Миа Дорн
Пение железа

Глава 1

Краска под ногтями была похожа на запекшуюся кровь. Анна смотрела на свои руки и видела в них чужого человека. На холсте перед ней застыл лес, но сегодня деревья больше напоминали решетку – черные, вертикальные мазки, за которыми не было света.

Она знала о договоренности. Подслушанный вчера шепот за закрытой дверью кабинета отца резал лучше скальпеля. Договор, выгода, партия. Сухие, офисные слова, которые в одно мгновение лишили её имени, превратив в актив, который нужно вовремя реализовать.

Она была единственным ребенком в этом доме – в этом особняке, где каждый квадратный метр кричал о деньгах и стиле, но молчал о любви. Ее родители покупали картины, но не понимали, зачем их писать. Ее мольберт и краски были её единственным языком, её единственным побегом. Каждый мазок был попыткой вдохнуть жизнь в мертвые стены, в которых она задыхалась.

Поднимаясь по лестнице, она кожей чувствовала, как стены коридора сужаются, вытесняя из легких остатки уличного воздуха. В этом доме всегда было мало кислорода, но сегодня его перекрыли вовсе.

Она вошла в свою комнату – последний остров, который еще не затопило чужой волей. Сбросила сумку. Тишина здесь была густой и пыльной. Анна подошла к окну, надеясь зацепиться взглядом за что-то живое, но в стекле отразилась лишь тень за её спиной.

Дверь распахнулась без стука, ударив по нервам.

– Ну наконец она соизволила прийти домой, – голос матери прозвучал как хруст сухого льда.

Анна не оборачивалась. Она смотрела на свои испачканные пальцы.

– Мам, ты хоть бы постучала.

– Так, хватит. Переодевайся и быстро вниз.

Мать прошла в центр комнаты, и запах её дорогого, удушливого парфюма мгновенно убил слабый аромат льняного масла и разбавителя.

– Что-то случилось? – Анна обернулась. Она знала ответ, но ей хотелось, чтобы мать произнесла это вслух. Чтобы эта ложь обрела плоть.

– У нас важные гости, и тебе нужно выглядеть соответственно, – мать уже была у шкафа. Её пальцы, унизанные кольцами, хищно перебирали вешалки.

– Мама, перестань лазить в моём шкафу. Я сама найду, что надеть.

Мать замерла, её лицо исказилось брезгливостью, словно она наткнулась на что-то разлагающееся. Она медленно повернулась к дочери.

– Что это? Где нормальная одежда?

– Прямо перед тобой, – глухо ответила Анна.

Мать брезгливо, двумя пальцами, вытянула футболку. Ту самую, в которой Анна писала лучшие свои работы. На ткани – созвездия из пятен краски, а на плече – мелкие дырочки от когтей попугая, следы единственного существа, которое любило её просто так.

– Вот это? – мать встряхнула футболку, как дохлую крысу.

Вторая рука выхватила джинсы. Протертые на коленях, честные, живые. Мать сжала их в один ком, и в этот момент Анне показалось, что сжимают её собственное горло.

– Где нормальная одежда?! – выкрикнула мать, и, не дождавшись ответа, швырнула вещи в угол, в серую пыль.

Анна смотрела на кучу тряпья на полу. В полумраке комнаты ей почудилось, что это не одежда, а её сброшенная кожа. И теперь ей предстояло надеть то, что выберет хозяйка.

Внезапно она почувствовала, как по ногам потянуло сквозняком. Холод был странным – не уличным, пахнущим сыростью и весной, а мертвым, подвальным. Он поднимался от паркета, просачивался сквозь подошвы кед, превращая пальцы в ледяные камни. Анна непроизвольно вздрогнула.

– Почему здесь так холодно? – тихо спросила она, обхватив себя руками за плечи.

Мать даже не повернулась. Она лихорадочно перебирала вешалки, и звук сталкивающегося пластика напоминал клацанье зубов.

– Тебе вечно что-то кажется, – отрезала она. – Это просто нервы. Привыкай держать себя в руках. Там, внизу, не место для твоих капризов.

Анна посмотрела на стекло. Оно изнутри подернулось тонкой, едва заметной пленкой инея, хотя на календаре был май. Узоры на окне не были красивыми, они походили на трещины на старом фарфоре. Воздух в комнате стал густым, колючим, при каждом вдохе легкие обжигало невидимыми иголками.

Ей казалось, что дом медленно превращается в склеп, и ледяная корка вот-вот покроет её мольберт, её кисти и саму её жизнь, консервируя этот момент позора навсегда.

– Надень вот это, – мать резко развернулась, удерживая на вытянутой руке платье цвета сырого мяса. – И постарайся, чтобы твоё лицо не выглядело так, будто тебя ведут на плаху.

– А разве нет? – голос Анны прозвучал хрипло, почти неузнаваемо в этой звенящей, морозной тишине.

Мать подошла вплотную. От неё исходило сухое, яростное тепло, которое не грело, а опаляло.

– На плаху ведут неудачников, Анна. А тебя ведут в будущее. Живо переодевайся. У тебя десять минут.

Мать вышла, захлопнув дверь. В комнате снова воцарился холод, и Анна увидела, как её собственное дыхание вырывается изо рта маленьким серым облачком пара. Она была одна в ледяной клетке.

Анна медленно подошла к куче вещей на полу. Подняла футболку, прижала её к лицу. Ткань еще хранила едва уловимый запах того вечера. Запах табака и чего-то еще – странного, тревожного, но живого. В тот вечер, когда Дамиан смотрел на её рисунок, он не спрашивал о цене холста. Он спросил: "Почему здесь так много теней?".

В тот день она пряталась в старом эллинге, пытаясь поймать на холст блики грязной воды. Дамиан возник из тени так бесшумно, что она вскрикнула, уронив мастихин.

Он не извинился. Он стоял, прислонившись к косяку гнилой двери, и в его взгляде не было того подобострастия, к которому она привыкла. Он смотрел на неё не как на дочь владельца, а как на помеху. На нем была простая черная куртка, от него пахло холодным ветром и металлом. Его глаза были цвета грозового неба.

– Здесь нельзя находиться, – сказал он тогда. Голос был низким, лишенным эмоций.

– Я здесь живу, – огрызнулась она, подбирая инструмент.

– Ты здесь задыхаешься, – парировал он, даже не сдвинувшись с места.

Он подошел к её картине. Его пальцы, в мелких шрамах и сбитых костяшках, коснулись еще влажного слоя краски. Анна замерла, ожидая, что он всё испортит. Но Дамиан лишь провел линию, исправляя перспективу. Он ничего не смыслил в искусстве, но он понимал, что такое ловушка. Его прикосновение оставило на холсте темный след, который она так и не решилась закрасить.

Сейчас ей стало страшно, что она больше никогда не услышит его голос. Анна посмотрела на платье цвета сырого мяса, висящее на двери. Оно ждало её, как саван.

Анна натянула платье. Ткань была тяжелой, шелковистой и мертвой. Она облепила тело, вычерчивая силуэт куклы, которую сегодня выставят на витрину. В зеркале на нее смотрела незнакомка. Бледная кожа, глаза, в которых застыла серая краска, и губы, стертые до невидимости.

Под ногтями всё еще остался тонкий ободок темного пигмента – Дамиан тогда сказал, что это похоже на клеймо. Он был прав.

Она вышла в коридор. Золотой свет люстры бил в глаза, не грея. Каждый шаг по мраморной лестнице отдавался гулким эхом в пустом, огромном доме. Снизу доносились голоса. Громкий, хозяйский смех отца, высокий, нервный смешок матери и еще два мужских голоса – один властный, уверенный, второй… знакомый. Тот самый голос, который всегда звучал чуть тише остальных.

Когда она ступила на последнюю ступеньку, все разговоры смолкли. Тишина повисла тяжелым, бархатным занавесом.

Анна подняла голову и вошла в гостиную.

Четыре пары глаз уставились на нее. Она почувствовала себя экспонатом на аукционе, который выставили на торги в последний момент.

Первым она увидела Дамиана. Он стоял у стены, сливаясь с тенью, как она и предполагала. В черном костюме, который сидел на нем как влитой, он был единственным, кто казался здесь настоящим. Взгляд его темных глаз скользнул по ней, задержался на секунду, и в этой секунде было больше понимания, чем во всех словах, сказанных в этом доме за годы. Он чуть заметно качнул головой, почти незаметно – как немой вопрос: «Ну что, теперь ты такая же мертвая, как и они?»

Рядом с ним, у камина, стояли гости.

Отец жениха, высокий седовласый мужчина с цепким взглядом, который относился к Анне почти как к дочери. Он улыбнулся ей тепло, искренне. Его улыбка была пугающей – она не видела в ней фальши, только отеческую любовь, которая в их мире была синонимом владения.

И Артем. Он сидел в глубоком кресле, и при виде Анны медленно поднялся. Ему было неловко. Анна видела это по тому, как он поправил запонки на белоснежной рубашке, как избегал прямого зрительного контакта, как его красивое, правильное лицо покрылось легким румянцем. Он не был пустым. Он был таким же сломленным, как она, просто его сломали раньше и аккуратнее.

– Наша Анна, наконец-то! – громко, с наигранным восторгом воскликнула мать, подходя к ней. – Ты выглядишь просто восхитительно!

Она взяла Анну под руку, сжала ее так сильно, что ногти впились в кожу. Скрытый приказ: «Улыбайся. Играй свою роль».

Артем подошел к ней. От него пахло дорогим одеколоном и, как ни странно, страхом.

– Привет, Анна. Ты… ты прекрасно выглядишь, – его голос прозвучал тихо. Он посмотрел на её руки, на которых она тщетно пыталась оттереть краску, и быстро отвел взгляд. Он знал. Он понимал цену этого платья и этой улыбки.

Отец Артема сделал шаг вперед.

– Что ж, думаю, мы можем пройти к столу. Уверен, нам есть что обсудить, – сказал он, его взгляд был прикован к родителям Анны, а не к детям.

Анна кивнула, не зная, что сказать. Её взгляд метнулся к Дамиану. Он не двигался. Он просто смотрел. Он не был частью этого мира, он был наблюдателем. И в его глазах она читала единственную правду: «Выбор еще есть. Пока ты жива».

В столовой было слишком светло. Хрусталь на столе дробил свет люстр на тысячи острых осколков, которые, казалось, вонзались Анне под кожу. Запах запеченного мяса смешивался с ароматом тяжелых лилий в вазе, создавая удушливую, почти кладбищенскую атмосферу.

– Мы долго думали, как лучше устроить твоё будущее, Анна, – начал её отец. Он сидел во главе стола, разрезая стейк с хирургической точностью. – И мы с Виктором Алексеевичем пришли к соглашению, которое устроит всех.

Отец Артема кивнул, его улыбка была мягкой, почти нежной.

– Ты же знаешь, Анечка, я всегда относился к тебе как к родной. Для меня это не просто бизнес-слияние. Я хочу видеть своего сына рядом с достойной девушкой.

Мать Анны накрыла её ладонь своей. Её пальцы были холодными и сухими.

– Это прекрасная возможность, дорогая. Самая надежная защита, которую только можно представить в наше время. Безопасность твоего будущего, стабильность… – она замолчала на секунду, подбирая слово, которое не звучало бы как сделка. – Твоего счастья.

Артем, сидевший напротив Анны, опустил взгляд в свою тарелку. Он медленно крутил в руках вилку, и по его напряженным скулам было видно, как сильно ему хочется оказаться сейчас где угодно, только не здесь.

– Безопасность? – Анна наконец подняла глаза. Её голос прозвучал в тишине столовой слишком громко, почти неприлично. – Вы говорите об этом так, будто я – территория, которую нужно огородить забором и поставить охрану.

Отец Артема не обиделся. Он лишь чуть сильнее наклонился вперед.

– В этом мире, Анна, забор – это не клетка. Это привилегия. Ты молода, ты пишешь свои… картины. Но жизнь – это не масло на холсте. Она жестче. Мы предлагаем тебе тишину и покой. Разве не этого хочет художник?

– Художнику нужен свет, – тихо ответила Анна, чувствуя, как ком подступает к горлу. – А вы предлагаете мне склеп. Просто очень дорогой и безопасный.

Она мельком взглянула в сторону дверей. Дамиан стоял в тени коридора, вне круга золотого света. Он не ел, не пил и не улыбался. Он был единственным в этом доме, кто не пытался называть рабство возможностью. Его взгляд был направлен прямо на неё, и в нем не было жалости – только холодное, колючее ожидание.

– Не глупи, Анна, – голос её собственного отца стал на тон ниже. Это было предупреждение. – Артем – прекрасный молодой человек. У вас общие интересы, общее прошлое. Вы подходите друг другу как два идеальных пазла.

– Пазлы не чувствуют боли, когда их прижимают друг к другу, пап, – Анна посмотрела на Артема. – Тебе тоже это кажется прекрасной возможностью?

Артем поднял на нее глаза. В них не было страсти или злобы. Только усталость человека, который уже давно сдался.

– Мой отец прав в одном, Анна, – произнес он, и его голос был таким же бесцветным, как вода в его бокале. – Снаружи сейчас слишком темно. Нам всем нужно где-то укрыться.

Анна поняла, что он не будет бороться. Он уже выбрал свою безопасность. И теперь она осталась одна против четырех любящих, заботливых и смертельно опасных людей, которые решили, что знают, как ей будет лучше.

В столовой повисла вязкая, как деготь, тишина. Отец Артема первым нарушил её, мягко откинувшись на спинку стула. Его лицо выражало бесконечное терпение.

– Друзья, мы слишком давим на девочку, – он примиряюще поднял ладонь, обращаясь к родителям Анны. – Творческие натуры не терпят спешки. Им нужно время, чтобы свыкнуться с мыслью, переварить её.

Мать Анны тут же подхватила, её голос стал медовым, обволакивающим:

– Конечно. Мы не звери, Анна. Мы просто хотим, чтобы ты поняла, что это не тюрьма. Это фундамент. Мы даем тебе время.

– Сколько? – Анна смотрела в свою тарелку, где нетронутый кусок мяса медленно остывал, покрываясь белесым налетом жира.

– Столько, сколько нужно, – отец Анны сделал глоток вина, и его кадык хищно дернулся. – До конца недели. В субботу у нас прием в честь юбилея компании. Было бы замечательно объявить о помолвке именно там.

Четыре дня. Четыре дня на то, чтобы попрощаться с собой.

– Иди к себе, дорогая, – мать слегка подтолкнула её локтем. – Отдохни.

Анна встала. Стул со скрипом прочертил по паркету – звук был похож на сдавленный крик. Она не смотрела на родителей. Не смотрела на Артема, который сидел, неподвижный, как восковая фигура. Она развернулась и пошла к выходу.

Дамиан всё еще стоял в тени. Когда она проходила мимо него, он не шелохнулся, но она кожей почувствовала исходящий от него холод – не тот мертвый холод дома, а честный холод ночного ветра.

– Четыре дня, – прошептала она, когда поравнялась с ним. Это не было обращением, просто мысль вслух, которую она не смогла удержать.

– Четыре дня – это вечность, если знаешь, куда бежать, – его голос был едва слышным, почти неразличимым на фоне звона столового серебра в комнате.

Анна вскинула голову, но Дамиан уже смотрел мимо неё, в сторону столовой, сохраняя свою маску безупречного охранника. Его слова ударили её сильнее, чем всё, что сказали родители.

Она почти бегом поднялась по лестнице, захлопнула дверь в свою комнату и упала на кровать, не снимая платья.

За окном сгущались сумерки. Анна знала, что безопасность, о которой они говорили, была просто другим названием для медленной смерти. Но слова Дамиана жгли её изнутри.

Весь следующий день Анна не выходила из комнаты. Мать присылала горничную с подносами, к которым Анна не прикасалась. Еда остывала, покрываясь глянцевой пленкой, и пахла для неё чем-то медицинским. Она пыталась рисовать, но руки не слушались. Краски на палитре засохли, превратившись в твердые цветные струпья. Она чувствовала, как дом переваривает её, медленно и методично.

В четверг приехал Артем. Он не просил о встрече, просто сидел в саду под её окном. Анна видела его сверху – он выглядел как маленькая фигурка на архитектурном макете. Безупречный, правильный, несчастный. Он прислал ей сообщение: "Я не хотел, чтобы всё было так. Но мой отец… он не умеет проигрывать. Пожалуйста, не ненавидь меня".

Анна не ответила. Жалость к нему была похожа на липкую паутину. Она вышла на балкон и столкнулась взглядом с Дамианом. Он стоял у ворот, проверяя что-то в планшете. Он не смотрел на Артема. Он смотрел на нее так, словно видел сквозь стены её клетки. В его руках была сигарета, дым от которой тонкой серой нитью поднимался вверх, к её этажу. Это был единственный живой запах в стерильном воздухе поместья.

Пятница прошла под знаком портних. Мать привела их прямо в спальню Анны. Они принесли белое кружево, которое в холодном свете дня выглядело как иней на надгробии.

– Это для торжественного вечера, – щебетала мать, прикалывая булавками тяжелую ткань к плечу Анны.

Анна стояла неподвижно, пока острые иглы едва не касались её кожи. Она смотрела в зеркало и видела, как белое пятно платья постепенно поглощает её, стирая лицо, стирая индивидуальность. Она становилась частью интерьера. В какой-то момент ей показалось, что если она закричит, из её рта вылетит только серая пыль. Вечером, когда дом затих, она услышала под окном тихий свист – резкий, как взмах крыла. Она знала, что это он.

Суббота наступила внезапно, как удар под дых. С самого утра дом наполнился суетой. Флористы, кейтеринг, охрана. Все готовились к триумфу. Отец зашел к ней в полдень. Он не спрашивал её мнения. Он просто положил на стол коробочку с кольцом – огромным бриллиантом, который сверкал холодным, злым блеском.

– Надень это вечером. И не забудь улыбаться. Сегодня мы пишем историю семьи, Анна. Постарайся не испортить страницу своими кляксами.

Он ушел, оставив после себя запах дорогого табака и ощущение окончательно захлопнувшейся ловушки.

Анна подошла к окну. Шел мелкий, колючий дождь. Дамиана нигде не было видно, и от этого ей стало по-настоящему страшно. Что, если вечность, о которой он говорил, уже закончилась?

***

Двери распахнулись, и на Анну обрушилась волна. Свет тысячи ламп, звон золота о хрусталь и гул сотен голосов, сливающихся в одно хищное жужжание.

Она вошла в зал, и толпа послушно расступилась, образуя живой коридор. Белое платье-футляр, выбранное матерью, стягивало грудь так сильно, что каждый вдох казался победой над удушьем. На её пальце тяжелым, мертвым льдом горел бриллиант – клеймо собственности, которое она обязана была демонстрировать.

В центре зала, под огромной люстрой, её ждал комитет по встрече. Отец в безупречном смокинге выглядел как триумфатор, мать – как ювелир, наконец-то выставивший на витрину свой лучший камень. Артем стоял рядом с ними. Он выглядел бледным, почти прозрачным в этом агрессивном свете, и его взгляд, полный немого извинения, был Анне почти невыносим.

– А вот и она, – голос отца перекрыл музыку. – Жемчужина нашего вечера.

Анна шла вперед, и ей казалось, что она идет по тонкому льду. Каблуки выбивали по паркету ритм похоронного марша. Она чувствовала на себе сотни взглядов – оценивающих, завистливых, холодных. Люди шептались, прикрывая рты бокалами с шампанским, и эти смешки кололи её, как иглы портних.

Она встала рядом с Артемом. Он осторожно взял её за локоть. Его рука дрожала.

– Ты как? – едва слышно спросил он.

– Я не чувствую ног, – так же тихо ответила Анна, не меняя застывшей, восковой маски на лице.

Отец Артема, Виктор Алексеевич, подошел к ним, сияя от гордости. Он поднял бокал, привлекая внимание замершей толпы.

– Друзья! Сегодня не просто юбилей компании. Сегодня день, когда две великие династии…

Анна перестала слушать. Слова превратились в невнятный шум, похожий на помехи в радиоприемнике. Она отчаянно искала глазами ту самую тень в углу, тот единственный холодный взгляд, который мог бы вытащить её из этого золотого безумия.

Она обвела взглядом периметр зала. Охрана стояла по струнке у каждого выхода – одинаковые лица, черные костюмы, наушники. Но Дамиана среди них не было. Его пост у дверей был занят другим человеком – массивным, чужим мужчиной с отсутствующим выражением лица.

Сердце Анны пропустило удар, а затем забилось быстро и неровно. Его не было.

"Четыре дня – это вечность", – вспомнила она его слова. Вечность прошла, и она осталась одна в самом центре ослепительного ада.

– …и поэтому я счастлив объявить о помолвке моего сына Артема и прекрасной Анны! – голос Виктора Алексеевича взорвался аплодисментами.

Анна стояла под прицелом сотен глаз. Ей нужно было улыбнуться. Нужно было протянуть руку для поцелуя. Но в этот момент она почувствовала, как по залу, несмотря на закрытые окна и работающее отопление, пронесся резкий, ледяной сквозняк. Запах табака, дождя и бензина на секунду перебил аромат лилий и дорогих духов.

Она вскинула голову. На балконе второго этажа, в самой густой тени, блеснул огонек сигареты. Один короткий всплеск света в темноте.

Он был здесь. Он не ушел. Он наблюдал за её казнью.

Слова Виктора Алексеевича еще вибрировали в воздухе, смешиваясь с восторженным гулом толпы. Анна чувствовала, как сотни глаз впиваются в нее, ожидая хоть какой-то слабости. Дрожи в руках, слез или испуганного взгляда.

Она не дала им этой радости.

В одно мгновение хаос внутри неё выстроился в жесткую, ледяную структуру. Она медленно выдохнула, чувствуя, как паника отступает, оставляя после себя лишь странную, прозрачную ясность. Она не будет бегать. Она не будет умолять. Если этот дом хочет сделать её частью своего интерьера, она станет самой холодной и недоступной его частью.

Анна плавно повернула голову к Артему. На его лице отразилось почти физическое облегчение, когда он увидел её спокойствие. Он протянул ей руку – его пальцы всё еще подрагивали.

Анна вложила свою ладонь в его. Её рука была неподвижна и холодна, как мрамор столешницы.

– Спасибо, Виктор Алексеевич, – голос Анны прозвучал чисто, без единой трещинки. Он не был радостным, но в нем была та самая достойная сталь, которую так ценил её отец. – Для меня большая честь, что наши семьи станут еще ближе.

Отец Анны одобрительно прищурился, в его взгляде вспыхнула гордость – не за дочь, а за качественный инструмент, который сработал идеально. Мать прижала платок к губам, изображая трогательное волнение.

Она сделала шаг вперед, к краю подиума, и слегка наклонила голову, принимая поздравления. Бриллиант на пальце вспыхивал при каждом движении, но теперь он не казался ей клеймом. Он был частью её доспехов.

Она снова посмотрела на балкон второго этажа. Огонек сигареты исчез. Тень Дамиана слилась с темнотой коридора.

Смотри, Дамиан, – подумала она, не меняя вежливой маски на лице. – Смотри, как я принимаю их правила. Я не буду ждать спасения. Я научусь выживать в этом льду.

Оркестр заиграл вальс. Артем поклонился, приглашая её на танец. Анна положила руку ему на плечо, и они закружились в центре зала. Платье цвета кружевного инея шлейфом металось по паркету. Со стороны они казались идеальной парой – молодые, красивые, богатые. Никто из гостей не видел, что глаза Анны были абсолютно сухими и пустыми, словно она смотрела не на гостей, а куда-то сквозь стены этого дома, в ту самую темноту, где пахло дождем и бензином.

