчезли. К утру новость разнесется по Эдинбургу, через три дня – по всей Шотландии, через пять – достигнет Англии. Надо действовать быстро. Он отпустил солдат, пообещав добавочную плату за ночную службу.

Добавочная плата солдатам, стоимость обеда и выпивки, награда Хантли – дорогостоящее предприятие. Но если все пройдет хорошо, деньги будут потрачены не напрасно.

«Чтобы заработать, надо потратить», – говаривал ему некогда жадный старый дядя-епископ.

Ночь была тихой, теплою, дружелюбной, и он замедлил шаги, возвращаясь назад в Холируд. «Помедли еще, – казалось, упрашивала ночь. – Не спеши, подыши. Глубоко вдохни воздух, дай ему заполнить легкие». Так он и сделал, неспешно кружа, волоча полы плаща по камням.

Небо было чистым, а луна яркой; он даже видел несколько тоненьких облачков, проплывающих в черноте, словно обрывки запоздалых мыслей. Жизнь была хороша, она ждала, умоляла заметить это, не проходить мимо.

Он вздохнул и перестал кружить. Внизу в лощине у подножия крутого спуска стоял дворец, окрашенный лунным светом в серебристо-голубой цвет.

«А там в башне принцесса, – подумал он, – ждет спасения, и вот дракон Дарнли убит». И расхохотался таким громовым смехом, что прохожие оглянулись.

Он шел к королевским апартаментам уже знакомой дорогой по коридорам, лестницам и поворотам. Она ждала его в дальней комнате, и, когда поднялась и направилась к нему, он вдруг подумал, что все это, в конце концов, просто сказка о несчастной принцессе, а может, и о Цирцее, которая превращает возлюбленных в животных и убивает их. Стыд за сцену в таверне захлестнул его. Что толкнуло его на это?

Потом она оказалась рядом, на лице ее и волосах играл свет и тени, он кожей чувствовал сладкое дыхание.

– Ты цел? – прошептала она, и при звуке этих двух слов, поспешных и тревожных, он позабыл о мужчинах в таверне и об их ненависти.

Суд. Она спрашивает о суде.

– Да. Я оправдан. – Он сообразил, что тоже говорит шепотом, непонятно почему.

Она медленно поцеловала его. Он позволил себе насладиться этим поцелуем, затянув его дольше обычного. Но не испытывал желания идти дальше, теперь ему было достаточно просто держать ее в объятьях.

Оторвав от нее губы, он сказал:

– Граф Леннокс так и не явился. Он хотел, чтобы меня задержали до тех пор, пока он не соберет доказательства. Я потребовал, чтобы суд состоялся. Но поскольку никто не выдвинул против меня обвинений и не предъявил доказательств, в конце концов я был провозглашен невиновным и оправдан.

Ее нежные губы касались его шеи, но он отстранился, сочтя необходимым соблюдать дистанцию.

– Уже почти полночь. Суд шел так долго?

– Нет. Потом произошло самое важное. – Он вытащил бумагу и передал ей.

Она разложила ее на маленьком столике, где горела свеча, поднесла поближе к огню.

– Осторожно, сгорит! – обеспокоенно предупредил он. Он заполучил ее столь дорогой ценой собственной чести не для того, чтобы погубить по неосторожности.

Она стала читать, щурясь при скудном свете, наклонившись вперед, так что свесились волосы. Резко отбросила в сторону. И наконец повернулась к нему.

– Невероятно! – проговорила она. – Как ты осмелился?

Он не понял, возмущена она или восхищена, и признался:

– По правде сказать, сам не знаю. Это надо было сделать. И вот это сделано, и все кончено.

– Нет. Не кончено, – сказала она. – Если бы было кончено! И твой шурин подписал?

– Неохотно. И расскажет жене. – Его вновь захлестнул стыд при мысли о том, что услышит Джин от своего брата. – Они не хотели подписывать. Я накачал их виски и пригрозил с помощью своих солдат. Я не хотел так поступать. Я надеялся, что они будут сговорчивей.

Она рассмеялась.

– Иногда ты кажешься очень наивным. Пока ты был на суде, пришло письмо от королевы Елизаветы, более или менее мне угрожающее. Она ставит под сомнение мою честь. – Мария сунула ему письмо.

Он устало прочел самое важное:

«Ради Господа Бога, мадам, отнеситесь со всей честностью и твердостью к этому делу, которое касается Вас ближе всего, чтобы весь мир удостоверился в Вашей невиновности в столь неслыханном злодеянии, в каковом, даже если бы Вы не ведали за собою вины, одного попустительства было б достаточно, чтобы лишить Вас королевского сана и отдать на поругание черни. Но чем быть подвергнутой такому бесчестию, я пожелала бы Вам честно умереть».

Она забрала письмо.

– И даже теперь мы все еще в опасности, – продолжала она. – Пришло нечто более серьезное, чем письмо от Елизаветы. – Она вручила ему большой конверт кремового цвета. – Это от моего посла во Франции.

«…Увы, мадам, нынче во всей Европе не найдется предмета, столь часто обсуждаемого, как Ваше Величество и настоящее положение дел в Вашем королевстве, и толкуемого большею частью в обвинительном духе. Боюсь, это только начало и первый акт трагедии, и все катится от плохого к худшему. Я поблагодарил от Вашего имени посла Испании за посланное Вам предупреждение, хоть оно и пришло слишком поздно. Он уже выразил желание, чтобы я напомнил Вашему Величеству о том, что он получил сведения из того же источника, будто бы против Вас замышляется примечательное предприятие, о чем он хотел бы поставить в известность Вас своевременно. Пишу об этом с большим сожалением, ибо не отыскал возможности выявить его участников и вдохновителей».

Глаза Босуэлла вспыхнули над письмом.

– Кто бы это ни был, наверняка та же партия, что так тщательно подготовила ложные улики – бочку и людей, шатавшихся по улицам и выкрикивавших мое имя. И поставляла плакаты и таинственных крикунов.

– Стало быть, партия, а не один человек?

– Я единственный, кто действует в одиночку. Все прочие объединяются в партии. – Он понимал, что это звучит хвастливо, но говорил правду, и ему самому это сулило опасность. Похоже, в Шотландии, человек, действующий в одиночку, долго не протянет. – Плевать на все! – Он швырнул письмо, и оно упало сверху на письмо Елизаветы. – Мы окружены опаснейшими врагами. Но мы сильней.

Он выглядел уставшим и испуганным, хотя устыдился бы, узнав об этом. Ей хотелось защитить его, сделать все, что в ее силах, чтобы спасти от грядущих бед. И в то же время хотелось лежать в его объятиях, что было опаснейшим из всего.

– Ложись в постель, – вдруг сказала она. – Это приказ.

С неописуемым взглядом – с облегчением? недоверием? нежеланием? – он покорно склонил голову.

– Раздевайся, – велела она, – быстро. Снимай все.

И снова он покорился и предстал перед ней обнаженным. Но она не стала стоять и глядеть на него, а потащила в постель, быстро разделась сама и накрылась покрывалом.

– Я не уверен, что смогу любить по приказу, – проворчал он.

– А я уверена, что сможешь, – возразила она, прикасаясь к нему. – Я знаю, нам это нужно, чтобы набраться сил для следующих испытаний.

– Ты превращаешь это в священное таинство, – сказал он.

– Для меня так и есть, – сказала она.

– Мария, – проговорил он шепотом, обнимая ее, – ты мне веришь?

– Я доверила бы тебе жизнь, – сонно пробормотала она, прижимаясь губами к его шее.

– Тогда ты должна мне доверить на свой лад совершить то, чего нам больше всего хочется. Что б я ни делал, не сомневайся во мне, ни на миг не теряй веру в меня.

– Я же сказала, что доверяю тебе жизнь.

Глава 52

Мария медленно двигалась в процессии после закрытия заседания парламента. Перед нею торжественным шагом шествовали граф Аргайл, несший корону, и Босуэлл со скипетром, позади граф Хантли держал государственный меч. Она чувствовала на себе враждебные взгляды людей, выстроившихся по сторонам дороги. Никогда прежде она этого не испытывала, в глазах подданных всегда сияли лишь чистое восхищение и любовь. Один Джон Нокс метал в нее подобные взгляды, и было страшно видеть, как он будто размножился в тысячи раз. Она улыбылась, надеясь вызвать ответные улыбки, и заметила несколько, а одна женщина прокричала:

– Благослови вас Бог, ежели вы правда неповинны в смерти короля!

Ее прошиб озноб.

«Ежели вы правда неповинны в смерти короля. Как они могут думать обратное? Неужто так быстро обернулись против меня, не имея никаких доказательств?» Она содрогнулась.

Прямая спина Босуэлла впереди успокаивала ее. Но он один, а их очень много.

Они уже созвали парламент, чтобы «обелить Босуэлла», хотя это вовсе не требовалось. Его утвердили в должности верховного адмирала и командующего Северных графств и передали в полное владение замок Данбар в признание «великих и выдающихся заслуг»; но и другие были отмечены: Хантли официально восстановлен в своих титулах и владениях, равно как Мортон и лорд Джеймс. Все прежние мятежники прощены и вернулись. Все начиналось сначала, по крайней мере на бумаге.

Хорошо было б покинуть Эдинбург. Она собиралась в Стерлинг повидать ребенка, самой поглядеть, как растят его Эрскин с женою. Оставили ли они изображение Богоматери над колыбелькой или убрали и заменили текстом из Библии? «Ох, Мария, Мария, – говорила она себе. – Ты устала и плохо думаешь обо всех, кто тебя окружает. Усталость притупила твою проницательность и омрачает даже светлые события. Тебе надо на свежий воздух, в Стерлинг, надо взять на руки свое дитя».

Крошке Джеймсу, похоже, передалось ее состояние, ибо он хныкал и изгибался у нее на руках. Он становился тяжелым; леди Эрскин сказала, что вес его увеличился втрое и он вырос из всех рубашечек, которые были привезены вместе с ним.

– Но он рослый ребенок, – добавила она, – и никогда не станет толстяком!

Джеймс принялся шлепать Марию по лицу. Она чуть отвела голову, чтобы отвлечь его, но он не унимался. Было больно, и чувства ее были больно задеты, пусть даже она знала, что переживает напрасно.

– Какие игрушки ему больше всего нравятся? – спросила Мария, отворачиваясь в другую сторону.

– У него есть коробочки, которые вкладываются одна в другую, – отвечала леди Эрскин, – он любит их складывать. Здешний плотник, Питер, сделал ему коробочку с разными отверстиями, и маленькие кубики, которые в них вставляются, – круглые, квадратные, звездчатые, – он любит с ними возиться и очень серьезен, когда занимается этим.

Тут Джеймс вцепился ей в волосы.

– А на воздухе он любит играть? Сегодня чудесный день. Ему нравится смотреть, как лебеди плавают в пруду внизу? – Она передала его леди Эрскин.

– Он их никогда не видел, – сказала она. – Давайте снесем его вниз.

В комнату вдруг вошел лорд Эрскин, его длинное лицо расплывалось в улыбке.

– Что за милый принц, – проговорил он. – Для нас большая честь хранить его в безопасности.

Джеймс заворковал, потянулся пухлыми ручонками к Эрскину, что чувствительно укололо Марию.

«Сын мой, сын мой, – думала она, – я для тебя уже чужая».

Они вышли во двор дворца, где гулял и посвистывал за углами ласковый свежий апрельский ветерок. Влажный запах тающего снега и шум ветра поразили ее, и она неожиданно оказалась в том апреле, два года назад, когда Дарнли лежал больной здесь, в Стерлинге, а она была охвачена любовью к нему и гневом на лордов и Елизавету…

Спустились по длинной пологой дорожке далеко вниз, к подножию замка, где разгуливали белые фазаны и плавали в водах фигурного пруда лебеди, вернувшиеся оттуда, куда улетали зимой. Лорд Эрскин нес Джеймса, малыш визжал и смеялся, подпрыгивая. Наконец он спустил его на мягкую молодую травку, и тот пополз, покачивая вверх-вниз маленьким колпачком.

– Ваше величество, вы выглядите уставшей, – серьезно заметил Эрскин. – Я полагаю, мне можно говорить с вами открыто и как другу, и как подданому? Мы так давно знаем друг друга, и я видел вас в самых разных ситуациях, даже через час после рождения принца.

– Я устала, – призналась она. – Но скоро надеюсь отдохнуть. Если это позволено государям.

Эрскин с глубокой заботой смотрел на нее.

– Последние два года были для вас очень трудными. Ничего не поделаешь, надо только помнить, что это часть промысла Божьего.

Только не это.

– Нокс далеко, – с улыбкой сказала она. – Прошу вас, давайте отдохнем от подобных рассуждений. Я согласилась, как вам известно, – это была нелегкая тема, – чтобы принц получил наставление в реформатской вере. Не знать религии своих подданных было бы для него большим уроном.

– Тогда почему вы сами не изучили ее? – прямо спросил он.

– Те, кому следовало меня наставлять, были настроены мстительно, – пояснила она. – Нокс, его грязные речи и проклятия не позволили мне сблизиться с новой верой.

– Очень жаль, – заключил Эрскин. – Он ведь здешний и слышал, конечно же, поговорку: «Муху легче поймать на мед, чем на уксус». Провозглашает евангельскую любовь, но окрашивает ее в мрачные и жестокие цвета.

Она улыбнулась.

– Все это не имеет значения. О, смотрите, принц пытается встать!

Леди Эрскин, держа Джеймса за руки, позволила ему сделать несколько шажков.

– Он поднимается сам и идет, если его поддерживать, – сказала она. – Когда вы увидите его в следующий раз, он уже будет бегать самостоятельно.

– Когда вы увидите его в следующий раз, – сказал Эрскин, – это будет уже настоящий маленький принц!

Обратный путь обещал обернуться для Марии и сопровождающей ее свиты приятной поездкой по сельской местности. Весна была в разгаре, и, когда Мария, Мелвилл, Хантли и Мейтленд медленно двигались по мягкой дороге через луга и поля, она ощутила душевный подъем. Бриз, потеплевший всего день назад, теперь стал убаюкивающим, кругом переговаривались птицы, болтали, спорили, жаловались, предупреждали друг друга. Их бурные энергичные передвижения, подскакивания и прыжки с ветки на ветку оживляли подавленное настроение Марии.

– Птички радуются, – сказала она, поворачивая голову к Мейтленду. – Словно дети, убежавшие с урока.

Мейтленд слабо улыбнулся.

– Да, ваше величество, – проговорил он без всякой радости в голосе.

«Бедная Фламина! – подумала Мария. – Он женат всего четыре месяца и уже глух к весне? Возможно, в конце концов, он чересчур стар для нее».

За ним в одиночестве ехал Хантли с таким же хмурым лицом. Обычно Хантли улыбался и излучал легкомысленное веселье; благодаря этому он оказывался хорошим спутником, несмотря на ограниченные умственные способности. Но сегодня был явно несчастен.

Солнце поднялось выше, сияя сквозь зеленую дымку, окутывавшую деревья, всего неделю назад стоявшие голыми. Дальше в чаще леса зелень едва проглядывала в тени, но и там мелькали крошечные белые пятнышки самых ранних весенних цветов. И кругом разливались звуки – шорохи, воркованье, звон воды, освободившейся из долгого зимнего заключения.

– Может быть, остановимся отдохнуть? – спросила Мария.

– Не вижу подходящего места, – возразил Мейтленд. – Везде грязь.

И в самом деле, копыта лошадей чавкали, переступая по дорожке.

– Тогда на первом же возвышении, которое встретится, – предложила Мария, стараясь говорить веселей.

Несмотря на беспокойство по поводу неопределенности своего положения, она наслаждалась песнями певчих птиц – малиновок, дроздов и лесных жаворонков, даже глухими криками черных дроздов и хриплыми воплями грачей. Этот буйный хор громче напоминал о жизни, чем любое сочинение для органа в церковном здании. Высоко в необъятном голубом небе молча парили соколы.

Они начали подниматься, удаляясь от потока, бурлящего в каменистом туннеле, переполненном весенними водами. Холмик, окруженный боярышником и колючими розовыми кустами в белом цветении, покрытый яркой новой травою, словно бы поджидал их.

– Какое великолепие! – воскликнула Мария, глядя с вершины бугра на расстилающийся перед нею цветущий луг. – Похоже на гобелен!

Теперь Мейтленд позволил себе улыбнуться.

– А, стало быть, вы воздаете хвалу искусству! Ибо утверждаете, что художники создают великолепные произведения и природа копирует их, а не наоборот.

Они спешились, и остальные придворные последовали их примеру. По обеим сторонам холма лежали цветущие поля и плотная поросль; взглянув в одну сторону, Мария приметила мелькнувшее белое пятнышко – в тени скрывался олень, осторожно следивший за ними, прежде чем прянуть в сторону.

– Пойдемте со мной! – пригласила она трех своих советников, однако Мейтленд с Хантли уже отошли и могли бы услышать лишь крик. Один Мелвилл услышал и повиновался.

Мелвил тоже выглядел несчастным. Все они недовольны под этим улыбчивым, ласковым апрельским солнцем! «Господь, несомненно, сочтет Свои создания глухими, слепыми и неблагодарными», – подумала Мария, увидела семейство ежей, разбежавшееся при их приближении, и громко рассмеялась.

– Ежам нет надобности робеть, – заметила она. – Впрочем, по-моему, они не обладают такими защитными свойствами, как их замечательные кузены дикобразы. Вы когда-нибудь видели дикобраза? Я собиралась вышить его…

– Ваше величество, – прервал ее Мелвилл, – я думаю – еще раз, простите, я лишь выполняю свой долг, – я думаю, у вас есть более важные заботы, чем вышивание дикобразов. – Он остановился и печально взглянул на нее.

– Дорогой Мелвилл, – заговорила она, наконец, – вы так долго пробыли рядом со мной. И снова считаете нужным предостерегать? Мое поведение раздражает?

– Да, ваше величество. Это все Босуэлл. Вы должны с ним расстаться.

«Нет, – подумала она. – Я должна не расстаться, а выйти замуж».

– Я не связана с ним браком, – возразила она.

– Нет, и не должны этого делать. Он недостоин, вы скомпрометируете себя, избрав этого человека. Заставив лордов подписать тот постыдный документ, он тем и продемонстрировал свое ничтожество. Это было смешно и жалко.

– Но они подписали.

– Только под угрозой насилия. Ваше величество, он… пытался привести его в исполнение? Самое странное, что это, в сущности, разрешение на сватовство! Он сказал: «Если я смогу убедить ее выбрать меня». Но пусть силы небесные выбросят эту мысль из вашей головы! Вы должны быть глухи к его уговорам, как Улисс к сиренам. Если понадобится, залейте уши воском и привяжите себя к мачте!

– Ах, Мелвилл, вы всем сердцем заботитесь о моем благе, – сказала она.

И все же задумалась. Что планирует Босуэлл? Что он способен сделать, чтобы преодолеть такое сопротивление? «Доверься мне», – сказал он. Но в чем?

Она продолжала путь, пришпилив на груди веточку ландыша, и нежный аромат сопровождал ее. Спутники после остановки вроде бы пришли в несколько более благоприятное расположение духа. Может, благодаря отдыху, может, благодаря суете и хлопотам всего живого, ежей, например; благодаря кипению жизни, которому невозможно было противиться.

В кустах впереди, у излучины, где их поджидал мостик через небольшую речушку Олмонд, внезапно раздался треск. Там оказалась большая группа всадников – сотни людей.

– О, что это? – воскликнула Мария, поворачивая коня назад.

