Линад Ядинов
Спасение ценой крови - Красный джентльмен

Пролог - Начало

Пробуждение мира

Всё началось задолго до того, как люди научились складывать свою память в слова, царапать её на камне и передавать дальше, как огонь от факела к факелу. Тогда мир был моложе, грубее, ближе к зверю, чем к человеку. Он пах сырой землёй, кровью, дымом костров и страхом перед ночью. Леса казались бесконечными, моря - бездонными, горы - живыми. И в этом мире, полном холода, голода и первобытного ужаса, иногда - крайне редко, раз в поколение, а то и реже - в отдельных людях вспыхивали искры, чужие всему окружающему.

Никто не знал, откуда они брались. Дар ли богов, которым люди тогда придумывали тысячи лиц и имён. Насмешка ли судьбы. Проклятие крови. Ошибка самой природы. Или нечто ещё более древнее - такое, для чего у человека не было и до сих пор нет слов. Но стоило этой искре зажечься, и обычный, ничем не примечательный человек переставал быть обычным. Мир больше не подчинялся ему до конца - и в то же время начинал слушаться там, где не должен был.

Чаще всего искра проявлялась у женщин.

Так было не везде и не всегда, но достаточно часто, чтобы это заметили ещё в те времена, когда понятия «статистика» не существовало. В глухих деревнях Европы, где люди молились то святым, то деревьям, то тому, что оставалось от древних богов в памяти старух, рождались девушки, от одного плача которых шёл дождь над иссохшими полями. В ледяных лесах Скандинавии женщины с белыми от холода руками останавливали метель, укрывая поселения от зимней смерти. В шумных переулках Византии одна лишь шёпотом могла усыпить человека или заставить его забыть собственное имя. В бескрайних степях Азии рождались те, кто чувствовал табуны за много вёрст, как будто слышал биение тысяч копыт через землю. В тропической Африке женщины, отмеченные искрой, лечили лихорадку одним прикосновением, а в высокогорьях Анд умирающих возвращали с порога, будто уговаривали душу ещё немного задержаться в теле.

Одна могла одним вздохом вызвать тучи и спасти урожай от засухи. Другая - заживить язвы, перед которыми отступали и молитвы, и отвары, и знахари. Третья заставляла огонь в очаге танцевать под тихий напев. Четвёртая видела чужие мысли так же ясно, как хозяйка видит предметы у себя на столе. Пятая умела говорить с животными - или, по крайней мере, людям так казалось, когда волки не трогали её в лесу, а птицы слетались к её рукам.

Сначала их боготворили.

Люди всегда тянутся к чуду, пока оно кажется им полезным. Им приносили молоко, мёд, хлеб, украшения, шкуры, золотые монеты, если те были. Для них строили святилища, им пели песни, их называли то избранными, то святыми, то ведьмами, то дочерьми неба. Но благоговение - чувство недолговечное. Оно почти всегда живёт рядом со страхом. А страх неизбежно побеждает, когда чудо перестаёт быть понятным.

Стоило дождю пойти не вовремя, ребёнку умереть, скоту пасть, реке выйти из берегов или чуме прийти в город, как та, кому вчера приносили подношения, становилась виновной. Чудо слишком легко превращается в ересь, когда людям нужен виноватый.

И тогда их жгли.

Костры горели веками. В Европе - на площадях, под звон колоколов и шёпот молитв, с педантичной жестокостью инквизиции, которая умела оформлять ужас как служение добру. В северных землях - у каменных кругов и в деревнях, где старики бормотали, что так велели предки. В степях - у костров кочевников, где суд был коротким, а расправа быстрой. В племенах - под гортанные крики шаманов, объявлявших очищение. Их топили, вешали, забивали камнями, душили в погребах, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Иногда в последние секунды - уже задыхаясь от дыма, чувствуя, как кожа лопается от жара, - обречённые выплёскивали наружу всю накопленную силу. Тогда небо над городом раскалывалось ледяным вихрем. Тогда молния, призванная агонией, била так точно, будто сама справедливость на миг нашла себе путь. Тогда пламя в костре вдруг разворачивалось обратно и пожирало палачей быстрее, чем жертву. Но чаще чуда не происходило. Большинство просто умирало. Искра гасла вместе с дыханием, вместе с криком, вместе с телом, рассыпаясь в пепел и золу.

Мужчины проявлялись реже.

Их сила, как замечали те, кто хоть что-то пытался понять, чаще была не столь яркой, но более скрытной и изощрённой. Один поднимал взглядом телегу, доверху гружённую камнем, и делал это так, будто лениво отодвигал табурет. Другой растворялся в тени, становясь её частью. Третий видел чужие сны на расстоянии. Четвёртый мог внушить собеседнику нужную мысль так мягко, что тот принимал её за свою собственную. Пятый чувствовал ложь на вкус и потому быстро становился либо пророком, либо палачом.

Они выживали чаще. Не потому, что были сильнее. А потому, что раньше понимали: миру нельзя показывать всё, на что ты способен. Женщин чудо выделяло. Мужчин - прятало. Они скрывались в монастырях, становились лекарями, кузнецами, советниками, придворными астрологами, писцами, шаманами, алхимиками. Иногда их сила обрастала легендами, но чаще растворялась в чужих объяснениях. Умный знахарь. Удачливый воин. Чересчур проницательный судья. Не более.

Так шли века.

Одарённые - или, как их называли в разные эпохи, отмеченные, проклятые, избранные, дети грома, дети бездны, ведьмы, чудотворцы - жили на краю человеческой истории. Один случай на страну. Два - на поколение. Тень на полях хроник, полузабытое предание, странная заметка в церковной книге, рассказ старой няни, которой никто не верил. Мир не знал, что среди него ходят те, кто однажды сможет этот мир перевернуть.

К XIX веку костры почти погасли.

Не потому, что люди стали добрее. Просто страх сменил форму. Наука дала толпе новые слова, которыми удобно было прикрывать старое непонимание: «аномалия», «психическое расстройство», «массовая истерия», «неизученное явление природы». Тех, кого раньше сжигали, теперь старались изучить. Если повезёт - тихо. Если не повезёт - насильно.

Одарённых больше не вели по площади в цепях. Их прятали в лабораториях, клиниках, санаториях, сумасшедших домах и военных исследовательских центрах, которые на бумаге могли называться как угодно. Врачи в белых халатах оказались ненамного милосерднее палачей в чёрных сутанах. Просто вместо молитв появились шприцы, журналы наблюдений, вскрытия и аккуратно оформленные протоколы. Мир стал современнее. Суть осталась прежней: человек боялся того, что не мог поставить под контроль.

А потом пришёл XX век.

И с ним - эпоха, когда тайна наконец перестала быть тайной для сильных мира сего.

В 1937 году в нацистской Германии всё изменилось окончательно. Немецкое руководство, уже заражённое идеями превосходства, одержимое оккультными теориями, древними рунами, мистикой крови и безумием собственной исключительности, запустило закрытую программу Ahnenerbe - Übermensch. Формально это была ещё одна тайная инициатива внутри нацистской машины. По сути - систематическая охота на одарённых по всей Европе.