Она приняла свою судьбу. Но это не было капитуляцией. Это была тихая, глубокая окопная война, которая только начиналась.

Глава 2

Зал постепенно пустел. Официанты бесшумно собирали пустые бокалы, в которых на дне еще поблескивали капли недопитого, выдохшегося шампанского. Огни люстр пригасили, и в полумраке особняк снова стал похож на огромный, холодный склеп.

Анна стояла у окна, глядя на то, как последние лимузины покидают территорию. Она всё еще была в белом платье. Спина болела от идеальной осанки, которую она держала пять часов подряд.

Позади послышался мягкий шелест шелка. Мать подошла бесшумно, её рука легла Анне на плечо. От неё пахло вином, дорогим пудровым кремом и триумфом.

– Ну вот и всё, – выдохнула мать, и в её голосе впервые за вечер не было стали – только расслабленное, сытое довольство. – Всё прошло безупречно. Ты была на высоте, Анна.

Она развернула дочь к себе, бережно взяла её лицо в свои ладони. В полумраке глаза матери блестели странным, лихорадочным светом.

– Я так горжусь тобой, – прошептала она, и её голос дрогнул от искреннего, как ей казалось, волнения. – Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю. Всё, что мы делаем… всё это только ради тебя. Чтобы ты никогда не знала нужды, чтобы ты была в безопасности. Моя девочка.

Мать поцеловала её в лоб. Поцелуй был сухим и невесомым, как прикосновение крыла ночной бабочки.

Анна стояла неподвижно. Она смотрела в лицо матери и видела в нем не любовь, а отражение собственного поражения, возведенного в культ. Эти слова «я тебя люблю» сейчас ощущались как замок, который окончательно защелкнулся на её шее. Это была самая страшная форма насилия – когда тебя душат, называя это заботой.

– Спасибо, мама, – ответила Анна. Её голос был ровным, лишенным всякой окраски. – Я знаю.

– Иди отдыхай, – мать погладила её по щеке. – Завтра начнется новая жизнь. Самая лучшая жизнь.

Мать развернулась и ушла, её легкая походка выдавала глубокое удовлетворение игрока, сорвавшего куш.

Анна осталась одна в пустом зале. Она медленно подняла руку и вытерла лоб там, где его коснулись губы матери.

– Новая жизнь, – повторила она в пустоту.

Ей нужно было уйти. Но не наверх, в свою спальню, где в углу стояли портновские манекены, похожие на безголовых призраков.

Анна толкнула тяжелую дубовую дверь, ведущую в служебное крыло. Здесь свет был другим – тусклым, люминесцентным, обнажающим каждую трещину на плитке.

Она увидела его у черного выхода. Дамиан не ждал её. Он сдавал смену. Он стоял спиной к ней, снимая тяжелый бронежилет и вешая его на металлический крюк. На нем была простая черная футболка, пропотевшая на спине. Это было первое неидеальное зрелище за весь вечер. От него пахло усталостью и металлом, а не фальшивым праздником.

Анна замерла. Каблуки её туфель предательски щелкнули по бетонному полу. Дамиан обернулся мгновенно – инстинкт охранника сработал быстрее, чем вежливость.

– Праздник окончен, принцесса, – сказал он, увидев её. Голос был хриплым, уставшим. Он не играл в загадки, он просто хотел уйти. – Заблудилась? Твои покои в другой стороне.

Анна смотрела на свои белые кружевные рукава, которые в этом техническом свете выглядели нелепо, как обрывки бинтов.

– Она сказала, что любит меня, – произнесла Анна. Она не знала, зачем говорит это ему. Может, потому что он был единственным, кто не улыбался ей сегодня.

Дамиан бросил на стол связку ключей. Звук был резким, железным.

– Любовь – это отличный способ держать на поводке тех, кого нельзя купить. Твоя мать знает толк в дрессуре.

Он подошел ближе, чтобы забрать свою куртку. Проходя мимо, он остановился, но не коснулся её. Расстояние между ними было всего несколько сантиметров, и Анна почувствовала, как от него исходит жар – живое, человеческое тепло, в отличие от ледяного склепа наверху.

– Ты сегодня сделала всё правильно, – негромко добавил он. – Ты надела ошейник так, словно это бриллиантовое колье. Но не обольщайся. Теперь они будут затягивать его каждый день, просто чтобы проверить, не разучилась ли ты дышать.

Он открыл тяжелую железную дверь на улицу. В проем ворвался ночной воздух – сырой, пахнущий настоящей весной.

– И что мне делать? – спросила она его спину.

Дамиан обернулся, уже стоя на пороге. Свет фонаря за его спиной превратил его силуэт в черную дыру на фоне ночи.

– Для начала – сними это платье. Оно тебе идет, но в нем неудобно бежать. А бежать тебе придется. Рано или поздно.

Он вышел, и дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом. Анна осталась в сером коридоре, одна, в своем белом саване.

***

Теперь каждое утро начиналось с визита команды реставраторов. Это были не просто косметологи, а молчаливые женщины с холодными пальцами, которые относились к лицу Анны как к поверхности, требующей шлифовки.

Анна лежала на кушетке в своей спальне. На её лицо нанесли слой густой альгинатной маски. Через пару минут масса застыла, превратившись в тяжелый резиновый панцирь. Она не могла пошевелить губами, не могла открыть глаза. Мир сузился до двух крошечных отверстий для дыхания, через которые в легкие входил стерильный воздух, пахнущий лавандой и тальком.

В этой тишине Анна слышала только собственное сердцебиение – глухое, ритмичное, как удары молотка по дну колодца. Мать зашла в комнату, и Анна узнала её шаги по сухому щелканью каблуков.

– Ты должна сиять, – раздался над ней голос матери. Он звучал приглушенно, словно через слой воды. – Виктор Алексеевич привезет на свадьбу прессу из бизнес-изданий. Ты должна выглядеть как идеал. Никаких теней под глазами, Анна. Никаких признаков того, что ты не спишь.

Мать коснулась кончиком пальца её плеча. Кожа Анны под этим прикосновением невольно вздрогнула, но маска удержала лицо в неподвижности. Когда маску сняли, Анна посмотрела в зеркало. Кожа была неестественно бледной и ровной. Она выглядела как фарфоровая кукла – безупречная, дорогая и абсолютно мертвая.

Раз в неделю отец настаивал на семейном обеде с Артемом в закрытом клубе. Это были часы самой изнурительной вежливости.

В ресторане было так тихо, что звон вилки о тарелку казался выстрелом. Артем сидел напротив Анны, безупречно завязанный галстук, казалось, перетягивал ему горло. Он смотрел на нее, но его взгляд всегда соскальзывал чуть в сторону – на брошь на её груди, на бокал вина, на пейзаж за окном.

– Отец уже нанял дизайнеров для нашего пентхауса в Сити, – произнес Артем. Его голос был ровным, но в нем слышалась та же безнадежность, которую Анна чувствовала в себе. – Он хочет, чтобы всё было в минимализме. Никакого лишнего шума.

– А место для моих красок? – тихо спросила Анна, разрезая лист салата. – Там будет мастерская?

Артем поднял на нее глаза. В них на мгновение мелькнула жалость, такая острая, что Анне захотелось отвернуться.

– Анна, ты же понимаешь… – он замялся. – Это представительская квартира. Там будут приемы. Запахи масла и скипидара… это не совсем то, что ожидают гости. Но мы можем купить тебе студию в паре кварталов оттуда. Ты сможешь ходить туда иногда. По выходным.

Он говорил о её жизни как о графике посещений. Артем не был злым. Он был просто человеком, который уже давно согласился на свою роль правильного сына. Они оба ели дорогую рыбу, которая на вкус была как мокрый картон, и молчали, слушая, как в углу зала тикают напольные часы, отсчитывая минуты до их общего приговора.

Её мастерская – единственное место, где она когда-то чувствовала себя живой – теперь превратилась в склад. Весь пол был заставлен тяжелыми коробками из бутиков. Хрусталь, серебро, комплекты постельного белья из египетского хлопка – приданое росло, как опухоль, пожирая свободное пространство.

Анна зашла туда вечером, когда дом затих. Она хотела просто подержать в руках кисть, но обнаружила, что её мольберт задвинут в самый темный угол.

Дверь приоткрылась. Мать вошла, не снимая шали, и окинула взглядом загроможденную комнату. Её взгляд упал на неоконченный холст Анны, где в серой дымке угадывались очертания эллинга. Мать поморщилась, словно от зубной боли.

– Завтра приедут рабочие, – буднично сказала она. – Мы освобождаем это крыло под гостевые комнаты. Твои картины… я велела упаковать их и отвезти на склад.

– На склад? – Анна почувствовала, как в груди что-то оборвалось. – Но я еще не закончила эту.

– Ты закончишь её в новой жизни, дорогая. Или не закончишь. Честно говоря, Анне Смирновой-Варшавской, – она уже примеряла на дочь двойную фамилию, – не пристало ходить с краской под ногтями. Это выглядит… неопрятно.

Мать подошла к холсту и, набросив на него кусок белой упаковочной ткани, прижала края. Под этой тканью картина стала выглядеть как труп, подготовленный к погребению.

– Иди спать, Анна. Тебе нужны силы. Завтра последняя примерка платья.

Когда мать ушла, Анна осталась стоять в темноте среди коробок. Запах новой мебели и дорогой упаковки забивал всё. Она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, в саду, мигнул красный огонек сигареты. Дамиан. Он был там, в темноте, по другую сторону стекла, единственный, кто не пытался упаковать её жизнь в коробку. Она смотрела на этот огонек до тех пор, пока он не погас, оставив её в абсолютной, стерильной темноте.

Утро среды пахло хлоркой и свежими цветами – горничные стерилизовали дом перед очередным визитом декораторов.

Анна зашла в библиотеку за альбомом и увидела на кофейном столике забытую газету. Рядом лежала рация – Дамиан только что закончил проверку оконных замков.

Она мельком взглянула на разворот. В углу, на полях, были выведены аккуратные, почти каллиграфические символы. «Lex retro non agit». Анна на секунду замерла. Буквы были острыми, уверенными, вдавленными в бумагу так сильно, что на обратной стороне остался рельеф.

– Простите, я заберу? – Дамиан появился в дверях так же бесшумно, как и всегда.

– Это твое? – она кивнула на газету.

– Мусор, – коротко бросил он, складывая лист вчетверо и убирая в карман. Его лицо было привычно непроницаемым, а голос – ровным, как звук работающего кондиционера.

Анна лишь пожала плечами. Наверное, просто фраза из какого-то старого фильма. Она открыла свой альбом, но перед глазами всё еще стояли эти острые, выверенные буквы.

В четверг отец вызвал Дамиана, чтобы скорректировать маршрут свадебного кортежа. Анна проходила мимо открытой двери кабинета и невольно замедлила шаг.

Отец сидел в своем массивном кожаном кресле, размахивая дорогой ручкой, его лицо раскраснелось от возбуждения и очередной порции виски. Дамиан стоял напротив. Он не сутулился, не переминался с ноги на ногу, как другие охранники. В его позе была какая-то странная, пугающая симметрия.

– Ты меня понял? Чтобы ни одна машина не приближалась к лимузину! – рявкнул отец.

Дамиан не кивнул. Он смотрел на отца так, словно изучал структуру древесины на двери за его спиной. Секундная пауза затянулась, становясь неуютной. В этом молчании не было вызова – скорее, холодное, механическое наблюдение.

– Сделаю, – наконец произнес он.

В его голосе не было ни капли той суетливой преданности, которую отец требовал от персонала. Анна поправила рукав шелкового халата и пошла дальше. Она подумала, что Дамиан, вероятно, просто очень устал от капризов её семьи.

В пятницу вечером, когда дом затих под тяжестью предсвадебной суеты, Анна спустилась к эллингу – ей нужно было забрать оставленные там кисти. На верстаке лежала черная куртка Дамиана. Видимо, он ушел патрулировать берег, оставив лишнее.

Из бокового кармана выглядывал край старой стальной зажигалки. Анна подняла её, чтобы положить поглубже, и почувствовала холод металла. На нижней части была гравировка. Маленькая эмблема судостроительного завода «Норд-Вест».

Она вспомнила, как отец рассказывал о «Норд-Весте» – это была его первая крупная победа, агрессивное поглощение в начале двухтысячных, после которого завод закрыли и пустили под снос.

Зажигалка была старой, со стертыми краями, но идеально чистой. Анна повертела её в руках. Странно, что такой молодой парень таскает с собой хлам из времен её детства. Наверное, нашел в каком-нибудь комиссионном магазине или осталась от отца.

Она положила вещь на место. В этот момент в дверях показался силуэт Дамиана.

– Ищешь вдохновение? – спросил он. Свет луны падал ему на плечи, скрывая лицо в тени.

– Просто забираю свое, – ответила она, проходя мимо.

Она не заметила, как его пальцы привычным, автоматическим движением сжались на стальном корпусе зажигалки, едва она скрылась из виду.

***

– Виктор Алексеевич переводит основной капитал на Север, – отец произнес это, не отрываясь от монитора, где ползли графики котировок. – Артем возглавит управление терминала в Мурманске. Это стратегический объект, Анна. Весь Северный путь будет под ними. Мы со своей стороны начинаем застройку берегового плато.

– Мурманск? – Анна почувствовала, как по спине пробежал настоящий, физический холод. – Ты хочешь, чтобы я жила там?

– Там строится закрытый поселок для топ-менеджмента, – вмешалась мать, листая каталог с интерьерами. – У вас будет дом с видом на залив. Стекло, сталь, подогреваемые полы… Ты ведь любишь суровую эстетику? Будешь рисовать свои фьорды.

Анна закрыла глаза. Она представила черную, незамерзающую воду залива и тяжелые туши танкеров, которые Варшавский гонял по океану, как пешек по доске. Это была не жизнь, это была консервация. Её просто решили заморозить, чтобы она не портила их идеальную корпоративную отчетность.

– Мурманск – это будущее, Анна. Точка сборки, – отец развернул на планшете 3D-модель порта. – Варшавские строят там терминал «Восток-1», а мы берем на себя жилой сектор. Сделаем город будущего среди камней.

Анна смотрела на экран. Рендеры выглядели пугающе. Серые здания, острые углы, черная вода залива и крошечные, едва заметные фигурки людей. Всё это напоминало не город, а чертеж печатной платы.

– Там полярная ночь длится сорок дней, – тихо сказала она. – Ты понимаешь, что там не будет света для моих картин? Только электрический.

Мать, не отрываясь от телефона, усмехнулась.

– В этом и прелесть, дорогая. В закрытых поселках свет регулируется умной системой. У тебя всегда будет идеальное утро, если ты захочешь. Мы создадим тебе персональный климат. Ты даже не заметишь, что снаружи минус сорок и метель.

«Персональный климат», – повторила про себя Анна. Она представила, как её жизнь упаковывают в термос. Никаких запахов земли, никакого шума ветра, только гул вентиляции и панорамное стекло, за которым медленно умирает природа.

– Артем уже улетает туда в понедельник, сразу после церемонии, – добавил отец. – Ему нужно принимать объект. Ты отправишься следом, как только закончим с документами по фонду.

Анна подошла к окну. На улице была весна, цвели яблони, но ей казалось, что иней уже пробирается под её кожу. Она посмотрела вниз, на Дамиана, который стоял у служебного входа. Он поднял голову, и на мгновение ей почудилось, что он слышит этот разговор. В его взгляде не было сочувствия, только холодное узнавание. Он знал, что такое Север. Он знал, что там, во тьме полярной ночи, люди либо окончательно замерзают, либо начинают жечь мосты, чтобы согреться.

***

Кира появилась в их жизни еще до переезда на Север. Она возникла в гостиной особняка Смирновых с планшетом в руках, чтобы согласовать список свадебных подарков.

– Анна Михайловна, – произнесла она, и её голос напомнил Анне шелест бумаги. – Я подготовила график ваших визитов к ювелиру и расписание тренировок в Мурманске. Артем Викторович просил, чтобы всё было максимально эффективно.

Анна посмотрела на неё. Кира не улыбалась. В её глазах не было сочувствия или интереса, только бесконечные столбцы цифр и задач.

– Артем просил? Или его отец? – спросила Анна.

Кира лишь на секунду замерла, её пальцы привычно скользнули по экрану.

– В интересах компании это одно и то же. Моя задача – сделать так, чтобы ваш быт не отвлекал Артема Викторовича от управления терминалом.

Анна поняла. В Мурманске Кира будет стоять между ней и мужем как бетонная стена. Она будет знать о каждом шаге Анны, о каждой купленной кисти, о каждом выходе из дома. Кира была частью той самой безопасности, о которой говорили родители. Безопасности, от которой невозможно скрыться даже в собственной спальне.

В её движениях была хищная уверенность женщины, которая знает, где в этом доме спрятаны все ключи. На ней был строгий костюм, но Анна заметила на её запястье часы – мужские, из лимитированной коллекции, точно такие же, как те, что отец Артема подарил сыну на прошлый день рождения.

– Анна, я подготовила документы по страхованию ваших картин для перевозки в Мурманск, – голос Киры был глубоким, с легкой хрипотцой. – Артем слишком занят подготовкой терминала, поэтому все бытовые вопросы теперь проходят через меня.

Анна мельком взглянула на неё. Кира стояла слишком близко, и от неё пахло парфюмом, который Анна уже слышала. На рубашке Артема.

– Вы давно работаете с Артемом?

– Мы создавали мурманский филиал с нуля, – Кира позволила себе едва заметную, торжествующую улыбку. – Мы провели в этом офисе больше времени, чем Артем провел в своей спальне. Я знаю его привычки, его график… и его потребности. Моя задача – чтобы в Мурманске он чувствовал себя как дома. А вы, Анна, – часть этого домашнего уюта.

Слово "уют"в её устах прозвучало как приговор. Кира положила документы на стол и на секунду задержала руку на плече Анны. Это был жест не поддержки, а маркировки территории. Анна поняла, что на Севере она будет не просто женой, она будет третьей лишней в отлаженном механизме отношений Киры и Артема. И Кира сделает всё, чтобы Анна это чувствовала каждую секунду.

***

Дом затих, налившись тяжелой, искусственной тишиной. Особняк Смирновых напоминал огромный механизм, который выключили перед финальным пуском. В коридорах пахло свежесрезанными лилиями – их завезли тысячи, и теперь этот сладковатый, душный аромат пропитывал даже стены, напоминая запах похоронного зала.

Анна не ложилась. Она сидела на подоконнике в своей пустой комнате. Все её вещи – кисти, подрамники, одежда – уже были упакованы в серые кофры с логотипом логистической компании Варшавских. Комната стала чужой, гулкой, лишенной её запаха.

В центре стоял манекен. На нем тяжелыми складками спадало венчальное платье – шедевр из кружева и шелка, который завтра должен был окончательно стереть её имя. В лунном свете платье казалось призраком, замершим в ожидании своей жертвы.

Анна посмотрела на свои руки. Чистые. Мать заставила её трижды пройти процедуру парафинотерапии, чтобы кожа стала атласной. Никакой краски. Никаких следов жизни. Она чувствовала себя прозрачной.

Внезапно внизу, со стороны сада, послышался тихий звук – не свист, а низкий рокот двигателя. Анна прильнула к стеклу.

У служебного выхода стоял черный внедорожник. Огни были погашены. Дамиан стоял рядом, прислонившись к капоту. Он не патрулировал. Он просто курил, глядя на темные окна верхнего этажа. Его фигура в ночи казалась вырезанной из обсидиана – такая же твердая и острая.

Анна, не отдавая себе отчета в том, что делает, набросила на плечи темный кардиган и босиком, стараясь не разбудить спящий дом, выскользнула в коридор. Она знала все слепые зоны камер – Дамиан сам однажды показал ей их, как бы между прочим.

Холод плитки в прихожей обжег ступни. Она толкнула боковую дверь и вышла в сырую темноту майской ночи. Воздух после удушливых лилий показался ей божественным.

Дамиан не вздрогнул, когда она подошла. Он медленно повернул голову, выпуская облако дыма, которое тут же растаяло в тумане.

– Не спится перед казнью? – его голос в ночной тишине звучал как шуршание гравия.

– Завтра всё закончится, – сказала Анна, останавливаясь в паре метров от него. – Или начнется.

Дамиан оттолкнулся от машины и подошел ближе. Теперь она видела его глаза – в них не было сочувствия, в них было что-то другое. Холодный расчет охотника, который видит, что дичь сама идет в капкан.

– Ты надела кольцо, – он кивнул на её руку, где в темноте тускло блеснул бриллиант. – Тяжелое?

– Душит, – честно ответила она.

Дамиан усмехнулся, и эта усмешка была резкой, как шрам. Он достал из кармана ту самую старую зажигалку «Норд-Вест». Щелчок – и крошечное пламя осветило его лицо, подчеркивая жесткие линии скул и тени под глазами.

– На Севере будет хуже, Анна. Там нет сада, где можно спрятаться ночью. Там только лед и люди, которые этим льдом управляют. Твой муж, его отец… мой хозяин.

Он замолчал, глядя на огонек, а потом внезапно протянул руку и коснулся её подбородка, заставляя поднять голову. Его пальцы были жесткими и пахли бензином.

– Пообещай мне одно, – тихо произнес он. – Когда этот дом начнет рушиться, не пытайся спасать мебель. Спасай себя.

Дамиан убрал руку, и пламя зажигалки погасло, погружая их в абсолютную тьму.

Анна стояла в траве, чувствуя, как ночная роса холодит босые ноги.

– Тебе стоит вернуться в дом, – негромко сказал он. – Ночной воздух здесь слишком честный. Завтра тебе придется много лгать, а для этого нужны силы.

– Откуда ты знаешь, что я буду лгать? – Анна сделала шаг ближе. – Все вокруг говорят, что это мой лучший шанс.

Дамиан повернулся. В тусклом свете садовых фонарей его лицо казалось гипсовой маской – никакой жалости, никакой злобы. Только холодное спокойствие профессионала, который наблюдает за естественным ходом событий.

– Шанс – это когда у тебя есть выбор, Анна, – он щелкнул зажигалкой, но не для того, чтобы закурить, а просто глядя на мечущийся язычок пламени. – А это… это просто архитектура. Твой отец строит здания, Варшавский строит маршруты. Сейчас они строят твою жизнь. Тебя просто используют как несущую конструкцию.

– А ты? – сорвалось у неё с губ. – Ты тоже часть этого строительства?

Дамиан на мгновение задержал взгляд на её лице. В его глазах промелькнуло что-то странное – не то насмешка, не то глубокое, скрытое узнавание.

– Я? Я просто слежу, чтобы по периметру не было лишних свидетелей, – он закрыл зажигалку с сухим, металлическим щелчком. – Знаешь, на Севере, куда вы едете, есть такое правило. Если здание дало трещину, его не чинят. Оно слишком быстро промерзает насквозь. Его просто оставляют ветру и снегу.

– К чему ты это говоришь?

– К тому, что лед всегда побеждает бетон. Всегда, – он открыл дверцу внедорожника. – Иди спать, Анна. Завтра ты станешь частью чего-то очень большого и очень прочного. Тебе нужно привыкнуть к этой тяжести.

Он сел в машину и захлопнул дверь. Анна осталась стоять в темноте. Эти слова про трещины и лед показались ей просто усталой философией человека, который насмотрелся на стройки её отца.