Солдаты. Она видела солнечные блики на металлических шлемах. Нет! Только не новая битва, только не мятеж в Шотландии! Даже пытаясь справиться с заартачившимся конем, она ощутила, как глухо и тяжело забилось сердце и в жилах разлилась знакомая необычайная сила. Точно так же было, когда она гналась за лордом Джеймсом во время «охотничьего набега» и когда убегала с Дарнли через кладбище; этот прилив сил уже стал как бы другом, на которого можно рассчитывать в момент опасности.

– В чем дело? – прокричала она. – Кто преграждает нам путь?

Теперь, преисполнившись отваги, она пришпорила коня и помчалась вперед, вокруг излучины. Перед ней была армия. А во главе армии – Босуэлл.

Он восседал на коне, как деревянная статуя, огромный и недвижимый. Забрало на шлеме было опущено, и она не видела его глаз, только длинную узкую щель, зияющую, как рот скелета, закругленный по краям.

– В чем дело? – повторила она и остановилась рядом с Босуэллом, эти странным Босуэллом с невидимым лицом.

– Ваше величество, – объявил он, – в Эдинбурге небезопасно. Я со своими людьми, со своими верными пограничными войсками прибыл, чтобы препроводить вас в надежное место. Мы едем в Данбарский замок. – Он наклонился резким, быстрым движением и схватил ее коня под уздцы. – Прошу вас, не сопротивляйтесь.

– Кто восстал против нас? – спросила она. – Мортон? Или Ленноксы Стюарты? Или какие-то приверженцы Нокса?

– Не могу сказать в данный момент. Пока ничего не понятно. Едем. – Он повернул коня, увлекая за собой ее лошадь. – И вы тоже, – добавил он, обращаясь к троим придворным.

Волнуясь за них, Мария обернулась, чтоб успокоить. Но Мейтленд с Хантли не казались ни обеспокоенными, ни удивленными; только Мелвилл. Пораженная, она поняла, что здесь снова заговор, в который ее не посвятили. Они уже знали. Вот почему Мейтленд не обращал внимания на прекрасный луг; он был поглощен прекрасно продуманным заговором. А Хантли – ему это было не по душе, поэтому он хмурился, но все равно согласился. Боже милостивый! Неужто таким способом Босуэлл собирается решить проблему?

– Если действительно вспыхнул мятеж, так отошлите своих людей в Эдинбург, пусть поднимут тревогу, – велела Мария.

– Как вам будет угодно, – отвечал Босуэлл, кивнув лорду Бортвику из своей свиты. – Поезжайте, друзья мои. А нам надо спешить.

Они направились к Эдинбургу, где по ним выпалили пушки, расставленные в долине, но промахнулись. Они объехали город и продолжали двигаться на восток, к Данбару и к морю. Все вдруг исчезло – цветущие кусты, зеленые поля, бурные весенние воды, – и Мария не видела ничего, кроме сгрудившихся впереди солдат. Босуэлл больше не заговаривал, но увлекал ее дальше и дальше, словно посланец каких-то страшных, неведомых миров, которому повелели захватить пленницу.

Почему он не разговаривает с ней? Она тяжело дышала после того, как первый прилив возбуждения схлынул, кровь успокоилась и она осталась в неуверенности и растерянности.

Солнце садилось позади них, зажгли факелы, проезжая через небольшие деревушки Долкейт и Хэддингтон – родные места Нокса – и минуя поместье Мейтленда. Если бы он пожелал, разумеется, мог бы здесь улизнуть. Но нет – он продолжал путь, и более ясного подтверждения его вины не требовалось.

Она начинала ощущать запах моря, и к полуночи они прибыли в замок Данбар. На миг, въезжая во двор и слыша позади крики поднявшихся над морем чаек, она испытала всплеск радости, точно такой же, как тогда, когда спаслась после убийства Риччо. Но лишь на миг. На этот раз все было совсем иначе.

Босуэлл въехал в гущу столпившихся солдат.

– У меня здесь восемьсот человек, все они мне верны! – прокричал он. – Не пытайтесь проверить это, ибо, я вас заверяю, они повинуются мне и убьют каждого, кто попытается бежать, кем бы он ни был.

Раздался ропот и восклицания, но только среди небольшой части сопровождающих Марию.

– Не оказывайте сопротивления, – приказала им Мария. – Вы же видите, у него сотни людей, а вас всего тридцать. Мы должны подчиниться.

Она не желала никаких проявлений отваги, которые привели бы к кровопролитию. Они оказались в безнадежном меньшинстве.

Босуэлл поднялся на стременах и звонко выкрикнул:

– Лорды Шотландии подписали бонд, разрешающий мне жениться на королеве и считать каждого, кто попытается этому помешать, бесчестным изменником. – Он помахал в воздухе листом бумаги, который был едва виден в красном свете факелов. – Но я знаю, есть люди, которые стараются помешать! А я желаю жениться на королеве, независимо от чьих-либо возражений – да, – даже не спрашивая, согласна она или нет!

Воцарилось ошеломленное молчание. Босуэлл спрыгнул с коня, подошел к Марии и принял ее в объятия, стиснув так крепко, что она едва могла дышать.

– Я ее получил и сделаю так, что она будет моей, бесспорно моей. Не вмешивайтесь, или я вас перебью!

Он подхватил ее на руки и понес к зияющему входу во внутреннюю крепость. Она, оглушенная, дрожала. Он прошагал через двор, вошел в главную башню, не останавливаясь, поднялся по лестнице на самый верхний этаж. Отпустив ее, захлопнул за собой толстую деревянную дверь и запер ее на огромный, словно доска сходней, засов. Снаружи доносился усиливающийся шум.

– Сюда никто не прорвется, – сказал он, читая ее мысли. – Мы в безопасности.

В квадратной комнате с древними стенами, сложенными из грубых, необработанных камней, горели, воткнутые в отверстия, три факела. Одно из трех окон, выходившее на море, было открыто, в нем громко выл ветер, почти заглушая его слова.

– В безопасности? – Она смотрела на него, на стоящего рядом грубого воина в кожаных одеждах. Она думала, что знает его. А сейчас он похож на северянина, высеченного на древних камнях, рассказывающих о нашествии викингов, которое она видела. – Ты, должно быть, сошел с ума. Зачем ты это сделал?

– Затем, что есть тысяча свидетелей, как я похитил королеву и лег с ней в постель против ее воли. Мне бы хотелось, чтобы ты посильнее сопротивлялась, верней убедила бы сомневающихся. – Он улыбался, словно совершил самое обычное дело.

– Как ты осмелился? Нам никто не поверит!

Его безрассудная смелость просто поразительна.

– Видели, так поверят, – сказал он. – Они болтали об этом, а теперь тысяча человек убедилась. Я продержу тебя тут под замком, пока не поверят.

– Что ты… обесчестил меня? – Голос ее дрожал. Он просит ее вытерпеть этот позор ради него.

– Да. Ты знаешь, что по шотландским законам есть единственный способ загладить бесчестье. Брак.

Ее захлестнул стыд, но в то же время его открытость и смелость были неотразимы.

– Но они возненавидят тебя за это! Ты унизил самого себя, и это непоправимо. О, Босуэлл! Как ты решился? Я не вынесу, что ты так себе навредил!

– Я люблю тебя и, чтобы тебя получить, пожертвую своей…

– Честью!

– Нет, своей репутацией. Это не одно и то же. Иногда можно пожертвовать репутацией, чтобы сохранить высшую честь.

– О, Босуэлл! – Она бросилась в его объятия, страдая от того, что он сам с собой сделал.

Он наклонился и поцеловал ее. Она нерешительно коснулась его губ, дрожащая и перепуганная, едва соображая, как реагировать на происшедшее. Ей хотелось защитить его, спасти его. Она была тронута огромной жертвой, потрясена невероятной смелостью. Раз коснувшись его, она уже не могла остановиться. Шум снаружи нарастал, она слышала крики и шум начавшейся борьбы.

– Они идут за нами, – прошептала она.

– Сюда никто не прорвется, – повторил он.

Прижавшись друг к другу, они слышали в башне крики и шаги, поднимающиеся наверх. Потом что-то металлическое – меч? щит? – гулко ударило в дверь.

– Вы здесь? – спросил глухой голос. – Освободите королеву!

– Это Бортвик, – объяснил Босуэлл. – Он ничего не сделает. – Он принялся целовать ее плечи, прижал к себе, и они, оба дрожа, стояли посреди комнаты.

– Освободите королеву! – снова вскричал Бортвик громко, чтобы обязательно было слышно далеко во дворе, где стояли Мелвилл, Мейтленд и Хантли, и могли засвидетельствовать, что слышали.

– Никогда! – прорычал в ответ Босуэлл, убедившись, что голос его разносится через открытое окно. – Даже если сейчас отобьете ее, уже поздно!

Он подхватил Марию на руки, понес через комнату на солому, лежавшую у наружной стены, мягко уложил, присел и принялся медленно, осторожно расстегивать платье. Он не спешил, словно они были одни, вместе в уединенной горной долине.

Бортвик за дверью продолжал громыхать. Укрывшись меховым покрывалом, Босуэлл крепко прижал к себе Марию.

Мария почувствовала на себе сильное тело Босуэлла, и они на удивление долго и нежно занимались любовью под сотрясающие дверь удары и крики Бортвика.

Все стихло. Бортвик ушел, двор тоже явно опустел. Не доносилось ни звука, только далеко внизу под ними шумело море, и эхо долетало в комнату. Они вместе лежали обнаженными под мехами, открытые плечи мерзли. Босуэлл спал крепким неподвижным сном.

Мария глядела на тени, прыгающие по стенам. Факелы почти догорели. Она закрыла глаза и попыталась заснуть. Но была странно взволнована.

«Теперь мы в самом деле женаты», – подумала она.

И поняла, что до сих пор никогда не была замужем по-настоящему, ибо ни один из мужей никогда ничем для нее не пожертвовал. А именно это – подлинное подтверждение брака.

«Так что вот моя первая брачная постель. Соломенный тюфяк, накрытый волчьими шкурами, в продуваемой ветром комнате замковой башни. Но она самая настоящая по сравнению с той, что в королевских апартаментах в Стерлинге или с той, в Париже, где – святители небесные! – девять лет назад я стала женой Франсуа!» Она с нежностью вспоминала ребяческие забавы в постели с Франсуа, пока Босуэлл тяжело лежал рядом. «Детство кончилось, я наконец стала взрослой».

Она не могла спать той ночью. Факелы погасли, в комнату медленно пробирался красновато-голубой свет. Она тихо лежала, наблюдая, как становится все светлей и светлей, видела, как солнце поднимается над горизонтом, ибо оно отражалось в дрожащем на потолке отблеске моря, волнующегося внизу.

Теперь можно было лучше разглядеть комнату – идеальный квадрат со стенами из грубых, больших, почти необработанных камней. Это была самая старая часть замка, выстроенная сотни лет назад. Меблировка нехитрая: дощатый стол, деревянные скамьи, стулья, два кованых сундука. Кровати не было, только этот тюфяк. На стенах висели мечи и щиты.

Повернув голову, она посмотрела на спящего Босуэлла. Он положил голову на соединенные, словно в молитве, руки. Она отчетливо видела шрам на лбу; он оставался белым на темном от солнца и ветра лице. Вот этого она хотела и даже поручила ему устроить. Почему же ее так гложут предчувствия?

Она вдруг поднялась и пошла к окну. Каменный пол под босыми ногами был ледяным и липким. У окна поразилась силе воющего ветра, он развевал ее волосы, словно знамя. Внизу море билось о темные зубчатые скалы, выбрасывая в воздух фонтаны брызг, они зависали на миг, как вуаль языческой плясуньи, прежде чем разлететься в стороны. Стаи чаек окунались в воду, взмывали ввысь, издавая резкие жалобные крики.

Босуэлл коснулся ее, прижавшись к спине обнаженным телом. Он встал так тихо, что она не услышала ни единого звука.

– С добрым утром, любовь моя, – прошептал он ей на ухо и обхватил ее руками. – Как тебе нравится моя крепость? Это ты мне ее подарила.

– Когда я дарила ее, не имела понятия, для чего она нам послужит.

Он притронулся к шее, а она не могла понять, хочет его или нет, потом догадалась, что он возбудился, и повернулась к нему лицом.

– Ты ненасытен, добрый моя граф, – сказала она, наконец. – Ты еще хуже, чем знаменитый черный баран из Ярроу.

– А про этого барана есть баллада? Должна быть. На границах, похоже, про все есть баллады…

Он осторожно поцеловал ее в глаза, закрывая их. Потом опустился на колени, прижался лицом к ногам, крепко сжимая стройные колонны, упиваясь прикосновением. Мягко поцеловал углубление между ног, проник глубже и, наконец, ощутив трепет мускулов, понес ее назад на тюфяк.

– Я смогу переодеться? – спросила позже Мария. – Или я осталась без туалетов и без белья?

Босуэлл перевернулся и подпер голову локтем и усмехнулся.

– Конечно, ты можешь приказать принести свои вещи. Я прощу прощения. Извиняюсь и за эту комнату. Я понимаю, что тут кое-чего… гм… недостает. Но знаю также, что больше всего мы нуждаемся в уединении. Новые покои в замке удобней, да, к сожалению, для всех открыты.

– Ты собираешься и советников держать тут в плену?

– Нет, они будут свободны, как только услышат, что ты согласилась выйти за меня замуж, и станут свидетелями. Это входит в условия договора.

Внезапно ее прохватила леденящая мысль. Они могут дать согласие на брак только ради того, чтобы и на нее пал позор Босуэлла. А потом лишить ее трона. «Против вас замышляется примечательное предприятие». Архиепископ написал это месяц назад.

– Ты все еще женат, – напомнила она.

– Хантли согласен устроить развод своей сестры.

Так вот почему Хантли выглядел таким подавленным.

– А как насчет… насчет Джин?

– Она согласится.

– Разве ей все равно?

– Я не знаю, – признался он.

Как он может не знать о чувствах своей жены?

– Понятно.

– Мария! – Он протянул руку и легонько погладил ее по щеке. Настойчивые зеленоватые глаза глядели прямо на нее. – Я не очень хорошо обходился со всеми, кто встречался мне в жизни, с некоторыми не по своей вине, и за все это несу ответ. Может быть, брак мой был бы удачней, если б невеста хотела стать моей женой. Но она не хотела, брат продал ее, как продает и сейчас. Человек, за которого она желала выйти замуж, был обещан кому-то другому. Ей было трудно. И мне было трудно. Брак по расчету нелегок. По-моему, женитьба – самый трудный способ добывания денег. – Он говорил очень серьезно.

– А что с той датчанкой, или кто там она была? – услышала она свой собственный голос, ненавидя себя за этот вопрос.

– Что с ней? Она мне надоела. Я не мог вынести мысль, что придется всю жизнь выслушивать ее плохие стихи. – Он рассмеялся. – Она дочь норвежского адмирала, я встретил ее в Копенгагене. У нее были черные волосы, что необычно для норвежки, и она воображала, будто бы у нее горячий латинский темперамент. У нее даже был испанский костюм, который она любила носить, считая, что он ей очень идет, хотя выглядела в нем глупо.

– И все же ты жил с ней.

– Ее отец, имея семь дочерей, очень старался выдать их замуж и обещал в приданое сорок тысяч серебряных талеров. – Он вздохнул. – Говорю тебе, это самый трудный способ зарабатывать деньги. Уж я-то знаю.

– Значит, ты взял деньги и бросил ее.

– Нет. Оказалось, что нет никаких денег. Так кто тут обманщик и кто обманутый?

– Пожалуйста, пошли за моей одеждой, – вдруг сказала она. – И я хочу есть. – Она набросила мех на плечи.

– Как прикажешь, – повиновался он, поднимаясь и направляясь к двери. Вытащил из щеколды огромный засов и распахнул ее.

Она с удивленьем увидела, что створка двери самое меньшее дюймов в пять толщиной. Он высунул за дверь голову и что-то пробормотал; очевидно, на площадке стоял стражник.

Босуэлл успел только натянуть штаны и просунуть в ворот рубашки рыжеватую голову, как в комнату вошли трое слуг, неся подносы с едой и узлы с одеждой. Они были прекрасно одеты, в новых ливреях, расшитых гербами Хепбернов. Почтительно поклонились, поставили свою ношу. Босуэлл задвинул за ними засов. Потом принялся что-то бурчать, поднимая с блюд крышки и расставляя тарелки. Он даже расстелил и разгладил белую полотняную скатерть.

– Не знаю, что тебе нравится, – проговорил он, – но тут копченая сельдь, и устрицы, и куропатки, и голуби. – Он сдернул салфетки со следующих блюд и кастрюль. – А тут овсяные лепешки, и эйрширский сыр, и рябина, и яблочное желе, и…

– Хватит! – воскликнула она, смеясь над его серьезностью. Из него выйдет хороший отец, ибо сам он превращается временами в ребенка. – Похищение разожгло у меня аппетит, но все-таки не такой.

Она пододвинула скамейку, взяла деревянную тарелку и принялась накладывать еду.

– Я бы сказал, что аппетит у тебя разожгло нечто иное, – заметил он, с тайной нежностью глядя на нее.

– Весь тот аппетит удовлетворен, – заверила она, отрезая деревянным ножом кусочек копченой рыбы и пробуя. – Но, может быть, морской воздух заставил меня так проголодаться.

– Может быть. Когда я в море, всегда страшно голоден. – Он положил себе на тарелку самый большой кусок мяса.

– Расскажи мне о своих путешествиях, – попросила она.

– Я ребенком учился мореплаванию, – жуя, начал он. – По-моему, мне было не больше восьми-девяти лет, когда я совершил первое небольшое путешествие. Это было на Северном море на берегу Спайни. Я жил со своим дядей, епископом – которого ты знаешь, – и мои тамошние кузены, его незаконные отпрыски, чувствовали себя на море как дома, как всадник на коне. Я любил выходить в море, рассчитывать курс и смотреть, насколько точно смогу его выдержать. В двенадцать лет доходил до Оркни. – Он улыбался, вспоминая об этом.

– А что представляют собой Оркни? – спросила она, уминая лишнюю овсяную лепешку; в конце концов, она очень проголодалась. – Мне всегда хотелось там побывать.

– Я же тебе говорил, выходи за меня замуж, и я тебя туда возьму. Там холодно, но чисто, как в орлином гнезде. Почти паришь в вышине. Они неприступны. Мой предок был графом Оркнейским. Наверно, любовь к ним у меня в крови. – Он налил большую порцию вина в бокал и разбавил водой.

– Давно это было? Твои родственники больше там не живут?

– Давным-давно. Мой предок получил титул в 1397 году. А потом, позже, семейство было вынуждено продать графство Якову III.

– Я сделаю тебя герцогом Оркни и лордом Шетландским, – вдруг сказала она.

– Но не королем, – сказал он.

– Нет.

– Ну и хорошо. Удовольствуюсь тем, что сыновья мои будут принцами; я – солдат и морской капитан, прежде всего и больше всего.

Она чувствовала облегчение, получив ответ на невысказанный тревожный вопрос. История с Дарнли не повторится. По иронии судьбы этот мужчина, более достойный носить корону, не станет ее домогаться.

В башне шли дни, а они превращали день в ночь и ночь в день, спали, когда хотели, ели что хотели, занимались любовью, лежали и разговаривали. Они установили собственный распорядок и проводили часы по собственному желанию, независимо от восхода и захода солнца. Все было, как во сне, и каждый совершал что-то, изумлявшее другого. Мария поразила Босуэлла своим знакомством с оружием и умением играть в карты; он удивил ее любовью к поэзии и музыке.