Эсэсовские группы вскрывали древние захоронения, скупали церковные архивы, допрашивали монахов, антропологов, сельских старух и архивистов. Они прочёсывали фольклор так же внимательно, как контрразведка проверяет шифры. Их интересовали не легенды сами по себе, а закономерности: повторяющиеся описания чудес, семейные линии, исчезновения, необъяснимые исцеления, свидетельства о людях, которых невозможно было убить обычным способом. И они нашли то, что искали.

Тех немногих, кто уцелел к тому времени.

Кого-то заманили обещаниями, кого-то купили, кого-то запугали, кого-то сломали в подвалах. Многие не пережили первые месяцы экспериментов. Те, кто выжил, стали оружием. Не рыцарями новой эпохи, как хотели видеть их нацистские пропагандисты, а живыми инструментами тоталитарной машины, закованными в дисциплину, страх и кровь.

К 1939 году, когда вермахт пересёк границу Польши, у Германии уже был секретный отряд из двадцати семи одарённых. Их существование не отражалось на картах и не значилось в официальных отчётах. Но там, где они проходили, фронт ломался быстрее, чем позволяла обычная логика войны.

Один из них - оберштурмфюрер СС Маркус, прозванный Молотобойцем, - мог одним тяжёлым взглядом превратить бронетехнику в груду покорёженного металла. Не мгновенно, не эффектно, без огненных вспышек, а страшно, медленно: сталь начинала скрипеть, складываться внутрь, будто гигантская рука сжимала её вместе с экипажем. Другая, фрау Ильза, известная как Стеклянная Маска, плела иллюзии такой силы, что целые колонны могли пройти мимо укреплённого района, не будучи замеченными наблюдателями. А бывший берлинский карманник по кличке Фантом уходил в материю так, словно стены для него были не преградой, а туманом. Он закладывал взрывчатку там, куда не мог проникнуть ни один диверсант: в штабы, спальни, сейфовые комнаты, подземные узлы связи.

Блицкриг опирался не только на танки, авиацию и дисциплину. За его скоростью стояли двадцать семь теней, чьи имена не попадали в газеты.

Когда союзники - сперва британская разведка, а затем американцы и СССР - поняли, что Германия использует не миф, не слух, а настоящее сверхъестественное оружие, по кабинетам власти прокатилась волна паники. Не публичной, конечно. История больших государств не любит признавать, что ею правит ужас. Но именно ужасом были продиктованы следующие решения.

США почти одновременно с ядерной программой запустили проект «Манхэттен-II» - закрытую структуру по поиску и вербовке людей с аномальными способностями. В СССР по приказу Берии возник спецотдел НКВД № 13, куда свозили кого угодно - от деревенских знахарок до заключённых, переживших нечто невозможное в лагерях. Британия развернула программу «Ген», официально не существовавшую никогда. Императорская Япония учредила Отряд Ками, где фанатизм и наука быстро нашли общий язык.

Охота началась по всему миру.

От монастырей Китая до фавел Бразилии. От индийских храмов до австралийского аутбека. От русских деревень, куда цивилизация заглядывала лишь на карте, до колониальных портов Африки. Государства искали искры везде. Кого-то вербовали деньгами и обещаниями. Кому-то давали выбор между службой и смертью. Кого-то ломали в подвалах, пытаясь выбить силу через боль. Кого-то убивали на месте, если считали слишком опасным или слишком неподконтрольным.

К 1943 году одарённые воевали на всех фронтах.

Под Сталинградом, в разрушенных цехах и заваленных кирпичом улицах, сходились бойцы, способные крошить бетон голыми руками или удерживать над собой осколки снарядов, будто невидимый купол. В джунглях Тихого океана американские «Стражи» сталкивались с японскими «Ками», и после таких схваток вода в болотах ещё долго оставалась тёплой, а деревья стояли обугленные без следов обычного огня. При высадке в Нормандии несколько участков побережья взяли лишь потому, что один одарённый британец сумел на несколько минут приглушить весь вражеский звук, превратив артиллерийский ад в оглушительную немоту, а советская женщина, прозванная Метелью, накрыла отступающих немцев ледяным фронтом посреди лета.

Рядом с обычными солдатами, такими же напуганными, голодными и смертными, сражались те, кто мог остановить свинец на лету, расплавить мост, прочитать карты противника по памяти офицера или вызвать ураган локального масштаба. О большинстве этих эпизодов мир так и не узнал. Одни позже засекретили. Другие попросту не с чем было сравнить: свидетели умирали быстрее, чем успевали рассказать.

Война закончилась в 1945-м, испепелив Европу и оставив шрамы на всей планете. Но одарённые никуда не исчезли. Напротив - именно после победы стало ясно, что человечество открыло ящик, который уже не получится закрыть.

Послевоенный мир разделился не только на сферы влияния, идеологии и ядерные арсеналы. Он разделился ещё и на скрытые корпуса живого оружия.

Началась Холодная война.

Теперь одарённых использовали тише. Не на фронтах - по крайней мере, неофициально, - а в посольствах, спецслужбах, тыловых лабораториях и грязных операциях, о которых правительства отрекаются ещё до их начала. СССР растил «Красных Стражей». США укрепляли «Щит Свободы». Китай собирал «Небесных Воинов». Франция, Британия, обе Германии, Израиль, позже Южная Корея - каждый, кто мог, создавал свои программы, свои школы, свои тюрьмы.

Обычные люди ничего не знали.

Или делали вид, что не знают. Разрушенный склад списывали на утечку газа. Внезапную смерть дипломата - на инфаркт. Исчезновение целой исследовательской группы - на авиакатастрофу. Свидетельства затирали, документы исчезали, журналистов запугивали, а редкие записи объявляли подделкой или паранойей. Мир предпочитал жить так, будто чудовище ещё под кроватью, но если не смотреть туда слишком долго, оно не выползет.

Искры продолжали вспыхивать.

Медленно. По несколько сотен случаев в год на весь мир. Государства держали ситуацию под контролем. Детей с аномалиями отслеживали, вербовали, прятали в интернаты, академии, исследовательские корпуса. Многие одарённые проживали жизнь, так никогда и не узнав, что с ними можно было бы сделать больше. Сильных старались забирать рано. Опасных — изолировать. Злодеи появлялись, но были редкостью: одиночки, шальные пули, люди, сломавшиеся раньше, чем их успевали встроить в систему. Их быстро находили и либо уничтожали, либо превращали в назидательный пример.

А потом пришли 1980-е.

И с ними - Великий Всплеск.

Никто так и не понял, почему это произошло. Спорили десятилетиями, и спорят до сих пор. Одни говорили о накопившемся генетическом эффекте: мол, искра слишком долго передавалась от поколения к поколению скрыто, чтобы однажды не выстрелить массово. Другие винили радиацию, химические выбросы, промышленное загрязнение, фармакологию, стресс мегаполисов, изменение питания, спутниковое излучение, что угодно. Третьи были уверены, что человечество просто перешло какую-то невидимую черту, после которой сама реальность стала тоньше.

Как бы там ни было, с 1982 года число новых одарённых начало расти так стремительно, что ни одна система учёта не успевала за ним. К 1987-му это были уже тысячи в год. К 1995-му - десятки тысяч. И главное - большинство из них не были дисциплинированными агентами спецслужб, не были героями по натуре и не собирались отдавать свою силу государству из чувства долга.

Сначала мир столкнулся с мелкими хищниками.