Глава 3

Утро свадьбы пахло лаком для волос и холодным железом. В семь утра в комнату Анны вошла мать. Она уже была в праздничном платье – безупречном, цвета сухого шампанского, которое сливалось с её кожей. Но что-то в её облике было не так.

Она не начала с команд. Она подошла к окну и замерла, глядя на то, как во дворе грузят последние кофры в машины. Её пальцы лихорадочно, почти механически перебирали звенья жемчужного ожерелья.

– Проснулась? – спросила мать, не оборачиваясь. Её голос был сухим и слишком быстрым. – Пора начинать. Стилисты будут через пять минут. Нужно успеть… всё нужно успеть.

Анна села на кровати, чувствуя себя разбитой.

– Мам, еще слишком рано. Почему ты так суетишься? Ты же сама планировала это полгода.

Мать резко обернулась. На её лице была маска идеального макияжа, но в углах глаз затаилось нечто, чего Анна никогда раньше не видела – суетливый, затравленный блеск.

– Переезд на Север… это сложнее, чем мы думали, – мать подошла к туалетному столику и начала переставлять флаконы с духами, хотя они и так стояли в идеальном порядке. – Логистика, проверки… Папа говорит, что сейчас важно закрыть сделку как можно быстрее. До конца недели. Понимаешь? Нужно, чтобы всё было официально. Чтобы Варшавские были связаны с нами… окончательно.

Она уронила один из флаконов. Тяжелое стекло глухо стукнуло о дерево, но не разбилось. Мать вздрогнула так, словно выстрелили у неё над ухом.

– Мам, в чем дело? – Анна встала и подошла к ней. – Ты сама не своя. Что-то случилось с отцом? Или с бизнесом?

Мать на секунду замерла, глядя на свое отражение в зеркале так, словно видела там кого-то чужого. Её лицо на мгновение поплыло, став старым и усталым, но уже через секунду она взяла себя в руки. Холодная, профессиональная маска вернулась на место.

– Глупости, Анна, – она выдавила короткий, сухой смешок и поправила Анне прядь волос. – Просто… большая ответственность. Две такие империи объединяются. Нервы, ничего больше. Наверное, я просто не привыкла отдавать тебя так далеко. Мурманск – это не пригород, там другой климат, другие люди.

Она ласково, но крепко сжала плечи дочери.

– Главное – сегодня. Сегодня всё должно пройти идеально. Без твоих этих… импровизаций. Ты должна стать Варшавской. Это наш единственный способ сохранить… стабильность.

– Стабильность? – переспросила Анна. – Ты боишься, что что-то пойдет не так?

– Всё уже идет так, как надо, – отрезала мать, и её голос снова стал стальным. – Собирайся. И не забудь надеть те серьги, что прислал Виктор Алексеевич. Это знак уважения.

Она вышла из комнаты, не оглядываясь. Анна осталась стоять у зеркала. Она поняла, что мать не просто волновалась. Она вела себя как человек, который пытается запереть дверь в горящем доме и сделать вид, что просто выходит на прогулку.

Слова Дамиана про трещины в здании внезапно всплыли в памяти. Анна посмотрела на окно. Дамиана внизу уже не было, только пустой асфальт и длинные тени от лимузинов, которые ждали своего часа.

***

Лимузин плавно тронулся, и мир за бронированным стеклом превратился в немое кино. В салоне пахло новой кожей и тем самым стерильным холодом, который преследовал Анну последние недели. Отец сидел напротив, изучая что-то в планшете, белизна его рубашки слепила глаза.

Анна чувствовала себя заживо погребенной под слоями фатина и кружева. Платье занимало всё свободное пространство, его пышный подол пенился у её ног, точно клочья разгневанного моря, в котором она медленно тонула. Корсет сдавливал грудь, превращая каждый вдох в осознанное усилие.

– Ты отлично держишься, – произнес отец, не поднимая глаз от экрана. – Варшавские довольны. Виктор уже звонил, они на месте.

Анна посмотрела в окно. Мимо проплывали серые окраины города, которые её отец скоро превратит в очередной бетонный проект. Ей казалось, что она видит мир в последний раз перед тем, как её запрут в мурманском льду.

– Мама сегодня сама не своя, – тихо сказала она. Голос прозвучал глухо в обитом звукоизоляцией салоне. – Она говорила о стабильности. Что-то происходит, папа?

Отец на секунду замер. Его палец завис над экраном, а челюсть едва заметно напряглась. Это длилось лишь мгновение, но Анна успела поймать эту тень – ту самую трещину, о которой говорил Дамиан.

– Рынок лихорадит, – сухо ответил он, наконец взглянув на дочь. Его глаза были как две холодные пуговицы. – Поэтому этот союз так важен. Мы не просто женим детей, Анна. Мы строим крепость. А в крепости важна дисциплина. Понимаешь?

– Крепости строят, когда ждут осады, – парировала она.

Отец захлопнул чехол планшета. Звук был резким, как пощечина.

– Осада уже идет. Но тебе об этом думать не нужно. Твоя задача – улыбаться и вовремя сказать «да». Остальное – моя работа.

Лимузин притормозил на светофоре. За ними, на приличном расстоянии, шел черный внедорожник сопровождения. Дамиан вел машину ровно, держа дистанцию с пугающей точностью. Он не улыбался. Он просто смотрел, как белый зверь лимузина везет свою добычу к алтарю.

Анна откинулась на спинку сиденья. Бриллианты на шее казались ледяными пальцами, которые медленно сжимались. Крепость была почти достроена. Оставалось только замуровать в её стену последнюю живую деталь.

Машина тронулась, и черный внедорожник послушно последовал за ними, словно тень, которая ждет, когда погаснет свет.

***

Площадка для церемонии была выбрана в духе «Смирнов Групп» – стеклянный павильон, возведенный специально для этого дня на территории старинного заброшенного парка. Это был триумф технократии над природой. Прозрачный куб среди вековых, еще не полностью одевшихся в листву дубов.

Внутри павильона поддерживался искусственный климат. Пока снаружи майский ветер гнал по небу рваные облака и рассыпал пыльцу, здесь царила неподвижная, стерильная прохлада.

Когда лимузин остановился, двери распахнулись, и Анну обдало запахом дорогого парфюма и свежескошенной травы, которую специально привезли в рулонах, чтобы закрыть неидеальную землю парка.

Она вышла из машины. Солнце на мгновение пробилось сквозь облака, и её платье вспыхнуло ослепительной, болезненной белизной.

У входа в павильон она заметила Дамиана. Он стоял у одной из опор конструкции, в черном костюме, который делал его почти невидимым на фоне теней парка. В руках он держал рацию, но его взгляд был прикован не к периметру, а к ней.

В этом взгляде не было восхищения. Он смотрел на неё так, словно запоминал черты человека, которого больше не увидит. Или как смотрят на здание, в фундамент которого уже заложили динамит.

Музыка началась внезапно – тяжелые, торжественные звуки органа, усиленные акустикой стеклянного павильона. Гости, как по команде, поднялись со своих мест. Шелест сотен дорогих тканей слился в один сухой, зловещий звук, похожий на чешую огромной змеи.

Отец взял Анну под локоть. Его хватка была железной. Он не просто вел её – он фиксировал её, не давая ни малейшего шанса на неверный жест.

– Голову выше, Анна, – прошептал он, не меняя парадной улыбки. – На нас смотрят не люди. На нас смотрят деньги. Не подведи меня.

Они вышли на дорожку. Анна видела перед собой лишь бесконечный коридор из лиц. Они сливались в одну пеструю, размытую массу. Лица улыбались, кивали, оценивали стоимость её фаты и прозрачность камней на шее. Она чувствовала себя не невестой, а побежденным знаменем, которое проносят перед строем победителей.

Шаг. Еще один. Подол платья цеплялся за ворс ковра, словно сама земля пыталась удержать её, не пустить дальше.

Впереди, у стены из белых цветов, стоял Артем. В этом свете он казался почти белым – его кожа, его рубашка, его застывший взгляд. Он смотрел на Анну, но в его глазах не было триумфа. Только тихая покорность. Он ждал её как приговор, который нельзя обжаловать.

Анна мельком взглянула в сторону, на прозрачную стену павильона. Там, за тонким слоем стекла, бушевал настоящий май. Ветер гнул ветки старых дубов, срывая с них молодую зелень. Жизнь там была хаотичной, грязной и свободной.

И там, в тени самого старого дерева, она снова увидела Дамиана. Он стоял неподвижно, скрестив руки на груди. Между ними было всего несколько метров и одна невидимая преграда. На мгновение Анне показалось, что если она сейчас разобьет это стекло, она упадет прямо в его руки – холодные, пахнущие правдой. Но рука отца сжалась на её локте чуть сильнее, возвращая её в реальность.

Они дошли до алтаря. Отец остановился.

Это был самый страшный момент – момент передачи. Отец взял её руку и медленно, церемонно переложил её в ладонь Артема. Ладонь Артема была влажной и холодной.

– Береги её, – громко, для гостей, произнес отец.

Анна почувствовала, как пальцы Артема сомкнулись на её запястье. Круг замкнулся. Теперь она официально принадлежала другой империи.

Регистратор начал говорить, но его голос тонул в гулком биении сердца Анны. Она смотрела на Артема, но видела сквозь него черную тень за стеклом. Дамиан медленно отвернулся и пошел прочь, вглубь заброшенного парка, исчезая среди деревьев.

– Согласны ли вы, Анна… – донеслось до неё как из-под толщи воды.

Она посмотрела на Артема. В его глазах отражалось то же самое небо, которое она видела из окна лимузина. Холодное, высокое и абсолютно пустое.

– Да, – выдохнула она, и этот звук стал последним кирпичом в стене её новой крепости.

***

Праздник еще шумел где-то за пределами их личного пространства – глухие удары басов долетали до гостевого люкса, заставляя хрустальные подвески на люстре едва слышно позвякивать.

Анна стояла перед зеркалом, пытаясь расстегнуть бесконечный ряд мелких пуговиц на спине. Пальцы не слушались, они казались чужими, онемевшими от холода, который пробрался в комнату вместе с вечерними сумерками.

Артем вошел бесшумно. Он уже снял пиджак и развязал галстук, который теперь висел на его шее, как удавка. Он выглядел измотанным. В тусклом свете бра его лицо казалось серым.

– Помочь? – тихо спросил он, останавливаясь в паре шагов.

Анна замерла, глядя на его отражение.

– Да. Пожалуйста.

Он подошел ближе. От него пахло дорогим виски и тем самым стерильным парфюмом, который Кира, вероятно, выбирала для него сама. Его пальцы коснулись её кожи, и Анна невольно вздрогнула. Руки Артема были холодными.

– Не бойся, – произнес он, медленно высвобождая пуговицу за пуговицей. – Я не собираюсь играть в первую брачную ночь. У нас обоих на это нет сил, верно?

– Спасибо, – выдохнула Анна. Тяжесть платья начала медленно сползать с её плеч.

Артем отошел к окну, давая ей возможность запахнуть халат. Он смотрел на залитый огнями парк, где всё еще мелькали тени гостей и охраны.

– Мой отец счастлив, – сказал он, не оборачиваясь. – Твой, кажется, тоже. Слияние прошло успешно. Акции «Варшавский и Ко» завтра поднимутся на три пункта. Мы с тобой только что заработали им несколько миллиардов, просто постояв под стеклянным куполом.

– Тебе от этого легче? – Анна подошла к столу и налила себе воды. Руки всё еще дрожали.

Артем повернулся. В его глазах не было злобы, только пугающая, выжженная пустота.

– Мне всё равно, Анна. Я давно перестал чувствовать разницу между собой и цифрами в отчете. Единственное, что меня беспокоит – это Мурманск. Там будет сложнее притворяться. Там… слишком много работы и слишком мало воздуха.

Он сделал паузу, внимательно глядя на неё.

– Кира уже подготовила дом на Вершине. Там у тебя будет всё. Мастерская, свет, охрана. Тебе не нужно будет выходить за периметр. Просто… будь там. Этого достаточно для имиджа.

– Значит, это мой новый статус? Мебель в твоем мурманском офисе?

Артем горько усмехнулся.

– Мы оба мебель, Анна. Просто я – письменный стол, а ты – картина на стене. Разница невелика.

Он подошел к двери своей спальни.

– Спи. Завтра в восемь утра вертолет до аэропорта. Кира зайдет за тобой в семь. Постарайся… постарайся не выглядеть так, будто тебя ведут на расстрел. Хотя бы перед камерами.

Он закрыл дверь, и щелчок замка прозвучал в тишине комнаты как окончательный приговор. Анна осталась одна. Она подошла к окну и посмотрела вниз.

Там, у самого выезда с территории, она увидела свет фар черного внедорожника. Машина медленно тронулась, увозя Дамиана прочь от этого сверкающего склепа.

Анна прижала ладонь к стеклу. Холод Мурманска еще не наступил, но здесь, в роскошном номере, она уже чувствовала, как лед сковывает её изнутри. У неё не было мужа. У неё не было семьи. Был только контракт и сокамерник, который пообещал ей максимальное остекление в её новой тюрьме.

***

Внедорожник шел ровно. Дамиан чувствовал вибрацию руля – предсказуемую, послушную. Это было единственное, что в этом фальшивом дне не вызывало тошноты.

Он бросил взгляд в зеркало заднего вида на белый куб павильона, который медленно уменьшался, пока не превратился в каплю гноя на теле старого парка. Там, внутри, только что завершилась сделка. Смирнов продал дочь Варшавскому. Акции выросли, будущее забетонировано.

Дамиан достал из пачки сигарету и чиркнул старой зажигалкой. Вспышка осветила салон. Эмблема «Норд-Веста» на стальном корпусе привычно холодила ладонь. Этот холод был его камертоном. Пятнадцать лет ожидания, выжженные в памяти звуки сирен, крики отца и вид того, как экскаваторы Смирнова вгрызаются в стены завода, который был их жизнью.

Смирнов думал, что он просто сносит старое здание. Он не знал, что под обломками он хоронит людей.

Дамиан затянулся, наполняя легкие горьким дымом.

Его перевели в Мурманск неделю назад. Глава безопасности Варшавского лично подписал приказ. Идеальное резюме, безупречные рекомендации, полное отсутствие личных связей – Дамиан выстроил свой образ так же тщательно, как Смирнов строит свои монолиты. Никто не видел за этой маской человека, чью семью те же самые руки стерли в пыль.

Анна.

Её имя отозвалось в нем странным дискомфортом. Он видел её сегодня у алтаря – белое пятно в прозрачной клетке. Она выглядела как человек, который медленно уходит под лед, но изо всех сил старается не кричать.

Дамиан сжал руль крепче. Она была несущей конструкцией их новой империи. Самое слабое звено. Самая хрупкая деталь в их бронированном механизме.

– Не пытайся спасать мебель, принцесса, – негромко произнес он в пустоту салона.

Он не чувствовал к ней жалости. Жалость – это роскошь для тех, кто не собирается убивать. Но в ней было что-то, что мешало ему просто вычеркнуть её из списка живых. Возможно, то, как она смотрела на свои испачканные краской пальцы – так, словно это была единственная реальная вещь в мире лжи.

Она думает, что едет в Мурманск строить семью. Она не знает, что она едет туда, чтобы стать свидетелем финала.

Дамиан выкинул окурок в окно. Красная точка чиркнула по темноте и погасла в луже.

Мурманск ждал. Там, в полярной ночи, под гул ледоколов и треск вечной мерзлоты, у него будет всё. Доступ к терминалам, знание системы безопасности и – самое главное – Анна, которая станет его ключом от их общей тюрьмы.

Смирнов и Варшавский построили крепость. Но они забыли, что лед не ломает стены снаружи. Он просачивается в трещины и разрывает их изнутри.

Дамиан переключил передачу. Впереди была трасса на север. Его настоящая работа только начиналась.

***

Мурманск встретил их не гостеприимно. Когда люк частного самолета открылся, внутрь ворвался воздух, который не просто освежал – он обжигал. Это был запах соли, дизельного топлива и вечного холода, который никогда не уходит из этих скал полностью.

Анна спускалась по трапу, кутаясь в кашемировое пальто, которое здесь казалось бумажным. Небо над аэродромом было низким, свинцовым, словно его придавили к земле тяжелые туши облаков.

У подножия трапа их ждали две машины. И Кира.

Она стояла на ветру без шапки, в безупречном черном пальто, и даже арктический вихрь не смел растрепать её идеально уложенные волосы. Она выглядела здесь естественнее, чем в теплом особняке Смирновых. Это была её стихия – край, где выживают только самые холодные и эффективные.

– С приездом, Анна Михайловна. Артем Викторович, – Кира коротко кивнула, и её взгляд на секунду задержался на Анне, оценивая её бледность. – Машина на Вершину готова. Артем, тебя ждут в порту через сорок минут. Пришел ледокол из Карского моря, есть проблемы с разгрузкой.

Артем, который весь полет молчал, глядя в одну точку, мгновенно преобразился. Его плечи расправились, в глазах появился механический блеск.

– Хорошо. Едем в офис. Анна, увидимся вечером.

Он даже не коснулся её руки. Просто сел в первую машину, и Кира привычно скользнула следом за ним, закрыв дверь. Анна осталась стоять на бетоне, слушая, как воет ветер в ангарах.

– Прошу вас, – раздался за спиной знакомый голос.

Анна обернулась. Дамиан стоял у второй машины. На нем была тяжелая куртка с эмблемой безопасности терминала. На фоне серых скал и стального неба он казался частью этого пейзажа.

– Добро пожаловать на край земли, – произнес он. В его голосе не было иронии, только констатация факта. – Здесь всё честнее, чем в Москве. Холод не умеет льстить.

Анна села в машину. Пока они ехали вверх по серпантину к Вершине, она смотрела в окно. Справа громоздился порт – чудовищный лес из кранов, ржавого металла и бетонных блоков. Слева – бесконечные сопки, покрытые пятнами серого снега.

– Здесь всегда так… пусто? – спросила она, глядя в зеркало заднего вида на Дамиана.

– Здесь нет ничего лишнего, – ответил он, уверенно ведя машину по скользкой дороге. – Только те, кто работает, и те, кто за ними присматривает. Ваш дом – вон там, на самом пике.

Он указал на стеклянное здание, которое буквально вгрызалось в гранитную скалу. Оно выглядело как футуристический аквариум, брошенный на необитаемой планете.

– Красиво, – прошептала Анна, хотя внутри всё сжалось от ужаса.

– Красиво, – согласился Дамиан. – И абсолютно прозрачно. Снизу видно каждый ваш шаг, Анна. Не забывайте об этом.

Он остановил машину у ворот Вершины. Система распознавания лиц пискнула, и стальные створки медленно разошлись. Анна вышла из машины, чувствуя, как ледяной ветер тут же вцепился в неё. Дамиан достал её чемоданы и поставил их на порог.

Он не уходил. Он стоял и смотрел, как она вводит код на сенсорной панели двери своего нового дома.

– Знаешь, почему Смирнов выбрал именно это место? – спросил он, когда дверь с шипением открылась.

Анна обернулась.

– Из-за вида?

– Из-за акустики, – Дамиан едва заметно усмехнулся. – Здесь скалы отражают каждый звук. На Вершине невозможно хранить секреты. Помни об этом, когда захочешь закричать.

Он развернулся и пошел к машине, оставляя её одну перед входом в её стеклянную цитадель. Анна вошла внутрь. В доме было тепло, пахло свежестью и дорогим деревом, но тишина была такой плотной, что казалось – её можно потрогать руками.

Она подошла к панорамному окну. Далеко внизу, в порту, Кира и Артем выходили из машины у здания офиса. А еще дальше, на самой кромке черной воды, Дамиан закуривал свою зажигалку, глядя на её окна.

Первый день её новой жизни начался.

Студия в доме на Вершине была спроектирована как идеальное рабочее пространство, но внутри него Анна почувствовала себя микробом под линзой микроскопа. Это была комната-фонарь. Три стены из бронированного стекла, выходящие прямо на обрыв Кольского залива.

Когда она вошла туда в первый раз, у неё закружилась голова. Под ногами, в сотнях метров внизу, ворочалась ледяная масса воды, а прямо перед глазами нависало свинцовое небо. Никакой интимности. Никаких углов, где можно было бы спрятаться от этого подавляющего масштаба.

Кира уже позаботилась о наполнении. Посреди комнаты стояли новые, пахнущие свежим деревом мольберты и стеллажи, забитые дорогими красками, которые Анна не выбирала. Всё было слишком правильным. Слишком чистым.

Анна подошла к одному из холстов и провела пальцем по его поверхности. Ткань отозвалась сухим, мертвым шелестом.

В углу она увидела серые кофры со своими старыми работами, привезенные из Москвы. На каждом из них была наклейка. Собственность Варшавского А.В. Объект №402. Её искусство теперь было инвентарным номером в базе данных мужа.

Она начала распаковывать коробки. Пальцы дрожали, когда она вытащила тот самый неоконченный холст, который мать накрыла простыней в Москве. Здесь, в резком, беспощадном свете Севера, картина выглядела жалко. Серые тени эллинга казались просто грязными пятнами на фоне реальной, мощи Арктики за окном.

Анна взяла тюбик с краской, но рука замерла. Она вдруг поняла, что не может выдавить ни капли. В этой прозрачной комнате она чувствовала себя выставленным на витрину товаром. Ей казалось, что тысячи глаз из порта внизу смотрят на неё, ждут, когда она начнет производить искусство.

Она обернулась и заметила в углу под потолком едва заметный красный глазок камеры. Один. Второй. Третий.

– Максимальное остекление, – прошептала она слова Артема. – Максимальный контроль.

Анна подошла к камере и долго смотрела в её бездонный зрачок. Где-то там, на пультах охраны, кто-то видел её прямо сейчас. Может быть, Дамиан. А может быть, Кира, проверяющая, насколько эффективно Анна использует выделенные ресурсы.

Внезапно она заметила небольшую деталь, которая не вписывалась в стерильный интерьер Киры. Это был обычный плоский камень, поднятый с берега залива. На нем, прямо на серой поверхности, был оставлен след от зажигалки – крошечное пятно копоти.

Анна взяла камень в руку. Он был ледяным, пропитанным солью и настоящим, не умным холодом. Она поняла, что Дамиан заходил сюда до её приезда. Это было не послание, не записка. Это была метка. Напоминание о том, что даже в этой прозрачной клетке есть слепые зоны, которые знает только он.

Она не стала убирать камень. Она положила его рядом со своими кистями. Единственную настоящую вещь среди этого сверкающего, дорогого пластика.

Рисовать она так и не начала. Она просто села на пол посреди своей идеальной мастерской и смотрела, как полярный день, не желая уступать место ночи, заливает залив мертвенным, желтушным светом, от которого негде было спрятаться.

***

Тишина в мастерской стала невыносимой. Она давила на перепонки, как толща воды. Анна смотрела на красный зрачок камеры, и ей казалось, что он высасывает из неё воздух.

"Объект №402,"– пульсировало в висках. – "Максимальное остекление".

Она резко сорвала крышку с самой большой банки акриловой краски. Малиново-красный – цвет, который в этой белой комнате выглядел как открытая рана. Анна не взяла кисть. Она окунула в банку всю ладонь, чувствуя, как липкая, холодная масса забивается под ногти, марает кожу, пачкает рукав дорогущего кашемирового свитера. Ей было плевать.

Первый мазок она нанесла прямо на объектив камеры. Резкий, густой шлепок – и красный зрачок ослеп, утонув в багровой тишине.