– Я знаю, тебе хочется думать, что я провожу все свое время, воюя на границах или плавая по морям, и ты охотно забываешь, что я изучал классиков. Я даже привез сюда кое-что, чтобы тебе показать. – Он кивнул на небольшую стопку книг, гордый, как ребенок. – Хочу, чтобы ты взглянула на мою библиотеку.

Она подошла и открыла одну из книг, лениво листая страницы.

– Вергилий. И смотри, Элиан, «Законы войны». Военная книга! Думаю, для меня это полезней поэзии.

– В идеальной жизни сочетается то и другое. Как на границах. На границах много поэзии, прекрасные баллады, звенящие дивными строчками, например: «Ветер воет на дворе, любимая, дождик сеет на дворе, любимая, ты одна моя любовь невыразимая, а тебя укрыла мать сыра земля родимая…» И еще: «Просишь поцелуя ты от губ, замерзших каменно, но дыхание мое землей пропитано, лишь коснусь тебя губами снежно-пламенно, будет время на земле твое сосчитано». А потом: «Там в зеленом во саду, любимая, где гуляли мы с тобой, любимая, чудо-травы и цветы, все увяло, как и ты».

Он потянулся за лютней.

– Это надо петь. Они наполовину мертвы без музыки. – Он тронул струны, и закружилась сладкая мелодия: – «Стебли высохли, любимая, в прах рассыплются сердца, любимая, так возрадуемся и возвеселимся, пока по зову Господа не разлучимся», – плыл его звучный голос.

Мария задрожала в ознобе.

– Думаешь, и про нас сложат балладу?

– Уже сложили, – сказал он, кивая. – Песни рождаются на свет, когда и дело еще не кончено.

– Спой.

Ей и хотелось, и не хотелось услышать.

– Как прикажешь. Она не очень-то лестная для меня. – Он ударил по струнам.

Горе тебе, о Шотландия, горе!
Вновь в унижении ты и позоре;
Лучшего в мире во всем короля
Ночью его поджидала петля.

– «Его» – это моя, – пояснил он и добавил: – Заметь, лорд Дарнли теперь стал «лучшим в мире во всем королем». Вот так баллады утверждают свою собственную истину.

Королева французская шлет письмецо,
Обещает и сердце свое, и кольцо
Говорит, будто ждет в королевстве своем,
Чтобы сделать его королем.
Во дворце же тогда итальянец жил,
Окруженный любовью, он верно служил,
Лордом Давидом звался тот сэр,
У королевы он был камергер.
И чтоб королю на то место вступить,
Пришлось бы Давиду свой трон уступить;
Не хотел он на это пойти,
Хоть король был уже в пути.

Разъярились шотландские лорды в ту пору,
И нарочно с Давидом затеяли ссору;
Слушай, как лорда Давида убили:
Двенадцать кинжалов в него вонзили.

Увидав, что ее камергеру не жить,
Принялась королева слезы лить,
Поклялась, что весь год и еще неделю
Не лежать королю с ней в одной постели.

Разъярились другие шотландские лорды,
Принялись заявлять они громко и гордо —
За смерть камергера пощады нет,
Королю придется держать ответ.

Порохом дом его плотно набили,
Зеленый ковер для него расстелили,
Худший из всех, кого носит земля,
Предал в ту ночь своего короля.

Достойный король был прикован к постели,
Недуг гнездился в измученном теле,
Но он не успел погрузиться в сон,
Как яростным пламенем был пробужден.

Он вскочил и разбил окно,
Прыгать было ему высоко и темно,
А лорд Босуэлл на страже стоял,
Под стеной короля поджидал.

«Кто там? – лорд Босуэлл громко вскричал. —
Кто б ты ни был, я требую, чтоб отвечал».

«Король Генрих Восьмой моим дядею был,
Пожалей меня, если его не забыл!
Ах, лорд Босуэлл, я хорошо тебя знаю,
Сжалься же, пощади, умоляю!»

«Я тебя пожалею, – он отвечал, —
И привечу не хуже, чем ты привечал
Горемычного лорда Давида,
Убивая его за обиду».
Через залы и башни короля волокли,
На высокие стены его привели,
В сад притащили в полночный час
И на грушевом дереве вздернули враз.

– Это ложь! Это все ложь! – закричала она.

– Конечно, ложь, и все перепутано. Сначала король хороший, потом лорды хотят казнить его за убийство итальянца, потом он снова хороший, потом лорды хотят его уничтожить… сплошные фантазии. Дарнли меняется в каждой строчке.

– А ты предстаешь убийцей, – медленно проговорила она. – И они знают, что я выгнала Дарнли из своей постели. Правда переплетается с ложью, словно пряди волос, из которых выходит целая коса. В конце концов, тут не все ложь. – Она дрожала. – Как ты думаешь, все уже кончено или будут еще перемены и добавления к этой истории?

– Раз мы женаты, то будем сильней всякой лжи и всех их заговоров.

Она посмотрела на свой палец, где блестело эмалью кольцо. Медленно стянула его и протянула Босуэллу.

– Вот твое обручальное кольцо, – сказала она.

Он принял его и удивленно взглянул.

– Костяное с прорезями, – заметил он. – Черная финифть и золото. Ты считаешь его подходящим для обручения?

– Это все, что у меня сейчас есть с собой. Взяв его, ты поклянешься разделить мою судьбу, какой бы она ни была, неизвестную и, может быть, горькую.

Он поцеловал ее и надел кольцо на мизинец.

Глава 53

Они медленно ехали назад в Эдинбург, прервав свою тайную жизнь в башне – всего десять драгоценных дней! – готовые к встрече с тем, что ждет впереди. Хантли, Мейтленд и Мелвилл были освобождены на несколько дней раньше, и бракоразводный процесс уже начался. Должны были состояться два развода – протестантский и католический, – чтобы предупредить возможные в будущем возражения с обеих сторон. Протестантский основывался на прелюбодеянии Босуэлла с Бесси Кроуфорд, а католический – на кровном родстве Джин с ее мужем: четырьмя поколениями раньше один граф Босуэлл был женат на дочери графа Хантли. Церковное оглашение нового брака должно было состояться как можно скорее; это выпало сделать пастору главной кирки Святого Эгидия. К счастью, Нокс все еще пребывал в Англии, и им предстояло иметь дело только с его заместителем.

Когда они проезжали через маленькие деревушки, люди с любопытством выстраивались вдоль дороги, но смотрели молча. Никто не кричал: «Благослови Господь это милое личико!»

«Они разглядывают меня, чтобы увидеть, разорваны ли на мне одежды и гневаюсь ли я, – думала Мария. – Если бы я была в синяках, это им бы понравилось».

Но ее уверенность в себе все слабела по мере приближения к Эдинбургу. В глазах людей не было жестокости, лишь недоумение… и обида. Они не могли понять, что происходит. Ей начинало казаться, что она действительно предала их, ибо они явно были испуганы и обеспокоены.

Впереди спокойно скакал Босуэлл. Она уже видела на горизонте Эдинбург, различала возвышающийся «Трон Артура», поразительно зеленый под молодой майской травою. И тут Босуэлл замедлил шаг, поджидая ее.

Он глядел вниз на дорогу.

– Я никого не вижу, – сказал он. – Но полагаю, нам лучше не въезжать в город через ворота Незербоу. Давай подъедем как можно ближе к замку и проберемся прямо туда. – Голос его звучал не очень уверенно.

– Так мы остановимся в замке? – спросила она.

– Да. Я назначил комендантом Бальфура, чтобы он приберег его для нас.

– Бальфура? За что? – Она не питала доверия к этой смахивающей на череп физиономии.

– За услуги, оказанные им в прошлом, – сказал Босуэлл. – Поехали.

Огибая справа городскую стену, они увидели развалины Керк-О’Филда. Место не расчищали, лежали груды камней, некоторые вылетели далеко за стену. Справа стоял фруктовый сад, где нашли тело Дарнли. Мария отвернулась, проезжая мимо.

В городе по дороге к Западным воротам улицы были непривычно пусты. Хотя всего несколько человек глазели на них, они поспешно въехали в ворота замка, укрывшись в безопасности за его стенами.

В королевских апартаментах обнаружили поджидавшего Мейтленда. Он был в меланхолии, сложил скрещенные руки на стол и глядел в пространство. Когда они вошли, он вскочил.

Босуэлл бесцеремонно швырнул на стол перчатки. Мария спросила Мейтленда, как он поживает.

– Все в полном смятении и расстройстве, – мрачно отвечал он, глядя так, словно ненавидел ее за то, что она втянула его в это унизительное дело. Бедный новобрачный!

– Как продвигаются бракоразводные слушания? – поинтересовался Босуэлл, не дав Марии вымолвить слова.

Мейтленд вытаращил глаза.

– Сплошной стыд. Они вытащили на свет все подробности о ваших… делах с мистрис Кроуфорд. Ваша жена допрашивала человека, поставленного вами на страже. Он даже сообщил, сколько времени у вас заняло… – Он остановился в смущении.

Мария отвернулась.

– Ему поверили? – спросил Босуэлл. – Это все, что меня интересует.

– Ваша жена…

– Она все еще моя жена?

– Нет… Ваша бывшая жена требует, чтобы вы отдали ей замок Кричтон, иначе она вас не отпустит.

– Я его ей отдаю, – тихо сказала Мария.

– Он мой, – напомнил Босуэлл.

– Вся собственность в конечном счете моя, – настаивала Мария.

– Вы ошибаетесь, – не отступал он. – Это моя собственность. Да, я отдам его. Я все отдам! О, эта женщина в делах настоящий кремень, мне придется заплатить и второй штраф за Бесси! Сперва, только узнав об этом, жена запросила у меня земли Незер-Хейлс и тамошний замок. Теперь Кричтон. Дорого мне пришлось расплачиваться за услуги Бесси, точно она – Саломея какая-нибудь. – Он был рассержен. – Ну, что еще? Церковник прочел оглашение?

– Нет, – отвечал Мейтленд. – Он отказался.

– Что? Доставить его сюда!

– Мортон, Аргайл и Атолл собрались в Стерлинге. Приглашены и другие.

– Кто? – завопил Босуэлл, ударяя кулаком по столу. – Кто?

– Милорд, клянусь, я не знаю. Знаю только, что после этой встречи Атолл помчался галопом на север, Аргайл – на запад, а Мортон в Файф.

– Собирать армию, – пробурчал Босуэлл. – Быстро! Приведите сюда проповедника!

Преподобный Джон Крейг стоял перед Босуэллом и королевой. Они наконец переоделись в свежие одежды, и Мария заняла место на троне под знаками государственной власти, чтобы придать происходящему вес и силу.

Крейг был худым лысым мужчиной с острыми чертами лица. Он поразительно походил на Нокса, или Нокс поразительно походил бы на него, если бы чисто выбрился. Мария мимолетно подумала, может быть, полагается, чтобы все вожди реформатов были такими на вид – тощими, с маленькими глазками и прямой, точно палка, спиной.

– Почему вы не объявляете о нашем предстоящем бракосочетании? – спросила Мария как можно мягче. – Мы просим вас сделать это немедленно.

Крейг переводил глаза с Босуэлла на Марию, переминаясь с ноги на ногу, и наконец сказал:

– Так это правда! Я не верил. – И тон его выражал такое презрение, словно он присутствовал на ведьмовском шабаше в самый разгар оргии. – Не подпишете ли вы документ на этот случай, освобождая меня от ответственности за совершенный грех?

– Да, – отрезал Босуэлл.

– За какой грех? – спросила Мария, заметив, что Босуэлл пытается остановить ее взглядом.

– За какой грех? Вы еще спрашиваете, за какой грех? – Проповедник не верил своим ушам. – Похищение королевы и насилие над ней, не говоря уж о прелюбодеянии, разрыве с женой и подозрении в убийстве короля.

– Вы говорите обо мне? Меня подозревают в убийстве? – спросил Босуэлл.

– «Ты – тот человек!» – как сказал Нафан царю Давиду. Но вы хуже царя Давида. Он только совершил прелюбодеяние с Батшебой и убил ее мужа – только! – тогда как вы похитили, совершили насилие и унизили свою государыню, вдобавок к убийству ее мужа и прелюбодеянию со служанкой.

Босуэлл зарычал и потянулся за мечом.

Мария поднялась с трона и схватила его за руку.

– Нет! Вы не ударите его! – Она обернулась к Крейгу. – Ваш господин, мастер Нокс, безусловно, обрадуется. В самом деле, в Шотландии царила печаль, но я хочу начать все заново. Брак будет совершен по моему королевскому требованию. И я выступлю на заседании парламента, приведя все доводы в пользу этого, и умолю народ согласиться.

– Никогда! – заявил Крейг. – Все зашло чересчур далеко. Народ больше не вынесет! Господь свидетель, он отвергнет и проклянет этот брак, так же как я!

Мария стояла в Толбуте на том самом месте, где месяцем раньше стоял перед судом Босуэлл. Все устремленные на нее взоры были либо враждебными, либо бессмысленными и пустыми. А в глазах лорда-канцлера Хантли читалось и то и другое. Все лорды-судьи Сессионного суда, что еще оставались в Эдинбурге, присутствовали, но подозрительно много мест пустовало. Различные высокопоставленные сановники кирки в темных одеждах сидели вдоль стен.

– Я намерена, – объявила она, – посвятить вас в мои соображения, касающиеся лорда Босуэлла. Я была весьма разгневана, когда он прервал мое путешествие и увез в Данбар против моей воли. Но когда я послала за помощью и никто не явился, а его отношение ко мне оказалось учтивым и добрым, я мало-помалу стала прислушиваться к его речам и здраво размышлять над его предложением. Он честно предложил брак, который уже был одобрен лордами и баронами. Он предъявил мне подписи. И таким образом, помня также о прошлых его заслугах перед короной, я согласилась стать его женою.

Ни на одном лице не просияла улыбка, даже тень улыбки. Они сидели и судили ее, чопорно потупив глаза.

– Итак, я удовлетворена и прощаю его и всех, кто был с ним заодно, за все содеянное в те десять дней. И прошу вас, мои добрые подданные, поступить так же. – Она умоляюще сложила руки, хотя по закону требовалось лишь ее королевское прощение.

Тяжелой поступью возвращалась она назад в королевские апартаменты. Она слышала ироническое замечание:

– Стало быть, шотландский закон, который прощает насилие, если оно потом покрыто браком, служит теперь и для сокрытия убийства? Она даже закон переиначивает ради своей похоти!

Это, конечно, реформатский сановник. Он смущенно отвернулся, сообразив, что она слышала.

Но и в собственных апартаментах она не нашла спасения. Там ждал любимый ее духовник, монах-доминиканец, на которого косо поглядывал лорд Джеймс.

– Ваша милость, – сказал он, – я должен просить дозволения вернуться во Францию. Я не могу больше здесь оставаться.

– О, дорогой отец Мамро! Вы всегда были со мной, не оставляйте меня сейчас! – прокричала она.

– Я должен. Мне приказало вышестоящее начальство. Я не могу оставаться. – Ему было искренне больно, он чуть не плакал. Протянув руки, обнял ее за плечи.

– Вышестоящее? Но я – королева, – тихо и глухо проговорила она.

– Папа, мадам. Папа, – сказал он. – Святейший отец… святейший отец приказал мне оставить вас, пока вы не исправитесь. Он сам сказал, что до тех пор не будет поддерживать с вами сношений. Он сказал, что вы прокляты!

Мария вскрикнула и рухнула на пол.

И вот рано утром, почти ночью, в четыре часа, Босуэлл взял ее за руку и повел в старую холирудскую часовню, где их должен был поженить протестантский священник. Ни один служитель католической церкви не желал совершать обряд, ни один высший служитель кирки, так что Босуэлл уговорил епископа Оркнейского, человека известного своей способностью менять окраску, когда это выгодно.

Присутствовали сговорчивый граф Хантли, верные лорды Ливингстон и Флеминг, несколько других дворян невысокого ранга. Не было ни процессии, ни музыки, ни красивых костюмов. Мария была вынуждена выслушать поучение по поводу раскаяния Босуэлла в его прежней греховной жизни. Когда она произносила брачные обеты, ей все казалось, что это нереально.

Человек этот не настоящий священник; он не имеет никаких прав. Эти обряды не свяжут их.

– Желаете ли вы взять этого мужчину, герцога Оркни и лорда Шетландского, себе в мужья? Обещаете ли любить, уважать и беречь его в горе и в радости, принадлежать только ему до скончания жизни? – бубнил епископ.

– Да, – сказала она, но таким слабым голосом, что услышали только Босуэлл и епископ.

В часовне было так темно, что она даже не видела лица Босуэлла. Все казалось каким-то таинственным, словно она спускалась в некий подземный мир. Она почти ожидала увидеть Цербера, трехглавого пса, охраняющего Гадес, и услышать рядом его лай. А Босуэлл обратился в Плутона, в бога теней, бога мертвых…

Он взял ее за руку, надевая кольцо. Пальцы его были холодными.

– Теперь провозглашаю вас мужем и женой, – сказал епископ.

Босуэлл стиснул ее руку. Она все не могла разглядеть его лицо.

– Что Бог связал, пусть ни один человек не развяжет, – предостерег епископ. Босуэлл повернулся к ней.

«Не тронь меня, иначе я никогда не смогу от тебя оторваться, никогда вновь не окажусь на зеленом лугу, навсегда уйду в молчаливую тьму к мерцающим огненным озерам Гадеса…» Сердце ее колотилось от страха.

Он наклонился и поцеловал, увлекая ее за собой.

Глава 54

Мария провела руками по сияющей золотой купели. Она любила золото, его блеск, сияние, не присущее ни одному другому металлу. Оно никогда не бывает таким холодным, как сталь или железо; в сердце золота всегда хранится тепло, которое можно ощутить. Может быть, в этом подлинный источник его волшебства.

На ободке купели сверкали драгоценности – сапфиры, рубины, изумруды и жемчуг. Они вплетались в узор виноградной лозы, лозы, что рождает одни драгоценные камни. Работа была мастерской. Купель сработали в Англии? Или привезли из Италии или Франции?

Вздохнув, она налила туда ароматной воды, бросила несколько лепестков с цветущей ветки яблони, которую принесла мадам Ралле. Когда-то она очень любила грушу, но нет, никаких груш, никаких больше груш…

Она окунула в воду пальцы, глядя, как лепестки покачиваются и кружатся. Эта купель, подарок королевы Елизаветы на крещение… неужели прошло всего пять месяцев?

Ее тогда поразила и тронула щедрость Елизаветы. Это означало, что Елизавета считает себя настоящей крестной матерью принца.

Ей не хотелось ее отдавать.

Босуэлл сказал, что крайне нуждается в деньгах, чтобы заплатить солдатам, которые могут защитить их от любых волнений. Казна пуста. Деньги из Франции больше не поступают, иссякли, хоть были обещаны ей навечно. Нашлись способы обойти обещание. Задержки. Бумаги. Юристы. Обмен собственности.

– А ты раздала столько принадлежавших короне земель, – упрекнул Босуэлл. – Проявила такую щедрость. Собственность лорда Джеймса занимает половину Северного нагорья.

– Ты сам облагодетельствован моей щедростью, – напомнила она.

– Ну да. Только теперь, боюсь, настали тугие времена. Тебе придется закладывать драгоценности. И эта купель – она из чистого золота!

– Я не могу, – сказала она. – Она так много значит. Это больше, чем просто купель, это бонд между Елизаветой и мной.

Он грустно взглянул на нее.

– Мария, сейчас это только тридцать три унции золота, в котором мы отчаянно нуждаемся.