Суперскоростной вор в Рио, выносивший банки быстрее, чем охрана успевала осознать, что он вообще появился. Пирокинетик в Нью-Йорке, который поджигал банкоматы, фургоны инкассаторов и полицейские участки, если считал, что его не уважают. Телекинетик в Шанхае, останавливавший грузовики с электроникой прямо посреди улицы одним взглядом. Психик в Белграде, который собирал долги, просто внушая людям невыносимый ужас до тех пор, пока они сами не приносили ему всё до последней монеты.

Потом началось хуже.

В 1989-м в Мехико появился S-ранговый Кровавый Вихрь. После того как наркокартель расстрелял его семью, он не просто отомстил - он уничтожил целый квартал, превратив особняки, машины, охрану и убежища в мясо, кирпич и багровую грязь. В 1992-м в Париже Геновой Король накрыл Елисейские Поля непроглядной тьмой, растянув её на километры, и трое суток держал столицу Франции в заложниках, пока власть торговалась, а спецслужбы пытались понять, где у него вообще находится тело. В 1995-м в Сеуле, в прямом эфире национального телевидения, появился Разрушитель - гигант с гравитационной силой, который сжал воздух вокруг первого настоящего южнокорейского героя S-ранга, Железного Стража, и буквально раздавил его на глазах у миллионов зрителей.

Это стало точкой невозврата.

После Сеула скрывать правду было уже невозможно. Сверхлюди перестали быть секретом разведок и слухом для маргиналов. Они стали новой мировой реальностью.

Мир рухнул в хаос.

Одарённые были везде. В трущобах Африки они становились полевыми командирами. В Латинской Америке - возглавляли картели и отжимали целые территории у государств. В Индии их объявляли новыми воплощениями богов, и толпы шли за ними добровольно. В Австралии они скрывались в пустошах, превращаясь в легенду для одних и кошмар для других. В России часть из них уходила в криминал, часть - в спецслужбы, часть - просто исчезала в пространствах, где государство всегда заканчивалось раньше, чем тайга. На Ближнем Востоке одарённые становились тем, что раньше называли полководцами, а теперь - катастрофами.

И самое страшное заключалось не в количестве.

А в соотношении.

Злодеев оказалось несравнимо больше, чем героев. Не потому, что зло сильнее добра - это слишком удобное объяснение для тех, кто любит красивые фразы. А потому, что сила, пришедшая внезапно к человеку без опоры, закона и внутреннего стержня, почти всегда сначала толкает его к самому простому: взять, ударить, подчинить, отомстить, забрать своё, доказать, что теперь он выше остальных. На путь героя идут единицы. На путь хищника - большинство. Остальные просто пытаются выжить между ними.

К началу нового тысячелетия стало ясно: если государства продолжат тянуть каждый в свою сторону, мир утонет в войнах, локальных катастрофах и одарённых диктатурах.

В 2000 году страны, которым до этого удавалось договориться разве что о взаимном недоверии, всё-таки объединились и создали Глобальную Ассоциацию Героев - наднациональную структуру с собственными уставами, бюджетами, академиями, рейтингами и правом вмешательства там, где армии и полиция больше не справлялись. Формально Ассоциация должна была защищать людей. На деле она стала и щитом, и кнутом, и рынком влияния, и машиной по производству символов.

В 2002-м открылись первые академии.

Закрытые. Элитные. Хорошо охраняемые. Туда забирали молодых одарённых со всего мира - из приютов, трущоб, благополучных семей, деревень, из интернатов, из районов, где детей продавали за мешок риса, и из домов, где родители сами молили забрать «проклятого» ребёнка куда угодно, лишь бы он больше не жёг мебель и не читал мысли за ужином. Их учили контролировать силу, тестировали, ранжировали, превращали в оружие, которое можно показать миру с улыбкой и красивым лозунгом.

Выживали не все.

Из выживших делали героев.

Из героев - икон, бренды, государственные активы, легенды для детей и щиты для городов.

Но никто не мог честно сказать, сколько среди этих воспитанников вырастет будущих монстров. И главное - никто не особенно хотел задавать этот вопрос вслух. Миру были нужны мечи и щиты. Миру было не до моральной чистоты материалов.

Со временем для удобства, контроля и политической отчётности Ассоциация ввела общую систему рангов. Она выглядела сухо и бюрократично, но за каждой буквой стояли разрушенные дома, убитые люди и города, которым повезло или не повезло оказаться рядом.

• G–F - локальный уровень. Угроза, с которой ещё могут справиться полиция, спецназ или местные службы правопорядка без обязательного привлечения героев высокого класса.

• E–D - городской уровень. Опасность для одного района, нескольких кварталов или целого города. Здесь уже требуются профессиональные герои среднего звена и слаженные экстренные службы.

• C–B - территориальный уровень. Угроза, способная дестабилизировать область, край, провинцию или небольшую страну. Это уровень серьёзных операций, региональной мобилизации и тяжёлых потерь.

• A–A+ - государственный уровень. Катастрофа, угрожающая существованию крупных регионов, инфраструктуры или целой нации. Без высшего командования и сильнейших героев такие кризисы не удержать.

• S - национальный уровень. Масштабная катастрофа, перед которой обычные силовые структуры почти бесполезны. Сдерживание возможно только силами S ранговых героев.

• S+ - национальная катастрофа. Уровень, на котором под угрозой полное уничтожение страны как работающей системы.

• PX+ - неопределённый апокалипсис. Ранг для того, что не укладывается в классификацию, но ведёт к концу света быстрее, чем чиновники успеют утвердить новое определение.

На бумаге это выглядело стройно. В реальности ранги не спасали от страха. Они лишь придавали хаосу понятные названия.

В Южной Корее S-ранговые злодеи всплывали почти каждый год. Эта страна, маленькая, густонаселённая, технологичная и слишком яркая, будто притягивала катастрофы. На востоке России, наоборот, такие фигуры появлялись редко. Наши края обходили стороной и герои, и чудовища, словно суровая окраина мира никому особенно не была нужна. Но тишина — самый коварный из всех обманов. Она не значит, что под поверхностью ничего нет. Она лишь значит, что оно ещё не показалось.

Меня зовут Чон Хо. Мне двадцать четыре.

Я из Владивостока - города, где океан встречается с сопками, где ветер умеет резать лицо не хуже ножа, а туман с моря приходит так внезапно, будто кто-то сверху решил стереть полмира ластиком. Город у нас странный: одновременно русский и чужой самому себе, шумный и сонный, разбросанный по холмам, пахнущий солью, дизелем, рыбой, мокрым бетоном и вечной недосказанностью. В ясный день он кажется почти красивым. В пасмурный - похожим на место, где каждый второй что-то скрывает.

Мою жизнь до недавнего времени можно было описать несколькими скучными словами: школа, подработки, друзья, смены, мечты без особого содержания. Ничего героического. Ничего великого. Я не рос избранным, не слышал голосов в голове, не чувствовал, что мне предназначено нечто особенное. Я был обычным парнем, у которого было слишком мало денег и слишком мало времени, чтобы всерьёз задумываться о судьбе.

Корейский язык я начал учить почти случайно.