Внутри неё что-то лопнуло. Сдерживаемый неделями крик трансформировался в чистую кинетическую энергию. Анна схватила ведро с белилами и плеснула им на панорамное стекло. Белая жижа потекла по прозрачной стене, перекрывая вид на индустриальный ад порта.

– Смотрите! – выдохнула она, хватая горстями ультрамарин. – Смотрите теперь!

Она швыряла краску в стены, как гранаты. Синий, черный, ядовито-желтый. Брызги разлетались по идеальному паркету, пачкали белую кожаную мебель, оседали на её волосах и лице. Она двигалась в каком-то безумном танце, размазывая краску рукавами, подолом брюк, всем телом.

Комната перестала быть стерильной. Она стала похожа на внутренности разбитого сердца.

Анна упала на колени прямо в лужу синего пигмента. Её одежда была безнадежно испорчена – на груди расплывалось огромное черное пятно, локти были в желтом. Она выглядела как жертва катастрофы, но впервые за долгое время она дышала. Глубоко, жадно, до боли в легких.

Она подползла к стеклу и начала руками размазывать краску по поверхности, создавая хаотичные, яростные вихри. Она закрывала себя от Мурманска, от Артема, от Киры. Она строила свою собственную крепость – из цвета и безумия.

В этот момент дверь с тихим шипением отъехала в сторону.

На пороге стоял Дамиан. Он не был напуган или удивлен. Он просто стоял, глядя на этот погром, на измазанную в краске Анну, которая больше походила на дикого зверя, чем на жену вице-президента компании.

Анна замерла, тяжело дыша. По её щеке стекала полоска кобальта, похожая на застывшую слезу. Она ждала, что он вызовет охрану, сообщит Артему или начнет читать нотации о порядке.

Дамиан медленно перевел взгляд с закрашенной камеры на Анну. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах на секунду вспыхнул странный, почти одобрительный свет.

– Ты пропустила один угол, – спокойно сказал он, кивнув на датчик движения под потолком.

Он подошел к ней, не обращая внимания на то, что его тяжелые ботинки оставляют следы на чистом полу. Он не пытался её поднять. Он просто протянул ей баллончик с черной маркировочной краской, который вытащил из кармана куртки.

– Сделай это красиво, принцесса. Чтобы им пришлось менять всё остекление.

Анна смотрела на него снизу вверх, и в этой безумной, разгромленной комнате между ними впервые возникло что-то, что было сильнее любого контраста. Она взяла баллончик. Её пальцы коснулись его руки – теплая плоть против холодной химии.

– Они всё равно увидят, – прошептала она.

– Пусть видят, – ответил Дамиан. – Пусть знают, что внутри этой коробки еще осталось что-то, что нельзя упаковать.

Глава 4

Дамиан ушел так же бесшумно, как и появился, оставив за собой запах холодного ветра и едва уловимый след ботинок на залитом краской паркете.

Анна не шевелилась. Она сидела в центре комнаты, прямо в луже густого ультрамарина. Краска на коже начала подсыхать, стягивая лицо и руки колючей, липкой коркой. Дорогая ткань штанов пропиталась пигментом насквозь, став тяжелой и холодной.

Она не хотела мыться. Она хотела чувствовать эту грязь как доказательство того, что она еще существует.

В мастерской воцарилась странная, пугающая тишина. Заляпанные краской окна теперь не пропускали свет порта – они превратились в глухие, грязные витражи, отсекающие её от мира. Красный глаз камеры, залепленный багровым сгустком, выглядел как выбитый глаз чудовища.

Анна откинулась назад, опираясь спиной на испачканную стену. На её белом свитере расцветали хаотичные узоры, похожие на карту неизвестной страны. Она смотрела на свои руки. Под ногтями – чернота, ладони – синие.

Она чувствовала себя так, словно наконец-то вывернула свою душу наизнанку. Снаружи она была безупречной невестой, но внутри всегда была вот такой – перепачканной, яростной и сломанной.

В коридоре послышались шаги. Не тяжелые и уверенные, как у Дамиана, а ритмичные, деловые, сухие.

Кира.

Анна даже не повернула головы. Она лишь крепче сжала в руке камень.

Дверь отъехала в сторону. Свет из коридора ворвался в темную, безумную мастерскую, разрезая полумрак.

Кира замерла на пороге. Анна не видела её лица, но слышала, как прервалось её безупречное дыхание. Секунда, две, три. Тишина стала звенящей. Кира не вскрикнула. Она не начала причитать. В её молчании было нечто более страшное – холодная ярость человека, который увидел, что идеальный механизм внезапно начал извергать из себя мусор.

– Анна Михайловна, – голос Киры был тихим, как хруст льда под ногами. – Артем Викторович будет дома через пятнадцать минут. У него запланирован важный видеозвонок с инвесторами. Вы понимаете, что вы только что сделали?

Анна медленно подняла взгляд. Кира стояла на фоне чистого, белого коридора, и её облик – безупречный серый костюм, ни одной выбившейся пряди – казался Анне оскорблением.

– Я просто добавила этому дому немного цвета, Кира, – Анна едва заметно улыбнулась испачканными в кобальте губами. – Разве вам не кажется, что здесь было слишком… прозрачно?

Кира сделала шаг внутрь, но тут же остановилась, побоявшись испортить туфли. Её взгляд скользнул по замазанной камере.

– Вы испортили систему безопасности. Имущество компании. И… – она сделала паузу, глядя на изуродованное платье Анны. – Себя.

– Вы ошибаетесь, – Анна поднялась, краска липкими нитями потянулась за её одеждой. – Я – единственное в этом доме, что не принадлежит компании. И теперь это видно всем.

Кира достала телефон. Её пальцы летали по экрану с пугающей быстротой.

– Я вызову клининг. И врача. Артем не должен видеть вас в таком состоянии. Это… неэффективно.

– Пусть видит, – Анна сделала шаг к ней, оставляя на полу темный, влажный след. – Пусть знает, что "Объект №402"отказывается от инвентаризации.

Кира еще что-то быстро печатала в телефоне, когда в дверном проеме возник Артем. Он был в пальто, от него веяло уличным холодом и запахом портового мазута. Он замер, оглядывая хаос. Залитые окна, кровавые потеки на стенах и жену, превратившуюся в безумное пятно цвета среди его вылизанного пентхауса.

Кира сделала шаг к нему, перегораживая путь, словно пытаясь защитить его от этого зрелища.

– Артем, я уже вызвала клининг и психотерапевта из Москвы. К утру здесь будет чисто. Анна Михайловна, вероятно, переутомилась после перелета…

Артем не дослушал. Он медленно поднял руку, останавливая поток слов Киры. Его взгляд был прикован к Анне. Он не выглядел рассерженным. Скорее… завороженным.

– Кира, отмени всё, – негромко произнес он.

– Что? Но инвесторы… Видеосвязь… – Кира впервые за всё время выглядела растерянной. Её безупречный алгоритм дал сбой.

– Скажи, что возникли технические неполадки с освещением. Перенеси звонок на завтра. Уходи, Кира. Дальше я сам.

Кира еще секунду стояла неподвижно, её взгляд метался между Артемом и залитой краской Анной. В этом взгляде мелькнуло что-то похожее на ревность – не к женщине, а к той свободе разрушения, которую Артем сейчас разрешил Анне. Она сухо кивнула и вышла, прикрыв за собой дверь.

Артем прошел в центр комнаты. Его дорогие туфли бесшумно ступали по синим лужам. Он остановился в шаге от Анны.

– Красивый цвет, – сказал он, глядя на её испачканные руки. – Ультрамарин?

Анна подняла на него глаза, ожидая упреков, крика или того холодного разочарования, которым всегда бил её отец. Но в глазах Артема была только усталость и странное, почти детское любопытство.

– Да, – выдохнула она. – Тебе… не жаль дом?

Артем обвел взглядом закрашенные камеры и окна.

– Этот дом никогда не был моим, Анна. Его построил твой отец, а мой – наполнил смыслом, который мне чужд. Ты первая, кто сделал его хоть немного живым. Пусть и таким способом.

Он присел перед ней на корточки, не заботясь о том, что полы его пальто касаются краски.

– Делай здесь всё, что хочешь. Обустраивай, ломай, закрашивай. Я прикажу службе безопасности отключить мониторинг в этом крыле. Тебе нужно место, где на тебя не будут смотреть. Я это понимаю. Наверное, я… тоже хотел бы так сделать. Только вместо краски у меня отчеты и графики.

Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, убрал с её лба прядь волос, склеенную кобальтом.

– Иди в душ, Анна. Ты замерзла. А завтра… завтра ты сама решишь, какого цвета будут эти стены. Я не буду мешать.

Он поднялся и пошел к выходу. На пороге он обернулся.

– Кира будет недовольна. Она любит порядок. Но в Мурманске слишком много порядка, и слишком мало нас самих. Пусть хотя бы в этой комнате будет иначе.

Артем ушел, оставив дверь открытой. Анна сидела на полу, чувствуя, как внутри неё что-то разжимается. Его доброта была страшнее его холода. Она поняла, что Артем – не её враг. Он её зеркальное отражение. Сломленный, тихий, понимающий.

Она посмотрела на баллончик с черной краской, который дал ей Дамиан, и на спокойные следы Артема на полу. Два мужчины. Один дал ей оружие для войны, другой – позволил этой войне случиться в его собственном доме.

Анна поднялась. Краска на теле подсохла и начала трескаться, осыпаясь на пол цветной пылью. Она пошла в ванную, но не для того, чтобы стать прежней, а для того, чтобы смыть старый слой и завтра начать наносить новый. На своих условиях.

Ванная комната на была похожа на операционную – белый камень, скрытая подсветка, зеркала во всю стену. Анна стояла под струями воды, глядя, как синие и красные потоки стекают в слив, закручиваясь в грязную спираль. Краска неохотно покидала кожу, въевшись в поры и под ногти.

Она терла себя мочалкой до красноты, до боли, словно пыталась содрать не только пигмент, но и саму память о сегодняшнем дне. Когда вода наконец стала прозрачной, Анна почувствовала себя пустой оболочкой. Она надела тяжелый махровый халат и вышла в гостиную.

Ужин уже ждал. Никаких слуг – Кира распорядилась оставить еду в подогреваемых боксах. На столе стояли два прибора, бутылка белого вина и панорамный вид на ночной порт, который теперь, после её бунта, казался Анне менее угрожающим.

Артем уже ждал её. Он сменил костюм на мягкий домашний джемпер, но его лицо всё еще хранило отпечаток бесконечных цифр.

– Вино из погреба твоего отца, – произнес он, разливая жидкость по бокалам. – Он прислал целый ящик в качестве приданного.

– Он всегда знал, как подкупить тишину, – Анна села напротив. Её руки всё еще хранили едва заметный синеватый оттенок у кутикулы. – Спасибо за мастерскую, Артем. Я не ожидала.

Артем замер с бокалом в руке.

– Не стоит. Я сделал это не из благородства, Анна. Просто… если ты сойдешь здесь с ума, это будет плохой рекламой для нашего союза. А если серьезно, – он поднял на неё глаза, и в них проступила та самая честная усталость, – я просто не хочу быть тем, кто нажимает на курок. Мой отец отлично справляется с этим и без меня.

Они ели молча. Ужин был безупречным – морские гребешки, легкий соус, овощи. Еда, которая не оставляет следов и запахов.

– Кира в ярости, – вдруг сказал Артем. Его голос звучал почти буднично. – Она считает, что я потакаю твоим капризам в ущерб безопасности. Она очень… предана системе.

– Она предана тебе, – поправила его Анна, глядя на то, как внизу, в порту, медленно ползет ледокол, ломая тонкую корку залива.

Артем не ответил. Он лишь сильнее сжал ножку бокала.

– В Мурманске преданность – это единственная валюта, которая не обесценивается. Кира здесь с самого начала. Она видела, как этот порт выгрызали у скал. Для неё любая трещина – это личное оскорбление.

– Значит, я для неё – трещина?

– Ты для неё – непредсказуемый элемент. А она ненавидит то, что не может внести в таблицу.

Анна посмотрела на свои руки. Тепло вина медленно разливалось по телу, но внутри всё равно оставался комок холода.

– Дамиан сказал, что здесь невозможно хранить секреты. Акустика скал.

Артем вскинул голову. Его взгляд стал острым.

– Дамиан? Охранник? Откуда такие разговоры?

– Он просто… помогал мне с вещами. – Анна постаралась, чтобы её голос звучал ровно. – Сказал, что на Вершине слышен каждый крик.

Артем медленно поставил бокал.

– Будь с ним осторожнее, Анна. Я наводил справки – у него безупречное личное дело, но Кира ему не доверяет. Он слишком… эффективен для простого наемника. В этом доме много ушей, и не все они принадлежат нашим отцам.

Они допили вино в тишине. Это был странный ужин – два человека в центре Арктики, связанные контрастом, ложью и общим нежеланием быть здесь.

– Спи, – Артем поднялся. – Завтра приедет Ингрид – она занимается социальным фондом. Вам нужно будет обсудить твое участие в благотворительности. Это часть имиджа.

– Еще одна роль, – выдохнула Анна.

– Последняя на этой неделе, – пообещал Артем.

Он ушел в свою спальню, и Анна снова осталась одна в окружении стеклянных стен. Она подошла к окну и посмотрела вниз. Черный внедорожник Дамиана стоял у КПП. Свет его фар разрезал темноту, и Анне показалось, что он ждет. Ждет, когда в этом стеклянном доме наконец погаснет свет, чтобы начать свою собственную игру.

***

Ингрид не была похожа на Киру. Если Кира была острой сталью, то Ингрид – глубокой, замерзшей водой. Она вошла в дом на следующее утро, когда воздух еще был пропитан запахом вчерашнего безумия и акрила.

Она была старше Анны, в её облике сквозила та порода, которую невозможно купить – она нарабатывается годами управления чужими жизнями. На ней было пальто песочного цвета и кашемировый шарф. Она не стала дожидаться, пока Анна спустится, а сама прошла в гостиную, по-хозяйски поставив на столик кожаную папку.

– Здравствуй, Анна, – Ингрид улыбнулась, но её глаза, цвета арктического льда, остались неподвижны. – Артем просил меня ввести тебя в курс дел нашего фонда. Нам нужно, чтобы ты стала его лицом. Художница, меценат, молодая жена… Это идеальный образ для прессы.

Анна спустилась по лестнице, чувствуя себя неуютно в простом домашнем свитере.

– Я не знала, что у Артема есть фонд.

– У Артема есть много вещей, о которых ты не знаешь, – Ингрид грациозно опустилась в кресло. – Я руковожу этим направлением уже пять лет. Мы строим школы, реабилитационные центры. Но сейчас, после слияния компаний твоих родителей и Варшавских, нам нужен новый масштаб.

Она открыла папку и выложила фотографии. Серые бетонные блоки, стройки, дети в теплых куртках на фоне порта.

– Ты будешь посещать эти объекты. Позировать для фото. Возможно, давать уроки рисования. Это создаст ощущение, что Смирнов Групп и Варшавский и Ко здесь не только ради прибыли, но и ради людей.

– Это ложь, – тихо сказала Анна. – Они здесь только ради прибыли.

Ингрид на мгновение замерла. Её пальцы, унизанные скромными, но баснословно дорогими кольцами, плавно скользнули по глянцевой бумаге.

– В этом мире, дорогая, ложь – это просто правильно поданная правда. Тебе ли не знать? Твой брак – это тоже своего рода фонд. Инвестиция в спокойствие двух империй.

Ингрид встала и подошла к Анне. Она была выше, и от неё пахло чем-то сложным – морозным воздухом и очень дорогим табаком.

– Сегодня наш первый выезд. Мы поедем в Нижний сектор. Там живут семьи рабочих порта. Тебе стоит одеться попроще, но со вкусом. Кира пришлет тебе список рекомендаций.

– Почему этим занимаешься ты, а не Артем? – Анна прямо посмотрела ей в глаза.

Ингрид усмехнулась – почти ласково, как смотрят на неразумного ребенка.

– Потому что Артем занят большой игрой. А я слежу за тем, чтобы правила этой игры соблюдались на местах. И я здесь, чтобы помочь тебе не сбиться с ритма.

В этот момент в дверях появился Дамиан. Он принес почту и какие-то документы для подписи. Его взгляд наткнулся на Ингрид, и Анна заметила, как он едва заметно напрягся. Ингрид же, напротив, даже не обернулась, но её спина стала идеально прямой.

– Оставь на столе, – бросила она через плечо, даже не удостоив охранника взглядом.

Дамиан молча положил конверты. Проходя мимо Анны, он на долю секунды задержал на ней взгляд – тяжелый, предупреждающий.

Когда дверь за ним закрылась, Ингрид поправила шарф.

– И будь осторожна с персоналом, Анна. Твой отец нанял этого человека, но здесь на Севере люди часто забывают свое место из-за долгой полярной ночи.

Ингрид ушла, оставив после себя ощущение невидимой паутины, которой она только что опутала Анну. Анна подошла к столу и увидела среди почты конверт без обратного адреса. На нем было написано всего одно слово. Норд-Вест.

Анна знала, что в этом доме у стен есть не только уши, но и глаза. Она не потянулась к конверту сразу. Вместо этого она небрежно сгребла всю почту в охапку, перемешав загадочное письмо с рекламными буклетами и счетами, и направилась в сторону ванной, стараясь сохранять привычный, чуть усталый ритм шагов.

Ванная комната была её единственным белым пятном. По закону и правилам приличия даже в их мире здесь не ставили камер, хотя Анна всё равно чувствовала фантомный зуд в затылке.

Анна заперла дверь и включила воду. Она не стала открывать конверт сразу. Сначала она посмотрела на него через свет лампы – плотная бумага не просвечивала.

Внутри не было ни фотографий, ни обличительных статей. Там лежал лишь старый металлический жетон на цепочке – такие выдавали рабочим на крупных заводах для прохода через КПП. На нем был выбит номер и логотип, который она уже видела на зажигалке Дамиана.

И маленькая записка, написанная тем самым острым почерком:

В фундаменте Вершины слишком много железа. Часть его когда-то называлась "Норд-Вест".

И всё.

Анна повертела жетон в руках. Он был тяжелым и пах старой окалиной. Для неё это была просто железка. Она знала, что «Норд-Вест» – это какой-то проект её отца, один из сотен. Почему этот охранник так одержим этим названием?

Она не испугалась. Она почувствовала лишь легкое раздражение и любопытство.

Наверное, его отец там работал, и его уволили при сносе,– подумала она.

Она спрятала жетон в косметичку, решив, что при случае спросит Дамиана, зачем он подбрасывает ей этот индустриальный мусор.

В дверь постучали.

– Анна Михайловна? – голос Киры был сухим. – Машина готова. Ингрид не любит ждать.

Анна вышла из ванной, на ходу поправляя волосы. Она чувствовала себя уверенно. Она не знала, что этот жетон – не просто символ, а вещдок, и что Дамиан начал с ней игру в медленное прозрение.

***

Они ехали в бронированном Майбахе. Ингрид сидела рядом, просматривая отчеты на планшете. За окном проносились серые пейзажи Мурманска, плавно переходя из чистых районов Вершины в промышленный ад порта.

– Мы едем в поселок для семей портовых рабочих, – Ингрид не поднимала глаз от экрана. – Там недавно был инцидент… недовольство условиями труда. Твой визит должен сгладить углы. Ты – символ новой, человечной политики Смирновых и Варшавских.

Анна смотрела на свои руки. На мизинце всё еще оставалось крошечное пятнышко синей краски, которое она не смогла оттереть.

– А какая политика на самом деле, Ингрид?

Ингрид наконец посмотрела на неё. Её взгляд был холодным и изучающим.

– Реальная политика – это когда порт работает двадцать четыре на семь, а люди получают достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов. Всё остальное – эстетика. Это твоя часть работы.

Машина остановилась у шлагбаума. Впереди громоздились серые бетонные пятиэтажки, облепленные спутниковыми тарелками и обдуваемые всеми ветрами залива.

Дамиан шел в машине сопровождения. Когда он вышел, чтобы открыть дверь Анне, она встретилась с ним взглядом. Он был совершенно спокоен. В его глазах не было вопроса «прочитала ли ты?». Он просто выполнял свою работу.

– Осторожнее, здесь скользко, – произнес он, подавая ей руку.

Анна оперлась на его ладонь и почувствовала под пальцами жесткие костяшки.

– Железо в фундаменте, Дамиан? – тихо, одними губами спросила она, когда Ингрид отошла к встречающей делегации. – К чему эти загадки?

Дамиан даже не дрогнул.

– Просто факт из истории строительства, Анна Михайловна, – ответил он так же тихо. – Говорят, если фундамент заложен на ворованном металле, здание со временем начинает "петь". Прислушайтесь ночью. Стены на Вершине очень разговорчивы.

Он отступил, освобождая ей путь. Анна пошла за Ингрид, чувствуя, как тяжелый жетон в её кармане бьется о бедро.

***

После посещения Нижнего сектора – серого, пропахшего соленой ржавчиной и безнадегой – дом на Вершине показался Анне стерильной барокамерой.

Она вернулась одна. Ингрид осталась в управлении порта, сославшись на срочное совещание с Артемом, а Кира растворилась в недрах офиса еще утром. Даже Дамиан, высадив её у входа, не заглушил мотор – лишь коротко кивнул и уехал обратно вниз, в гудящий муравейник порта.

В огромной гостиной царила такая тишина, что Анна слышала, как в системе вентиляции едва уловимо шуршит воздух.

Обед уже стоял на кухонном острове. Кира позаботилась. Два контейнера из темного пластика, запечатанные вакуумом. На одном была пометка – "Салат с крабом и авокадо", на другом – "Холодный суп из спаржи". Никаких запахов. Никаких лишних движений. Еда для человека, который не должен тратить время на быт.

Анна взяла вилку, но металл показался ей слишком тяжелым. Она села на высокий стул, глядя на панорамное окно. Снаружи Мурманск затягивало серым маревом – туман с залива медленно съедал очертания кранов и складов.

Она вспомнила лица женщин из Нижнего сектора. Они смотрели на неё с вежливой, заученной улыбкой, но в глазах у них была пустота. Те же тени под глазами, тот же серый цвет кожи. Только у Анны это называлось аристократичной бледностью, а у них – тяжелым металлом в легких.

– Приятного аппетита, – прошептала она в пустоту.

Её голос отразился от стеклянных стен и вернулся к ней каким-то чужим, надтреснутым.

Она достала из кармана жетон, который подбросил Дамиан. Положила его на стол рядом с идеальным салатом. Грубый кусок стали с выбитыми цифрами смотрелся на белом камне столешницы как осколок гранаты на хирургическом столе.

"Здание начинает петь", – сказал он.

Анна отложила вилку. Аппетит пропал окончательно. Она смотрела на жетон и думала о том, что Дамиан, вероятно, просто играет с ней. Хочет напугать богатую девочку страшными сказками о её отце. Ведь бизнес – это всегда грязь. Отец часто говорил об этом: "Чтобы построить что-то великое, нужно снести что-то старое. И не всегда это обходится без щепок".

Но почему этот жетон кажется таким… личным?

Внезапно дом издал звук. Это не был скрип или шум ветра. Где-то глубоко в фундаменте, в самых недрах скалы, раздался долгий, вибрирующий гул, похожий на стон металла. Он прошел сквозь пол, отозвался в ногах Анны и заставил воду в её стакане пойти мелкой рябью.

Анна замерла, вцепившись в край стола.