Она снова как будто слышала его голос. Перевернула купель, вылила воду в таз и насухо вытерла сосуд полотняной тряпкой. И снова любовно погладила его.

Нет. Купель она не отдаст. Если отдаст, это навсегда. А потом, когда все успокоится, будет ужасно жалко. Она надела на нее бархатный чехол и принялась устанавливать в ящике, когда Босуэлл, не постучав, распахнул дверь.

– Где она? Ты обещала утром отправить ее золотых дел мастеру. Он два часа назад развел огонь в горне в полную силу!

– Я передумала. Заплачу золотых дел мастеру за сожженный уголь, но хочу сохранить купель.

– Чем ты ему заплатишь? Дело в том, что ты не можешь расплатиться даже за сожженный уголь! Ну-ка, давай ее сюда! – Он выхватил купель у нее из рук.

– Верни ее мне! Я приказываю!

– Ха! – рассмеялся он, беря купель под мышку.

– Я королева! – прокричала она.

– Нет, без солдат ты не королева, – ответил он. – А без золота для уплаты солдат не будет. Ну… разве эта игрушка стоит твоего трона?

– Босуэлл… – Она смотрела дальше, дальше пяти тысяч золотых монет, которых должна стоить купель. – Разве трон можно удержать за пять тысяч золотых монет?

– Это намного больше тридцати сребреников, а вспомни, что за них было куплено.

«Никогда столица не была краше», – думал Нокс, подъезжая верхом на коне к городу. В июне всегда все города на земле, – исключая, быть может, Женеву, – более привлекательны, нежнее окрашены трепещущим светом. Когда он уезжал, стоял март, худший в году месяц для города, и поэтому покидать его было легко. Но сейчас… ах, как он рад возвратиться домой. Рад откликнуться на зов. Он снова нужен своей стране; колесо наконец повернулось, и кажется, Бог вновь восстал на грешную Иезавель, которая так долго испытывала Его терпение.

«Когда я называл ее так, все считали, что я слишком жесток. Лорды говорили: «Ох, мастер Нокс, вы так придирчивы! Какой вред от нескольких танцев? Какой вред от одной-другой тайной мессы? Какой вред от карт и музыки?» Но я видел вред. Это мой дар и тяжкий долг, как пророка. Они думали, мне нравится то, что я вижу! А я говорил, что вижу грусть, и печаль, и тяжесть – и печалуюсь увиденному, а не радуюсь.

Но человеческая слабость служит славе Божией. Я знаю, что из противного воле Его может родиться нечто, согласное Его воле. Если бы только мы обладали мужеством понимать и ценить это!

Из хаоса возникает порядок. А здесь, в Шотландии, опять хаос, как я предрекал. Могущественный Босуэлл увенчан почетом за злодеяния. Даже теперь королева сделала его лордом Шетландским! Да, как изрек Псалмопевец: «Восстань, Судия земли, воздай возмездие гордым. Доколе, Господи, нечестивые, доколе нечестивые торжествовать будут? Станет ли близ Тебя седалище губителей, умышляющих насилие вопреки закону?» А верные лорды Конгрегации собрались и готовы восстать на беззаконие сатанинской четы!»

Дом ждал его в чистоте и порядке, которые поддерживал верный лорд, один из немногих, оставшихся в городе. Было приятно снова войти в него, словно надеть любимую рубашку, выстиранную и приготовленную. Предстоит много работы. Надо, конечно, расспросить Джона Крейга – храбрый человек! – и препоясать чресла перед наступающей битвой. Надо прочесть молитвы, укрепить сердце – отточить мечи. Час пробил.

– А скажите мне, что они говорили, когда вы отказались огласить объявление? – расспрашивал Нокс Джона Крейга.

Они прохаживались в маленьком садике за домом Нокса. Этой весной за ним не ухаживами и ничего не сажали; небольшие тропинки заросли сорной травой, но кругом вылезали ирисы и маки, высовывая нежные головки из сорняков.

– Босуэлл угрожал мне, – отвечал тот. – Схватился за меч, а она остановила его. Он просто грозный громкоголосый головорез.

– Знаю, – сказал Нокс. – Но он не всегда был таким. Странно сказать, я знаю его с детства; собственно говоря, родные мои были вассалами Хепбернов. Его отец, этот предатель, бросил его и научил вероломству и превратил в того жестокого человека, каким вы его видите нынче. Мальчиком же он был милым, одухотворенным и впечатлительным. Он не заслуживал такого отца, какого имел. – Нокс фыркнул. – Как и такой жены, какую заполучил.

– Я пытался остановить это, – сказал Крейг. – Но они, разумеется, нашли кого-то другого, кто их поженил.

Нокс остановился и схватил Крейга за ворот.

– Вы считаете, люди готовы? Можно их сбросить?

– Не сомневаюсь, сэр.

– Ах! Тогда я в самом деле вернулся домой.

В то воскресенье Нокс энергично поднялся на кафедру Святого Эгидия. В последнее время он чувствовал себя старым и слабым. Суставы скрутил ревматизм, глаза слезились, и он даже расстроенно обнаружил, что стал плохо различать некоторые звуки. Ему было крайне неприятно переспрашивать собеседников, и он стал догадываться, что они говорят, самостоятельно дополняя нерасслышанное. В конце концов, ему пятьдесят два года. Но теперь, когда перед ним стоит задача, Господь должен дать ему новые силы. Как сказал Исайя: «…надеющиеся на Господа обновятся в силе: поднимут крылья, как орлы, потекут – и не устанут, пойдут – и не утомятся»[4].

Ощущая прилив физических сил, которого не испытывал уже несколько лет, он взошел по ступеням на кафедру, и ему казалось, что можно и перешагивать через две ступеньки.

Собор был полон, все углы забиты людьми, они толпились за каждой колонной, стояли в нишах, где некогда высились статуи святых, и все лица были обращены к нему. Он посмотрел на них и мысленно принес благодарность. «Теперь, Господи, вдохнови мой язык!» – помолился он.

Обхватив руками пюпитр, он начал:

– Дорогие братья и сестры, великое счастье, что я вновь стою перед вами. С тех пор, как я стоял здесь в последний раз, в то скорбное мартовское воскресенье, за несколько дней до убийства развратного слуги королевы, этого Риччо, пролилось еще больше крови в ужасном злодействе. Наконец Господь призвал меня назад, пусть с риском для моей собственной жизни. Но да будет так. Я выбрал для нынешней проповеди Первую книгу Самуила, главу пятнадцатую, стих тридцать пятый, и главу шестнадцатую, стих первый: «…Господь раскаялся, что воцарил Саула над Израилем. И сказал Господь Самуилу: доколе будешь ты печалиться о Сауле, которого Я отверг, чтобы он не был царем над Израилем? Наполни рог твой елеем и пойди; Я пошлю тебя к Иессею Вифлеемлянину, ибо между сыновьями его Я усмотрел Себе царя»[5].

Нокс прокашлялся. О, как славно вернуть себе власть, хотя бы только для проповеди.

– Теперь это самое случилось в нашей стране. Господь решительно отвергает и раскаивается, что воцарил эту женщину на троне, ибо она грешница и обратилась в мерзость. Господь усмотрел нам другого короля – принца Якова. В Своей Божеской милости он сотворил его, позволив королеве-блуднице прожить столько, чтобы произвести наследника трона. По милости Своей он не вверг нас в ужас гражданской войны и борьбы за трон, но даровал нам благословение Свое в этом принце, который есть сын Божий, несмотря на римское крещение, и растет под присмотром лорда Эрскина, верного среди избранных, и получает от него наставление.

Он перевел дух и взглянул на песочные часы, те самые, которые подменил проклятый Дарнли, украв часы Кальвина.

«Надо было забрать их, пока он не умер, – подумал Нокс. – Теперь никто не знает, куда они делись». Он горько переживал потерю.

Песка в часах оставалось еще много. Может быть, он и не использует все отведенное ему время. Он чувствовал, что уже сказал все, что хотел сказать. Можно поговорить с толпой о Марии и Босуэлле, но главное – настаивать на коронации Джеймса. И все же не будет вреда, если напомнить людям о том, почему это действительно необходимо.

– Я помню тот день, когда она прибыла в Шотландию, – а вы помните? Кругом был жестокий туман, предупреждение с небес; он окутывал ее, словно французский плащ, вился вокруг, как один из ее французских поэтов, лизал ей щеки, как один из ее придворных иностранных шпионов… – Он начинал горячиться. – И потом, обуянная похотью, она соблазнила женатого мужчину и легла с ним, и вместе они задумали убить ее мужа и погубили его, устроив взрыв; а потом затеяли фальшивый развод, противно законам человеческим и церковным, чтобы оправдаться в своем грехе. И мы все это терпим? Позволяем стране нашей так низко пасть и превратиться в посмешище в глазах всего мира? Никто не потерпит такую правительницу, никто не послушается и не уважит ее, ибо она не кто иная, как шлюха!

Люди уставились на него и зашевелились.

– Да, я сказал «шлюха»! Нету другого слова! Разве что вы предпочтете блудницу, Мессалину, потаскуху, проститутку, прелюбодейку! Или лучше сказать – убийцу? Я говорю, что шлюхе, погрязшей в блуде, не дозволено жить. На костер шлюху! На костер!

Раздались крики. Протестующие или согласные?

– На костер шлюху!.. На костер!.. – Согласные.

– Закон страны требует жечь женщин, убивших своих мужей. А в Писании, во Второзаконии, в главе двадцать второй, в стихе двадцать втором сказано: «Если найден будет кто лежащий с женою замужнею, то должно предать смерти обоих: и мужчину, лежавшего с женщиною, и женщину; и так истреби зло от Израиля».

А про этого мужчину, графа Босуэлла, в Писании сказано в Исходе, в главе двадцать первой, в стихе шестнадцатом: «Кто украдет человека и продаст его, или найдется он в руках у него, то должно предать его смерти». А у Малахии в главе четвертой, в стихе первом: «Ибо вот, придет день, пылающий как печь; тогда все надменные и поступающие нечестиво будут как солома».

Грех на грехе, мерзость на мерзости – они должны умереть! – выкрикнул Нокс. – И пусть псы лижут кровь ее, как лизали кровь нечестивого Ахава, и пожрут ее, как Иезавель!

– Смерть им! – отозвались люди, и голоса их, раскатившись, заполнили мрачный неф.

Когда он потом пробирался через возбужденные толпы, Мейтленд поймал его за полу плаща.

– Лорды Конгрегации ждут в Стерлинге, – шепнул он, пряча лицо. – У них армия.

Нокс пристально посмотрел на него.

– А вы, сэр?

– Я с ними. Присоединюсь, как только смогу ускользнуть.

– Не задерживайтесь, чтобы не быть причисленным к королеве и не сгореть вместе с ней.

Стало быть, и королевский секретарь бежит, словно клоп из горящего дома.

– Где они сейчас?

Мейтленд нервно рассмеялся.

– На регате в Лейте, празднуют свою женитьбу.

Нокс позволил себе издать сокрушенный смешок.

Глава 55

Воды поблескивали и посверкивали перед кораблями, усеявшими Ферт-оф-Форт, где Босуэлл собрал шотландский флот – галеоны, барки, торговые суда. Корабли были выкрашены и надраены, флагштоки увиты цветочными гирляндами, канаты толщиной в мужскую руку вились вокруг поручней и резной фигуры на носу. Паруса были белые, ради торжественного чествования новобрачных.

– Ты сумасшедший, что тратишь столько денег, – упрекнула Мария, но все-таки ей было приятно.

– Нельзя не отпраздновать нашу женитьбу, – возразил Босуэлл, – не отметить ее торжеством или баловством. Свадьба прежде всего требует какого-нибудь экстравагантного и счастливого поступка. – Он посмотрел на внушительную толпу, собравшуюся на берегу поглядеть на раскачивающуюся на волнах флотилию. – Нельзя же лишить их возможности порадоваться вместе с нами.

Поразительный человек – такое безмятежное спокойствие среди ненависти и надвигающейся бури! Отважный герой или он просто не понимает ситуации?

– И себя тоже нельзя лишать радости, – продолжал он. – Ибо если мы не возрадуемся, кто же возрадуется вместе с нами? Зачем тогда было затевать дело?

Он понимает.

– Ах, Босуэлл, – сказала она. – Не знаю, смогу ли я ринуться за тобой в битву так, чтобы ты мог мною годиться.

– Я видел, как ты кидаешься в бой, – проговорил он наконец. – За что же, по-твоему, я тебя полюбил?

За это он полюбил ее? Странно. Разве можно полюбить женщину за то, что она иногда поступает как мужчина?

– Они кажутся очень спокойными, – заметила она, кивая на толпы. – Никаких признаков, что они питают недобрые чувства или собираются восстать против нас.

– Они вышли поглазеть, поесть, насладиться прекрасной погодой – все повод, чтобы отлынивать от работы. Если что-нибудь предлагают бесплатно, толпа всегда тут как тут. Так всегда было и всегда будет. Это ничего не значит. Нет, зрелище устроено для нас, для тебя и для меня. Будет что навсегда запомнить.

Она содрогнулась.

– Когда падет на нас удар? Мы продали все, чтобы заплатить солдатам. Мы так примерно ведем себя, что даже восьмидесятилетние старики сочли бы нас скучной компанией. А лорды все не возвращаются оттуда, где они прячутся!

– Сильный вступает в открытый бой, слабый лежит и выжидает. Сейчас трудно судить, насколько они сильны. У нас, под нашим командованием Эдинбургский замок и Данбар, я могу поднять своих пограничников. Потом, есть бесчисленное множество тех, кто верен тебе лично и встанет под королевские знамена Стюартов.

– Интересно, бесчисленны ли они, или их легко перечесть по пальцам? – спросила она.

Некогда в сельской местности у нее было полным-полно сторонников. Но теперь…

Корабли вставали в строй, выстраивались в ряд, демонстрируя искусство мореплавания. Босуэлл достойный верховный адмирал; он годами муштровал флот, когда тот находился под его командованием.

– Что может быть красивее корабля с полными парусами? – молвил он таким тоном, который от него можно было услышать только тогда, когда его восхищало нечто прекрасное. – «Три вещи непостижимы для меня, и четырех я не понимаю: пути орла на небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря…»[6]

– А четвертая? Ты сказал четыре.

– Это поэт сказал – четыре. Четвертая – пути мужчины к девице. – Он посмотрел на нее твердым взглядом, который она так любила и который питал ее, как хлеб. – Хочешь верь, хочешь нет, но это Писание.

– Все вы, реформаты, знаете Писание наизусть, – позавидовала.

– Нокс вернулся, – сказал Босуэлл, и слова его повисли в воздухе.

Она ждала.

– Он проповедует сегодня.

Стало быть, приближается. Скоро. Не сегодня, так завтра. Или послезавтра.

Он дотянулся до ее руки, медленно поднес к губам, поцеловал. Потом крепко стиснул, переплетя пальцы, и прижал к своей груди.

В Холируде стояла непривычная тишина, он казался почти пустым, хотя кругом были обычные вассалы, слуги, стража. Но толпы придворных, курьеров, секретарей и прочих исчезли.

– Помнишь сказки про опустевшие заколдованные дворцы? – спросила она. – Там всегда хранится какое-нибудь сокровище или спящая принцесса. Мне всегда хотелось пробраться в такой дворец, пускай он был бы весь в паутине или колдовским образом чистый…

– Ты чересчур фантазируешь. Нынче принцесса не может позволить себе спать, иначе, проснувшись, не обнаружит вообще никакого дворца.

Он шагал по отзывающимся эхом залам к королевским апартаментам. Стражник у дверей слегка кивнул, но все равно выглядел спящим.

Свет угасал, а не зажигали ни факелов, ни свечей. Шепча проклятия, Босуэлл зажег свечу и установил ее на подоконнике. Посмотрел вверх и вниз по Кэнонгейт, которая тоже была странно пуста.

– Я встревожен, – признался он. – По-моему, пора кликнуть лордов, приказать им покинуть Стерлинг и явиться к нам. А нам надо собирать войско.

– Уже?

– Уже поздно. Следовало сделать это две недели назад. Надеюсь, не слишком поздно.

Мария задрожала. Как ни ненавидела она войну, в исходе не сомневалась. Босуэлл в жизни не проиграл ни одной битвы, и почти весь его флот был поблизости. Выдающегося воина лорда Джеймса нет в Шотландии, и его не сможет использовать ни одна сторона. Кто еще есть у лордов? Мортон, Хоум, Линдсей – ни один из них особо не блещет и не имеет военного опыта. Керколди Грейнджский прекрасный солдат, но, разумеется, не сравнится с Босуэллом.

Босуэлл рядом с нею тихонько, печально присвистнул.

– Впервые на поле битвы выходит новый солдат. Это войдет в историю войн. Школьники через века скажут: «Ах, в Шотландии в бой вступила новая сила» – и станут изучать ее так же, как мы сейчас изучаем осадные орудия, катапульты и аркебузы. Это народ – Ноксова орда, которая теперь во весь голос заявляет о своем присутствии, наравне с Керколди Грейнджским и даже с Елизаветой Английской. Народ, – повторил он усталым, едким тоном. – С вилами, с пылом, со зловонным дыханием, изменчивый, словно летние тучи, но сильнее гранитного камня, катящегося с горы, и столь же безрассудный. Он сомнет и растопчет каждого на своем пути.

– Так надо уйти с его пути. Людей легко увидеть и увернуться.

Он засмеялся.

– Это не в излюбленном мной королевском духе. – Он обнял ее. – Издай приказ, призывающий наших людей к оружию. Отыщем свой собственный гранитный валун.

Королевское воззвание призывало графов, баронов, рыцарей, фригольдеров, помещиков и свободных йоменов явиться с оружием и провиантом на пятнадцать дней к королеве и ее дражайшему мужу в Мельроз, на границах, пятнадцатого июня. Предлогом служили беспорядки в Лиддсдейле, самом буйном и опасном районе.

Одновременно королева вызвала лордов Конгрегации в Эдинбург. Никто не приехал, но из безопасного укрытия в Стерлинге они разослали заявление, что людей созывают в Мельроз с целью нарушить законы страны и даже похитить малютку принца.

Мария вынуждена была издать опровержение, заявив: «Разве способна ее величество пренебречь дражайшим сыном своим, о котором она печется, который ей дорог, в котором все ее надежды и радость, без которого она не мыслит жизни?»

Потом в Шотландии воцарилось молчание – молчание, за исключением проповедей Джона Нокса об Иезавели и ее Ахаве.

Неделя прошла в спокойствии, но не в подлинном спокойствии, а в ожидании. Мария с Босуэллом жили в королевских апартаментах в Холируде, как духи или последние на земле мужчина и женщина.

– Мы здесь вроде Адама и Евы в Эдеме, – заметил он как-то вечером, когда они заканчивали одинокий ужин. – Но существует большая разница между первыми и последними. Первые преисполнены надежды, последние – ужаса и раскаяния. – Он промокнул полные губы полотняной салфеткой. Ужин был хорош: сливочный суп с устрицами, деликатесная рыба из озера Линлитгоу, которую завела Мария де Гиз и которой нигде больше в Шотландии не было, нежнейшие листья одуванчиков и кресс-салата и, наконец, сладкий молочный крем с изюмом и грецкими орехами. С едою прекрасно сочеталось белое рейнское вино, и Босуэлл налил себе еще бокал, покачал его и меланхолично взглянул, прежде чем выпить. Наконец он поднялся и положил салфетку.

– Собери свои платья и что осталось из драгоценностей. Нам надо уехать из Эдинбурга, – внезапно сказал он. – Они собираются застать нас здесь врасплох. О, они ответят на приглашение явиться, но не так, как ты думаешь. Они уже вышли в поход, я чувствую.