Сначала из любопытства. Потом из упрямства. Потом просто потому, что мне нравилось, как он звучит - резко, быстро, местами мягко, как будто в одном и том же предложении могут уживаться драка и ласка. Я смотрел дорамы, слушал подкасты, ковырялся в учебниках по вечерам, повторял фразы по дороге на работу, ловил знакомые слова в туристических районах, где иногда встречались корейцы. Сам себе говорил, что это «на будущее». Какое именно - не знал. Может, на всякий случай. Может, потому что человеку всегда нужен хотя бы один бесполезный на первый взгляд навык, который однажды вдруг становится ключом.

Я, как и многие, мечтал о силе.

Не о геройстве даже - скорее о возможности не быть бессильным. Не считать копейки до зарплаты. Не выбирать, что оплатить сначала: коммуналку или лекарства. Не просыпаться с мыслью, что твой день уже кому-то продан. Но реальность - штука вязкая и серая, как ноябрьское небо над бухтой Золотой Рог. В реальности были смены на складе, где я таскал коробки до глухой боли в спине. Были дешёвые посиделки с друзьями в съёмных квартирах, дешёвое пиво, дешёвые сигареты, одни и те же разговоры о том, что «потом точно всё поменяется». Были отложенные покупки, сломанный чайник, потерянные зубья на старой молнии куртки, шутки про богатую жизнь, которые звучат особенно громко, когда ни у кого нет денег на такси.

Я жил от аванса до зарплаты, от двадцатого числа до двадцатого, и этот ритм казался вечным, как прилив в бухте.

А потом всё перевернулось за один вечер.

Был дождь. Такой, после которого дорога становится похожей на зеркало, а фары встречных машин — на размазанные ножи света. Мать с отцом возвращались домой поздно. Катя была с ними. Я тогда работал и не поехал, о чём потом много раз жалел так бессмысленно, что от этого хотелось биться головой о стену.

Авария.

Скрежет металла. Запах горелой резины. Разбитое стекло, разлетающееся по мокрому асфальту, как лёд. Чужой голос в трубке. Моё имя, произнесённое как-то слишком официально. Потом больница, коридоры, белый свет, следователь с усталым лицом, который объяснял что-то про встречную полосу, скольжение, потерю управления, дождь и неудачный угол удара. Я почти ничего из этого не запомнил. Есть минуты, которые сознание превращает в грязную, смазанную плёнку, чтобы ты не сошёл с ума сразу.

Мать погибла на месте.

Отец - через три часа в реанимации, так и не приходя в сознание.

Катя осталась жива.

Если это слово вообще подходило к тому, что я увидел.

Ей было восемнадцать. Она только закончила школу прошлым летом. Любила смеяться слишком громко, спорить со мной из-за ерунды, доедать последнюю шарлотку и делать вид, что это не она. Любила красить волосы в дурацкие оттенки, а потом жаловаться, что «нормальной краски в этом городе не достать». Она была младше меня всего на шесть лет, но временами вела себя так, будто это я младший и обязанный слушаться.

В палате я её почти не узнал.

Бледная. Неподвижная. С трубками, аппаратами, повязкой на полголовы, под которой угадывались швы. Восковая кукла вместо человека. Врачи в краевой больнице говорили осторожно, тем раздражающим тоном, который призван смягчить невозможное:

- Глубокая кома, молодой человек.

- Мы делаем всё, что можем.

- Шансы есть, но они очень небольшие.

- Нужно готовиться к любому исходу.

Я сидел рядом с ней вторые сутки почти без сна. Глаза жгло, в висках стучало, но закрыть веки было страшно: казалось, стоит отвлечься на минуту - и она уйдёт. Вокруг стояла стерильная больничная тишина, разбавленная ровным писком аппаратов и редкими шагами в коридоре. На тумбочке стоял стакан с водой. Самый обычный. Полный до краёв.

Я смотрел на Катю и чувствовал, как внутри поднимается такая ярость, что она уже не помещается в теле.

Я ненавидел дорогу. Машину. Дождь. Врачей с их правильными словами. Ту секунду, в которую мир решил разломать мою жизнь. Я ненавидел собственное бессилие больше всего. От него хотелось орать, ломать стены, рвать провода из аппаратов, делать хоть что-нибудь, лишь бы не сидеть рядом и ждать, пока судьба решит, оставить ей дыхание или забрать.

И тогда стакан дрогнул.

Сначала я подумал, что у меня просто плывёт зрение от усталости. Но стакан качнулся снова. Вода внутри пошла мелкой рябью, как будто к поверхности прикоснулся невидимый палец. Потом — плавно, без рывка — стеклянный цилиндр поднялся в воздух, завис на уровне моих глаз, качнулся и с глухим стуком опустился обратно, расплескав воду на клеёнку.

Я замер.

Несколько секунд я не дышал вовсе.

Смотрел то на стакан, то на свои руки, будто между ними вот-вот появится видимая нить, объясняющая всё. Но ничего не появилось. Обычные руки. Заусенцы на пальцах. Старая мозоль у основания ладони. Сбитый когда-то сустав мизинца. Ни света, ни знаков, ни чудесной метки.

Только стакан, который двигался сам.

Или не сам.

Следующие дни я упрямо убеждал себя, что схожу с ума. Горе, бессонница, стресс - мозг мог подбросить что угодно. Но потом, когда я остался один в пустой квартире родителей, я посмотрел на вилку, лежащую на столе, и она скользнула ко мне. Не покатилась. Не дёрнулась от наклона столешницы. Скользнула так плавно, словно её тащила невидимая ладонь.

После этого сомневаться стало труднее.

Я начал проверять.

Сначала - осторожно, почти испуганно. Монета. Спичечный коробок. Зажигалка. Пульт. Потом - ложка, тарелка, книга. Несколько раз не получалось вовсе, и я снова убеждал себя, что всё померещилось. Но сила отзывалась, когда я злился, когда уставал, когда не мог уснуть, когда думал о Кате, когда внутри всё было натянуто до предела. Она приходила не по приказу, а на эмоцию. Как если бы в теле открылся ещё один орган, о котором я раньше не знал.

Через неделю я уже мог двигать по столу мелкие предметы без прямого касания.

Через две - приподнимать кружку.

Через месяц я удержал в воздухе машину целых десять минут и, честно говоря, едва не заорал от смеси восторга и ужаса.

Сила была похожа на вторую кровь.

На дополнительное дыхание.

На невидимую мышцу, которой раньше не существовало и которую теперь приходилось учиться напрягать вслепую. Иногда по ночам я просыпался с ощущением, будто всё тело гудит, наполненное чем-то горячим, тяжёлым и текучим. Тогда лампа начинала мерцать, ложки в ящике едва слышно звякали, а вода в стакане покрывалась кругами. Я лежал в темноте, смотрел в потолок и понимал: это не сон. Это я.

Но вместе с силой пришла плата.

Сначала врачи списывали моё состояние на последствия аварии и нервное истощение. Потом - на переутомление. Потом направили на дополнительные обследования. Анализы крови. Снимки. МРТ. Бесконечные кабинеты с пластиковыми стульями и запахом дезинфекции. Медсёстры, которые отводят глаза, когда знают что-то неприятное раньше тебя. Главврач, каждый раз просящий задержаться на пять минут. Всё это складывалось в знакомую любому больному картину: тебе ещё ничего не сказали, но тело уже догадалось.