Гул затих так же внезапно, как и начался. Снова воцарилась стерильная тишина, нарушаемая только тиканьем невидимых часов.

Она вспомнила, что Вершина стоит на месте старого склада Норд-Веста. Отец лично курировал взрывные работы.

Анна посмотрела на жетон. Теперь он не казался мусором. Он казался ключом. И Дамиан не просто подбросил его – он заставил её ждать следующего звука.

Она не стала доедать обед. Анна сгребла пластиковые контейнеры в мусоропровод, чувствуя, как внутри неё просыпается то самое любопытство, которое всегда предшествует большой катастрофе. Она не пойдет к Артему и не спросит отца. Она дождется ночи.

Глава 5

Кабинет Артема на Вершине был территорией, куда Анна заходила редко. Это было пространство, лишенное жизни. Холодный гранит, сталь и два огромных монитора, которые даже в спящем режиме наполняли комнату призрачным синим свечением.

Она вошла бесшумно. Дверь послушно скользнула в сторону, и система освещения автоматически приглушенно вспыхнула, реагируя на движение. Здесь пахло так же, как в офисе порта – озоном, бумагой и тем самым парфюмом Киры, который, казалось, въелся в саму структуру мебели.

Анна подошла к массивному столу. Артем всегда был педантичен. Ни одной лишней бумажки, ни одной капли кофе. На углу лежала папка с логотипом "Варшавский и Ко", а рядом – старый ежедневник в кожаном переплете.

Она знала, что искать в компьютере бесполезно – пароли Кира меняла каждую неделю. Но бумажный архив… Артем был из тех, кто доверял старым методам больше, чем облачным хранилищам.

Анна присела в его кресло. Оно было слишком большим для неё, и она почувствовала себя маленькой девочкой, играющей в запретные игры. Она открыла нижний ящик стола.

Там, среди скучных отчетов о логистике, лежал запечатанный конверт с пометкой "Архив: Ликвидация Норд-Вест. 2011".

Руки Анны похолодели. Она вспомнила цифры на жетоне Дамиана. Те же годы.

Она извлекла из конверта пачку документов. Это были не финансовые отчеты. Это были протоколы безопасности и технические заключения. Её взгляд зацепился за одну фамилию в списке сотрудников, подлежащих особому расчету.

Волков А. А.

Рядом стояла пометка: "Отказ от компенсации. Претензия по факту несоблюдения норм ТБ при обрушении цеха №4". И подпись юриста со стороны "Смирнов Групп"– её отца.

Анна перелистнула страницу. К протоколу была приложена фотография с места происшествия. Груды искореженного металла, бетонная крошка и торчащая из-под завала рука, покрытая серой пылью. На запястье этой руки виднелись часы – тяжелые, стальные, с логотипом завода.

Она вспомнила зажигалку Дамиана. Тот же холодный блеск стали.

В этот момент тишину кабинета разрезал резкий звук. Не из фундамента. Со стороны двери.

– Ищете расписание рейсов до Москвы, Анна Михайловна? – голос Киры прозвучал как удар хлыста.

Кира стояла в дверном проеме, прислонившись к косяку. Она даже не сняла пальто – видимо, только что вернулась из управления. В её руках был планшет, а взгляд был острым и холодным, как лезвие мастихина.

Анна не успела закрыть ящик. Она просто замерла, прижав папку к коленям.

– Артем Викторович не любит, когда в его делах наводят беспорядок, – Кира медленно вошла в комнату. – Даже если это делает его жена. Особенно, если она ищет то, что её совершенно не касается.

Кира подошла к столу и протянула руку за папкой. В её глазах не было страха, только глубокое, профессиональное презрение.

– Отдайте, Анна. Это старая история. Грязная, как и любой большой бизнес в этой стране. Вашему отцу пришлось принимать сложные решения, чтобы у вас была эта жизнь. Не стоит копаться в мусоре, если не хотите испачкать своё белое платье.

Анна посмотрела на Киру. Она вдруг поняла, что Кира знает всё. Она была частью этой зачистки.

– Волков, – произнесла Анна, не отдавая папку. – Кто это был?

Кира на мгновение прищурилась.

– Обычный инженер, который решил, что он важнее прогресса. Его сын, кажется, долго обивал пороги судов. Но у Смирнова лучшие адвокаты в мире. Идемте, Анна. Артем скоро будет. Не заставляйте меня рассказывать ему, чем вы занимаетесь в его отсутствие.

Кира резким движением вырвала папку и бросила её обратно в ящик, захлопнув его с тяжелым стуком.

– И мой вам совет, – Кира наклонилась к ней, и Анна почувствовала запах её резкого парфюма. – Не слушайте охранников. Они живут в тени и видят только грязь. А вам лучше смотреть на свет. Пока он еще горит.

Кира вышла, оставив Анну в темноте кабинета. На мониторе компьютера всё еще пульсировал синий свет, похожий на неровный пульс умирающего человека.

***

Анна вернулась в свою комнату. Руки всё еще пахли бумажной пылью из архива Артема. Она заперла дверь – жест бессмысленный в этом доме, но необходимый для иллюзии безопасности.

Экран смартфона высветил "Папа". Она долго смотрела на фото – отец на фоне одного из своих небоскребов, уверенный, незыблемый. Она нажала на вызов.

Трубку взяли после второго гудка.

– Анна? – голос отца был бодрым, фоном слышался гул московского офиса, шум большого города, который он перекраивал под себя. – Как ты, дорогая? Как Мурманск? Варшавский говорит, вы уже обживаетесь.

– Пап, – Анна прижала телефон к уху так сильно, что пластик впился в кожу. – Я видела документы. По Норд-Весту.

Тишина на том конце провода наступила мгновенно. Гул офиса словно отрезали ножницами. Эта тишина была тяжелой, физически ощутимой, как бетонная плита, зависшая над головой.

– Какие еще документы, Анна? – голос отца изменился. Теперь это был не любящий родитель, а глава корпорации, ведущий переговоры с опасным конкурентом. – Тебе стоит заниматься живописью, а не копаться в старых архивах. Это не твое дело.

– Там погиб человек, – прошептала она. – Инженер по фамилии Волков.

Отец вздохнул. Это был звук разочарования.

– Слушай меня внимательно. В бизнесе такого масштаба всегда есть сопутствующий ущерб. «Норд-Вест» был гнилым активом. Обрушение цеха было неизбежно. То, что этот Волков оказался там в неположенное время – трагическая случайность, которую его семья попыталась превратить в золотую жилу. Мы закрыли этот вопрос много лет назад.

– Закрыли? Или зарыли? – Анна почувствовала, как по щеке катится слеза, смывая остатки утреннего макияжа.

– Анна! – голос отца ударил, как хлыст. – Хватит этих мелодрам. Ты сейчас находишься на "Вершине"только потому, что я умею доводить дела до конца. Если ты начнешь ворошить прошлое, пострадаешь первой. Артем не оценит твоего любопытства, а Варшавский-старший… он не так терпелив, как я.

Он помолчал, и когда заговорил снова, в его голосе появилась пугающая, ледяная нежность:

– Забудь эту фамилию. Просто пиши свои картины, дочка. И не порти нам праздник. Я люблю тебя. Не заставляй меня жалеть о том, что я дал тебе слишком много свободы.

Связь прервалась. Анна медленно опустила руку.

Отец не отрицал. Он просто считал смерть человека сопутствующим ущербом. И она, Анна, тоже была частью этого ущерба – просто живой и хорошо одетой.

Она подошла к окну. Внизу, у самого края обрыва, стояла черная фигура. Дамиан. Он не смотрел на неё. Он смотрел на залив, где во тьме полярного дня медленно ворочались льды.

Анна поняла, что теперь она боится. Не Дамиана. Она боится тех, кто называет себя её семьей.

Анна выскочила из дома без пальто. Ледяной ветер Мурманска мгновенно вцепился в плечи, выбивая из легких остатки московского тепла. Она увидела его у края парковки.

– Это ты, – выдохнула она, останавливаясь в нескольких шагах. – Жетоны, записки… Ты – сын того инженера. Ты пришел сюда за местью, так?

Дамиан медленно выпрямился. В свете прожекторов его лицо казалось высеченным из камня. Он не вздрогнул, не отвел взгляда. Он просто смотрел на неё, как на препятствие на дороге.

– Волков – распространенная фамилия, – сухо произнес он. – А жетон я нашел в техническом секторе. Если ты хочешь видеть во мне героя триллера, Анна, это твои проблемы. У меня есть работа – охранять этот объект. И я её делаю.

– Не лги мне! – она сделала шаг к нему. – Я говорила с отцом. Он… он не отрицает. Но ты! Ты втерся в доверие, ты здесь, чтобы разрушить нас. Ты причастен к этому письму в кабинете?

Дамиан усмехнулся. Это была не добрая усмешка, а холодный оскал.

– Я причастен только к тому, чтобы ты не упала с этой скалы раньше времени. А насчет документов…

Он рывком открыл бардачок машины и швырнул ей на капот папку в прозрачном пластике.

– Читай. Это не мои домыслы. Это официальный аудит безопасности, который твой отец купил и похоронил. Моего имени там нет. Там есть только факты.

Анна дрожащими руками открыла папку. Страницы пахли сыростью. Это были списки поставщиков металла для Норд-Веста.

– Что это?

– Это то, о чем тебе не сказал папа, – Дамиан подошел ближе, и она почувствовала исходящий от него жар. – Фамилия Волков там лишь в списке погибших. Но посмотри на подписи тех, кто принимал бракованную арматуру.

Анна перелистнула страницу. Внизу стояла размашистая подпись её отца. А рядом – аккуратная, каллиграфическая подпись. "Варшавский В. А.".

– Твой свекор и твой отец работали в связке уже тогда, – голос Дамиана стал тихим. – Они не просто партнеры. Они соучастники. Они построили этот порт на металле, который должен был быть переплавлен. Твой отец сэкономил, отец Артема обеспечил прикрытие через логистику.

Анна смотрела на подписи. Две семьи. Одна ложь.

– Почему ты мне это показываешь? Если ты не мститель, то кто?

Дамиан забрал папку из её рук. Его пальцы на секунду коснулись её кожи, и это было похоже на ожог.

– Я тот, кто не любит, когда здание рушится на голову. Ты думала, я пришел мстить? Месть – это эмоция, Анна. А я предпочитаю расчет.

Он захлопнул папку.

– Моя фамилия не Волков. Моя фамилия слишком сложная для тебя. Но если ты хочешь знать, почему я здесь… – он посмотрел ей прямо в глаза. – Спроси себя, почему в этом доме так много камер. Они следят не за врагами снаружи. Они следят за тем, чтобы ты не узнала, что твой идеальный муж и твой любящий отец – просто два стервятника, которые не поделили одну кость.

Он сел в машину и захлопнул дверь. Анна осталась стоять на ветру. В её голове пульсировало: "Моя фамилия слишком сложная".

Анна стояла у машины, пытаясь унять дрожь. Ветер трепал её волосы, а в ушах всё еще звенел его холодный голос.

– Если ты не Волков… то кто ты? Почему ты здесь? – она почти кричала, пытаясь перекрыть гул порта внизу.

Дамиан уже завел двигатель, но, услышав вопрос, на секунду замер. Он медленно опустил стекло.

– Моя фамилия – Лерман, – произнес он, и это слово прозвучало как щелчок затвора. – Дамиан Лерман. Это тебе о чем-то говорит?

Анна нахмурилась, перебирая в памяти списки акционеров, партнеров, врагов отца.

– Нет. Я никогда не слышала.

– Вот именно, – Дамиан едва заметно усмехнулся. – Моя семья владела долей в европейском страховом фонде, который твой отец обанкротил вместе с Варшавским десять лет назад. Я здесь не ради справедливости для рабочих, Анна. Я здесь, чтобы забрать то, что принадлежит мне по праву наследования. Деньги к деньгам. Никакой лирики.

Он посмотрел на неё – взгляд был жестким, лишенным всякого сочувствия.

– Волков был просто рычагом. Его смерть помогла обвалить акции, и я использую это, как и твой отец. Мы с ним из одного теста, принцесса. Просто у него сейчас есть этот дом, а у меня – только доступ к его системам безопасности.

Он нажал на газ, и внедорожник рванул с места.

Анна осталась одна на пустой парковке. Дамиан Лерман.Фамилия пахла старой Европой, банковскими ячейками и холодным расчетом. Ей стало противно. Ей хотелось верить в мстителя за бедных рабочих, в романтическую справедливость, а она наткнулась на еще одного хищника, который просто ждет своего часа, чтобы откусить кусок от их общего пирога.

Она побрела к дому, чувствуя, как жетон в кармане стал невыносимо тяжелым.

***

Он вел машину вниз по серпантину, сжимая руль до белизны в костяшках. Фамилия Лерман горчила на языке. Ложь сработала идеально. Она поверила. Теперь она будет смотреть на него как на опасного игрока своего круга, а не как на сына человека, чью руку он видел на том страшном фото под завалами.

Дамиан знал, что если она узнает, что он Волков, она может его пожалеть. А жалость – это то, что разрушит его план. Ему нужно, чтобы она его боялась или ненавидела, но продолжала идти по следу, который он проложил.

Он достал зажигалку и коснулся пальцем выгравированного логотипа.

– Скоро, отец, – прошептал он в пустоту. – Еще немного, и это здание запоет так громко, что они не смогут закрыть уши.

***

Утро в Мурманске не принесло облегчения. Полярный день, зависший над сопками, просачивался сквозь панорамные окна спальни мутным, лимонным светом. Анна проснулась с ощущением, что её кости превратились в то самое бракованное железо, о котором говорил Дамиан.

Она встала и подошла к зеркалу. Под глазами залегли тени – не аристократическая бледность, а настоящие следы страха. На тумбочке лежал жетон и записанная на клочке бумаги фамилия. Лерман.

В дверь постучали – три коротких, сухих удара. Не дожидаясь ответа, вошла Кира.

– Доброе утро, Анна Михайловна. Машина будет через двадцать минут, – Кира выглядела так, будто и не ложилась. На ней был безупречный белый гольф и строгие брюки. – Артем Викторович уже в порту, там возникли сложности с таможней.

– Какие сложности?

– Технические, – Кира поправила очки, и в их стеклах на мгновение отразился холодный свет залива. – Ингрид ждет вас внизу. Сегодня второй этап визита в Нижний сектор – открытие медицинского центра. Постарайтесь выбрать что-то менее вызывающее, чем прошлый наряд.

Анна молча кивнула. Когда Кира уже выходила, Анна не выдержала:

– Кира, тебе знакома фамилия Лерман?

Кира замерла на пороге. Её спина натянулась, как струна. Она медленно обернулась, и её взгляд стал колючим, почти осязаемым.

– Лерман? – переспросила она, и в её голосе послышался легкий, едва уловимый сбой. – Это старая австрийская фамилия. Один из инвестиционных фондов, который пытался судиться с вашим отцом лет семь назад. Кажется, они обанкротились. Почему вы спрашиваете?

– Просто… встретилось в бумагах, – соврала Анна, чувствуя, как сердце колотится о ребра.

– Советую вам меньше читать старых бумаг, Анна, – Кира сделала шаг в коридор. – Прошлым сыт не будешь, а будущее в этом городе очень хрупкое. Не стоит его трясти.

***

Майбах плавно спускался к порту. Туман сегодня был таким плотным, что казалось, машина плывет в молоке. Ингрид рядом сосредоточенно печатала что-то в телефоне.

– Ты сегодня молчалива, – заметила Ингрид, не поднимая головы. – Надеюсь, ты не собираешься устроить еще один перформанс? Артем слишком добр, но его терпение имеет границы. Особенно сейчас, когда проверки идут одна за другой.

– Что за проверки? – спросила Анна, пропустив замечание в свою сторону.

Она смотрела на Дамиана через лобовое стекло – он вел машину сопровождения прямо перед ними.

– Слухи, – отрезала Ингрид. – Кто-то сливает информацию о старых объектах Смирнова. Какой-то мелкий шантаж. Ничего серьезного, но Артем на взводе. Так что просто улыбайся рабочим, Анна. Это всё, что от тебя требуется.

Когда они вышли из машины в Нижнем секторе, Анна почувствовала на себе сотни взглядов. Рабочие стояли вдоль забора – серые куртки, обветренные лица, глаза, в которых не было ни капли тепла. Для них она была не меценатом, а куклой из того самого дома на скале, который построили на крови их коллег.

Дамиан стоял в метре от неё, прикрывая её от толпы. Его лицо было абсолютно спокойным, но рука постоянно лежала на рукоятке рации.

– Лерман, – тихо прошептала она, проходя мимо него к трибуне.

– Смирнова, – так же тихо ответил он, даже не повернув головы. – Смотри под ноги. Здесь везде гнилые доски.

Анна ступила на деревянный помост, и в этот момент где-то в глубине порта раздался тяжелый, протяжный стон металла – точно такой же, какой она слышала в фундаменте дома. Толпа рабочих внезапно затихла. Все, как один, повернули головы в сторону порта.

Анна посмотрела на Дамиана. Он не смотрел на порт. Он смотрел на Ингрид.

Торжественное открытие медицинского центра в Нижнем секторе должно было стать триумфом пиара. Стерильно-белое здание среди облезлых пятиэтажек выглядело как инородное тело, как пластырь, наклеенный на гниющую рану.

Ингрид вышла к микрофону. Её голос, усиленный колонками, летел над толпой рабочих, холодный и правильный. Она говорила о "заботе", о "вкладе компаний"и "светлом будущем". Анна стояла чуть позади, чувствуя, как под подошвами дорогих туфель вибрирует настил.

В толпе рабочих, одетых в одинаковые робы, Анна внезапно заметила движение. Один из мужчин – старый, с лицом, изрезанным морщинами, как кора дерева – не смотрел на Ингрид. Он смотрел прямо на Анну. В его руках была зажата старая рабочая каска, а на ней… Анна присмотрелась, и сердце пропустило удар.

На каске был наклеен точно такой же жетон, какой подбросил ей Дамиан. И на нем был выведен красный крест – символ не медицины, а метки.

Анна перевела взгляд на Дамиана. Он стоял сбоку от трибуны, неподвижный, как изваяние. Он едва заметно приподнял руку и коснулся пальцами своего виска, а затем указал вниз, на фундамент здания.

В ту же секунду что-то пошло не так.

Сначала погас микрофон Ингрид. Она недоуменно постучала по нему пальцем, но вместо её голоса из динамиков раздался оглушительный, режущий уши скрежет. Это не были помехи. Это был звук ломающегося металла, записанный и пущенный на максимальной громкости.

Толпа рабочих вздрогнула. Ингрид побледнела.

– Отключите это! Живо! – приказала Ингрид.

Но звук только нарастал. И вдруг, под аккомпанемент этого скрежета, по новенькой белой стене медицинского центра побежала трещина. Тонкая, как волос, она стремительно расширялась, змеясь от крыши к самому основанию. Послышался сухой хруст – так ломаются кости.

– Назад! Все назад! – крикнул Дамиан, срываясь с места.

Он не побежал к Ингрид. Он рванулся к Анне. Схватил её за плечо и буквально сдернул с помоста за секунду до того, как тяжелый козырек над входом обрушился, подняв облако цементной пыли.

В наступившей тишине, сквозь оседающую пыль, Анна увидела то, что скрывалось за облицовкой здания. Вместо качественной арматуры из стен торчали ржавые, изъеденные коррозией прутья – тот самый ворованный металл, о котором говорил Дамиан.

Рабочие не шевелились. Они смотрели на разрушенное здание с жутким, молчаливым удовлетворением.

Дамиан всё еще держал Анну за руку. Его лицо было испачкано белой пылью, но глаза сияли той самой яростью, которую он так долго скрывал. Он наклонился к самому её уху, так что его дыхание обожгло кожу.

– Видишь? – прошептал он. – Фундамент запел. Это только вступление, Анна.

Ингрид стояла в стороне, её безупречное пальто было испорчено серой грязью. Она смотрела на трещину в стене так, словно видела собственную могилу. Она понимала, что это не несчастный случай. Это диверсия.

– Лерман! Почему периметр не был заблокирован? Кто допустил обрушение?

Дамиан выпрямился, отпуская руку Анны. Его голос был абсолютно спокойным, должностным:

– Здание не выдержало вибрации от портовых кранов. Видимо, при строительстве использовали некондиционный металл. Я подавал рапорт о проверке фундамента месяц назад. Кира Александровна его отклонила.

Ингрид задохнулась от возмущения, но ей нечего было ответить. Дамиан перевел взгляд на Анну. На её щеке был порез от обломка, и капля крови медленно стекала вниз.

– Вам лучше уехать, – сказал он. – Здесь становится слишком… искренне.

***

Артем вошел в дом, когда туман за окном окончательно съел огни порта. Он не снял пальто, на плечах еще лежал налет серой цементной пыли. Он выглядел не просто уставшим – он выглядел побежденным.

Анна сидела в кресле с книгой, которую не читала. На её щеке алела тонкая царапина.

– Тебе нужно уехать, – произнес он вместо приветствия. Голос Артема был сухим и ломким. – Завтра утром. Кира уже забронировала бизнес-джет.

Анна медленно закрыла книгу и подняла на него глаза. В них не было страха, только вежливое, почти отстраненное любопытство.

– Уехать? Но мы ведь только обустроились. Ингрид сказала, что мой визит в медцентр прошел… эффектно. Разве не этого хотел твой отец?

Артем подошел к ней. Он пах портовой сыростью и безнадежностью.

– Перестань, Анна. Ты видела, что там произошло. Здание сложилось как карточный домик. В порту начались забастовки, поползли слухи о бракованном металле. Это… это становится опасным. Здесь не место для тебя.

– Опасным? – Анна наклонила голову, имитируя легкое недоумение. – Но ведь Дамиан сказал, что это просто вибрации от кранов. Обычная техническая ошибка. Почему я должна бежать из-за какой-то трещины в стене?

Артем замер, глядя на неё в упор. Его зрачки были расширены.

– Трещина не в стене, Анна. Трещина в системе. Кто-то целенаправленно копает под твоего отца и под нас. Кто-то знал, где именно ударить, чтобы всё посыпалось. В Москве тебе будет спокойнее. Под присмотром матери.

Анна встала и подошла к нему вплотную. Она чувствовала, как под её кожей пульсирует ледяная уверенность. Она знала то, чего не знал он. Удар нанес человек, который сейчас стоит за дверью их дома.

– В Москве я буду под присмотром камер, Артем. Как и здесь, – она коснулась его руки, и его пальцы были холоднее её собственных. – Если я уеду сейчас, все подумают, что мы боимся. Разве Варшавские бегут при первых признаках бури? Я останусь. Я хочу увидеть, как вы всё исправите.

– Ты не понимаешь… – начал он.

– Я понимаю, что ты беспокоишься о моей безопасности. И я ценю это. Но я – часть этой семьи. Ты сам сказал, что мы – единая конструкция. А конструкции должны стоять крепко, верно?

Артем смотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло подозрение, смешанное с восхищением. Он не узнавал эту девушку. Она стала кем-то другим – холодным, расчетливым существом, которое научилось дышать в его разреженном воздухе.

– Ингрид будет против, – глухо сказал он. – Она считает, что твое присутствие только раздражает рабочих.

– Ингрид не член семьи, Артем. Она – персонал. А я – твоя жена, – Анна улыбнулась той самой улыбкой, которую видела на фото у отца. – Иди прими душ. От тебя пахнет… развалинами.

Артем ушел, его шаги по паркету звучали тяжело. Анна дождалась, пока закроется дверь в его спальню, и подошла к окну.

