ЖЕРЕБЁНОК

Михаил Шолохов

Станица Популярная Классика

станица-киев

Обложка и художественное оформление:

Екатерина Шевченко

СТАНИЦА-КИЕВ

Харьковское шоссе, 160-А, к. 87,

Киев, 02091.

e-mail: spt2109@gmail.com

www.stanitsa-kiev.com

ISBN 978-5-8218-0042-0 © Stanitsa-Kiev Ltd, 2025

Среди белого дня возле навозной кучи, густо облепленной изумрудными мухами, головой вперёд, с вытянутыми передними ножонками выбрался он из мамашиной утробы и прямо над собою увидел нежный, сизый, тающий комочек шрапнельного разрыва, воющий гул кинул его мокренькое тельце под ноги матери. Ужас был первым чувством, изведанным тут, на земле. Вонючий град картечи с цоканьем застучал по черепичной крыше конюшни и, слегка окропив землю, заставил мать жеребёнка — рыжую Трофимову кобылицу — вскочить на ноги и снова с коротким ржаньем привалиться вспотевшим боком к спасительной куче.

В последовавшей затем знойной тишине отчётливей зажужжали мухи, петух, по причине орудийного обстрела не рискуя вскочить на плетень, где-то под сенью лопухов разок-другой хлопнул крыльями и непринуждённо, но глухо пропел. Из хаты слышалось плачущее кряхтенье раненого пулемётчика. Изредка он вскрикивал резким осипшим голосом, перемежая крики неистовыми ругательствами. В палисаднике на шелковистом багрянце мака звенели пчёлы. За станицей в лугу пулемёт доканчивал ленту, и под его жизнерадостный строчащий стук, в промежутке между первым и вторым орудийными выстрелами, рыжая кобыла любовно облизала первенца, а тот, припадая к набухшему вымени матери, впервые ощутил полноту жизни и неизбывную сладость материнской ласки.

Когда второй снаряд жмякнулся где-то за гумном, из хаты, хлопнув дверью, вышел Трофим и направился к конюшне. Обходя навозную кучу, он ладонью прикрыл от солнца глаза и, увидев, как жеребёнок, подрагивая от напряжения, сосёт его, Трофимову, рыжую кобылу, растерянно пошарил в карманах, дрогнувшими пальцами нащупал кисет и, слюнявя цигарку, обрёл дар речи:

— Та-а-ак… Значит, ожеребилась? Нашла время, нечего сказать. — В последней фразе сквозила горькая обида.

К шершавым от высохшего пота бокам кобылы прилипли бурьянные былки, сухой помёт. Выглядела она неприлично худой и жидковатой, но глаза лучили горделивую радость, приправленную усталостью, а атлáсная верхняя губа ёжилась улыбкой. Так, по крайней мере, казалось Трофиму. После того как поставленная в конюшню кобыла зафыркала, мотая торбой с зерном, Трофим прислонился к косяку и, неприязненно косясь на жеребёнка, сухо спросил:

— Догулялась?

Не дождавшись ответа, заговорил снова:

— Хоть бы в Игнатова жеребца привела, а то чёрт его знает в кого… Ну, куда я с ним денусь?

В темноватой тишине конюшни хрустит зерно, в дверную щель точит золотистую россыпь солнечный кривой луч. Свет падает на левую щёку Трофима, рыжий ус его и щетина бороды отливают красниною, складки вокруг рта темнеют изогнутыми бороздами. Жеребёнок на тонких пушистых ножках стоúт, как игрушечный деревянный конёк.

— Убить его? — Большой, пропитанный табачной зеленью палец Трофима кривúтся в сторону жеребёнка.

Кобыла выворачивает кровянистое глазное яблоко, моргает и насмешливо косится на хозяина.

* * *

В горнице, где помещался командир эскадрона, в тот вечер происходил следующий разговор:

— Примечаю я, что бережётся моя кобыла, рысью не перебежит, намётом не могú, опышка её душит. Доглядел, а она, оказывается, сжерéбанная… Так уж береглась, так береглась... Жеребчик-то масти гнедоватой… Вот… — рассказывает Трофим…