Разговор состоялся в кабинете с облупившейся краской на двери и тусклой лампой под потолком. Врач был немолодой, с седыми висками и руками человека, который видел слишком многое, чтобы тратить слова на ложную бодрость. Он разложил перед собой снимки и долго молчал, словно подбирая не формулировку, а степень честности.

- Чон Хо, - сказал он наконец. - У вас серьёзная проблема. Очень серьёзная.

Я молчал.

Он перевёл взгляд на бумаги.

- Процесс на ранней стадии, но он уже идёт. Мы можем предложить курс, операцию, дополнительные методы. Шансы есть. Но они не те, на которые человек вправе спокойно опереться.

- Насколько не те? - спросил я.

Он устало провёл пальцем по снимку

- Если всё сложится хорошо - пятьдесят на пятьдесят. Может, чуть меньше. Сказать точнее я не могу.

Катя сразу встала у меня перед глазами. Её лицо на подушке. Тонкая шея. Трубки. И я вдруг очень ясно понял: любое решение про меня теперь автоматически крадёт время у неё.

- А если не делать ничего? - спросил я после паузы.

Врач поднял на меня глаза.

Он не любил этот вопрос. Никто из врачей его не любит, потому что в нём всегда звучит не статистика, а отчаяние.

- От года до пяти лет, - сказал он. - Если повезёт. Но в таких вещах слово «повезёт» звучит слишком самоуверенно с моей стороны.

Я кивнул, будто речь шла о погоде.

Вышел из кабинета, спустился по лестнице, потому что лифт снова не работал, и оказался во дворе больницы. Владивостокский ветер ударил в лицо - солёный, холодный, злой. Над городом висело серое небо, низкое, как крышка. И вот тогда внутри меня что-то окончательно перевернулось.

Это было не отчаяние.

Не паника

Не даже страх.

Скорее ясность. Холодная, жёсткая, почти хищная ясность человека, которому вдруг обрезали все лишние варианты. Мир перестал быть широким. Он сузился до одной цели.

Катя должна жить.

Дальше началась распродажа моей прежней жизни.

Я продал квартиру родителей - быстро, дёшево, почти за бесценок, потому что ждать выгодной сделки мог тот, у кого есть время. У меня его не было. Продал отцовскую старую «Хонду», которую он чинил чаще, чем ездил, и всё равно любил почти нежно. Продал мамины украшения: тонкое кольцо, серьги с бирюзой, брошь от бабушки, которую мама надевала только по большим праздникам. Продал технику, инструменты, мебель, свой ноутбук, без которого раньше не представлял жизни. Комнаты пустели быстро, как будто дом сам хотел избавиться от памяти, чтобы меньше болело.

Каждая копейка уходила на Катю.

Аппараты. Лекарства. Уход. Платные процедуры. Сиделки. Консультации. Что-то действительно нужное, что-то сомнительное, но от чего я не мог отказаться, потому что вдруг именно это окажется тем самым шансом. Деньги утекали сквозь пальцы. Их хватало ровно на то, чтобы она продолжала дышать. На моё лечение их уже не оставалось. И, если честно, я перестал считать это несправедливостью. Это было просто уравнение. В одном его конце была она. В другом - я. Выбирать было не из чего.

Ночами, в почти пустой квартире, где от прежней жизни остались только вмятины на полу от мебели, гвозди в стенах и запах пыли, я учился пользоваться даром.

Иногда - намеренно.

Иногда - потому что иначе не мог сдержать переполнявшее изнутри давление.

Однажды я впервые поднял в воздух самого себя.

Это произошло не пафосно и не красиво. Я стоял посреди комнаты, смотрел на выцветшие обои и трещину в штукатурке, и вдруг почувствовал, что если не попробую сейчас, то сойду с ума от собственного бессилия. Сила подхватила меня рывком, потом выровнялась. Ноги оторвались от пола. Я завис под потолком, слыша только гул сердца в ушах. Невесомость оказалась не мягкой, а тревожной. Как если бы сама реальность на секунду забыла обо мне и перестала тянуть вниз.

Я провисел так почти минуту.

Когда опустился, ноги подогнулись. Я рухнул на колени, закашлялся, уткнулся ладонью в пол и увидел, как на пол капает кровь из носа. Красная, тёплая, слишком яркая в тусклом свете.

Вот тогда я окончательно понял простую вещь: дар не спасает от цены. Иногда он и есть часть этой цены.

На следующее утро я снова пришёл в больницу.

Сел на край Катиной кровати. Взял её прохладную ладонь в свою. Аппараты пищали ровно и оттого почти издевательски спокойно. Я помнил эту руку живой — упрямой, тёплой, вечно в движении. Помнил, как в детстве мы мерились силой, как она сжимала мои пальцы и смеялась, когда я нарочно поддавался.

Теперь её ладонь лежала в моей без ответа.

Я наклонился к самому её уху.

- Катя, - прошептал я. - Я не знаю как. Но я сделаю. Слышишь? Я найду способ. Я переверну этот чёртов мир, если придётся. Только держись. Не уходи за ними. Ещё не время.

Я поцеловал её в лоб. Горячий, сухой. Пахнущий больницей, лекарствами, чистым бельём и бедой.

Потом вышел на улицу.

Туман уже полз с моря, окутывая сопки, пряча корабли в бухте, превращая фонари в расплывчатые оранжевые пятна. Я стоял посреди этого знакомого серого марева и смотрел, как мир теряет чёткие очертания. И вдруг понял: героем мне не стать. По крайней мере, не тем путём, о котором показывают ролики Ассоциации. На это нужны годы, связи, обучение, документы, тесты, академии, репутация. У меня не было ни времени, ни денег, ни права ждать.

Злодеем я тоже не был.

Во мне не было этой холодной, сладкой тяги к разрушению. Не было желания мстить миру за сам факт его существования. Но оставалось кое-что третье. То, о чём редко говорят вслух. Путь человека, которому уже нечего терять, кроме того, ради кого он продолжает дышать. Путь того, кто не хочет быть чудовищем, но готов войти в темноту, если свет слишком дорог.

Тогда я купил билет до Сеула.

Самый дешёвый. В один конец.

Южная Корея была ближе всех к тому будущему, в котором сила означала деньги, риск и шанс пробиться быстрее, чем где-либо ещё. Там крутились герои, злодеи, подпольные рынки, вербовщики, бойцовские арены, чёрные брокеры артефактов, контракты, о которых официально не существовало ни одной бумаги. Там, где было больше всего катастроф, всегда было больше всего денег на тех, кто умеет с ними работать. Это было страшно. Но страх я уже научился складывать в карман вместе с паспортом.

Корейский язык, который я когда-то учил без цели, вдруг оказался ключом. Я ловил себя на том, что мыслю на нём короткими фразами, примеряю к себе чужие интонации, будто заранее надеваю новую кожу. В моём кармане лежали паспорт, немного наличных и билет. Всё. Вся моя оставшаяся жизнь уместилась в несколько бумажек и пластиковую карту.

В самолёте я сидел у иллюминатора.

Вокруг люди читали, дремали, листали телефоны, просили сок, спорили, смеялись. Кто-то летел в отпуск. Кто-то - по работе. Для них это был просто перелёт. Для меня - граница между прежним и тем, что ещё не имело названия.