Она видела Дамиана. Он стоял у машины, глядя на её окно. В свете прожекторов он казался призраком.

Она не уедет. Она останется в этом доме, чтобы увидеть, как лед окончательно разорвет бетон, и чтобы в нужный момент самой подтолкнуть стену, которая так долго её душила.

***

Анна вышла из дома, когда Мурманск накрыла тяжелая, как сырая шерсть, тишина полярных сумерек. Она нашла его у самого обрыва, где скалы "Вершины"обрывались в черную бездну залива. Дамиан стоял спиной к дому, глядя на то, как внизу, в порту, суетятся огни спецтехники вокруг рухнувшего медцентра.

– Артем хочет, чтобы я уехала, – произнесла она, останавливаясь в нескольких шагах. – Но я сказала, что останусь.

Дамиан не обернулся. Он медленно выпустил струю дыма, которая тут же исчезла в ледяном ветре.

– Артем – трус, – голос Дамиана был жестким, как гранит под их ногами. – Но в одном он прав. Тебе действительно нужно убираться отсюда, Анна. Прямо сейчас.

– Почему? – она сделала шаг ближе. – Ты ведь сам хотел, чтобы я всё увидела. Ты подбрасывал мне жетоны, ты заманил меня в этот подвал тайн. А теперь ты гонишь меня?

Дамиан резко развернулся. В свете далеких прожекторов его глаза казались двумя черными провалами. Он подошел к ней вплотную, нарушая все границы дозволенного для персонала. От него пахло гарью и чем-то металлическим.

– Потому что это перестает быть игрой в "правду", – он схватил её за локоть, и его хватка была пугающе сильной. – Ты видела сегодня стену? Это не просто плохой металл. Это детонатор. Твой отец и Варшавский построили империю на костях, и эти кости начали шевелиться. Завтра здесь начнется ад. Проверки, суды, обыски. Те, кто стоит за мной, не остановятся, пока не сравняют этот город с землей.

– Те, кто стоит за тобой? – Анна вскинула голову. – Ты сказал, что ты – Лерман. Что ты здесь ради акций.

Дамиан горько усмехнулся.

– Забудь про Лермана. Это была красивая обертка для Киры. Слушай меня внимательно. Когда фундамент рухнет, он раздавит всех, кто внутри. Независимо от того, виноваты они или нет. Если ты останешься, ты станешь либо щитом для своего отца, либо разменной монетой для моих партнеров.

– Твоих партнеров? Кто они, Дамиан? – она попыталась вырвать руку, но он не отпускал.

– Те, кому твой отец задолжал больше, чем деньги, – отрезал он. – Уезжай в Москву. Исчезни. Это не твоя война. Я не хочу… – он на секунду замолчал, и его голос сорвался на хрип, – я не хочу искать тебя под обломками этого стеклянного аквариума.

Анна смотрела на него, и в этой близости она вдруг увидела правду, которую он так тщательно прятал. Это не был расчет. Это была ярость, смешанная со странным, почти болезненным желанием её защитить.

– Ты боишься за меня? – тихо спросила она.

Дамиан отпустил её руку, словно обжегшись. Он снова надел свою непроницаемую маску.

– Я боюсь, что ты испортишь мне финал своим присутствием. Ты – лишняя деталь в этом чертеже. Уходи, пока я еще могу дать тебе коридор.

– Нет, – Анна выпрямилась. – Я останусь. Я хочу видеть, как это закончится. И если ты действительно хочешь мести, Дамиан, тебе понадобится кто-то, кто знает этот дом изнутри.

Дамиан замер. Он посмотрел на неё так, словно видел впервые. Маленькая художница в шелковом халате на краю Арктики вдруг превратилась в холодное, расчетливое существо.

– Ты не понимаешь, во что ввязываешься, – прошептал он.

– О, я прекрасно понимаю, – Анна улыбнулась, и эта улыбка была зеркальным отражением его собственной. – Я ввязываюсь в единственную честную вещь в этом городе. В разрушение.

Дамиан долго молчал, слушая, как внизу гудит порт. Затем он медленно достал свою зажигалку и протянул её Анне на открытой ладони.

– Тогда бери. Это поможет тебе не заблудиться в темноте, когда они выключат свет. Но помни, что я тебя предупреждал. Когда этот дом запоет свою последнюю песню, не жди, что я приду тебя спасать.

Он развернулся и ушел в сторону казарм охраны, оставив Анну на краю обрыва. Она сжала зажигалку в кулаке. Сталь была холодной, но внутри неё уже разгоралось пламя, которое не смог бы потушить ни один мурманский лед.

Глава 6

Утро началось с вторжения. Анна только успела одеться, когда дверь в её спальню распахнулась. На пороге стоял Артем. Его лицо было бледным и жестким, в глазах – холодная решимость. Рядом с ним стояли двое охранников в форме, их лица были непроницаемы.

– Собирайся, – приказал Артем. Его голос не дрогнул. – Самолет через тридцать минут. Ты улетаешь в Москву.

Анна сжала в руке зажигалку Дамиана.

– Я же сказала, что останусь. Я твоя жена, Артем. Я хочу знать, что происходит.

– Ты моя жена, и я отвечаю за твою безопасность, – отрезал он. – После вчерашнего обрушения здесь начался ад. Приехала прокуратура, ФСБ. Это не игра, Анна. Ты должна быть в Москве.

Он сделал шаг к ней, его взгляд был холоден.

– Кира уже собрала твои вещи. Не усложняй.

Анна почувствовала, как по вискам стучит пульс. Они не спрашивали её мнения. Они просто упаковывали её в новую коробку.

– Я не поеду, – сказала она, прижимая зажигалку к груди. – Это мой дом.

Артем кивнул охранникам. Те двинулись на неё. Анна отшатнулась, но они были быстрее. Крепкие руки схватили её, обездвижив.

– Отпустите меня! – она закричала, но её голос потонул в тишине дома.

– Прости, Анна, – произнес Артем, отворачиваясь. – Так будет лучше для всех.

Её вытащили из комнаты, вниз по лестнице. Она боролась, но это было бесполезно. Её тело было легким против их силы. Она видела Киру, которая стояла в холле с планшетом, наблюдая за происходящим с тем же холодным, аналитическим любопытством, что и за отчетом.

– Отпустите меня! Дамиан! – закричала Анна, когда её поволокли к выходу. – Дамиан!

Никто не ответил.

Её запихнули в машину. Дверь захлопнулась, отрезая её от мира. Артем сел рядом, его лицо было маской спокойствия.

– Он не придет, Анна, – тихо произнес Артем. – Сегодня его смена закончилась.

Анна уставилась в окно. Машина рванула по серпантину к аэродрому. Она смотрела на огни порта, на скалы, на то место, где она вчера стояла с Дамианом. Она знала, что он слышал её. Он просто не пришел. Он предупреждал её. Он не собирался её спасать.

Её затащили в частный самолет. Всё происходило быстро, механистично. Когда самолет взлетел, она смотрела в иллюминатор на удаляющийся Мурманск. Это был край земли, её единственная точка свободы, которую она потеряла.

Она сжала в кулаке зажигалку Дамиана. Холод металла был единственным, что напоминало ей о реальности. Её отправили в ссылку, в золотую московскую клетку. Но теперь она знала, что у неё есть оружие и имя – Лерман или Волков, неважно. Важно то, что игра началась, и она в ней участвует.

***

Дамиан стоял на бетонном парапете у самого края взлетной полосы. Ветер здесь был такой силы, что, казалось, он может содрать кожу, но Дамиан не шевелился. Он смотрел, как белый бизнес-джет Варшавских с воем отрывается от земли, круто закладывает вираж и исчезает в низких, грязных облаках.

В его кармане было пусто – привычная тяжесть стальной зажигалки исчезла, и это лишало его равновесия. Он сам отдал ей свой единственный талисман. Отдал, зная, что в Москве этот кусок металла станет для неё либо спасательным кругом, либо уликой, которая её добьет.

– Ты облажался, Лерман, – раздался сзади резкий голос.

Дамиан не обернулся. Он узнал этот тон – сухой, лишенный эмоций, как звук рассыпающегося гравия. Кира.

Она подошла и встала рядом, глядя в ту же пустую точку в небе. Её пальто хлопало на ветру, но лицо оставалось неподвижным.

– Ты должен был следить, чтобы она не задавала вопросов, а не подначивать её на бунт, – продолжала она. – Артем в ярости. Твое счастье, что он считает тебя просто слишком исполнительным идиотом, который не справился с капризной девчонкой.

Дамиан медленно повернул голову.

– Она не девчонка, Кира. Она – единственное, что в этом городе еще не пропиталось мазутом и ложью.

Кира усмехнулась.

– Она – Смирнова. И она улетела туда, где ей место. К папочке, который подотрет ей сопли и заставит забыть всё, что она здесь увидела. А у нас с тобой много работы. Прокуратура уже в порту. Твой отчет по обрушению медцентра… – она сделала паузу, и её глаза сузились. – Он слишком подробный. Слишком точный. Откуда у простого охранника данные о марке стали в перекрытиях?

Дамиан выдержал её взгляд. Внутри него всё пело – та самая вибрация, которую он предсказывал. Фундамент начал трещать.

– Я умею читать чертежи, Кира Александровна. Нас этому учили в тех местах, откуда я родом.

– Посмотрим, чему тебя еще учили, – она развернулась и пошла к своей машине. – Завтра мы начинаем зачистку архивов в управлении. Ты будешь отвечать за уничтожение физических носителей. Пора сжечь всё, что связывает Варшавского с тем старым заводом.

Дамиан смотрел ей в спину. Уничтожение физических носителей. Она сама вкладывала ему в руки спички.

Он дождался, пока её машина скроется из виду, и достал телефон. Одноразовая сим-карта, короткое сообщение на номер, который он знал наизусть.

"Птица в клетке. Начинаем фазу Обвал".

Он снова посмотрел на небо. Анна сейчас была на высоте пятнадцати тысяч метров, летела в Москву, думая, что он её предал. Пусть. Ему нужно было, чтобы она была далеко, когда он начнет вырывать сваи из-под ног её отца.

Дамиан спрыгнул с парапета. Он не чувствовал холода. Он чувствовал запах гари. Его война наконец-то стала открытой.

***

Москва встретила Анну удушливым теплом и фальшивым глянцем. Родительский особняк, который раньше казался крепостью, теперь выглядел как декорация из дешевого театра. Анна шла по знакомым коридорам, и ей казалось, что стены, оббитые шелком, сочатся той самой строительной пылью из Мурманска.

Мать ждала её в малой гостиной. На столе – неизменный фарфор, в воздухе – аромат белых лилий, от которого Анну подташнивало.

– Слава богу, ты дома, – мать поднялась навстречу, раскрыв объятия. Её голос был полон притворной заботы, но в глазах застыл всё тот же расчетливый страх. – Артем поступил правильно. Там, на Севере, творятся ужасные вещи. Какие-то забастовки, проверки… Это совершенно не для твоих нервов.

Анна отстранилась раньше, чем мать успела коснуться её щеки. Она чувствовала себя чужеродным телом в этом безупречном интерьере. На её запястье всё еще темнел синяк от хватки охранников, а в кармане жгла кожу зажигалка Дамиана.

– Ужасные вещи, мама? – Анна села в кресло, не снимая дорожного платья. – Ты имеешь в виду рухнувший медцентр? Или то, что наш дом стоит на костях людей с завода Норд-Вест?

Мать замерла. Чайная ложечка со звоном ударилась о блюдце. Она медленно присела напротив, и её лицо стало пугающе гладким.

– Я вижу, Мурманск тебя испортил, – тихо произнесла она. – Ты наслушалась сказок от людей, которые ненавидят твоего отца. Тебе нужно отдохнуть. Я уже договорилась с врачом, он выпишет мягкие успокоительные…

– Мне не нужны таблетки, – Анна вытащила из кармана стальную зажигалку и с громким стуком положила её на мраморный стол. – Мне нужна правда. Кто такой Волков? И почему папа так боится этого имени спустя пятнадцать лет?

Мать бросила мимолетный взгляд на зажигалку, и её зрачки сузились. Она узнала логотип. На секунду её маска дрогнула, обнажив бездну старой, глубоко запрятанной тревоги.

– Откуда это у тебя? – прошептала она. – Этот мусор… Анна, ты не понимаешь, во что ввязываешься. Твой отец… он делал это ради нас. Ради этого дома. Чтобы ты ни в чем не нуждалась.

– Ради этого дома он убил человека? – голос Анны сорвался. – А теперь он выслал меня сюда, как бракованный товар, чтобы я не мешала ему заметать следы?

– Замолчи! – мать вскочила, её голос сорвался на крик. – Ты будешь сидеть здесь, в этой комнате, пока твой отец не скажет, что всё улажено. Ты не выйдешь из дома. Я распорядилась заблокировать твои счета и отозвать охрану. Теперь ты под моим присмотром.

Анна посмотрела на мать и вдруг увидела её по-настоящему. Это была не любящая женщина, а надзирательница в позолоченной тюрьме.

– Ты не можешь меня запереть, – спокойно ответила Анна, поднимаясь. – Я уже не та девочка, которая рисовала цветочки в мастерской.

Она забрала зажигалку и направилась к выходу.

– Где ты взяла это? – выкрикнула мать ей в спину. – Это вещь того мальчишки? Сына Волкова? Он жив?

Анна замерла у двери. Она не обернулась, но её сердце пропустило удар. Мать знала. Она знала, что у инженера остался сын. И она боялась его.

– Его зовут Дамиан Лерман, – соврала Анна, вспоминая его легенду. – И он передавал тебе привет, мама.

Она вышла из комнаты, оставив мать в тишине, нарушаемой только её сбивчивым дыханием. Анна знала, что теперь она в безопасности только до тех пор, пока они не поймут, что Дамиан и есть тот самый "мальчишка". Ей нужно было действовать быстро. В Москве у отца были все рычаги, но у неё был один козырь – она была внутри его системы, и она знала, где он прячет свои страхи.

Анна понимала, что в этом доме информация была единственной валютой, имевшей значение. Если мать заперла её здесь, значит, самое опасное оружие против отца находится где-то в этих стенах.

Она дождалась глубокой ночи. Особняк Смирновых выдохнул дневное напряжение и погрузился в гулкую, искусственную тишину. Анна прокралась к кабинету отца на втором этаже. Мать думала, что блокировка счетов остановит её, но она кое-что забыла. Анна знала этот дом с детства, знала каждый скрип половицы и каждую лазейку.

Кабинет отца пах старой кожей и холодным металлом сейфа. Здесь не было панорамных окон Мурманска, только тяжелые дубовые панели, которые, казалось, поглощали любые звуки.

Она не пошла к рабочему столу – там всё было слишком очевидно. Анна подошла к стеллажу с архивными папками, которые отец называл "мертвыми проектами". Её пальцы скользили по корешкам: "Сити-2018", "Застройка набережной", и наконец – тонкая, ничем не примечательная папка без названия, спрятанная за томами по юриспруденции.

Внутри не было документов. Там лежали старые чертежи цеха №4 завода "Норд-Вест". Но поверх них была приколота записка, написанная почерком отца, еще не таким твердым, как сейчас:

"В. – металл пойдет через порт. Коэффициент прочности снижен на 30%. Смета закрыта. Лишних людей убрать в день демонтажа".

И подпись Варшавского-старшего рядом.

Анна почувствовала, как к горлу подступила тошнота.

"Коэффициент прочности снижен".

Это был осознанный расчет. Они знали, что здание рухнет. Они просто выбрали день, когда в нем окажется тот, кто мешал прогрессу.

Внезапно в тишине кабинета ожил стационарный телефон на столе. Резкий, механический трезвон разрезал пространство. Анна вздрогнула, выронив листок. На экране определителя мигнул номер, который она видела в Мурманске.

Она медленно подняла трубку, не произнося ни слова.

– Михаил? – раздался в трубке низкий, вибрирующий голос. Виктор Варшавский. Отец Артема. – У нас проблемы. Твой охранник на Севере оказался слишком любопытным. Он вскрыл архивы порта. Мои люди говорят, что его настоящая фамилия не Лерман.

Анна затаила дыхание, прижимая трубку к уху так сильно, что слышала собственный пульс.

– Он – Волков, Михаил, – продолжал Варшавский, и в его голосе проступила ледяная ярость. – Тот самый щенок, которого мы недооценили пятнадцать лет назад. Он пришел за нашими головами. Если твоя дочь еще что-то знает… нам придется решить этот вопрос радикально. Ты меня слышишь?

Анна медленно положила трубку на рычаг. Руки были ледяными.

Она посмотрела на зажигалку Дамиана. Он не был игроком их круга. Он был призраком, вернувшимся из-под завалов, которые её отец считал надежно зарытыми. И теперь охота открылась не только на него, но и на неё.

Она услышала шаги в коридоре. Мать.

Анна быстро свернула чертежи и сунула их под свитер.

Она успела вернуться в свою комнату за мгновение до того, как мать открыла дверь. Чертежи исчезли в тайнике за изголовьем кровати, а сама Анна замерла у окна, делая вид, что разглядывает ночной сад.

– Ты всё еще не спишь? – голос матери был мягким, но в нем слышался металл.

– В Москве слишком шумно, мама. Я отвыкла, – Анна не обернулась. Она чувствовала, как под свитером, прямо у сердца, жжет бумага с подписью отца.

– Ничего. Скоро ты привыкнешь. Папа распорядился усилить охрану периметра. Тебе не стоит выходить даже в сад в ближайшие дни. В целях безопасности, как выразился Варшавский.

Мать подошла ближе, поправила одеяло на кровати – механический жест, лишенный тепла.

– Мы сохраним тебя, Анна. Чего бы нам это ни стоило.

Когда дверь закрылась и щелкнул замок, Анна достала зажигалку Дамиана. Она прижалась лбом к холодному стеклу окна. Она была в безопасности. В самой охраняемой тюрьме города.

***

Следующие дни превратились в белый шум. Телевизор показывал только светские новости, интернет работал с перебоями, социальные сети были заблокированы по техническим причинам. Она слышала, как отец разговаривает по телефону в кабинете. Его голос становился всё тише и злее. Слово "Мурманск"исчезло из его лексикона, сменившись коротким "Объект".

Новые охранники в саду не смотрели на цветы. Они смотрели на её окна.

Анна проводила часы в мастерской. Но вместо пейзажей она рисовала чертежи. По памяти. Она переносила линии обрушившегося цеха на холсты, маскируя их под абстракцию. Она зашифровывала правду в мазках масла, зная, что если к ней ворвутся с обыском, они увидят лишь мрачную мазню расстроенной девушки.

Она ждала. Каждый раз, когда по дому проносился гул – от пролетающего самолета или тяжелого грузовика, – ей казалось, что это "поет"железо.

Она знала, что Дамиан там, в ледяной ночи, делает свою работу. А её работа здесь – быть невидимой и помнить. Пока не придет время открыть дверь.

***

В Мурманске полярный день сменился полярными сумерками, хотя на часах был полдень. Порт напоминал потревоженный муравейник, залитый мертвенно-белым светом прожекторов.

Всё началось не с выстрелов, а со звона разбитого стекла и рева сирен.

Дамиан стоял на крыше управления порта, глядя как внизу, у главных ворот, кипела ярость. Рабочие Нижнего сектора, подогретые слухами о том, что руководство планирует объявить банкротство и бросить их в промерзшем городе без выплат, перекрыли выезды.

Но это была лишь ширма. Настоящая заварушка шла в цифровом пространстве.

– Пять минут до полной блокировки, – раздался в наушнике Дамиана холодный голос его партнера.

В этот момент двери управления распахнулись. Из здания выбежала Кира. Её идеальный пучок растрепался, в руках она сжимала кейс с серверами. За ней следовал Артем, бледный, с растерянным взглядом человека, чей мир только что превратился в пепел.

– Где охрана?! – кричала Кира, оглядываясь. – Лерман! Где этот чертов Лерман?!

Дамиан медленно спустился по пожарной лестнице и преградил им путь. Он не был в форме. На нем была старая кожаная куртка, а в руках – не рация, а планшет, на котором бежали строки кода.

– Лерман, быстро! Машину к черному выходу! – приказал Артем, пытаясь сохранить остатки властности.

Дамиан не шелохнулся. Он смотрел на Артема с почти медицинским интересом.

– Машины не будет, Артем Викторович. И Кира Александровна не сможет стереть логистические протоколы 2011 года. Я их уже переслал в Следственный комитет. Прямым рейсом, без пересадок.

Кира замерла. Её лицо исказилось.

– Ты… – она потянулась к кобуре на поясе, но Дамиан был быстрее. Он перехватил её руку, и послышался сухой хруст.

– Моя фамилия Волков, Кира, – тихо произнес он, глядя ей в глаза. – Помнишь цех №4? Мой отец передавал тебе привет. Из-под того самого ворованного железа.

В этот момент порт содрогнулся. Это не было обрушение. Это Дамиан дистанционно запустил систему экстренного сброса давления в терминалах. Огромные факелы газа взметнулись в небо, окрашивая туман в кроваво-красный цвет. Внизу, у ворот, толпа прорвала оцепление.

– Бегите, – Дамиан оттолкнул их в сторону. – Если успеете. Рабочие очень хотят спросить вас про "персональный климат"и "безопасность будущего".

Артем схватил Киру за руку и бросился в сторону вертолетной площадки, но там уже вовсю работали прожекторы прибывшего ОМОНа. Гул лопастей перекрывал крики людей.

Дамиан остался стоять один на бетонном пандусе. Он достал телефон и увидел, что сообщение в Москву доставлено.

Он не чувствовал радости. Только пустоту, которая наконец-то стала такой же огромной, как этот залив. Его работа здесь была закончена. Он вырвал сваи. Теперь здание должно было рухнуть само.

Он посмотрел на часы. В Москве сейчас было тихо. Анна, вероятно, сидела в своей золотой клетке, не зная, что её муж и её прошлая жизнь только что перестали существовать в юридическом поле.

Дамиан спрыгнул с платформы и растворился в тенях порта. Ему нужно было добраться до Москвы раньше, чем Смирнов-старший поймет, что его империя превратилась в груду ржавого лома.

Глава 7

Москва встретила утро тяжелым, липким туманом, который не смог разогнать даже свет дорогих люстр в доме Смирновых. Анна сидела в столовой, бессмысленно помешивая остывший кофе. Мать была в соседней комнате – она уже час вела напряженные переговоры по телефону, и её сорванный голос доносился до Анны как шум приближающейся бури.

Анна взяла планшет. Руки слегка дрожали. Она открыла ленту новостей, и её обдало холодом, который был сильнее мурманского.

"КАТАСТРОФА В МУРМАНСКОМ ПОРТУ: СИСТЕМНЫЙ СБОЙ ИЛИ ДИВЕРСИЯ?"– кричали заголовки.

Ниже шли кадры, снятые на дроны. Во тьме полярной ночи полыхали терминалы "Варшавский и Ко", а огромные краны выглядели как обугленные скелеты. В тексте мелькали страшные слова: "массовые задержания руководства", "вскрытие архивов по проекту Норд-Вест", "хищение государственных средств в особо крупном размере".

Анна прокрутила ленту ниже. Видео с места событий. Камера выхватила бледное лицо Артема, которого вели под руки люди в форме. Он выглядел сломленным, лишенным той безупречной оболочки, которую так тщательно полировала Кира. Самой Киры в кадре не было – в тексте упоминалось, что "глава аппарата скрылась в неизвестном направлении".