– Тогда давай переедем в Эдинбургский замок. Бальфур держит его для нас.

– Нет. Поедем на границы, соберем свою армию, а потом уж вернемся. Какой смысл запираться в Эдинбургском замке без армии; они попросту захватят нас в ловушке. Поедем сначала в Бортвикский замок, а потом в Эрмитидж.

Шестого июня королева с Босуэллом оставили Эдинбург, выехав в полном порядке, неторопливо и чинно. Отправили двенадцать сундуков с вещами Марии, включая серебряную ванну и котел, и, прежде чем покинуть Холируд, вызвали Мейтленда и велели следовать с ними. Он заколебался и пообещал присоединиться позже.

– Он к нам присоединится в аду, – сказал Босуэлл, отъезжая. – Вот и еще один исчез. – Он выпрямился в седле.

Бортвик стоял всего в двенадцати милях от Эдинбурга – огромная крепость из золотистого камня с двойными башнями возвышалась на поросшем травою холме. С верхушек башен был виден замок Кричтон; там жила сейчас Джин. Босуэлл повел Марию наверх по узким винтовым лестницам, где им все время приходилось наклонять головы; они поднялись на плоскую укрепленную крышу и встали вместе под теплым июньским солнцем. Кругом лежали длинные тени, шевелясь на земле. Зеленые поля протянулись на север и запад, и в лучах заходящего солнца борозды пашни напоминали зубья гребешка. На восток и на юг шли заросшие вереском торфяники, коричневатые, серые, болотно-зеленые; холмы Фола-Мур и Мурфут, морщинистые и обветренные.

– Есть за что драться, – признал Босуэлл. – Сделай все возможное, чтобы сохранить это. Если придется, выбери это вместо меня.

– До такого выбора не дойдет. – Солнце садилось, освещая его лицо, любимый профиль. Позади сияли поля и земли. – Тут не может быть выбора.

– Вполне может. – Он повернулся и взял ее за руки. – Я буду драться изо всех сил, но неожиданности всегда возможны. Бог любит нас удивлять. – Заметив ее взгляд, он добавил: – Я изучал римские военные учебники и становлюсь язычником, обдумывая кампанию. Я думаю о Юпитере, об Аполлоне, о Марсе, обо всех шутках, которые они шутили со смертными, особенно на поле битвы.

– А кем же тогда ты воображаешь себя? Марком Антонием, Цезарем, Октавианом? – Она могла представить себе его среди них, не уступающего в отваге, стратегии, силе.

– Никем. Смертные актеры меняются, только боги всегда одинаковые. Я – не кто иной, как я сам.

Мейтленд дал знак, что все спокойно, и лорды Конгрегации устремились в Эдинбург: Мортон, Хоум, Атолл, Гленкерн, Линдсей и юный сын Рутвена. Лорд Эрскин оставил маленького принца в Стерлинге и приехал к ним. Даже знаменитый Керр Сессфордский, с которым Мария так милостиво обошлась на суде, встал в ряды мятежных лордов.

Мейтленд посетил Бальфура в Эдинбургском замке и сделал ему предложение: принять их сторону и получить прощение за участие в убийстве Дарнли – слухи ширились, и скрывать это уже было нельзя. Тот согласился. Они вместе с Мейтлендом скрепили соглашение, в котором он становился на сторону лордов в этой истории и заявлял:

«Сэр Джеймс Бальфур из Питтиндреха, секретарь государственного архива и комендант Эдинбургского замка, душевно озабоченный опаснейшим положением ее величества и возможным уроном для общего блага и горящий подобным нашему рвением, честно обещает и сим клянется помогать и поддерживать нас и любого из нас, кто возьмется навести порядок в окрестностях Эдинбургского замка и в дальнейших наших предпринимаемых и планируемых действиях. Понеже он выполнит все, что он него требуется, честь его не пострадает при нашем возвращении в Эдинбург.

Мы со своей стороны даем обязательство поддерживать, хранить и беречь его от наказания за все его прошлые деяния и наперед обещаем ему почести и награду, в том числе сохранить за ним управление Эдинбургским замком».

На следующий день, двенадцатого июня, лорды издали собственное обращение, велев прочитать его с Меркат-Кросс. Они заявили, что решились «освободить почтеннейшую королевскую особу из плена, в котором ее давно держит убийца ее супруга, узурпировавший управление королевством; вызволить ее из плена и тюрьмы и покарать Босуэлла как за злодейское убийство покойного короля Генриха, так и за похищение и насилие над королевой».

Мужчины собрались под серым штандартом лордов – знаменем, на котором изображался лежащий под деревом Дарнли и маленький принц Яков, молящий: «Господи, к Тебе взываю о суде и мести!», и к ночи к ним добавилась еще тысяча. Лорды Хоум и Мортон с отрядом кавалерии решили совершить ночной марш на Бортвик и в темноте застать Босуэлла врасплох, отрезав ему путь, прежде чем он успеет добраться до границ. При свете факелов двенадцать сотен солдат вышли из города.

Босуэлл лежал в темноте и не спал. Мария была рядом, в огромной источенной жучком деревянной кровати в самой верхней комнате башни. Лежала она тихо, и по ее дыханию он знал, что она спит. Сам же заснуть не мог, хотя снаружи доносились убаюкивающие звуки раннего лета – шорох листьев на ветвях деревьев, уханье сов и издали шум крестьянской пирушки в придорожной таверне, – он чуял опасность в ночи.

Он услышал приближение войска, когда оно было еще далеко на дороге, безошибочно распознал топот марширующих солдат и вскочил с постели. Быстро натянул штаны, выглянул в окно. Пока ничего не было видно. Он вернулся к кровати и разбудил Марию.

– Они идут, – спокойно сказал он.

Она сразу проснулась.

– Где?

– Я слышу их на дороге. Похоже, большая компания.

Она тоже спрыгнула с постели и подбежала к окну. Уже был различим свет факелов. Их было очень много.

– Одевайся, – велел Босуэлл. – А я скажу тебе, что нам надо делать. Они хотят взять меня здесь. Окружат башню. Задержи их. Я убегу через задние ворота.

Голос его был тверд и спокоен. Хотя голова у нее была ясная, она от испуга с трудом понимала, что он говорит.

– Не дай им догадаться, что я ускользнул. Я уеду в замок Блэк, это всего в двух милях, в Кейкермуре. Он маленький, скрыт в торфяниках, они его, скорей всего, не найдут. Буду ждать тебя там. Когда они уйдут, ты сможешь приехать ко мне.

Факелы приближались.

– А если они не уйдут? Если захватят меня?

– Не захватят. Они не смогут взять замок штурмом. Лорд Бортвик удержит его. Он неприступен, его можно взять только пушками, а у них пушек нет.

– Откуда ты знаешь?

– Они движутся слишком быстро. – Он быстро накинул плащ. – Я должен бежать. Смотри, чтоб они не узнали, что я исчез, пока не пройдут сутки. А потом скажи, иначе сама не сможешь покинуть замок. – Он обнял ее и на мгновение прижал к себе. Потом выпустил и кинулся к лестнице.

Она слышала его шаги по камням, которые становились слабей, удаляясь, потом увидела фигуру, галопом скачущую из южных ворот к торфяникам. Потом тьма поглотила его.

– Храни тебя Бог, – помолилась она.

Во дворе уже стоял шум, она слышала громкие голоса, стражники, охранявшие замок, спорили, потом отступили. Она взбежала по лестнице на вершину башни и посмотрела вниз на море людей в темных одеждых, подступивших к башне, как маслянистая вода.

– Вон она! – завопил кто-то диким голосом. – Спускайся! Выдай этого мясника, которого называешь мужем, выдай его суду!

– Суду народа! – прокричал еще кто-то.

– Кто вас привел? – крикнула Мария. – Кто осмелился осадить замок и угрожать своей королеве?

Конечно, никто не признается. Это просто толпа.

– Я, – заявил лорд Хоум. – Я говорю от имени всех лордов Конгрегации. Мы не сделали ничего постыдного. Это вы покрыли себя позором! Вы стали игрушкой грязного изменника лорда Босуэлла, который надеется целиком завладеть троном. Выдайте его! Выдайте его на суд!

Лорд Хоум! Она выезжала с ним, ела с ним за одним столом!

– И я, граф Мортон, – произнес знакомый голос. – Я был вынужден взяться за оружие, чтобы защитить свою страну. Все, кто любит Шотландию, должны поступить так же! Мы не можем сидеть и смотреть, как злодей, убийца, вампир насилует все вокруг!

– Цареубийца! – провизжал кто-то.

– Гнусный мерзавец!

– Содомит!

– Нет, это не так! – прокричала Мария. – Граф Босуэлл – единственный из дворян в стране, кто всегда был верен короне, никогда не шел на подкуп, никогда не подписывал бондов на убийства. Он невиновен! Вы сами сделали все, в чем его обвииняете!

– Никто из нас не похищал людей, не насиловал, не убивал короля!

– Его признали невиновным во всех этих преступлениях! Вы сами провозгласили его невиновным в убийстве короля, и, выйдя за него замуж, я простила ему все преступления против меня. Но если Босуэлл не убивал короля, так кто же? Вы! Кровь короля на ваших руках! – кричала она.

– Докажите! – заорал Мортон. – Не можете! А раз не выдаете Босуэлла, стало быть, признаете и свою вину вместе с ним! Как утверждает Нокс!

– Нокс! – воскликнула она. – Этот безжалостный подстрекатель к беспорядкам и убийствам! Этот грязный клеветник, который прекрасно знает, как уничтожать людей ложными обвинениями, но не имеет представления, как создать что-нибудь! Да, он нарушает девятую заповедь – не лжесвидетельствуй. И нарушает ее снова и снова, ибо рад мутить воду; какая разница в том, что слова его лживы? Пока разберутся, пока выяснят, он уничтожит другую невинную жертву.

Она слышала топот коней; людей этих снарядили прекрасно.

– Иезавель! – прокричал кто-то.

– Шлюха!

– На костер шлюху!

Она покинула крышу и вернулась в свою комнату. Всю ночь слушала их вопли и проклятия, бесполезные выстрелы по толстым каменным стенам замка. Но ни единого рокового залпа из пушек. Босуэлл был прав: у них не было пушек. Они не могут взять замок.

Они простояли весь день, при свете она разглядела множество знакомых лиц, и впервые размах происходящего поразил ее. Здесь были люди, которых она знала с детства, люди, в верности которых никогда не сомневалась, такие как добрый конюх из Стерлинга, купец с Хай-стрит, поставлявший во дворец сахар, даже бондарь, заключивший контракт на изготовление пивных бочек для Холируда. Простые люди обернулись против нее. Это совсем не то, что изменники-лорды, с рождения коварные, жадные и расчетливые.

– Пусть негодяй выходит! – визжали они.

Потом, наконец, кто-то догадался об очевидном.

– Должно быть, его там нет! Он не постыдился бы выйти! Он, наверно, сбежал!

В ярости они подняли стрельбу и принялись швырять в замок камни. Но не подавали никаких признаков, что собираются уезжать. Они намерились захватить добычу, они не уйдут с пустыми руками.

Ей тоже надо бежать. Число их редело, теперь все сгрудились в центре, угловые башни стояли без охраны, хотя за главным входом, открывающимся во двор, пристально наблюдали.

Она медленно подошла к сундуку Босуэлла и открыла его. Вытащила темные коричневые кожаные штаны и чулки; ниже лежали рубашки и куртки. Сняла платье и собственные чулки, оставив лишь нижнее белье, натянула его чулки, грубые и колючие. Дрожащими пальцами застегнула спереди широкую полотняную рубашку. Кожаные штаны наделись легко и оказались самой удобной одеждой. Сапоги. Ей нужны сапоги. Сойдут свои башмаки, и очень хорошо, ибо ноги у них разного размера. Она скрутила волосы и заколола узлом на макушке, сняла с вешалки одну из висевших там шляп Босуэлла и низко нахлобучила ее. Похожа она на мужчину? В комнате не было зеркала, чтобы удостовериться. В любом случае она меньше похожа на женщину, чем была десять минут назад.

Надо бежать через окно. По лестнице не пройти. Она выглянула и со страхом увидела, что из комнаты до земли самое малое пятьдесят футов. Может быть, есть другая комната, поближе к земле, которая подойдет? Она неслышно, на цыпочках спустилась по лестницам и на первой площадке свернула в обеденный зал. В пустом пространстве чудилось чье-то дыханье, и она, вытаращив глаза, осмотрела все темные углы. Но ничто не шевельнулось.

Она перегнулась через подоконник. Здесь футов тридцать, все еще слишком высоко, чтобы прыгать. Вернулась в свою комнату, сорвала простыню со старой кровати. Снова спустившись в обеденный зал, привязала один конец к массивному стулу возле окна, молясь, чтобы он не опрокинулся, когда простыня натянется; выбросила второй конец в окно, с удовлетворением отметив, что он повис над землей в двадцати футах. Стиснув зубы, схватилась за скрученную из простыни веревку и начала мало-помалу спускаться, работая мускулами рук, чтобы не потерять равновесие. Фут за футом она продвигалась ниже, путаясь в простыне ногами и чувствуя боль в руках. С трудом добралась до конца, соскользнула пониже, повисла на миг, болтаясь, прежде чем выпустить веревку и пролететь последние двенадцать футов. Тяжело упала на землю, перекувырнулась, поджав ноги, поднялась, вся дрожа, целая и невредимая.

Из-за башни слышался шум. Она пробежала, пригнувшись, через лужайку позади и перелезла через невысокую заднюю стену. За ней был травянистый холм, а дальше – торфяник, полностью скрытый во тьме.

Она тихо стояла, прислушиваясь, и различила где-то рядом лошадиное фырканье. Шагнула туда, откуда слышались звуки, остановилась и снова прислушалась. Так постепенно подобралась к небольшой крепкой лошадке, взнузданной и с мужским седлом.

«Боже милостивый, – подумала она, – как она здесь оказалась? Это Ты ее сюда привел? Потому что, я знаю, даже если бы Босуэлл подумал об этом, он не смог бы ее здесь поставить. Разве только желание его чудом исполнилось».

Мария вскочила в седло, невысоко, ибо лошадь была низенькой. Она не имела понятия, куда ехать, и направилась туда, где, по ее мнению, лежали торфяники. Лошадь оказалась быстрой на ногу и, кажется, знала, куда держать путь.

Скоро всадница скрылась за холмами, и бряцание оружия стало почти неразличимым. Возникли иные звуки – шорохи зверьков, живущих в торфяниках, крики ночных птиц, мягкий топот лошадиных копыт по мху, треск колючих кустов, через которые она продиралась. Глаза свыклись с неполною темнотою, от земли исходил слабый свет тысяч светлячков. Они излучали волшебное мерцающее сияние, и Мария чувствовала себя как во сне.

Она взбиралась на холмы и спускалась в небольшие лощины, проезжала трясины, откуда шел незнакомый неприятный запах, но никаких признаков замка не было. Забрезжил рассвет, и она увидела, что совсем заблудилась в диких торфяниках, заросших мхом и заваленных хворостом. Голова у нее кружилась, и она наконец остановила лошадь, разглядев теперь, что это за жалкая кляча; спешилась и уселась на краю болота. Кричали лягушки, на ветвях кривых деревьев расселись вороны и рассматривали ее, склонив головы, как будто она очень уж забавно выглядела. Она положила голову на колени и задумалась, что делать дальше.

Так просидела с полчаса в полудремоте, когда вдруг услышала звуки, вскочила на ноги и забралась в седло. Лошадь навострила уши. Хорошо бы иметь при себе пистолет или хотя бы кинжал! Если это лорды, ей нет спасения. Почему она не подумала запастись оружием?

На склон выехал Босуэлл в сопровождении человек двадцати. Он помчался к ней, не глядя под ноги.

– Слава богу! – воскликнул он. – Тебя все не было…

– Ты позабыл рассказать мне, где замок Блэк, – сказала она. – Я не имела понятия, в каком направлении ехать. Ты сказал, что он в Кейкмуре, я подумала, что это где-то в торфяниках, но…

– Из тебя вышел прекрасный солдатик, – с восхищением сказал он. – Я смотрю, скачешь в мужском седле.

– А что мне было делать? Вернуться в конюшни и попросить другое седло? Просто чудо, что мне подвернулась оседланная лошадь.

– Где она была?

– За задними воротами.

– Наверно, лорд Бортвик оставил ее для тебя. – Он натянул поводья своего коня. – Дела плохи?

– Они все еще окружают замок. Я послала двух гонцов вызвать Хантли, но не знаю, сумеет ли он пробраться.

– Может быть, нет. Их там больше тысячи. Поедем отправимся в Данбар. Нам надо пробраться далеко на юг за Фола-Мур. Оттуда мы кликнем Хантли и Гамильтонов. – Только тут он улыбнулся. – Мой рыцарь, – проговорил он. – Я думаю, ты заслужила шпоры. Как ты выбралась?

– Сплела веревку из простыни и выпрыгнула из окна банкетного зала.

Он рассмеялся:

– Похоже, нет такой тюрьмы, что удержала бы нас. Не построено еще такой тюрьмы. Клянусь своим сердцем, костями и душою, нас не взять!

Путь в Данбар через торфяники казался вечным. Скакавшей следом за Босуэллом Марии все казалось знакомым, виденным и слышанным – колышущаяся впереди спина Босуэлла, воющий шум ветра, пролетающего сквозь вянущий вереск и низкие колючие кустарники, запах сырости от болот и трясин.

«Конечно, – думала она. – Я уже испытывала это прежде. Как раз во время такой же скачки я впервые полюбила его. Или начала понимать, что люблю. Всего восемь месяцев назад».

Она не могла сдержать усталой кривой улыбки. Это были действительно богатые событиями восемь месяцев; ни один человек никогда не проживал таких насыщенных восьми месяцев. Но теперь она устала. Она хочет пожить спокойно и даже иметь возможность родить ребенка.

Но не сейчас. Сперва надо разбить мятежников. Она одержит верх, как всегда.

«Это четвертый мятеж против меня после первого бунта Хантли, – думала она. – Был „охотничий набег“ лорда Джеймса, и убийство Риччо, и убийство Дарнли. Что, если я издам хартию, где лорды предстанут участниками всех четырех событий? Граф Мортон, рыжеголовый алчный лицемер; граф Аргайл, которому мало кто верит с той и с другой стороны, как он того и заслуживает; Керколди Грейнджский, целовавший мне руку, когда я высаживалась на берег, и английский шпион. Эти три точно. Мейтленд с лордом Джеймсом слишком умны, их нельзя поймать за руку ни в одном случае, за исключением „охотничьего набега“. Особенно лорд Джеймс – он вечно поручает другим выполнять свои тайные и грязные дела.

Почему они все так ненавидят меня и хотят положить конец моему правлению? Сделала ли я хоть что-нибудь, чтобы заслужить такую ненависть? Я дала протестантам власть и никогда ничем не пыталась мешать им. Я раздала лордам поместья и почести. Я берегла Шотландию от войны и отказалась помочь папе, пытавшемуся снова завоевать ее, предав еретиков смерти. Не знаю, что я еще могла сделать или хотя бы что от меня требуется. Я использовала деньги из собственной вдовьей пенсии, чтобы оплачивать многие расходы короны, вместо того чтобы взимать с людей налоги.

Все это из-за Джона Нокса! Неужто он задался целью свергнуть меня с трона? Но даже ему это не удастся. Он должен повиноваться своему Писанию, в котором сказано, что нельзя причинять вред помазанному государю».