Когда самолёт оторвался от земли, я почувствовал, как сила внутри меня отзывается на вибрацию корпуса. Лёгкое покалывание в пальцах. Тяжесть в груди. Тонкий гул под кожей, будто дар узнавал перемену раньше меня самого. Я смотрел, как Владивосток уходит вниз, как бухта Золотой Рог превращается в тёмную нить, как сопки становятся складками на серой ткани земли, и понимал: назад дороги нет.

Я не знал, что найду в Сеуле.

Не знал, сколько мне отпущено.

Не знал, кем стану через месяц, полгода, год - если вообще доживу.

Но одно знал точно: я пойду до конца.

Ради неё.

Ради единственного человека, которого ещё можно было вернуть у смерти.

Когда самолёт начал снижаться, небо над Сеулом было чистым. Солнце било так ярко, что от него слезились глаза. Внизу тянулись кварталы, мосты, река, стекло высоток, огромный, живой, чужой город, который не собирался никого жалеть. Я смотрел на эту землю и впервые за долгое время чувствовал не панику, не растерянность, а холодное, собранное ожидание.

Туман остался позади.

Впереди была Южная Корея.

И я ещё не знал, что именно здесь моя жизнь наконец начнёт по-настоящему ломаться - чтобы из её обломков сложилось нечто куда более опасное, чем мечта обычного человека о силе.

Глава 1 - Прибытие в Сеул

Сеул встречает

Самолёт коснулся полосы в Инчхоне в 23:47.

Удар был не сильный, но ощутимый - короткий толчок снизу, потом глухое дрожание шасси по мокрому бетону, и сразу вслед за ним тяжёлый рёв реверса, от которого у меня на секунду свело зубы. Я сидел у иллюминатора и смотрел, как огни аэропорта расплываются в потёках дождя. Капли быстро бежали по толстому стеклу, ломая свет на размытые мазки - оранжевые, белые, красные. Чёткие линии рулёжных дорожек исчезали, словно кто-то нарочно размазал их мокрой ладонью.

Это показалось мне плохим, но честным знаком.

Ничего здесь не будет ясным и ровным. Ни люди, ни правила, ни работа, ни я сам.

В салоне почти сразу включили свет. Он ударил по глазам после долгого полумрака, и все вокруг ожили одновременно, будто кто-то нажал невидимую кнопку. Защёлкали ремни, заскрипели полки, кто-то встал раньше времени и тут же получил раздражённое замечание от стюардессы. Мужчина через проход уже тянул сверху чемодан, уронив кому-то на плечо куртку. Девушка на два ряда впереди радостно вскрикнула - похоже, увидела в телефоне сообщение от тех, кто её встречал. Ребёнок, молчавший почти весь полёт, вдруг расплакался, как будто именно посадка напомнила ему, что он маленький и устал.

Я не двигался.

Сидел, пока самолёт медленно полз к терминалу, и смотрел на этот мокрый, яркий, холодный мир за стеклом. Впереди была Южная Корея - не картинка из сериала, не язык из учебника, не смутная мечта о другом будущем, а вполне конкретная страна с ночным аэропортом, паспортным контролем, ценами, арендой, усталостью и людьми, которым до меня не будет никакого дела.

Это отрезвляло.

Почти всё, что было у меня в рюкзаке и на банковском счёте, можно было уместить в одном списке без переноса строки. Паспорт. Немного одежды. Старый ноутбук. Лекарства. Телефон. Деньги, которых хватит ненадолго. И сила, которая пока давала мне возможность поднимать ящики, а не менять собственную судьбу.

Когда самолёт остановился и загорелась надпись, разрешающая встать, я всё равно выждал несколько секунд. Не из вежливости - просто не хотел толкаться в проходе вместе со всеми. Люди после посадки всегда становятся одинаковыми: нервными, нетерпеливыми, будто каждая лишняя минута на борту украдёт у них что-то жизненно важное.

Пока очередь медленно двигалась к выходу, я снял с верхней полки рюкзак и машинально проверил документы. Паспорт на месте. Виза на месте. Бумага с адресом мотеля - в заметках телефона и на всякий случай в кармане куртки, записанная от руки. Я давно приучил себя дублировать всё важное. Телефоны садятся, интернет пропадает, люди ошибаются. Бумага надёжнее, чем кажется.

В рукаве телетрапа пахло мокрой тканью, кондиционированным воздухом и чем-то металлическим. Корейская речь вокруг звучала быстро, плотно, почти без пауз. Ещё в Москве мне казалось, что я понимаю язык уже достаточно хорошо. Но после перелёта, усталости и всей этой новой реальности слова начали слипаться. Я различал общий смысл, но отдельные фразы пролетали мимо.

Это тоже было полезно.

Сразу стало понятно: выученный язык и жизнь на языке - две разные вещи.

В аэропорту было светло так, будто снаружи не ночь, а середина дня. Безжалостный белый свет, стекло, металл, блеск пола, по которому чемоданы катились почти без звука. Указатели дублировались на английском, и именно это в первые минуты спасало больше, чем мой корейский. Я пошёл вместе с потоком людей к паспортному контролю, стараясь не терять спокойствия.

Очередь оказалась длинной. Несколько рейсов прилетели почти одновременно, и теперь перед стойками тянулась медленная змейка из туристов, студентов, мигрантов, семей с детьми, командировочных в костюмах и таких, как я, - людей с лицами, на которых слишком явно написано: приехал не отдыхать.

Пока мы продвигались вперёд, я украдкой разглядывал остальных.

Пожилая японская пара, аккуратно одетая, с одинаковыми серыми плащами и одинаково уставшими лицами. Парень лет двадцати с гитарой за спиной и выкрашенными в светлый цвет волосами - то ли музыкант, то ли просто хочет казаться музыкантом. Женщина с двумя детьми, у которой на лице было то самое выражение абсолютной собранности, которое бывает только у матерей на грани истощения. Несколько мужчин из Юго-Восточной Азии с одинаковыми папками документов и одинаковыми спортивными сумками - рабочие, скорее всего. Их я узнал сразу, даже без слов. По взгляду, по осанке, по тому, как они держатся вместе и молчат.

На стойке контроля молодой пограничник в форме посмотрел на мой паспорт, потом на меня, потом снова в паспорт.

- Цель визита? - спросил он на корейском.

- Работа, - ответил я.

Он поднял взгляд чуть внимательнее.

- Где будете жить?

Я назвал адрес мотеля в Итэвоне.

- Сколько планируете оставаться?

- Пока есть виза.

Это была не лучшая формулировка, но самая честная.

Он ещё несколько секунд смотрел на экран, потом спросил:

- Первый раз в Корее?

- Да.

Штамп он поставил без лишних комментариев, но взгляд у него был такой, словно он за день видел уже сотни таких, как я: молодых, уставших, не до конца уверенных, что страна, в которую они приехали, действительно даст им то, за чем они сюда рвались.

Багажа у меня почти не было, поэтому зону выдачи я прошёл быстро. В зале прилёта на меня сразу навалился шум: объявления, звонки телефонов, голоса встречающих, скрип тележек, смех, чьи-то радостные оклики. После самолётного оцепенения всё это ощущалось даже не как звук, а как давление. Огромное пространство жило без малейшего участия с моей стороны.

Я встал у стены, чтобы никому не мешать, и первым делом проверил деньги.