– Анна! – мать ворвалась в столовую, её лицо было серым, макияж поплыл. – Включай телевизор. Папа… папу вызвали на допрос. Это конец. Этот чертов охранник… это он всё сделал!

Анна медленно подняла голову.

– Его зовут Дамиан, мама. И он просто вернул вам долг.

Мать замахнулась, чтобы ударить её, но замерла. В глазах Анны она увидела не страх, а то самое ледяное спокойствие, которое теперь пропитывало весь их дом.

Анна снова посмотрела на экран планшета. В углу одного из репортажей, на самом краю кадра, она увидела знакомый силуэт. Человек в черной куртке стоял на фоне горящего порта. Он не скрывался. Он просто смотрел, как рушится мир, который когда-то раздавил его жизнь.

В этот момент её смартфон завибрировал. Сообщение с неизвестного номера. Всего одна ссылка на файл и короткая подпись:

"Железо допело свою песню. Теперь твоя очередь решать, что строить на этом пепелище. Д."

Анна почувствовала, как зажигалка в её кармане нагрелась. Она поняла, что файл – это ключи от всех оффшорных счетов её отца и Варшавского. Дамиан не просто уничтожил их. Он отдал ей право распоряжаться тем, что осталось от их империи.

– Что он тебе пишет?! – мать вцепилась ей в плечо. – Это он? Где он?!

Анна медленно встала, стряхивая руку матери.

– Он там, где ему и положено быть. Вне вашей досягаемости.

Она пошла к себе, чувствуя, как стены особняка начинают вибрировать. Это не был шум города. Это рушилась её прежняя жизнь.

Это бегство не было похоже на панику. Это была эвакуация души.

Анна не брала чемоданов. Она запихала в старый рюкзак несколько смен одежды, блокнот и самое ценное – те кисти, которые она успела спрятать от матери. На дно легла стальная зажигалка. Теперь это был её единственный компас.

Она вышла из дома через заднюю калитку, которую когда-то использовал садовник. Мать в это время в истерике пила успокоительное в гостиной. Охрана, почуявшая запах жареного, была занята спорами о невыплаченных премиях и не смотрела на камеры.

Анна купила билет на ближайший "Сапсан"до Петербурга. Поезд давал ей четыре часа тишины среди чужих людей, которым не было дела до жемчужины империи Смирновых.

***

Петербург встретил её дождем – мелким, колючим, почти мурманским. Она вышла на Московском вокзале и сразу почувствовала, как город всасывает её в свои дворы-колодцы. Здесь, среди старого камня и бесконечной серости, её белое московское прошлое выглядело как нелепая декорация.

Она сняла комнату на Васильевском острове. Старая коммуналка с высокими потолками, где лепнина осыпалась, как сухая кожа. Пахло пылью, старыми книгами и дождем. Это было идеальное место, чтобы стать никем.

Вечером Анна сидела на подоконнике, глядя на темные воды Невы. Она достала телефон и вытащила сим-карту. Тонкий кусок пластика хрустнул под её пальцами. Связи больше не было.

Она открыла зажигалку. Пламя вспыхнуло с первого раза – Дамиан всегда следил за своими вещами. Огонек дрожал в холодном воздухе комнаты.

– Я на пепелище, Дамиан, – прошептала она в пустоту. – Как ты и хотел.

Она не знала, где он. В новостях говорили, что главный свидетель обвинения по делу Варшавских исчез. Она знала, что он найдет её. Не потому, что у него были её координаты, а потому, что люди, связанные такой кровью и такой правдой, не могут не столкнуться снова.

Но сейчас ей нужно было другое. Она достала чистый лист и впервые за долгое время взяла в руки карандаш. Она не рисовала Мурманск. Она рисовала трещину. Ту самую, которая прошла через её жизнь и наконец-то позволила ей увидеть, что находится по ту сторону.

В Москве её объявили в розыск как пропавшую без вести. В Мурманске догорали склады. А в Петербурге, в дешевой комнате, Анна Смирнова впервые за двадцать два года просто дышала.

***

Жизнь в Петербурге превратилась в упражнение по исчезновению.

Анна воспользовалась "грязными"деньгами лишь однажды – осторожно, через цепочку анонимных криптообменников в пыльном подвале на Сенной. Этого хватило, чтобы купить себе новую личность и пару лет тишины. Для мира она перестала существовать.

Она нашла квартиру на окраине Коломны. Хозяйка, подслеповатая старуха, даже не взглянула на её паспорт.

– Сдаю только тихим, – прошамкала она, передавая связку тяжелых ключей.

– Я тише воды, – ответила Анна, поправляя парик – каре цвета воронова крыла.

Маскировка стала её второй кожей. Огромные очки без диоптрий, безразмерные худи, скрывающие осанку, и полное отсутствие макияжа. В толпе у метро она выглядела как типичная студентка-искусствовед, коих в Петербурге тысячи. Никто бы не узнал в ней "жемчужину"из московских таблоидов.

Однокомнатная квартира была пропитана запахом нафталина и старых газет. Анна обустроила её за неделю. Выкинула лишний хлам, оставив лишь железную кровать и массивный стол у окна. В центре комнаты, как единственный живой алтарь, стоял новый мольберт.

Её будни стали монохромными.

Утром она стряхнула с себя сон, в котором всё еще звучал скрежет металла и голос Артема. Днем рисовала – теперь она не сдерживала себя. На холстах оживали серые сопки, ржавые краны и глаза, которые она видела в зеркале заднего вида. Вечером сидела у окна с зажигалкой Дамиана в руках. Щелчок – вспышка – темнота. Это был её личный метроном.

Она знала, что рано или поздно её найдут. Отец не простит кражи файлов, Варшавские не простят позора, а Дамиан… Дамиан просто не умеет отпускать добычу.

Иногда ей казалось, что в шуме петербургского дождя она слышит "пение"того самого ворованного железа. Она понимала, что эта квартира – лишь временный окоп. Но пока краска ложилась на холст так, как она хотела, Анна чувствовала себя почти свободной. Она была готова.

Однажды вечером, возвращаясь из магазина с пакетом дешевых акриловых красок, она заметила у своего подъезда черный внедорожник. Машина стояла с выключенными фарами, напоминая спящего зверя. Анна не побежала. Она лишь крепче сжала в кармане стальную зажигалку и медленно пошла к дверям, чувствуя, как полярный холод Мурманска наконец-то догнал её здесь, в сердце Петербурга.

Подъездная темнота пахла сыростью и старым камнем. Анна взбежала на свой этаж, сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Руки дрожали, когда она вставляла ключ в замок – сталь о сталь, скрежет, такой знакомый, такой пугающий.

Она нырнула в квартиру, толкнув дверь плечом, но та не закрылась. Тяжелый ботинок, стертый о мурманский гранит, жестко встал в проеме. Анна замерла, перестав дышать.

Дверь медленно, с достоинством поддалась внутрь. На пороге стоял Дамиан.

Он выглядел немного уставшим. Под глазами залегли новые тени, на щеке белел свежий шрам, похожий на росчерк молнии, а куртка была пропитана дорожной пылью. Но он был спокоен. Той самой пугающей, абсолютной тишиной, которая бывает только в центре шторма. Его взгляд, лишенный масок и ролей, теперь сканировал её лицо с такой глубиной, словно он пытался запомнить каждую новую черточку её анонимной жизни.

Пакет с акрилом выскользнул из её ослабевших пальцев. Тюбики с глухим стуком рассыпались по полу.

– Дамиан… – выдохнула она.

Этот шепот был сорванным, полным облегчения и боли одновременно. Всё, что она строила эти месяцы – её стены, её парики, её фальшивые имена – рухнуло в одну секунду.

Анна сделала шаг и бросилась в его объятия, вжимаясь лицом в грубую ткань его куртки. От него всё еще пахло морозом, табаком и той самой опасной свободой, которую он ей подарил. Она вцепилась в него так, словно он был единственным твердым предметом в этом зыбком, рушащемся мире.

Дамиан не сразу, но медленно сомкнул руки на её спине, прижимая к себе, заставляя её замолчать и просто чувствовать его пульс. Он нашел её. Охота закончилась.

– Я же говорил, – его голос прозвучал над самым её ухом, низкий и хриплый, – что лед всегда побеждает бетон. Ты плохая беглянка, Анна. Но ты отличный художник.

Они стояли в полумраке прихожей среди рассыпанных красок. За дверью затихал Петербург, а в этой маленькой квартире на окраине Коломны наконец-то соединились два человека, у которых не осталось ничего, кроме правды, друг друга и старой зажигалки, которая всё еще грела карман её куртки.

Дамиан закрыл дверь, отсекая звуки лестничной клетки. В комнате пахло льняным маслом, дешевым растворителем и той самой неопределенностью, которая преследовала их обоих. Он не спешил отстраняться. Его руки, тяжелые и мозолистые, продолжали удерживать Анну, словно проверяя, настоящая ли она или это очередной морок полярной ночи.

– Ты дрожишь, – негромко произнес он, наконец отпуская её.

Анна отступила на шаг, поправляя растрепавшийся черный парик. Ей хотелось казаться сильной, но рассыпанные по полу тюбики краски выдавали её с головой.

– Я думала, тебя арестовали вместе с остальными, – она старалась, чтобы голос не дрожал. – В новостях говорили, что главный свидетель исчез. Отец… он прислал за тобой людей?

Дамиан прошел вглубь комнаты, не дожидаясь приглашения. Он двигался по этой тесной квартире так, словно изучал поле боя. Остановился у мольберта, накрытого темной тканью, но не стал её поднимать.

– Твоему отцу сейчас не до меня, – Дамиан обернулся, и в тусклом свете уличного фонаря его лицо казалось высеченным из серого гранита. – Он занят тем, что пытается не утонуть в собственном фундаменте. У него обыски, счета заморожены. Смирнов сейчас – это просто имя на бумаге, которая скоро сгорит.

– А Артем?

– Артем сделал то, что у него получается лучше всего. Он сдался. Сдал Киру, сдал логистические схемы отца, лишь бы ему скостили срок. Сейчас он под домашним арестом в Москве. Сидит в своей квартире и ждет, когда ему принесут ужин.

Анна села на край кровати. Эта информация должна была принести облегчение, но она принесла лишь пустоту. Всё, во что она верила, оказалось хрупким стеклом.

– Зачем ты приехал, Дамиан? Ты ведь получил, что хотел. Завод отомщен, империя рухнула.

Дамиан подошел к окну и достал из кармана сигарету. Он привычным жестом хотел щелкнуть зажигалкой, но вспомнил, что её у него нет. Анна медленно вытащила стальной предмет из кармана и протянула ему.

Их пальцы встретились. Огонек вспыхнул, на мгновение осветив его глаза – в них всё еще жил тот холодный, расчетливый огонь, который пугал её в Мурманске.

– Месть – это только первый слой, Анна, – тихо сказал он, затягиваясь. – Ты думаешь, всё закончилось в порту? Нет. Варшавский-старший успел вывести часть активов через подставные фонды Лерманов. Тех самых, чью фамилию я позаимствовал.

Он посмотрел на неё, и Анна почувствовала, как по спине поползли мурашки. Тайны Дамиана не исчезли вместе с дымом мурманских терминалов. У него всё еще были планы, о которых он молчал. Он не был просто мстителем. Он был игроком, который только что расставил фигуры для новой, куда более опасной партии.

– Ты украла файлы, Анна. Те самые, которые я тебе оставил, – Дамиан сделал шаг к ней, и его голос стал вкрадчивым. – Ты думаешь, что спряталась? Нет. Ты сидишь на детонаторе, который может взорвать остатки системы. И мне нужно, чтобы ты помогла мне нажать на кнопку.

– Я не хочу больше воевать, Дамиан. Я хочу рисовать.

– Чтобы рисовать, нужно быть живой, – он наклонился к ней. – Завтра в Петербург прилетает человек от Варшавского. Им нужны те коды. У нас есть одна ночь, Анна. Ты остаешься Смирновой, которая ждет конца, или ты становишься моей сообщницей до самого финала. Мы не просто делим деньги, Анна, – Дамиан посмотрел на неё в полумраке комнаты. – Мы вырываем клыки у зверя, который всё еще сидит в кустах. Если мы не заберем его фонды сегодня, завтра его люди выбьют эту дверь.

Анна смотрела на Дамиана, и ей казалось, что между ними снова выросла та самая стеклянная стена. Он стоял слишком близко, его присутствие заполняло всю маленькую кухню, вытесняя воздух. Она видела в его глазах не спасение, а расчет. Такой же холодный, как у её отца. Такой же точный, как у Варшавского.

– Я не знаю, о чем ты говоришь, Дамиан, – тихо произнесла она, отступая к окну. – Ты прислал мне файлы, но я их даже не открывала. Я… я просто хотела всё забыть.

Это была ложь, и она знала, что он это чувствует. Но страх был сильнее правды. Она боялась его. Боялась, что он – лишь очередная версия её отца, только в потертой куртке и с пеплом на рукавах.

– Не лги мне, Анна, – Дамиан не двигался, но его голос стал еще тише, почти неразличимым на фоне дождя за окном. – Ты слишком умна, чтобы не заглянуть в ящик Пандоры, когда тебе его принесли на блюдечке.

– А если и так? – она вскинула подбородок, пытаясь найти в себе ту сталь, которая проснулась в ней несколько месяцев назад. – Ты хочешь, чтобы я стала твоим инструментом? Опять? Сначала отец использовал меня, теперь ты?

Она обхватила себя руками за плечи. В этой квартире было тепло, но её бил озноб.

– Я боюсь, что меня найдут, Дамиан. Каждый раз, когда внизу хлопает дверь машины, я жду, что это за мной. И я не знаю, кто из вас страшнее. Те, кто хотят вернуть деньги, или ты, который хочет сжечь их вместе со всеми нами.

Дамиан медленно затушил сигарету о край старой пепельницы.

– Безопасность – это иллюзия, которую тебе продавали двадцать лет. Сейчас ты либо игрок, либо жертва. Третьего пути нет.

Анна ушла от ответа. Она не сказала "да", но и не сказала "нет". Она просто не могла сделать этот выбор сейчас. Она хотела замереть, исчезнуть, стать тенью.

– Мне нужно время, – выдохнула она.

– Времени у нас нет, – отрезал он, подходя к двери. – Варшавский уже здесь, Анна. Я чувствую его запах в этом городе.

Он вышел, не оборачиваясь. Замок щелкнул, и Анна осталась одна. Она подошла к столу, взяла зажигалку и долго смотрела на неё. Она не сделала выбор. Она просто ждала, когда судьба решит всё за неё.

И судьба не заставила себя ждать. Через три дня, когда она вышла в магазин, к ней подошли двое.

***

Майбах плавно скользил по набережным Петербурга. В салоне стояла такая тишина, что Анна слышала лишь собственное прерывистое дыхание. Виктор Варшавский сидел рядом, расслабленно откинувшись на кожаное сиденье. Он не смотрел на неё – его взгляд был прикован к серой глади Невы.

– Ты неплохо устроилась в Коломне, Анна. Но парик тебе не идет, – произнес он, и в его голосе не было злобы, только снисходительность хозяина к заблудившемуся щенку. – Пора заканчивать эти игры в прятки. Твой отец в СИЗО, и поверь, без моего участия он оттуда не выйдет до конца своих дней.

Анна сжала рюкзак на коленях.

– Что вам нужно? Коды?

– Коды – это лишь цифры, – Варшавский наконец повернулся к ней. – Мне нужна стабильность. И мне нужна ты. Как часть этой стабильности.

Он заговорил медленно, чеканя каждое условие, словно забивал гвозди в крышку гроба её прошлой жизни.

– Ты возвращаешься в Москву. Официально ты остаешься женой Артема. Семья – это фасад, который мы восстановим. Твоя мать не будет ни в чем нуждаться. Я выделю ей квартиру и содержание, но забудь о роскоши особняка Смирновых. Те времена прошли. Я сделаю всё, чтобы твой отец отсидел не так много, как планирует следствие. А ты… ты будешь просто наслаждаться своей жизнью. Под моей защитой. Москва – большой город, в нем легко потеряться, даже будучи Варшавской.

Анна посмотрела на свои руки. Те самые, что когда-то были перепачканы ультрамарином в Мурманске.

– Под защитой или под надзором?

Варшавский едва заметно усмехнулся.

– В нашем мире это синонимы. Ты получишь свободу писать свои картины, а я получу доступ к тем ресурсам, которые сейчас заморожены у тебя на счетах. Ты будешь жить красиво, Анна. Без скандалов, без крови и без этого твоего… охранника.

Слово "охранник"он выплюнул, как нечто грязное.

– Вы предлагаете мне сделку с дьяволом, – тихо произнесла она.

– Я предлагаю тебе единственный способ спасти то, что осталось от твоей семьи. Выбор прост. Либо ты гниешь здесь, пока за тобой не придут люди, менее вежливые, чем я, либо ты возвращаешься домой хозяйкой положения.

Машина остановилась у обочины.

– Решай. Артем уже ждет тебя в Москве. Ему нужна жена, которая не задает лишних вопросов.

Анна понимала, что это не спасение, это капитуляция. Но образ матери, сидящей в пустом доме, и отца за решеткой перевесил всё остальное.

– Хорошо. Я согласна.

Глава 8

Прошел месяц.

Анна стояла в душном кабинете маленькой логистической фирмы "Вектор". Из окна открывался вид на ржавые гаражи и бесконечные ряды фур.

За столом сидел Артем. Он стал еще бледнее, его движения были вялыми, механическими. Он подписывал накладные, даже не читая их.

– Кира, где счета за прошлый квартал? – глухо спросил он.

Кира, одетая в простой, почти дешевый костюм, подошла к нему и молча положила папку на стол. Она больше не была правой рукой вице-президента. Теперь она была нянькой при сломленном принце. Она посмотрела на Анну, стоявшую в углу, и в этом взгляде было столько концентрированной ненависти, что воздух, казалось, должен был заискриться.

Офис логистической компании "Вектор"располагался в промзоне на окраине. Здесь не было панорамных окон, только пыльные жалюзи и гул тяжелых грузовиков за стеной.

Она была под защитой Варшавского-старшего. У неё была квартира, была мастерская, была сытая мать. Но каждый раз, когда она доставала из кармана зажигалку Дамиана, она чувствовала, как металл жжет кожу.

Варшавский выполнил свои условия. Но Анна знала, что она – наживка. Виктор Алексеевич всё еще ждал, когда за этой идеальной женой придет тот, кто разрушил его жизнь в Мурманске. И она ждала тоже.

Будни Анны в Москве теперь напоминали реставрацию разбитой вазы. Внешне всё выглядело целым, но трещины, замазанные золотом Варшавского, проступали при каждом движении.

Это была жизнь в режиме тихого омута.

Её новая мастерская располагалась в тихом переулке на Остоженке – в квартире, которую Варшавский выделил ей "для вдохновения". Здесь было много света, но этот свет казался стерильным.

Анна проводила здесь по шесть часов в день. Она больше не заливала полы краской. Её движения стали расчетливыми, почти хирургическими. На холстах теперь оживали не монстры Мурманска, а пустота. Она рисовала бесконечные заснеженные поля, сквозь которые проглядывали очертания ржавых рельсов.

Дважды в неделю они с Артемом выходили в свет. Это было условием Виктора Алексеевича – картинка должна быть идеальной.

Они выбирали маленькие, закрытые рестораны, где их никто не беспокоил.

Артем почти не говорил. Он медленно резал стейк, глядя в одну точку. Его пугал шум города и резкие звуки. Он стал тихим, покорным и бесконечно скучным.

Кира часто ждала их в машине или в офисе, и её невидимое присутствие ощущалось как холодный сквозняк.

За столом Артем вдруг коснулся её руки. Его пальцы были сухими и безжизненными.

– Тебе удобно в новой квартире? – спросил он, словно заученную фразу.

– Да, Артем. Там тихо.

– Тишина – это хорошо, – он горько усмехнулся. – Жаль только, что в этой тишине слишком громко слышно, как мы оба гнием.

Раз в неделю Анна навещала мать. Та теперь жила в двухкомнатной квартире в сталинском доме. Это была хорошая квартира, но после особняка она казалась матери конурой.

Мать не изменилась – она всё так же пила чай из уцелевшего сервиза и жаловалась на невоспитанность соседей. Она не спрашивала Анну о чувствах. Она спрашивала о том, когда Варшавский-старший решит вопрос с отцом.

Отец передавал из СИЗО короткие, сухие записки. Он просил держаться Виктора. Это было его единственное завещание.

Анна жила в безопасности, но эта безопасность была пластмассовой. Она знала, что за ней следят. Охранники Варшавского, вежливые и незаметные, всегда были рядом.

Вечерами она садилась у окна, доставала зажигалку Дамиана и просто слушала её щелчок. Это был единственный звук в Москве, который не был фальшивым. Она знала, что он не придет спасать её. Он придет, чтобы закончить то, что начал. И она готовилась к этому, пряча свои истинные чувства за слоями дорогого шелка и масляной краски.

***

Вечер в "Erwin"был пропитан запахом устриц и ледяного шампанского. За панорамным окном Москва-река лениво несла свои черные воды, отражая неоновые огни Сити – тех самых башен, которые когда-то принадлежали их отцам, а теперь смотрели на них как на чужаков.

Артем сидел напротив, безупречно повязанный галстук казался удавкой. Он медленно крутил в руках бокал, глядя на игру света в хрустале. Тишина между ними была такой плотной, что её можно было резать ножом для стейка.

– Артем, – Анна отложила вилку. Металл звякнул о фарфор слишком резко. – Мы играем в эту семью уже месяц. Улыбаемся твоему отцу, навещаем мою мать. Но есть кое-что, что не вписывается в этот сценарий.

Артем поднял на неё глаза. В них не было страха, только бесконечная, выжженная усталость.

– И что же это, Анна?

– Кира, – она произнесла это имя тихо, но оно повисло над столом как гильотина. – Она в твоем кабинете с восьми утра до полуночи. Она приносит тебе чай, она знает, какие таблетки ты пьешь от бессонницы, она смотрит на меня так, будто я воровка в её собственном доме. Что у вас с ней на самом деле?

Артем не отвел взгляда. Он медленно поставил бокал и подался вперед. В тусклом свете ресторана его лицо казалось маской, но губы едва заметно дрогнули.

– Кира – единственная, кто не ушел, когда здание рухнуло, – произнес он, и его голос стал вкрадчивым, почти интимным. – Мой отец ценит её за лояльность. Мои партнеры – за профессионализм. Но я… – он сделал паузу, и Анна почувствовала, как по спине пробежал холод. – Я ценю её за то, что она единственная, кто знает меня настоящего. Не того «принца», которого ты видела в Мурманске. А того сломленного человека, который сидит сейчас перед тобой.

Он накрыл ладонью руку Анны. Его пальцы были сухими и горячими.

– Знаешь, Анна, в Мурманске, когда полярная ночь становилась невыносимой, только её присутствие давало мне ощущение, что я еще дышу. Она не просто секретарша. Она – мой кислород в этом вакууме. Ты рисуешь свои картины, пытаясь найти в них смысл, а она… она и есть мой смысл. Твой отец купил тебе меня, мой отец купил мне тебя. Но Киру… Киру нельзя купить. Её можно только заслужить своим падением.

Анна смотрела на него и понимала всё. Это не была интрижка за спиной. Это была глубокая, болезненная созависимость двух людей, запертых в одной клетке. Артем не любил Киру так, как пишут в романах – он нуждался в ней как в костыле. И Кира наслаждалась этой властью над его слабостью.