Она вздохнула и пришпорила лошадь. Она так устала, что готова была в любой момент рухнуть на шею коня. Солнце еще стояло высоко над головой. Им долго ехать, а приехав, надо будет строить планы и, скорее всего, вступить в битву. Люди их соберутся в Мельрозе, и, может быть, Гамильтоны и Гордоны приведут подкрепление. Они смогут собрать замечательную королевскую армию, как минимум пять тысяч, а может, и десять.

День принесет им победу. Но это будет долгий день.

Когда они наконец прибыли в Данбар и увидели мощные высокие стены замка, он показался ей родным домом. Данбар, куда Босуэлл всегда увозил ее в моменты опасности и где они всегда одерживали победу.

Глава 56

Въехали во двор, и Босуэлл, казалось, ожил. Он спешился, расставил своих стражей на входах и подступах, похоже не особенно спеша поесть или удалиться в свои покои. Мария оставалась в седле, ожидая, пока он закончит отдавать распоряжения, страстно желая слезть, поесть, рухнуть в постель. Теперь ей мешала одежда, жавшая там, где не надо, и пузырившаяся там, где должна была прилегать. Наконец Босуэлл сделал знак, что можно идти в замок. На сей раз они вошли в новое крыло, выстроенное на памяти современников, кичившееся большими окнами, подоконниками, деревянными панелями и расписными потолками.

– Поскольку ты – моя жена, приглашаю тебя в господские покои, – сказал он. – А поскольку ты – моя пленница, будешь устроена соответственно. – Он втащил ее в уютную комнату с мраморным камином и ухмыльнулся, взглянув на нее. – Право, не знаю, можно ли впустить сюда такого грязнулю мальчишку.

– Грязнулю мальчишку! – Она посмотрела на свои ободранные, покрытые грязью ноги.

Он протянул руку и распустил ее волосы.

– Раз ты выглядишь, как мальчишка, я так и буду с тобой обращаться.

– Твои одежды мне хорошо послужили, – сказала она. – Но теперь мне бы хотелось сменить их.

– Давай.

– А других у меня нет! – Она рассмеялась. – Я все оставила в Бортвике. – Ее вдруг пронзила ужасная мысль. Она бежала, оставив все – бумаги, драгоценности, личные вещи. Теперь все это в руках мятежников. – Наши вещи! У них наши вещи!

– Это ненадолго, – заверил он. – И у них уйдет время, чтоб их найти. Но… – Лицо его изменилось; он начинал понимать. – Мои документы! Мои личные бумаги! Мои дела, документы на собственность, и… и… – Голос его становился громче от ужаса. – Я сохранил твои письма! – выкрикнул он.

– Какие письма?

– Те, что ты писала из Глазго, и стихи…

Она зажала руками рот.

– Я же велела тебе сжечь их! Велела в тех самых письмах! Как ты мог? Как ты мог их оставить? – У нее скрутило желудок, пока она пыталась точно припомнить, что в них говорилось. Она писала о больном Дарнли, об ужасном путешествии в Глазго, о мерзком Бальфуре, о страхе, что откроется ее близость с Босуэллом, о необходимости привезти Дарнли назад в Эдинбург. Ее затошнило.

– Не знаю, – признался он. – Я думал, надо иметь что-нибудь на память о тебе, если мы разлучимся, иметь возможность удостовериться, что все было на самом деле. Я думал, ты оставишь меня, проведешь со мной лишь одну ночь. Я никогда не верил, что ты полюбишь меня так, как любишь теперь.

– Как только вернемся в Эдинбург, они должны быть немедленно уничтожены! Ты слышишь? О боже! Если их обнаружат… где ты их держишь?

– В серебряной шкатулке, которую ты мне подарила. Из Франции. Она в моих комнатах в Эдинбургском замке.

Она застонала. Даже не под замком! В шкатулке, по одному виду которой можно судить о ценности содержимого! О боже, что она сделала? Подписала себе смертный приговор собственным пером? А что сделал он, сохранив их? Такой умный, превосходящий предвидением всех своих соперников, мастер стратегии, совершил промах, достойный деревенского дурачка?

– О боже! – твердила она. – Остается только молиться, чтоб письма не нашли. Господи, смилуйся! Пощади нас!

– Мы должны их разбить побыстрей, – проговорил Босуэлл прежним доверительным тоном. – Их надо выгнать из Эдинбурга. Мы должны дать сражение как можно скорей.

Она вскочила и зашагала по комнате. Чувство голода и усталости исчезло, вместо него пришла нервная дрожь.

Им принесли плотный ужин и поставили на столе, Босуэлл велел ей сесть и поесть.

– Ты измучена и умираешь с голоду, – сказал он. – Тебе надо набраться сил для предстоящего сражения.

Как суровый отец, он накладывал ей еду, поднимая крышки с блюд с тушеным зайцем и брюквой, нарезая для нее куски хлеба.

Она поела – голова перестала кружиться, хотя тело по-прежнему было налито свинцом, – и спросила:

– Что будем делать?

– Спать, – сказал он, осушая бокал. – По-твоему, мы этого не заслужили?

– Я имею в виду, завтра.

– Об этом я скажу тебе завтра, – отвечал он. – Когда ты сможешь как следует слушать и понимать. Сейчас надо спать. – Он взял подсвечник и жестом пригласил ее пройти из погрузившейся во тьму комнаты в смежную.

Их ждала прекрасная резная кровать со свежими льняными простынями и одеялами из чистой тончайшей шерсти. На маленьком инкрустированном столике стояла серебряная ваза с розами, источавшими сильный аромат. Окна были открыты, и снизу слышался шум моря.

– Ох! – вздохнула она, вытягиваясь на постели.

Босуэлл стянул с нее сапоги, потом, словно раздевая ребенка, стащил через голову камзол, расстегнул на ней свою собственную рубашку, снял штаны и чулки.

– В чем я буду спать? – спросила она тихим от нежности голосом.

– Ни в чем, – сказал он. – Никто, кроме меня, тебя не увидит. А утром я раздобуду женскую одежду. – Он приподнял ее и устроил в постели, потом забрался сам, натягивая на них обоих одеяла.

Она положила голову ему на плечо, чувствуя опьянение. Босуэлл здесь. Ей нечего опасаться. Не бойся, не бойся… Он стоит между нею и всеми бедами.

Утром они проснулись задолго до восхода солнца. Вчерашнее спокойствие Босуэлла испарилось, он лихорадочно поспешил одеться и получить сведения о том, чем они располагают. Порывисто распахнул окна, в которые ворвался бриз, и оставил ее в одиночестве, удалившись во внешние покои, чтобы переговорить со своими людьми. Она лежала в постели, голая, не имея возможности выбраться из-под покрывал. В его отсутствие было время подумать о сложившемся положении. Лорды – где они сейчас? Все еще окружают Бортвик? Кто именно присоединился к ним? И что еще важней, на чью помощь может рассчитывать королевская сторона? Остался ли в Шотландии хоть один человек, чья верность короне не поколеблена? И снова мучительная мысль: почему до этого дошло? И еще одна мысль, запретная: «Что, если мы пропали? Что с нами будет?»

«Я должна подумать об этом. К кому обратиться за помощью, чтобы вернуться на трон? Ведь я покорно не подчинюсь, не отправлюсь послушно в изгнание, не удалюсь в монастырь, как… как кто? Как какой-то свергнутый король, лишенная сана королева. Иоанна Валуа? Невозможно подумать… я поеду во Францию. Да, во Францию. Они мне помогут вернуть власть. Пошлют войско, армию. Но тогда им придется воевать с Англией – пойдут ли они на такой риск? Мое семейство, Гизы, уже не так сильны, как прежде, а Екатерина Медичи осторожна и думает только о себе. Маленький Карл IX, хоть ему уже семнадцать, полностью подчиняется матери. Он вообще не имеет права голоса.

Филипп Испанский? Он еще расчетливее и тяжелей на подъем, чем Екатерина Медичи, и считает себя хранителем церкви, так что теперь, когда папа проклял меня, не пошевельнет пальцем, не поднимет ни меча, ни аркебузы, чтобы восстановить меня на троне. Нет, Испания не годится.

Скандинавские страны… У Босуэлла там есть связи, он служил в шведском флоте. Но они протестанты и никогда не вернут на трон католического монарха. Даже опозоренного!»

Она нервно рассмеялась. Католики приняли папское проклятие всерьез и поэтому откажутся восстановить ее, а протестанты считают это семейной склокой и по-прежнему видят в ней католичку, а стало быть – врага.

Помощи из-за границы не будет. Это, наверно, конец.

Англия? Англия – вечный, традиционный враг Шотландии, однако теперь положение изменилось. Джеймс – крестник Елизаветы, и, значит, хоть она официально не признает этого, наследник ее трона. Елизавета – ее собственная близкая родственница, которая серьезно относится к королевским прерогативам и так сильно боится восстаний и мятежей, что едва ли потерпит кучку лордов-предателей, взявших власть над Шотландией. Она подарила Марии кольцо, которое означает…

– Я принес одежду, – объявил Босуэлл, входя в комнату с полной охапкой черных и красных тряпок. – Купил у жены торговца. – Он прижимал их к груди. – Наверняка окажутся коротковаты, но во всей стране найдется немного женщин твоего роста.

– Мне все равно, – сказала она. – Я просто рада, что сегодня не буду мальчишкой.

Мария быстро вылезла из постели и скрылась за расшитой шелком ширмой в алькове, чтобы одеться. Одеваясь, слышала, как Босуэлл расхаживает по комнате и разговаривает сам с собой.

Нижняя юбочка и юбка в черную и красную клетку едва прикрывали колени. Корсаж, белые рюши на шею, ленточки, чтоб подвязать рукава. Она нерешительно вышла из-за ширмы. Болтавшаяся на коленях юбка создавала странное ощущение.

Босуэлл разразился смехом.

– Ты похожа на молочницу.

– Такая короткая юбка, что я чувствую себя полуголой, – призналась она. – Захочет ли кто-нибудь защищать королеву, которая вот так выглядит?

Босуэлл кивнул на поднос с завтраком, где стоял эль, сыр, земляника и хлеб. Сам он ел стоя.

– Верхом на коне ты будешь выглядеть вполне царственно. – Он помолчал, откусывая еду. – Я послал Френча Пэриса на юг, в Мельроз, привести моих солдат, сколько можно будет собрать.

Она села, налила себе элю, съела три ягодки лесной земляники.

– Сегодня только четырнадцатое июня, и утро еще в самом начале, – сказала она. – Их можно ждать только завтра.

– Может быть, можно и обождать. Все зависит от того, на кого нам рассчитывать и кто станет на сторону лордов. Конечно, лучше всего, если бы наши войска подошли прежде них.

И тут в комнату вошел личный слуга и портной Босуэлла Джорди Далглиш.

– Вы желали поговорить со мной? – спросил он.

Это был неуклюжий парень с крупными чертами лица. Но говорил он приятным голосом, странно не вязавшимся в обликом.

– Да. Мне надо знать, что сталось с Хантли и войском Гамильтонов. Они должны были подойти с армией с севера и запада. Но не прибыли. Тем временем Атолл и Гленкерн ведут своих горцев к лордам в том же самом направлении. Они что, встретились по дороге? Почему такая задержка?

– Хорошо. Я съезжу в Эдинбург, – сказал он.

– Когда приедете, скажите Бальфуру, что я приказываю открыть огонь по мятежникам, если они попытаются прорваться в Эдинбург, – вмешалась вдруг Мария. – Мы должны удержать Эдинбург за собой, и Бальфур должен исполнить свой долг, как комендант замка.

Когда он вышел, Мария сказала:

– Все будет хорошо.

Он послал ей благодарный взгляд и проговорил:

– Ты полна мужества и королевской отваги. Не утрать ее в наступающие часы. – Он пошел к подносу с едой. – Ешь. Может, нам больше не удастся поесть до сражения.

Она встревожилась.

– Так скоро? Неужели так скоро?

– Это будет зависеть от того, какие новости мы получим.

Френч Пэрис вернулся с войском примерно из тысячи пограничников, гораздо меньше, чем надеялся Босуэлл. Джорди Далглиш явился вскоре после него с досадным известием: Хантли и Гамильтоны действительно прибыли в Эдинбург, но остановились там и принялись спорить друг с другом о том, какой дорогой двигаться в Данбар. Лорд Сетон и лорд Бортвик собираются присоединиться к ним. Пока Босуэлл выслушивал доклады, раздался стук в дверь. За дверью стоял в ожидании Эдмунд Хей, поверенный Босуэлла в Эдинбурге.

– Ну, в чем дело? – спросил Босуэлл. – Надеюсь, вы не привезли мне на подпись бумаги, касающиеся собственности или чего-то еще в этом роде? Вы, юристы, только и думаете о делах. Даже похороны добавляют вам хлопот.

Насквозь вспотевший Хей принялся обмахиваться.

– Простите меня. Жарко, чрезвычайно жарко.

«И в самом деле», – заметила вдруг Мария, до тех пор даже не сознававшая, что в окна льются горячие воздушные волны.

– Ну, в чем дело? Вы так спешили, что вспотели, – заметил Босуэлл.

– Я привез важное личное послание от Бальфура из Эдинбургского замка. Мятежники собираются в Эдинбурге, но не останутся там, если узнают, что из замка по ним будут стрелять. Однако они собираются быстро, и скоро их будет так много, что, задержись королевское войско в Данбаре, лорд Бальфур будет вынужден договариваться с ними. Так что он просит вас больше не медлить и немедленно атаковать их, прежде чем они соберутся с силами.

– Даже так? А горцы к лордам уже прибыли?

– Нет, ваша милость.

– А! – Он повернулся к Марии. – Тогда нам в самом деле надо нанести удар. Судьба отдает их нам в руки!

Бальфур сидел на крепостной стене Эдинбургского замка, наслаждаясь ветерком. Обычно стоять здесь было неприятно, ибо ветер всегда был холодный, словно застоялся во льдах, а потом вырвался на свободу. Сегодня же он освежал; жара навалилась на город. Позади него сидел Мортон, весь в поту в своих неизменных тяжелых черных одеждах, которые носил всегда, думая, что они придают ему величие, мрачность и набожность.

– Как думаете, сработает? – спросил Мортон. – По-вашему, Хей убедит их?

– Думаю, да. Босуэлл поверит собственному адвокату. В конце концов, зачем ему врать?

Оба расхохотались.

– Их надо выманить из Данбара и привести сюда. Мы со своими силами встанем меж ними и теми, кто пожелает потом присоединиться к ним с запада и с севера. До сражения к нам прибудут Атолл и Гленкерн с горцами. Тем временем давайте призовем верных граждан быть наготове, чтобы в течение трех часов после оповещения вступить в бой, – сказал Мортон.

– Позвольте мне написать, – вызвался Бальфур. – Я люблю сочинять.

Обращение призывало «всех, не желающих считаться приложившими руку к вышеперечисленным преступлениям и предательствам, присоединиться к лордам, вооружившись» и было оглашено с Меркат-Кросс. Там говорилось, что «все, кто не примет участия в сем правом и законном деле, должны в течение четырех часов покинуть Эдинбург».

К полудню королевское войско оставило Данбар и начало марш на запад. Кроме пограничников, в него входили две сотни аркебузиров и шестьдесят всадников. Босуэлл приказал захватить из Данбара три полевые пушки. В пути к ним присоединились еще шестьсот всадников вместе с жителями деревень и крестьянами, вооруженными только фермерской утварью, привлеченными развевающимися красно-желтыми штандартами. К тому времени, как они приблизились к Хэддингтону, их было почти две тысячи. Миновав Хэддингтон, в Гладсмуре Мария остановилась и огласила воззвание:

«Кучка заговорщиков, под предлогом защиты принца, хотя он находится на их попечении, обнаружила свои тайные замыслы. Задумав свергнуть королеву с трона, дабы получить возможность править по своему усмотрению, они подняли руку на помазанную государыню. Сие подвигло королеву также взяться за оружие и возложить надежды на помощь всех верных своих подданных, которые получат в награду земли и собственность мятежников, согласно заслугам каждого».

Толпы увеличивались, ряды королевской армии пополнялись, но не профессиональными воинами. Когда она подошла к Эдинбургу, солнце село и усталой, запыленной толпе пришлось остановиться.

Босуэлл оглядел ряды.

– Я удовлетворен, – заявил он. – Можем остановиться здесь. Сетон-Хаус недалеко. Давайте переночуем там. Потом, еще до рассвета, пойдем на Эдинбург и застанем их врасплох.

Керколди Грейнджский, считавший себя красавцем-рыцарем, несмотря на лысую голову и морщинистое лицо, с наслаждением разрабатывал план предстоящего сражения. Может быть, кавалерии зайти с фланга и ударить в центр королевского войска, убивая, топча и вызывая панику? Или нацелиться прямо на Босуэлла, не обращая внимания на мелких людишек, как делали древние воины? Что сильней поразит королеву? Мыча, он набрасывал другой план. Может быть, разделить кавалерию…

Кто-то заглянул за занавеску. Рассерженный Грейндж поднял глаза, заранее хмурясь. Это был один из племянников Сетонов.

– Ну? – рявкнул он, пряча деревянных солдатиков, которыми маневрировал, составляя план.

– Они в Сетон-Хаус. Лорд Сетон присоединился к ним, предоставив войско почти в три тысячи. Армия стала лагерем вокруг Сетона. Собираются выйти пораньше утром, часов в пять, если удастся, чтобы внезапно захватить Эдинбург, – сообщил он.

– Как я проверю, что это правда? – спросил Грейндж. – Может, вы врете, чтобы сбить нас с толку.

– Я не могу доказать. Но Рутвен подтвердит, что я верен Конгрегации. И Линдсей.

– Очень хорошо. Я пошлю за ними.

Грейндж так и сделал, и они признали в том человеке Питера Симмонса, который никогда не общался с роялистами, и вступил в Конгрегацию несколько лет назад, и жил близ Сетона.

Стало быть, Босуэлл замышляет застать их врасплох. Ладно, он сам удивится немало. Грейндж отдал приказ армии лордов выйти из Эдинбуга в два часа ночи и встретить врага еще затемно, прежде чем тот сможет выстроить боевой порядок в суматохе и суете.

Они с Босуэллом отдыхали в комнате, отведенной Марии, которая часто гостила в Сетон-Хаус на протяжении последних шести лет. Было радостно соединиться с войском лорда Сетона и вновь увидеться с Марией Сетон. Ее не было с королевою несколько недель. Другие Марии откололись уже давно, но Мария Сетон оставалась верною спутницей.

Мария Сетон издала восклицание, впервые увидев ее, и выпалила:

– О, ваше величество, как вы изменились!

– Произошло многое, что заставило меня измениться, – отвечала она, в обычных обстоятельствах обязательно постаравшись бы выведать, что именно имеет в виду Мария, но сейчас ее это не интересовало. Ей было жарко, она была грязной и голодной. Они не ели с утра, и Босуэлла беспокоило отсутствие провизии для солдат.

– Вот почему нам надо сражаться сегодня. Я не могу держать их в поле, и голодная армия не может драться, – устало сказал он и повалился на постель, не в силах пошевелиться.

Мария тоже забралась и улеглась рядом с ним. Он лежал на боку, повернувшись к ней спиной. Она попыталась положить голову ему на плечо, пощекотать шею, покрытую дорожной пылью. Он вздохнул с оттенком безнадежности.

– Спи, – сказала она, нежно целуя его в щеку. – Завтра в это же время все будет уже решено.

Он не ответил. Заснул? Она попыталась увидеть его лицо. Глаза были закрыты.