Открыл банковское приложение.

Экран высветил сумму, которую я уже и так знал почти наизусть:

1 812 000 вон.

В долларах это выглядело скромно. В рублях - когда-то казалось большой суммой. Здесь, в Сеуле, с его ночными огнями и круглосуточными вывесками, это было чем-то средним между «есть шанс дожить до конца месяца» и «если не случится ничего плохого». А в моей жизни плохое случалось с неприятной регулярностью.

Я глубоко вдохнул, чувствуя, как влажный воздух аэропорта царапает грудь.

Лёгкие тут же напомнили о себе - не болью, а знакомым тупым сопротивлением, как будто внутри всё стало чуть уже, чем должно быть. После перелёта и бессонницы это было ожидаемо. Я достал бутылку воды из автомата, выпил половину залпом и только потом пошёл искать выход к такси.

Можно было поехать на поезде или автобусе. Это вышло бы дешевле. Но на часах почти полночь, голова гудела, тело ныло после дороги, и перспектива ещё полтора часа разбираться с пересадками в незнакомом городе казалась не экономией, а тупой попыткой выиграть копейки ценой последних сил.

Перед терминалом дождь ощущался совсем иначе, чем через стекло.

Он не лил стеной, но висел в воздухе плотной водяной пылью. Не тем приятным летним дождём, который пахнет землёй и травой, а тяжёлой городской влагой - с примесью выхлопных газов, мокрого асфальта, тормозной пыли, авиационного керосина и чего-то кислого, металлического. Воздух здесь будто имел массу. Он лип к лицу, к волосам, к ткани куртки, моментально забирался под воротник.

Я сделал несколько шагов к стоянке такси и сразу понял, что Сеул будет пахнуть не романтикой, а переработанным воздухом, деньгами, едой навынос и усталостью миллионов людей.

Машина досталась быстро. Пожилой водитель молча вышел, открыл багажник, увидел, что у меня только рюкзак, коротко кивнул и сел обратно. Я назвал адрес, но он переспросил. Пришлось открыть карту в телефоне и показать точку. Тогда он снова кивнул - уже увереннее - и тронулся с места.

Это молчание меня устраивало.

Сейчас любой вежливый разговор на корейском отнял бы слишком много сил. Я прислонился виском к прохладному стеклу и смотрел, как за окнами тянется ночной город. Сначала - широкие дороги вокруг аэропорта, потом мосты, развязки, массивные указатели, отражающиеся в мокром асфальте, потом всё более плотная застройка, больше вывесок, больше света, больше машин, больше ощущения, что здесь даже ночь работает сверхурочно.

Радио в салоне играло тихо. Сначала какая-то ровная поп-музыка, потом новости. Я слушал вполуха. Дикторша говорила слишком чётко, почти стерильно, как умеют только профессиональные ведущие. Про курс воны. Про задержки поездов из-за дождя. Про фестиваль уличной еды. Потом интонация чуть изменилась, стала суше:

- ...сегодня в районе Йонсан-пак был задержан мужчина, предположительно обладающий пирокинетическими способностями уровня G. Гражданин Ким Чон Су, тысяча девятьсот восемьдесят второго года рождения, подозревается в поджоге коммерческого склада. Ассоциация героев напоминает, что лица с подтверждёнными способностями могут претендовать на налоговые льготы и программы содействия занятости...

Я невольно усмехнулся.

Налоговые льготы.

Смешно, как государство умеет говорить о людях с потенциально смертоносными способностями тоном, которым обычно рекламируют образовательный кредит или страховку для малого бизнеса. Впрочем, может, в этом и был смысл. Если превратить сверхсилу в часть бюрократии, она перестаёт выглядеть чем-то пугающим. По крайней мере, для тех, кто слушает новости за рулём и не задумывается, что между «льготой» и «поджогом склада» иногда всего один плохой день.

Следом пошла ещё одна короткая заметка - о мелком нападении на юге города, где одарённый D-ранга ограбил магазин электроники и скрылся до прибытия патруля. Голос ведущей оставался всё таким же ровным, будто речь шла о погоде или о неполадках на линии метро.

Я поймал себя на мысли, что слушаю это почти спокойно.

Дома такие новости по-прежнему звучали бы как нечто экстраординарное. Здесь — как фоновая часть городской жизни. Как пробки. Как дождь. Как перебои с электричеством в старом районе.

И это, пожалуй, было самой честной характеристикой Сеула.

Этот город не отрицал существование силы. Он встроил её в повседневность. Сделал частью рынка, частью труда, частью криминала, частью системы. Здесь злодеи не были редкими легендами - их было много. Но большинство оставалось мелочью: G-ранг, F-ранг, иногда E. Недостаточно сильные, чтобы стать символом ужаса, но вполне способные кому-то сломать жизнь в неудачном переулке.

Героев, настоящих героев, на всех не хватало.

Полиции - тем более.

А значит, между официальным порядком и реальной улицей лежало огромное серое пространство, где выживали те, кто умел не ждать помощи.

Когда мы съехали к Итэвону, город резко изменился.

Широкие магистрали уступили место более плотной, неровной застройке. Дома подступали ближе друг к другу. Свет стал более пёстрым. Появилось больше английских вывесок, больше круглосуточных магазинов, больше людей на улицах, несмотря на поздний час. Итэвон не выглядел как единое целое - скорее как район, в который свалили сразу несколько разных городов и не дали им договориться между собой.

Таксист остановился у подножия холма, взглянул на навигатор и что-то коротко сказал. Смысл был понятен без перевода: дальше он не поедет.

Я посмотрел вверх.

Узкий переулок уходил круто в гору между домами, барами, лавками и мотелями. По такой мокрой, тесной дороге водитель либо не хотел рисковать машиной, либо просто считал, что ночной пассажир с рюкзаком и без чемодана не стоит лишних усилий. Скорее всего, и то и другое.

Я расплатился. Сумма неприятно резанула по глазам, хотя и была ожидаемой. Таксист молча пересчитал деньги, коротко кивнул и уехал, а я остался один под моросящим дождём, посреди чужого района, где даже вывески смотрели так, будто им всё равно, найдёшь ты здесь место для сна или нет.

Лямка рюкзака сразу врезалась в плечо, как только я пошёл вверх.

Итэвон ночью оказался именно таким, каким я и представлял его по чужим рассказам, но всё равно по-своему неожиданным. Узкие улицы петляли между барами, маленькими ресторанами, закусочными, кальянными, круглосуточными магазинами, обменниками, салонами связи, дешёвыми отелями и заведениями, назначение которых не хотелось уточнять. Вывески горели на корейском, английском, арабском, иногда попадались русские слова - корявые, но узнаваемые. Над всем этим висел запах жареного мяса, масла, алкоголя, мокрой одежды, пролитого пива, сладкого дыма и канализации, которая в дождь всегда напоминает о своём существовании.

Людей было много.

Слишком много для почти часа ночи, если мерить обычной жизнью. Компания американских солдат в увольнении ржала так громко, будто они только что выиграли войну. Две кореянки на каблуках, придерживая зонт и друг друга, спорили на повышенных тонах. У дверей бара с синим неоном стоял зазывала и по-английски предлагал скидки на коктейли. Парень с татуировкой на шее курил под навесом и глядел на прохожих тем пустым, внимательным взглядом, который бывает у мелких хищников. Пара иностранных студентов ела что-то из бумажных стаканов прямо на ходу. За столиком под навесом дремал старик, не выпуская из пальцев пластиковый стаканчик с соджу.