– Значит, я здесь – лишь для протокола? – спросила Анна, не убирая руки.

– Ты – наша безопасность, – Артем грустно улыбнулся. – Пока ты со мной, мой отец спокоен. Пока ты со мной, Кира может быть рядом. Мы все – заложники этой сделки, Анна. Просто у Киры в этом раскладе самая честная роль. Она любит того, кого все остальные давно презирают.

Он убрал руку и снова взялся за бокал. Разговор был окончен. Ответ был дан – скрыто, между строк, в каждом жесте и вздохе. Артем признался, что его сердце принадлежит женщине, которая подает ему папки с документами, а Анне остается лишь роль красивой тени в его разрушенной жизни.

В следующее мгновение Анна почувствовала чей-то взгляд.

Это был не просто взгляд – это было физическое давление, от которого волоски на затылке встали дыбом. В "Erwin"всегда было много людей, но этот взгляд прошивал насквозь, отделяя их столик от остального зала, словно скальпелем.

Анна медленно, стараясь не выдать дрожи, повернула голову.

В дальнем конце зала, у самой барной стойки, в густой тени от массивной колонны стоял человек. На нем была простая темная куртка, которая выглядела вызывающе дешево среди шелков и кашемира московской публики. Он не пил, не ел и не скрывался.

Это был Дамиан.

Он стоял, прислонившись к стене, и наблюдал. Его лицо оставалось непроницаемым, но в полумраке ресторана глаза Дамиана казались двумя провалами, в которых горел холодный, расчетливый огонь. Он выглядел здесь как призрак Мурманска, пришедший забрать долг.

Артем, заметив перемену в лице Анны, проследил за её взглядом. Он замер. Бокал в его руке дрогнул, и капля красного вина сорвалась на белоснежную скатерть, расплываясь кровавым пятном.

– Он здесь… – выдохнул Артем. Его голос сорвался, превратившись в жалкий шепот. – Отец говорил, что его убрали. Он обещал, что Лермана больше нет.

Дамиан медленно отделился от колонны. Он не пошел к ним. Вместо этого он просто замер, засунув руки в карманы кожаной куртки. В суете престижного ресторана его неподвижность казалась вызовом, чужеродным пятном на фоне мелькающих официантов. Он едва заметно кивнул Анне – коротко, по-хозяйски, ни капли не смущенный вниманием публики. В этом жесте было всё. И холодный блеск в глазах, и застарелый шрам на щеке, который при свете люстр стал отчетливее. Словно он никогда и не уходил из её жизни.

В следующую секунду к Дамиану направились двое охранников – его вид слишком явно диссонировал с холеной публикой ресторана. Но Дамиан даже не удостоил их взглядом. Он развернулся и спокойно вышел через боковую дверь, оставив после себя лишь ледяной шлейф неизбежности и звенящий ужас в глазах Артема.

– Нам нужно уходить, – Артем лихорадочно вскочил, чуть не опрокинув стул. – Анна, вставай. Мы едем домой. Сейчас же.

Анна поднялась, но её движения были медленными, механическими. Дамиан не пришел её спасать. Он пришел показать, что защита Варшавского – это дырявый зонт под арктическим ливнем.

Когда они вышли на парковку, Кира уже ждала у машины. Она мгновенно считала состояние Артема – его бледность, его дрожащие руки.

– Что случилось? – она шагнула к нему, игнорируя Анну. – Артем, на тебе лица нет.

– Он был там, Кира, – Артем практически завалился на заднее сиденье. – Лерман. Он смотрел на нас.

Кира замерла. Её лицо на мгновение превратилось в маску из белой кости. Она резко повернулась к Анне, и в её глазах вспыхнула такая яростная подозрительность, что Анне захотелось отступить.

– Ты знала? – прошипела Кира. – Ты привела его сюда?

Анна посмотрела на неё в упор. Впервые она почувствовала превосходство над этой идеальной женщиной. Кира боялась. Она боялась Дамиана так же сильно, как Артем, потому что знала, что он – тот, кто может разрушить их маленький, хрупкий мирок в одним движением руки.

– Я просто ужинала с мужем, Кира, – спокойно ответила Анна. – А вот почему ваша хваленая служба безопасности пропускает призраков в закрытые рестораны – это вопрос к тебе.

Анна села в машину и закрыла дверь. Она знала, что эта ночь будет длинной.

***

Кира не просто вошла в кабинет – она ворвалась в него, захлопнув дверь с таким звуком, будто заколачивала крышку гроба. Артем сидел за столом, вцепившись пальцами в край столешницы. В полумраке, освещенном только синим светом монитора, он выглядел как призрак собственного прошлого.

– Ты видел его, Артем? Ты действительно его видел? – голос Киры вибрировал от сдерживаемой ярости. Она сорвала с шеи шарф и бросила его на кресло. – Твой отец клялся, что Лерман ликвидирован.

– Он был там, Кира, – Артем поднял на неё пустой, остекленевший взгляд. – Он смотрел на меня так, словно я уже труп. Он… он не нападал. Он просто присутствовал. Как тень.

Кира подошла к столу и рывком развернула к себе монитор с камерами наблюдения у дома. По экранам бежала серая рябь.

– Служба безопасности просмотрела записи ресторана. Его нет ни на одной камере. Словно он – цифровой шум. Ты понимаешь, что это значит? Он не просто охранник. У него оборудование, у него поддержка. И он здесь ради неё.

Она резко обернулась к двери, за которой в глубине коридора скрылась Анна.

– Она – его маяк, Артем! – Кира почти кричала, переходя на шипение. – Пока она здесь, он будет кружить вокруг этого дома, как акула. Она знает больше, чем говорит.

Артем медленно встал. Он подошел к Кире и взял её за плечи. Его руки всё еще дрожали, но в этом жесте была та самая болезненная привязанность, о которой он говорил Анне в ресторане.

– Кира, успокойся. Мой отец усилит охрану завтра. Мы… мы под защитой.

Кира горько усмехнулась и прижалась лбом к его плечу. Это был редкий момент её слабости, скрытый от всех.

– Твой отец защищает свои активы, Артем. А Лерману нужны наши головы. Если Анна приведет его сюда, я не успею тебя вытащить. Ты понимаешь это? Я вытащила тебя из Мурманска, я создала тебе эту фальшивую жизнь в "Векторе", но я не смогу воевать с призраком.

Она отстранилась и посмотрела ему в глаза.

– Нам нужно забрать у неё те коды. Окончательно. Без условий твоего отца. Если у нас будут деньги, мы сможем исчезнуть сами. Без твоей семьи, без её отца. Только ты и я. Где-нибудь, где нет снега и этого проклятого железа.

Артем промолчал. Он смотрел в окно, где в ночной Москве мигали огни. Он знал, что Кира права. Но он также знал, что Анна никогда не отдаст коды добровольно.

– Она не отдаст их, Кира. Она ждет его. Она верит, что он её спасет.

– Тогда нам придется сделать так, чтобы спасать было некого, – Кира выпрямилась, и её лицо снова стало холодным и деловым. – Я установлю в её мастерской дополнительные датчики. Если он появится – мы узнаем первыми. И в этот раз, Артем, я не буду спрашивать разрешения у твоего отца.

***

Анна заперлась в ванной. В этом стерильном пространстве, где каждый звук отражался от кафеля, она чувствовала себя в относительной безопасности. Она медленно вытряхнула содержимое сумочки на мягкий пушистый коврик.

Среди помады, пудреницы и чеков лежал маленький, сложенный вчетверо обрывок плотной бумаги. Он пах не цветами и не дорогим рестораном. От него исходил едва уловимый, но отчетливый запах оружейной смазки и холодного ветра.

Она развернула его. Почерк Дамиана – острый, хищный, почти прорезающий бумагу:

«Спектакль затягивается, принцесса. Твой муж и его тень только что решили, что ты им больше не нужна. Сегодня. В два часа ночи. Мастерская.»

Анна почувствовала, как по спине пробежал электрический разряд. Она посмотрела на свои руки – они больше не дрожали. В ней проснулась та самая холодная ярость, которая накрыла её в Мурманске.

Кира и Артем в соседнем кабинете сейчас обсуждают её смерть как необходимую издержку. Отец Артема ждет её покорности. А Дамиан… Дамиан предлагает ей хаос.

Она подошла к зеркалу. Удалила помаду, стерла с лица маску идеальной жены Варшавского. Теперь в отражении на неё смотрела женщина, которая прожила тысячи жизней в полярной ночи.

Анна достала зажигалку и поднесла пламя к записке. Бумага вспыхнула мгновенно, превращаясь в черный пепел, который она смыла в раковину.

В коридоре послышались шаги Киры – четкие, сухие, контролирующие. Она остановилась у двери ванной.

– Анна Михайловна, вы скоро? Артем Викторович просил напомнить о завтрашнем визите к врачу. Вам нужно выспаться.

– Уже выхожу, Кира, – спокойно ответила Анна. – Скажи Артему, что я сегодня лягу в мастерской. Мне нужно закончить картину. Слишком много вдохновения после ужина.

Она услышала, как Кира помедлила, прежде чем уйти. Анна знала, что Кира ей не поверила. Но это было уже неважно. До двух часов ночи оставалось три часа. Самых длинных и тихих часа в её жизни.

***

Тишина в квартире была неестественной. Анна сидела в мастерской, не включая верхний свет – только слабая настольная лампа отбрасывала длинные тени на недописанный холст. Она слышала, как за стеной, в глубине квартиры, затихли последние звуки. Артем и Кира закончили свой разговор.

Она знала, что Кира не спит. Она, скорее всего, сидит в гостиной или в кабинете, глядя в мониторы системы наблюдения.

Анна подошла к панорамному окну. Тяжелая дизайнерская рукоять провернулась плавно и почти беззвучно. Снаружи Москва дышала серым смогом и глухим, многослойным гулом проспектов.

Внизу, во дворе, на секунду мигнули фары автомобиля. Короткий сигнал, который понял бы только тот, кто ждет.

Анна замерла, сжимая в руке зажигалку. В этот момент она услышала, как в коридоре, прямо за дверью мастерской, скрипнула половица. Кира была там. Она стояла и слушала, дышит ли Анна.

Анна замерла, чувствуя, как ледяной сквозняк из приоткрытого окна лизнул её лодыжки. Ручка двери медленно, с едва слышным щелчком, поползла вниз.

Анна не обернулась. Она схватила кисть и сделала вид, что вглядывается в темный холст, подсвеченный лишь слабой лампой. Дверь открылась на несколько сантиметров. В полоске света из коридора возник силуэт Киры.

Она стояла в проеме, как хищная птица, сканируя комнату своим холодным, аналитическим взглядом. Кира искала несоответствия. Лишнюю тень, шорох, запах чужого табака. Её взгляд скользнул по зашторенному углу, по тяжелым складкам ткани на мольберте, по затылку Анны.

– Вы еще не спите, Анна Михайловна? – голос Киры прозвучал как сухой хруст веток под снегом. – Артем Викторович беспокоится. В мастерской слишком холодно.

– Я люблю холод, Кира. Он помогает не заснуть, – Анна ответила, не поворачивая головы. Её голос был ровным, хотя сердце колотилось где-то в горле. – Иди спать. Я закончу этот слой и лягу.

Кира помедлила. Она чувствовала, что в комнате что-то не так. Окно было прикрыто плотной шторой. Тени в углах были неподвижны.

– Доброй ночи, – сухо бросила Кира.

Дверь закрылась. Анна услышала, как её шаги – четкие, военные – удаляются по коридору, а затем щелкает замок в кабинете Артема. Кира ушла, но Анна знала, что она не уснет. Она будет сидеть перед мониторами, гадая, что же её так насторожило.

Анна выждала ровно минуту. Тишина в квартире стала звенящей.

Внезапно штора за её спиной колыхнулась. Это не был ветер. Это было движение чего-то тяжелого и бесшумного. Из густой тени отделился силуэт.

Дамиан.

Он возник так, словно соткался из самого ночного воздуха Москвы. На нем была черная штурмовая куртка, на лице – налет дорожной пыли и копоти. Он не произнес ни слова. Он просто стоял в паре шагов, и от него исходил тот самый жар живого человека, который она помнила по Мурманску.

Он протянул руку и накрыл ладонью её пальцы, всё еще сжимающие кисть.

– У неё хороший слух, – прошептал он ей в самое ухо. – Но она ищет человека, а не призрака.

Анна медленно повернулась к нему. В полумраке его глаза блестели, как антрацит.

– Она хочет убить меня, Дамиан. И Артем. Они думают, что это их единственный выход.

Дамиан едва заметно усмехнулся. Он достал из внутреннего кармана тонкое электронное устройство – считыватель.

– Значит, мы дадим им этот выход. Только он приведет не туда, куда они планируют. Коды у тебя?

– Зачем они тебе, Дамиан? Ты ведь сказал, что месть свершилась.

Он поднял на неё взгляд. В нем застыло отражение всех полярных ночей Мурманска.

– Месть свершится, когда они не смогут купить себе даже глоток воды в СИЗО, Анна. Я хотел, чтобы они почувствовали, каково это – быть никем. Каково это, когда у тебя нет ничего, кроме железного жетона на шее.

– И ты уйдешь? Опять? – её голос сорвался.

Дамиан взял её за руки. Холод металла считывателя обжег кожу.

– Если я заберу это, они перестанут смотреть на тебя. Ты станешь им неинтересна. Ты сможешь рисовать, Анна. Настоящие картины. В тишине.

Дамиан держал считыватель, и в тусклом свете лампы прибор поблескивал холодным антрацитом. Анна медленно протянула ему флешку, спрятанную в полом корпусе одной из старых кистей.

Экран прибора вспыхнул синим. Процентная полоса загрузки медленно поползла вперед. 2%… 5%…

– А если Кира войдет сейчас? – Анна оглянулась на дверь. – Она знает, что ты здесь. Она чувствует.

– Кира – профессионал, – Дамиан не отрывал взгляда от монитора. – Но она играет по правилам Варшавского. А я играю по правилам тех, кто Варшавского уже списал. У нас есть четыре минуты.

Синий свет считывателя пульсировал, отражаясь в расширенных зрачках Анны. 12%… 15%… Файлы были тяжелыми, зашифрованными двойным каскадом, который Дамиан взламывал прямо сейчас.

Звук за дверью – сухой, металлический щелчок – заставил время замереть. Анна рванулась к двери, но Дамиан перехватил её за пояс, прижав к себе спиной.

– Тихо, – выдохнул он ей в затылок. – Она не войдет. Пока не поймет, что я закончил.

Кира стояла по ту сторону дубового полотна. Анна видела её тень в щели под дверью. Кира не была глупой. Она знала, что Дамиан внутри. Она знала, что он делает. Но она также знала, что если она ворвется сейчас, процесс передачи может прерваться, и деньги исчезнут в цифровом небытии навсегда.

– Дамиан… – прошептала Анна. – Кто они? Те, кому ты это отдаешь?

Дамиан на мгновение замер. Он посмотрел на монитор, где цифра сменилась на 28%.

– Это просто работа. Тебе не нужно знать имена тех, кто чистит этот город. Для тебя их нет. И никогда не было.

Он отпустил Анну и быстро достал из кобуры пистолет, положив его на стол рядом со считывателем.

– Когда полоса дойдет до конца, – прошептал он, – Кира откроет дверь. Она не будет стрелять сразу, ей нужен код. В этот момент ты должна уйти за штору. К окну.

– А ты?

– А я закончу свой контракт, – Дамиан усмехнулся той самой улыбкой, от которой Анне в Мурманске становилось холодно. – Я обещал твоему отцу, что здание запоет. Пришло время последнего аккорда.

В коридоре послышался голос Артема. Он был приглушенным, испуганным:

– Кира, что ты делаешь? Зачем тебе оружие?

– Заткнись, Артем! – резкий шепот Киры разрезал тишину. – Если мы не заберем это сейчас, завтра нас найдут в канаве. Стой здесь и не мешай.

42%… 50%…

За дверью послышался скрежет ключа в замке. Кира решила не ждать.

Синий экран устройства отражался в глазах Дамиана, делая их похожими на два электрических разряда.

– Что это за звук, Дамиан? – прошептала Анна, глядя на прибор. Из динамика считывателя доносился едва слышный, высокочастотный писк, похожий на ультразвук.

– Это звук того, как Варшавский становится нищим, – Дамиан не отрывал взгляда от двери. – Прибор ломает их протокол безопасности. Сейчас на пульте у Киры должны гореть все красные лампы. Она знает, что мы выкачиваем их черную кассу.

– 68%… – Анна видела, как медленно ползет полоса. – Она войдет. У неё оружие.

– Она не выстрелит в прибор, – Дамиан проверил обойму пистолета, не глядя на него. – Для неё этот черный кирпич сейчас дороже жизни Артема. Если она его разобьет, коды сгорят навсегда.

Дверь распахнулась. Кира стояла на пороге. В правой руке – компактный "Глок", направленный в грудь Дамиана. В левой – планшет, на котором красным мигала надпись: "НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ДОСТУП. УТРАТА АКТИВОВ".

За её спиной, в тени коридора, маячил Артем. Он выглядел так, будто его сейчас вырвет. Его руки дрожали, он смотрел на Анну с ужасом и какой-то жалкой обидой.

– Положи прибор на стол, Лерман, – голос Киры был абсолютно лишен эмоций. Это был голос профессионального убийцы. – Медленно. Если полоса дойдет до конца, я прострелю ей голову. Ты не успеешь его спрятать.

Дамиан даже не вздрогнул. Он продолжал держать считыватель так, чтобы Кира видела экран.

– 75%, Кира, – произнес он. – Ты же знаешь, как работает этот девайс. Если я нажму отмену сейчас, счета самоликвидируются. Никто не получит ничего. Ни ты, ни твой Артем, ни твои хозяева. Мы все останемся в этом дерьме навсегда.

– Ты не нажмешь, – Кира прищурилась, палец на курке напрягся. – Тебе тоже нужны эти деньги. Ты не для того гнил в Мурманске, чтобы уйти с пустыми руками.

Анна чувствовала, как сердце Дамиана бьется под его курткой – ровно, тяжело. Он не боялся. Он ждал.

– Мне нужны не деньги, Кира. Мне нужна тишина, – Дамиан сделал полшага вперед, закрывая Анну полностью. – Артем, скажи своей цепной псалии, чтобы она опустила ствол. Или ты хочешь провести остаток жизни, объясняя отцу, почему ты потерял его последний миллиард?

Артем всхлипнул.

– Кира… Кира, может, договоримся? Пусть забирает часть, только…

– Заткнись, Артем! – отрезала Кира, не сводя глаз с Дамиана. – Дамиан, клади его. Сейчас.

Синий свет считывателя стал ослепительно ярким, заливая комнату мертвенным неоном. Звук высокого писка сменился низким, вибрирующим гулом – прибор завершал соединение со спутником.

Кира видела цифры на экране. Её палец на спусковом крючке побелел. Она понимала, что через три секунды она станет не просто секретаршей разорившегося принца, а свидетелем краха всей своей жизни.

– Дамиан! Стой! – закричала она, теряя ледяное спокойствие. – Если ты нажмешь "подтвердить", Варшавский найдет тебя в любой точке планеты! Ты не жилец!

– Он уже старик, Кира, – Дамиан даже не моргнул. Его голос был спокоен, как приговор. – А старики без зубов не кусаются. Без этих денег он – просто мешок с костями.

99%…

Артем внезапно сделал шаг вперед, протягивая руку к Анне.

– Анна, останови его! Скажи ему! Если деньги уйдут, нас всех убьют! Мой отец не прощает потерь!

Анна посмотрела на Артема. В этом свете он выглядел жалко – маленькая тень большого человека. Она перевела взгляд на Дамиана. Он ждал. Он не нажимал последнюю кнопку, давая ей секунду решить.

– Жми, Дамиан, – прошептала она. – Пусть это здание рухнет до конца.

100%.

Экран считывателя на мгновение стал абсолютно белым. Короткий, сухой щелчок внутри прибора – и всё стихло. Писк прекратился. Гул исчез.

На планшете Киры вспыхнуло финальное сообщение: "СЧЕТ АННУЛИРОВАН. ДОСТУП ЗАПРЕЩЕН".

Тишина, наступившая в мастерской, была страшнее любого взрыва. Кира медленно опустила пистолет. Её рука безвольно повисла вдоль тела. Она смотрела на пустой экран планшета так, словно там была её собственная кардиограмма с прямой линией.

– Ты это сделал… – выдохнула она. – Ты нас уничтожил.

В замкнутом пространстве мастерской выстрел прозвучал как взрыв гранаты. Вспышка на мгновение ослепила Анну.

Дамиан ждал этого. В ту самую долю секунды, когда плечо Киры дернулось, он резко, всем весом, толкнул массивный дубовый мольберт, стоявший между ними.

Тяжелая рама с неоконченным холстом Анны рухнула, приняв удар на себя. Пуля с сухим треском вошла в дерево, разрывая холст. Щепки и клочья сухой краски брызнули в стороны, как костлявая шрапнель.

Артем вскрикнул и упал на колени, закрывая голову руками. Он был раздавлен этим звуком, этим запахом пороха.

Кира попыталась выстрелить второй раз, но Дамиан уже был рядом. Он перехватил её запястье коротким, профессиональным движением. Пистолет со звоном упал на пол.

– Хватит, Кира, – голос Дамиана был пугающе тихим. – Ты проиграла. Пуля не вернет тебе счета. Она только добавит тебе лишних двадцать лет, которых у тебя нет.

Кира обмякла в его руках. Вся её стальная уверенность вытекла вместе с этим выстрелом. Она посмотрела на разорванный холст, на дыру в центре картины, и вдруг начала смеяться – горьким, надрывным смехом, переходящим в икоту.

– Ты убил её… – прошептала она, глядя на картину. – Ты убил всё, что она рисовала. Мы все мертвы, Артем. Слышишь? Мы просто еще ходим.

Дамиан отпустил её и подошел к Анне. Она стояла у стены, прижав руки к груди. В ушах всё еще звенело, а на щеке горела свежая царапина от древесной щепки.

– Ты цела? – он коснулся её лица.

Анна кивнула, глядя на дыру в своей картине.

– Уводи её, Артем, – бросил Дамиан через плечо. – Пока я не вспомнил, что мой контракт не запрещает мне отвечать на огонь.

Артем попятился к двери, увлекая за собой оцепеневшую Киру. Они уходили быстро, почти бегом, растворяясь в темноте коридора своей когда-то роскошной квартиры.

Дамиан повернулся к окну.

– Нам нужно уходить.

– Куда? – спросила Анна.

– Туда, где лед еще крепкий, – Дамиан протянул ей руку. – В Петербурге у нас есть пара часов. Потом мы исчезнем.

Они спускались по пожарной лестнице, и каждый металлический лязг под ботинками отзывался в груди Анны эхом того самого "пения"железа. Москва внизу казалась бездонным колодцем, залитым серым неоном, но теперь этот город больше не имел над ней власти. Все нити были обрезаны одним выстрелом Киры.

Глава 9

Черный внедорожник ждал в тени раскидистых лип. Дамиан почти затолкнул её на пассажирское сиденье, захлопнул дверь и мгновенно рванул с места, не включая фар, пока они не покинули пределы двора.

В салоне пахло кожей, порохом от его куртки и тем самым честным, холодным ветром.

Дамиан бросил на неё быстрый, тяжелый взгляд. Он видел, как она сжимает в кулаке стальную зажигалку.

– Посмотри на неё

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.