– Все будет кончено, и, может быть, наконец в самом деле у нас начнется новая жизнь.

По-прежнему нет ответа.

Она перевернулась на спину, лежала, смотря в потолок, который столько раз видела раньше. Сетон-Хаус всегда оставался для нее убежищем, где она могла вести себя, как молодая девушка, каковой и была, в отсутствие злобных шпионских глаз, жаждущих превратить любой естественный ее поступок в нечто греховное и зловещее. Здесь она играла в гольф и стреляла из лука, гуляла вдоль стены у моря, пела и разговаривала с Марией Сетон и ее братом, оправлялась от потрясения после убийства Дарнли. Сетоны позволяли ей часами просиживать в кресле, глядя на море, не вмешивались в тайные раздумья, но всегда давали понять, что не выдадут ее мыслей, если она решит поделиться с ними.

«У меня есть добрые друзья здесь, в Шотландии, – думала она. – Но жизнь моя соткана из чередующихся полос: друг, предатель, друг, предатель… не очень приятно заворачиваться в такую ткань. Предатели покалывают кинжалами».

Босуэлл издал странный крик и яростно заворочался. Он что-то бормотал про себя. На нее, помимо любви и благодарности, нахлынула волна иных чувств. Он был всей ее жизнью, подарком, мерилом, по которому можно оценивать всех прочих.

Он перевернулся и дернул рукой, лежащей на покрывале.

– Ш-ш-ш, – прошептала она, обнимая его. – Тебе снится плохой сон. – Поцеловала его в лоб, покрытый испариной, он застонал и замотал головой, наполовину проснувшись.

– Гони от себя ночных духов, – посоветовала она. – Ты не такой человек, чтобы пугаться видений.

– Nei, vi kom i fjor, – произнес он чистым и ясным голосом.

– Что? Что это за язык? – спросила она, встряхивая его.

– Jeg venter penger fra… – пробормотал он и открыл глаза. – Мне снилась Норвегия… или, может быть, Дания. Не знаю. Я был пиратом, только попал в штиль, корабль стоял в гавани, и я не мог выйти, не мог отплыть.

– Откуда ты знаешь, что это была Норвегия или Дания?

– Там стояли особые дома на крутых горах. И запах, запах моря, совсем особенный у тех берегов. – Он вздрогнул.

– Хорошо, если ты мог мысленно унестись так далеко. Что же до моря, его запах врывается в окно.

– Да, – пробормотал он слабеющим голосом и вновь погрузился в сон.

Позже в сгустившейся тьме, когда исчезла грань, разделяющая день и ночь, он заворочался и обнял ее. Ветер стих, даже море, казалось, сдерживает дыхание в своих берегах. Она проснулась, ощутив его объятия, почувствовала, что нужна ему перед часом расплаты. Никогда еще его прикосновения не были столь настойчивыми и страстными. Счастливая, она повернулась к нему под покровом тьмы, ликуя душою и телом в его руках.

Наступал рассвет. Он пробирался в комнату, постепенно и неуклонно освещая ее. Босуэлл простонал и сел.

– Уже поздно. – Он свесил ноги с кровати и мрачно покачал головой. – Молюсь только, чтобы не слишком поздно.

Она выбралась из постели и присмотрелась, разглядывая, не осталось ли чего на столе. В сумрачном свете трудно было увидеть.

– Нет, – сказала она. – Не больше четырех часов.

– Поздно, поздно, – бормотал он, беря одежду, и все качал головой, чистя ее.

К пяти часам они были на марше на Эдинбург; тридцать пять сотен человек шагали по дороге с немногочисленными всадниками и полевой артиллерией, подпрыгивающей на колесных повозках по сторонам. Рядом с королевой ехала Мария Сетон, решившая сопровождать ее. Босуэлл скакал со своими солдатами, которые выглядели уставшими даже после ночного отдыха. Они мало ели и не имели шансов раздобыть еду по дороге.

Босуэлл планировал идти прямо на Эдинбург и там дать бой мятежникам, когда Бальфур обстреляет их сверху и выбьет из города. Замок в королевских руках был оплотом, гарантирующим успех, как было после убийства Риччо.

Но, приблизившись к городу, он вдруг с ужасом увидел, что мятежники заняли холм за стенами и уже поджидают их там. Они заняли позицию на склонах, так что любой солдат, пытающийся подняться наверх, становился отличной мишенью.

– Предательство! – воскликнул он. – Кто-то выдал им наши планы, они знали, что мы выйдем рано. – Он пришпорил коня и подскакал к Марии. – Им известны наши планы, – проговорил он. – Кто-то сообщил им о наших передвижениях, и теперь они выдвинулись и преградили нам путь.

Сперва удивившись, она тут же почувствовала гнев и презрение.

– Неужто же никому нельзя верить? – Кто бы это мог быть? Других командиров, кроме Босуэлла, в их рядах нет. Это наверняка рядовой солдат, один из простых людей, до сих пор неизменно хранивших верность.

– Видно, нельзя, – сказал он. – Теперь придется расположиться на противоположном холме. – Он указал на вздымающийся склон на другой стороне небольшого ручья, пробегавшего между двумя холмами. – Знаешь, что это за место? Лорды верно его выбрали, раз уж им так по душе всякие аллегории и предзнаменования.

– Это… это Массельбург. Пинки-Клаф, – медленно проговорила она.

– Место битвы, после которой тебя ребенком пришлось отправлять во Францию, – подтвердил он. – Я хорошо помню. Мне в ту пору было двенадцать, я страстно жаждал повидать настоящий бой. Смотрел, но не сражался. О, если б тогда все пошло по-другому, кто знает, где мы были бы в сей момент? Сесил стоял вон там, на английской стороне, и едва не был убит пушечным ядром. Если б убили его, а не стоявшего рядом, история пошла бы иною дорогой. Старика Хантли захватили в плен и увезли в Англию, там он, скорей всего, и обучился предательству, приняв английское золото. Англичане обратили нас в бегство; десять тысяч легли на этом склоне.

Лучи восходящего солнца скользили по зеленым лугам, ослепительно сиявшим под покрывающей их росою. Мятежники сидели спокойно, доедая завтрак.

– Черная суббота, – припомнила она.

– Точно. И, не сумев противостоять англичанам, мы были вынуждены продаться Франции. А ты стала частью сделки. – Он махнул рукой в сторону поля. – Если б ты не уехала во Францию…

– Это бессмысленно. Если бы каждый не сделал того, что сделал, его жизнь была бы иной, – сказала она. – Если бы ты не зашел в Казначейство, мы не стояли бы нынче здесь перед битвой. Так что давай биться, раз уж мы оба зашли в Казначейство, пусть и непреднамеренно. – Она вздернула подбородок. – Преднамеренно или нет, я принимаю все, что сделала и когда-нибудь еще сделаю.

Медленная ухмылка расплылась на его лице, и впервые за утро черты смягчились.

– Так давай биться, а остальное решит судьба. – Он отсалютовал ей и помчался назад к своим солдатам.

Мария устроилась с Марией Сетон у подножия дальнего холма, за передовой линией. Босуэлл расставил войско по всему склону до самой вершины, шестьсот всадников смешались с рядами пехоты, тысяча пограничников защищала фланги и передовую линию, две тысячи плохо вооруженных, необученных крестьян заняли остальное пространство.

Королевский штандарт установили поблизости от того места, откуда наблюдала Мария, и львы – красный и желтый – трепетали на порывистом ветру, летевшем к воде, которая была близко. Остальные отряды сражались под крестом Святого Андрея.

Босуэлл подскакал к Марии, и это был совсем другой человек, бодрый, пылающий силой, энергией. Он указал на мятежников, глядевших на них с расстояния в двести ярдов.

– Вот, теперь они все собрались, – объявил он почти торжествующе. – Нас едва ли не столько же, хоть у них больше обученной кавалерии и оружие лучше. Но там чересчур много командиров. Они никогда не наведут порядка.

Она взглянула вдаль на кучки солдат, каждая из которых была одета в одежды разного цвета, и сердце сковала тяжесть, когда Мария увидела, что прибыли горцы под руководством Атолла и Гленкерна. Тысячи всадников.

– Графы Мортон и Хоум командуют кавалерией, – заметил он. – Те же самые, что осаждали нас в Бортвике.

– Эрскин, – грустно сказала она, указывая на лорда, узнав его даже на расстоянии. – Попечитель моего сына. Значит, даже он обернулся против меня.

– Не обернулся. Он всегда был против тебя.

Это было ужасно больно. Он был другом, человеком, которого она знала с детства.

– «Один из вас, кто сейчас ест со Мной, предаст Меня»[7], – проговорила она.

– В Шотландии со всеми так, – отвечал он. – Смотри, вон там юный лорд Рутвен, сын вампира, и лорд Линдсей. Убийцы Риччо опять вместе. Но, кроме Керколди Грейнджского, среди них нет ни одного выдающегося или примечательного командира. Вот лорда Джеймса следовало бы опасаться.

– Может, и он там.

– Нет. У меня достоверные сведения, что он в Нормандии, ждет сигнала. Он не переправится сюда, пока не удостоверится в безопасности, а этого я ему никогда не позволю. Надеюсь, ему нравится, как во Франции готовят рубец, ибо придется есть его всю оставшуюся жизнь!

– Это знамя! – вскричала она, увидев безобразное белое атласное полотнище с изображениями Дарнли и крошки Джеймса с молитвой: «Господи, к Тебе взываю о суде и мести!»

– Не обращай внимания. Это лишь для того, чтобы отвлечь твои думы от битвы. Когда все будет кончено, я разрежу его на лошадиные попоны.

– Где Хантли? – воскликнула она. – И Гамильтон со своими людьми? Почему они не идут?

– Лучше всего было бы нам оттянуть бой в надежде, что они подойдут с подкреплением, – согласился он. – Но надолго откладывать трудно. Люди, голодные и уставшие, могут и разбежаться.

– Разбежаться?

– Есть такой шанс, – признал Босуэлл. – В конце концов, нашу армию в основном составляют не опытные солдаты, а простые крестьяне, случайно приставшие к нам по дороге. Они могут уйти, и это даже дезертирством не назовешь.

Трудность их положения становилась очевидной. Армии были примерно равны по численности, но королевскому войску недоставало оружия, провизии и желания драться. Оно могло растаять под жарким солнцем и даже рассыпаться во время битвы. В бездействии таилась смертельная опасность, но и действовать было рискованно.

– Посмотрю, что там на юге, поищу более выгодную позицию, – сказал Босуэлл, покосившись на мятежников.

Мария видела, что там совершаются передвижения. Они явно делали то же самое.

Босуэлл умчался, и Мария задрожала. Ее лошадь похрапывала и рыла копытами землю.

– Ожидание – настоящая пытка, – обратилась она к Марии Сетон, торжественно и печально восседавшей на своем коне. – Из всего, что мне когда-либо приходилось делать, самое трудное – ждать.

– Это противно вашему характеру, – заметила Сетон. – О, ваше величество, зачем вы…

– Остановись. Ни слова больше, – приказала Мария. – Ты не имеешь права об этом спрашивать.

Она отвернулась и стала следить за людьми на другой стороне. Одни плескали в лицо холодной водой, другие набирали воду в шлемы и пили. Становилось все жарче, но ее солдаты не могли подобраться поближе к благотворному маленькому ручью. И вдруг она страшно перепугалась. Необычайная, не по сезону, жара превращалась во врага и вставала на сторону противника.

Солнце поднималось все выше, но никто не двигался с места. Обе армии глядели друг на друга, каждая занимала свой холм, и никому не хотелось лишаться выгодного положения и пытаться атаковать. На дороге из Эдинбурга не было видно клубов пыли, которые свидетельствовали бы о приближении Хантли или Гамильтона.

Подскакал Босуэлл, весь в поту в своих кожаных одеждах и металлическом шлеме.

– Никто не шевелится, – с презрением сообщил он. – Что за битва, когда все стоят на месте!

Двигались только волны жара, теперь поднимавшиеся к небу.

– Им хочется, чтобы мы атаковали, – сказала она. – Не делай того, чего им хочется.

Он удивленно взглянул на нее.

– По-моему, из тебя вышел бы неплохой генерал. Стало быть, ты приказываешь мне стоять и не двигаться?

– Нет. Я доверяю твоему мнению. Что до меня, то я сейчас брошусь на них и начну стрелять из пистолетов.

– Смотри! – сказал Босуэлл. – Ряды смешиваются.

Вниз по холму поскакали человек пятьдесят, окружающих всадника, пересекли ручей, подняв брызги, и решительно направились к королевскому штандарту.

– Стреляй в них! – закричала Мария. – Не давай им приблизиться к нашим рядам!

– Нет, у них белый флаг. Они хотят поговорить. – Босуэлл пришпорил коня и отдал приказ своим всадникам встретить парламентеров.

Выехали около тридцати солдат, сопровождая посланца с его свитой.

– Филибер дю Крок! – выдохнула Мария. Это был французский посланник, маленький человечек, отказавшийся присутствовать на ее свадьбе.

– Ваше величество, – приветствовал он, с ее разрешения спешился, подошел, поклонился, поцеловал руку, склонив круглую, заросшую пушистыми волосами голову. Потом выпрямился и улыбнулся. – Увы, добрая моя госпожа, с каким сожалением ваша свекровь и король Франции увидали бы вас в таком несчастье! – проговорил он. – А лорды Конгрегации, пославшие меня, заверяют вас, что они – ваши почтительные и преданные слуги.

Мария едва не расхохоталась.

– И таким образом демонстрируют это?

– Мадам, – шепнул он, – они говорят, ежели вы откажетесь от злодея, захватившего вас в плен, они признают вас своей государыней и падут на колени пред вами, как смиреннейшие и преданнейшие подданные.

– Они называют его злодеем! – Теперь она действительно расхохоталась. – Но ведь это они подписали петицию, заставляя его жениться на мне, это они объявили его невиновным в преступлениях, а теперь восстают против него! Но если они осознают свой долг и попросят у меня прощения, я прощу и приму их с распростертыми объятиями.

К ним протолкался Босуэлл, протянул дю Кроку руку, но тот отказался ее принять.

– Ах, вот как! – громко проговорил он, и голос его раскатился по склону холма. – Ну, что насчет лордов? Чего они хотят?

Дю Крок прокашлялся и сам заговорил громче:

– Я только что говорил с ними, и они заверили меня в своей почтительной преданности королеве. – Он наклонился к Босуэллу и тихо добавил: – Но они ваши смертельные враги.

Босуэлл презрительно поглядел на него.

– В этом они заверяли меня много раз, – сказал он звенящим голосом. – Разве я когда-нибудь причинил им зло? Я никогда не желал никого огорчить и желал всем добра. Они говорят так лишь потому, что завидуют моей удаче. – Он оглянулся раз, другой, медленно выпрямляясь, высоко держа голову, обращаясь ко всем и лично к Марии: – Но удача принадлежит каждому, кто сумеет ее поймать, а среди них нет ни единого, – он кивнул на холм, – кто не желал бы оказаться на моем месте. – Он взял Марию за руку.

Дю Крок вытаращил глаза.

– Господь милостив, – произнес вдруг Босуэлл, – и, чтобы не причинять боль королеве и предотвратить потоки крови, которые в ином случае непременно прольются, пусть лорды выберут мужчину, и я сражусь с ним в поединке. Пусть так все решится. Ибо дело мое правое, и я уверен, что Бог на моей стороне!

– Это мое дело! – яростно вскричала Мария.

Со стороны лордов начала приближаться группа бойцов, двигаясь вдоль ручья с копьями на изготовку.

– Смотрите! – крикнул Босуэлл. – Они приближаются. Теперь, если хотите сыграть роль того, кто пытался посредничать меж Сципионом и Ганнибалом, когда войска уже были готовы к сражению, помните, что он занял место для наблюдения, откуда мог видеть увлекательнейшее в своей жизни зрелище. Если желаете сделать то же самое, обещаю вам добрую битву!

Дю Крок покачал головой:

– Я не желаю глазеть на резню. Но вы – великий полководец и речи ведете с достоинством, хоть и не можете рассчитывать на своих людей. Я передам лордам ваш вызов на поединок. – Старый посланник отвернулся, взобрался на коня и медленно поехал на противоположную сторону.

Он не вернулся, и Босуэлл, сев в седло боевого коня, поскакал к ручью.

– Вызываю любого, равного мне, на бой! – крикнул он.

Он скакал вверх и вниз, конь нервно перебирал ногами. Мария издали увидела, как кто-то выехал вперед. Это был Джеймс Меррей Пардовисский.

Босуэлл, вернувшись к лагерю, велел подать доспехи. Металл был горячим на ощупь, и он запыхался, прежде чем закончил прилаживать их. По лицу его текли струйки пота.

– Меррей Пардовисский недостоин поединка! – сказала она. – Ты не должен с ним биться. Это должен быть человек твоего ранга!

– Здесь нет никого, равного мне рангом, – возразил он. – Единственный другой герцог в Шотландии – дряхлый старик Шательро – бежал во Францию после «охотничьего набега». Оставим титулы в стороне; нет более почетного титула, чем супруг королевы.

Был брошен второй вызов, и на сей раз лорды выслали графа Мортона, как своего предводителя.

– Да! Побей его, ибо он предатель, и посмотри, есть ли кровь в его жилах! – сказала она.

Босуэлл набрал бутыль воды и осушил ее. Он больше часа пробыл в доспехах, и уже минуло четыре часа. Прошло почти двенадцать часов в напряжении и готовности, но ничего не происходило. Он не чувствовал слабости, только все было словно во сне.

Они видели, что в лагере противника в доспехи облачается не Мортон, а Линдсей. Мортон поручил бой более молодому. Сейчас он пристегивал меч – должно быть, знаменитый меч предка, которому Мортон приписывал чуть ли не волшебные свойства.

– Ну, иди же! – вскричал Босуэлл, воздевая руки к небесам, словно моля приступить к действиям.

Однако движения в другом лагере не последовало. Босуэлл взял Марию за руку и поцеловал.

– Я пошел, – объявил он.

Ей хотелось повиснуть на нем, удержать, но он преисполнился такой мрачной решимости, что это было бы невозможно. Она следила, как он спускается с холма и выходит на условленное место под взглядами тысяч людей. Линдсей не вышел ему навстречу.

Она вдруг увидела, что лорды под развевающимися флагами двинулись вперед решительным твердым маршем. Солнце низко стояло на небе, день заканчивался. Керколди Грейджский в сверкающих доспехах переводил кавалерию на фланги, обходя королевские войска, словно желая заключить их в объятия.

Королевская армия дробилась и таяла. Ряды ее редели весь день по мере того, как усталым, голодным людям надоедало ждать. Теперь они начали разбегаться. Керколди испустил вопль, пришпорил коня и поднял меч.

Босуэлл повернулся, помчался к своим солдатам, отдавая приказы, потом подскакал к Марии.

– Слишком поздно, – объявил он. – Мы потеряли день. Слишком долго ждали подкрепления, которое не придет. – Он неуверенно улыбнулся. – Это конец. На сегодня.

– Боже! Нет! Нет! – Она вцепилась в гладкую, закованную в металл руку, пыталась заглянуть ему в глаза и понять, чего он от нее ждет, но глаза были скрыты в тени шлема. – Ты ничего не можешь сделать?

– Я не могу победить с той армией, которая есть у меня сейчас. Давай отступать в Данбар!

– Будет резня! – воскликнула Мария, увидев, что атакующая армия ринулась на холм. – Стойте! – прокричала она, помчавшись галопом в гущу остатков своего войска. – Стойте!

Солдаты мятежников покорно остановились.

– Можете передать своим командирам, что я хочу с ними поговорить и обсудить условия, – проговорила она четким, сильным голосом.

Босуэлл скакал позади нее.

– Не верь им. Давай отступим. Это единственное мудрое решение. Там мы сможем перегруппироваться.

– Нет. Они заявляют, что верны мне. Они не причинят нам зла.

– Они убьют меня и с тобой тоже сделают что-то ужасное.

– У них в заложниках мой сын, – сказала она.

– Очень жаль, но это не повод сдаваться им в плен.

Они посмотрели на кучку людей, принявшихся совещаться.

– Вот сейчас надо бежать! – Он в отчаянии повысил голос. – Как ты не понимаешь?

– Лучше притвориться на время и перехитрить их, – возразила она.

– Это не Дарнли, они не любят тебя. Они тебя ненавидят. Это иной случай, чем с убийством Риччо. Мария, любовь моя, если ты ошибешься, то потеряешь все. Есть ли у тебя шанс? Можно ли доверять их словам, зная, что они лгали тебе с первого твоего шага в Шотландии и ненавидели тебя всей душой? Бежим сейчас, пока еще есть возможность. Никогда добровольно не лишайся свободы. Никогда!

Группа людей спускалась с холма под предводительством Керколди Грейнджского. Он сбросил шлем, но все еще был в доспехах. Мария стояла и поджидала его.

– Милостивейшая королева, – проговорил он, кланяясь. – Я заверяю нас в нашей верности вам, и только вам. Мы желаем служить вам, но лишь если вы будете свободны, а не в рабстве у графа Босуэлла.

Она не позволила ему поцеловать руку, выпрямилась и молитвенно сложила ладони.

– Какие гарантии безопасности вы дадите супругу моему, графу Босуэллу? – спросила она.

– Никаких, – отвечал он. – Они решили убить его, если захватят.

– А, – сказала она. – Те, кто ел с ним за одним столом, кто поднимал за него тосты, кто поздравлял его с возвышением… Я должна настаивать на его безопасности.

– Тогда, сэр, – обратился он к Босуэллу, – вам лучше уехать сейчас. Я могу гарантировать безопасность до тех пор, пока вы остаетесь на поле боя. Но, уехав сейчас, вы будете в безопасности по пути в Данбар, пока королева не присоединится к лордам.

Босуэлл презрительно хмыкнул.

– Битва на Карберри-Хилл, где не было сделано ни единого выстрела, – молвил он. – И это ваша победа?

– Мы получили королеву, сэр. Теперь останетесь вы или нет, это ваше дело.

– Спасайся! – сказала Мария.

– Это ты спасайся, – сказал Босуэлл. – Пойдешь с ними, и ты погибла.

– Ложь! – воскликнул Керколди. – Не надейтесь отговорить королеву от ее собственного предусмотрительного решения.

– Разрешите сказать несколько слов наедине моей жене, – попросил Босуэлл.

Он отвел Марию в сторону.

– Мария, я не смогу жить, если, будучи мужем твоим и защитником, оставлю тебя этим изменникам.

Она смотрела на него. Он выдохся за прошедшую неделю, вместившую побег из Бортвика, лихорадочные приготовления в Данбаре, попытки собрать армию, долгий марш к Карберри-Хилл. Он изжарился в доспехах в тщетном ожидании, когда кто-нибудь примет вызов на поединок, он прождал в предельном нервном напряжении весь день, чтоб провести так и не состоявшееся сражение. У нее разрывалось сердце, когда она смотрела на него, прошедшего через все это ради нее.

– А я не смогу жить, если с тобой что-то случится, – отвечала она наконец. – Они убьют тебя. Я не могу этого допустить. Я должна принять их условия и отдаться им в руки, ибо мне они не причинят зла. Они ничего не сделают своей помазанной государыне.

– О, как ты слепа! – вскричал он.

– Я люблю тебя, – сказала она. – Я не могу жить без тебя. Но нам надо расстаться на время, пока не минует опасность. Потом, когда я вновь привлеку их на свою сторону, я пошлю за тобой. Умоляю, береги себя до тех пор. Я должна знать, что ты ждешь меня.

Он протянул руки и обнял ее.

– Вдруг они захотят объявить меня вне закона или обвинить в убийстве Дарнли – воспользуйся этим. – Он сунул ей в потные руки кусок бумаги. – Это бонд, который они подписали в Крэгмиллере. Они все виновны. Эта бумага докажет вину, если до этого дойдет дело. Она докажет их ничтожество.

Мария прильнула к нему, вцепилась в широкие плечи, уткнулась лицом в шею.

– Жизнь моя, господин мой, я не могу, не могу… – Она принялась бешено целовать его.

Он медленно отвел ее руки.

– Войска стоят, готовые к убийству; нам надо покончить с этим. – Он поцеловал ее один раз, крепко и грустно. – Прощай, жена. Помни, что ты законная моя жена и поклялась в этом перед Богом.

– Неужели ты сомневаешься во мне? – Ей было больно, хотелось кликнуть его назад, снова обнять, целовать, пока он не смягчится. – Босуэлл…

Он был уже в нескольких ярдах, насмешливо кивая Керколди.

– Разрешите мне сесть на коня, – сказал он.

Мария бросилась вслед, обняла его, застав врасплох и едва не сбив с ног.

– Сердце мое, я тебя никогда не забуду, не разлюблю никогда и буду ждать вечно!

Он взглянул на нее, словно желая навеки запечатлеть в своем сердце.

– Ничто не разлучит нас, – вымолвил он наконец. – Я люблю тебя, жена моя, – потом вновь шагнул в сторону и быстро сел на коня. Сделав поспешный прощальный жест, натянул поводья, пришпорил лошадь и помчался прочь с тремя своими слугами.

Мария глядела, не в силах сдвинуться с места, пока он не скрылся из виду на дороге в Данбар.

Глава 57

Еще мгновение Мария стояла, глядя на опустевшую дорогу, словно отправляя его в безопасное место. Потом повернулась к Керколди, который стоял с насмешливым безразличием, держа шлем под мышкой.

– Милорд Грейндж, – проговорила она, – я сдаюсь вам на условиях, переданных мне вами от имени лордов. – Она протянула ему руку, он опустился на колени и поцеловал ее. Потом поднялся, помог ей сесть на коня, которого подвели к ним, взобрался на своего черного верхового и тронулся, сопровождая Марию, вниз с холма, объезжая сверкающие бесполезные полевые пушки. Спускаясь, она видела озадаченные, усталые лица своих воинов и пыталась утешить их, улыбаясь и посылая ободряющие слова; говорила, что отпускает и благодарит их.

Лошадь ее переправилась, поднимая брызги, через ручей, и она вдруг увидела враждебные лица солдат другой армии. Мужчины глядели на нее и даже начинали бормотать что-то пренебрежительным тоном.

Керколди препроводил ее к Мортону, который стоял, скрестив руки, и ждал. Спешившись и подходя к мужчинам, она знала, что они смотрят и хихикают над коротенькой чужой юбкой, запылившейся и перепачканной. Она высоко держала голову и не спускала глаз с торжествующего Мортона. Рядом с ним были графы Атолл, Рутвен и Линдсей. Мельком она заметила, что и юный Рутвен похож на вампира, хоть и более симпатичного, рыжевато-коричневого.

– Милорды, – заговорила она, – я пришла к вам не из страха за свою жизнь и не потому, что сомневалась в победе, если б дело дошло до худшего, но чтобы предотвратить пролитие христианской крови; потому я пришла к вам, веря вашим заверениям в уважении и покорности мне как прирожденной королеве и законной государыне.

Мортон вышел вперед своей неуклюжей шаркающей походкой и преклонил колено.

– Мадам, истинное место вашей милости здесь, и мы готовы служить и повиноваться вам столь же верно, как все дворяне королевства повиновались вашим предкам.

– На костер ее! На костер убийцу! – завопил кто-то из стоявших рядом. – Смерть ей, она не достойна жить!

У Марии кровь застыла в жилах. Это была не безликая толпа, а человек, стоявший так близко, что она могла разглядеть его лицо, человек, способный шагнуть и убить ее собственноручно. Как они называют ее? Убийцей? Они что, в самом деле так думают? Она крепче прижала к груди бумагу, которую дал ей Босуэлл. Что там за имена? Она посмотрит потом, когда будет одна. Но ненависть этого человека, его злобный тон…

– Какова ваша цель? – спросила она Мортона, стараясь говорить звучным голосом. – Если вам нужна моя кровь, возьмите ее. Я здесь, чтобы предложить вам это. Вам больше нечего ждать и нечего опасаться немедленной мести графа Босуэлла. – Она стояла, позволяя им схватить и связать ее. Она ждала, что подскочат солдаты и заколют ее.

Никто не шелохнулся. Она поняла, что они все еще не решаются посягнуть на нее, и у нее сложился отчаянный план. Гамильтоны… кажется, кто-то движется по дороге. Уж не они ли?

– Добрые милорды, позвольте мне выйти навстречу Гамильтонам, поблагодарить их за помощь и отпустить.

На лице лорда Линдсея расплылась ухмылка.

– В подобной королевской любезности нет необходимости, – возразил он.

– Мне хотелось бы это сделать, – настаивала она.

К ее огорчению, никто не одернул Линдсея, никто не сказал, что он не имеет права указывать ей, в чем есть необходимость, а в чем нет. Она попыталась повернуться и сесть на коня, но юный Рутвен схватил ее за руки.

– Нет, – твердо сказал он. – Вы поедете только туда, куда мы скажем.

Он поднял на нее руку! Она вопросительно оглядела присутствующих, но они не вмешались. Рутвен силой вернул ее на место.

Затем подошли Атолл и Мортон со знаменем Дарнли и встали по обеим сторонам рядом с ней.

– В чем дело, лорд Мортон? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твердо и укоризненно, а не взволнованно. – Мне сказали, что все это, – она кивнула на армию, – затеяно для того, чтобы свершить справедливый суд над убийцами короля. Мне также сказали, что вы среди них главный. – Она была уверена, что его имя стоит первым в списке, который она прятала у себя.

Он только качнул головой и сказал:

– Прошу, мадам. День заканчивается.

Тогда Рутвен опять повернул ее и посадил на коня. И они медленно тронулись к Эдинбургу.

Впереди нее ехали Атолл и Мортон, держа в руках знамена, под которыми она вынуждена была следовать. По бокам скакали двое головорезов, мастер Драмланриг и печально известный Керр Фаудонсайдский, который грозился пристрелить ее во время убийства Риччо. Тот факт, что он был изгнан за это из Шотландии, не смущал лордов, явно приветствовавших его появление в своих рядах.

Проезжая, Керр наклонился и прошипел:

– Убийца!

Она даже не попыталась ответить, зная, что сам он убийца. Видя, что она его игнорирует, он проговорил громче:

– Прелюбодейка!

Она все смотрела вперед.

– Сука! Шлюха! Вертелась в постели у Босуэлла на глазах у своего мужа и его жены! Шлюха! Собирала конюхов, грумов да стражников, чтобы удовлетворить свою похоть!

– И Босуэлл ими пользовался! Весь мир знает, что он содомит! – поддержал Драмланриг.

Она не хотела слышать эти грязные глупые обвинения. Они как мальчишки, осваивающие новые бранные слова. Содомит. Некромант. Онанист.

Она не отвечала, и они, прийдя в ярость, принялись кричать:

– Сука! Убийца!

Маршировавшие рядом солдаты подхватили, прибавив:

– Сжечь ее! Смерть ей! Она недостойна жить!

Звуки их голосов – голодных, визгливых, резких – нагнали на нее страх. Они были словно злобные псы, рвущиеся со сворки, желая вцепиться в горло. Это была толпа убийц.

Мортон с Атоллом равнодушно ехали впереди, не пытаясь утихомирить солдат, тайно подстрекая их. Только Керколди угрожающе потрясал мечом, стараясь держать их в рамках. Они уже приближались к Эдинбургу, и толпы горожан выходили навстречу, выстраивались по сторонам дороги, сгорая от любопытства. Было темно, но зажгли факелы, и люди хорошо видели проезжающих.

И изменившиеся лица их были злобными.

– Прелюбодейка! – вопили они, и на сей раз голоса были женскими.

Женщины! Не грубые солдаты, обязанные вторить своим командирам, а простые городские женщины. Они ненавидят ее!

– Прелюбодейка! – визжали они. – На костер шлюху!

Кавалькада въехала в городские ворота и стала подниматься по Хай-стрит. Оскорбительные крики летели с крыши одного дома, последовал плеск и стук брошенного ночного горшка. Он чуть не попал в Марию, упав и разбившись прямо перед ней на камнях мостовой. Экскременты разлетелись, забрызгав лошадь и ее обнаженные ноги.

– Сука!

Возбужденная толпа рванулась вперед, искаженные рты извергали проклятия. Полетели плевки, она чувствовала их на ногах, на руках, на щеках. Лошадь поднялась на дыбы, рванулась, едва не сбросив ее. Она изо всех сил старалась удержаться и не упасть среди них; они разорвали бы ее на куски.

Они убьют свою собственную королеву голыми руками.

Ее била такая дрожь, что она даже не заметила, как процессия остановилась посреди улицы.

– Слезайте! – велел Мортон. – Тут вы целей будете! – Он схватил ее за руку и быстро втолкнул в укрепленный дом рядом с Толбутом. Она узнала – это была «черная застава», куда часто сажали ожидающих суда преступников, когда Толбут был полон.

Лорды ввалились в дом и захлопнули дверь, отрезав рвущуюся яростную толпу. Даже Мортон, казалось, почувствовал облегчение, отделавшись от толпы, хотя обычно не выдавал своих чувств. Он снял широкополую шляпу, с которою никогда не расставался, и принялся обмахиваться. Лицо его горело и в сочетании с рыжими волосами производило впечатление объятого пламенем.

– Ну вот, – объявил он. – Мы здесь пообедаем, благодаря любезности провоста, которому принадлежит этот дом.

Он не пригласил ее присоединиться к ним, даже если б она того пожелала.

– Я вернусь в Холируд, когда толпа рассеется, – сказала она. Холируд – прошло всего десять дней с тех пор, как они с Босуэллом покинули его. – Тем временем пришлите ко мне Марию Сетон, чтобы она была рядом со мной.

Рутвен захохотал:

– Вы не вернетесь в Холируд. Вы останетесь с нами. Что касается вашей Марии Сетон, она в Карберри-Хилл, и ей придется самой о себе позаботиться.

– Как? Значит, я – пленница? Я вернусь в Холируд! Кто запретит мне это? – Она переводила взгляд с одного лица на другое.

– Это небезопасно, – сказал наконец Мортон. – Послушайте, что творится за дверью!

– Да, слышу. И слышала, как вы их подстрекали!

– Нет, мадам, я никого не подстрекал. Они говорят по своей воле и, если б не мы, ворвались бы сюда и схватили бы вас.

– О! – Она повернулась и пошла вверх по лестнице, чтобы не видеть их, нагло расположившихся в передней комнате.

Наверху для нее уже была приготовлена спальня. Значит, все спланировали заранее. Она бросилась на кровать и вытянулась во весь рост, уставившись в потолок. Сердце стучало, как барабан; она его слышала. Ноги торчали из-под короткой юбки.

Сжечь ее, убить ее, утопить ее. Слова доносились снизу, с улицы, забитой злобной толпой.

Она не могла ни о чем думать. Она даже почти ничего не чувствовала. Телу ее так долго приходилось двигаться, прыгать, бороться, скакать, почти не подчиняясь ни рассудку, ни сердцу. Слушать разум и сердце не было времени; они с Босуэллом вынуждены были поторапливаться и поспешать за событиями.

Босуэлл. Он уехал и теперь в Данбаре, в безопасности. Сердце ее было с ним, в надежде, что он спокойно спит в постели. Он найдет способ собрать королевских сторонников и разбить мятежников. Еще не все потеряно. Еще есть Гамильтоны, Хантли, Гордоны, пограничники.

Но народ… Эти взгляды… Эта ненависть…

Голова ее шла кругом. Она страшно проголодалась, и в то же время ее тошнило, кровать словно плыла и кружилась по комнате.

Дрожа, она встала и подошла к окну. Внизу на улице вызывающе колыхалось знамя Дарнли. Заметив ее, взволнованная толпа принялась вопить. И тут она увидела Мейтленда, спешившего к дому, крикнула:

– Дорогой Мейтленд! – и замахала из окна.

Воспламененная толпа заревела. Мейтленд надвинул на глаза шляпу, притворившись, будто не видит ее и не слышит, и скрылся из виду.

Она попятилась назад к кровати, рухнула на постель. Комната вновь закружилась. И тут дверь распахнулась – без вежливого стука, – она взглянула и увидела двух здоровенных стражников, ввалившихся в комнату и вставших со скрещенными руками. Они не поприветствовали ее и не спросили разрешения.

«Я пленница, – подумала она. – Босуэлл был прав».

Ей страстно хотелось быть с ним. В присутствии солдат она не могла даже дать волю слезам. Перевернулась на живот, учуяла легкий шорох спрятанной бумаги. Теперь это все, что осталось у нее от Босуэлла. Это и дитя, которое, как ей казалось, она носила, о котором не говорила ему, чтобы он не упрямился и не остался при ней.

Ночь эта была сплошным кошмаром, с багровым отблеском на стенах комнаты сотен пылающих снаружи факелов, с тяжело дышащими и храпящими рядом солдатами, с ноющим подведенным желудком. Сперва она слышала, как лорды веселились в нижней комнате, потом разошлись. Но побег был невозможен. Каждый раз, когда она переворачивалась, солдаты вскакивали.

Время шло медленно, все сильнее кружилась голова. В комнату вплывали привидения – мимо пронеслись Риччо и Дарнли со слабым смехом. Мужчина, похожий на портреты ее отца, и смеющийся герцог де Гиз. Явился и Франсуа верхом на мертвом пони; или, может быть, это была только шкура.

«Разве можно поверить, что столько знакомых мне умерло? – подумала она. – Столько мертвых… и столько предателей и прочей мерзости…» Она молча плакала, подавленная тяжестью окружающего, затягивающей ее в холодную вязкую бездну, где нельзя было дышать.

Уже утро? Что несет с собой этот рассвет? Где солдаты? Она выскочила из постели и подобралась к окну. Солнечный свет, отражаясь от черепицы на крыше под окном, ослепил ее.

Толпа все еще была там. При ее появлении поднялся шум. Она протянула из окна руки и закричала:

– Помогите! Помогите мне! О, добрые люди, освободите меня! – Она обезумела, увидев их, разодрала на груди платье и распахнула его, распущенные по плечам волосы свисали на подоконник.

– О-о-ох! – выдохнула толпа. Она походила на привидение, на сумасшедшую.

Толпа загудела, и кто-то начал выкрикивать:

– Спасем ее! Спасем!

Потом другие люди вновь развернули знамя Дарнли и замахали им перед нею. Часть толпы закричала:

– Долой! – накинулась на знамя, пытаясь разорвать его в клочья.

– Помогите! Помогите! – визжала она нечеловеческим голосом.

Зазвучал Эдинбургский колокол, призывая граждан к оружию.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Исх. 20: 4–5.

Вернуться

2

Черепаха (лат.) – боевой порядок для атаки, при котором солдаты, держа над головами щиты, образуют защитный навес.

Вернуться

3

Maria Regina (лат.), королева Мария.

Вернуться

4

Ис. 40: 31.

Вернуться

5

1 Цар. 15: 35; 16: 1.

Вернуться

6

Притч. 30: 19.

Вернуться

7

Мк. 14: 18.

Вернуться