Я шёл медленно, стараясь не сталкиваться ни с кем и одновременно запоминать район.

Это вошло в привычку ещё дома. Если попал в новое место - смотри, где выходы, где камеры, где круглосуточный магазин, где переулок потемнее, где люди, а где наоборот слишком пусто. Не потому, что я жил как герой боевика. Просто жизнь часто бьёт тех, кто не замечает очевидного заранее.

Найти мотель оказалось труднее, чем казалось по карте. Несколько раз я проходил мимо нужного переулка из-за того, что вывеска скрывалась за другим неоном. Когда наконец увидел её, то сначала даже не поверил, что это и есть мой вариант. У таблички не горели три буквы из пяти, так что из HOTEL получалось что-то вроде HEL. Фасад был обшарпан, стекло двери мутноватое, а металлическая ручка липкая от влажности и тысяч чужих рук.

Внутри пахло старым ковролином, хлоркой, табаком и дешёвым освежителем воздуха, который не скрывал, а только подчёркивал все остальные запахи. За стойкой сидел пожилой кореец с лицом, похожим на печёное яблоко. По телевизору у него шло какоето ночное шоу - яркое, бессмысленно весёлое. Он даже не поднял головы, когда я подошёл.

- Бронирование, - сказал я.

Тогда он нехотя посмотрел на меня, потом на экран старого монитора, потом снова на меня.

- На одну ночь?

- Пока да.

Он назвал цену.

45 000 вон.

Я знал её заранее, но услышать вслух всё равно было неприятно. Сумма для Сеула маленькая. Для меня - ещё один отрезанный кусок срока.

Я протянул деньги. Он посчитал их медленно, как человек, у которого впереди вечность, потом положил на стойку ключ-карту, бумажку с номером комнаты и сказал:

- Лифт не работает. Второй этаж.

Ни «добро пожаловать», ни вопроса, откуда я, ни даже обычного гостиничного равнодушия. Просто функция. И, наверное, это было лучше любой фальшивой любезности.

Лестница наверх оказалась узкой и пахла сыростью. На стенах местами вздулась краска, в углу стояло ведро, куда с потолка что-то капало. Я открыл дверь номера и на секунду замер в проёме.

Комната была не просто маленькой - она была тесной настолько, что всё в ней казалось поставленным не для удобства, а по необходимости. Узкая кровать с тонким матрасом. Крошечный столик, на котором что-то когда-то пролили и так толком не отмыли. Пластиковый стул. Раковина в углу. Зеркало с потемневшим краем. Кондиционер на стене, который сразу дребезжал так, будто держался на честном слове и двух ржавых шурупах. Окно выходило прямо на неоновую вывеску бара Paradise. Розовый свет от неё пульсировал в комнате, окрашивая потолок и стены в цвет дешёвой открытки про ночную жизнь.

Шторы были тонкие, выцветшие и почти бесполезные. Они не закрывали свет - только делали его ещё более неприятным.

Я закрыл дверь, поставил рюкзак на пол и просто сел на кровать.

Матрас подо мной жалобно скрипнул. Пружины сразу обозначили своё присутствие сквозь тонкую ткань. Тело, которое весь день было в режиме «дотянуть», наконец получило сигнал, что можно хотя бы ненадолго остановиться. И именно в этот момент на меня навалилась настоящая усталость.

Не самолётная, не физическая, а та, что приходит после длинного напряжения и говорит: вот теперь можешь почувствовать всё разом.

Я снял куртку, повесил её на спинку стула и посмотрел на мокрые следы от своих кроссовок на линолеуме. В комнате было шумно даже в тишине: капал кран, дребезжал кондиционер, с улицы сквозь стекло доносились голоса, где-то хлопнула дверь, за стеной кто-то говорил по телефону. Сеул не собирался давать мне торжественную паузу для осознания новой жизни. И, наверное, правильно делал.

Я включил телефон и снова открыл банковское приложение.

После оплаты такси и номера сумма стала ещё менее вдохновляющей.

Я быстро прикинул: если жить здесь, есть самое дешёвое, не болеть, не покупать ничего лишнего и не попадать в неприятности, у меня было примерно три недели. Может, чуть больше, если совсем прижаться. Но прижаться сильнее уже почти некуда. И это без учёта лекарств. Без переводов домой. Без всего, ради чего я вообще сюда приехал.

Я откинулся на стену и закрыл глаза.

Перед внутренним взглядом почти сразу встала Катя. Не как в последние дни - бледная, неподвижная, с трубками, - а живая. Со смешным выражением лица, когда она делала вид, что обижается. Со старой жёлтой толстовкой, которую она таскала дома. С привычкой говорить быстро, перебивая сама себя. Это воспоминание было таким резким, что на секунду выбило воздух из груди.

Я открыл глаза и уставился в потолок, по которому ползли розовые отсветы вывески.

- Только не сейчас, - сказал я вслух.

Не знаю, кому именно. Себе. Грусти. Панике.

Потом всё же заставил себя встать и сделать несколько вещей, которые казались мелочами, но на самом деле удерживали меня от полного развала.

Поставил телефон на зарядку.

Проверил лекарства.

Разложил документы так, чтобы утром не искать паспорт по карманам.

Открыл заметки со списком адресов и вакансий, которые заранее сохранил. Несколько складов. Курьерские службы. Стройки. Один центр обработки грузов. Два адреса, которые мне скинули знакомые знакомых ещё в Москве с фразой: «Там берут иностранцев, если не тупой и не нежный». Тогда это казалось авантюрой. Сейчас - планом.

Есть вещи, которые особенно ясно ощущаешь в первую ночь в чужом городе.

Во-первых, насколько ты один.

Во-вторых, насколько быстро это одиночество перестаёт быть драмой и становится просто условием задачи.

Я умылся. Вода в раковине шла сначала ржавая, потом нормальная. Зубная щётка пахла дорожным футляром. В зеркале на меня смотрело лицо человека, который за последние месяцы стал старше, чем положено по паспорту. Щёки чуть впали. Под глазами синеватые тени. Взгляд слишком собранный для двадцати четырёх лет.

Я лёг, не раздеваясь полностью, только снял кроссовки. Под потолком дребезжал кондиционер, то выдыхая в комнату ледяной воздух, то вдруг переходя на тёплый, сырой. За стеной кто-то засмеялся. Потом раздались шаги в коридоре. Потом снова музыка с улицы. Потом всё смешалось в ровный гул.

Я попытался уснуть.

Не получилось.

В ушах ещё стоял самолёт. В груди - привычная тупая тяжесть. В голове крутились цифры: сколько осталось денег, сколько стоит день в мотеле, сколько времени можно тянуть без нормальной работы, сколько мне нужно перевести домой хотя бы в ближайшие недели. Каждый расчёт приводил к одному и тому же выводу: действовать надо быстро.

Где-то под утро я всё-таки провалился в сон - неровный, рваный, без настоящего отдыха.

Проснулся оттого, что кондиционер издал особенно мерзкий скрежет, пару раз дёрнулся и затих.

Навсегда или до тех пор, пока хозяин мотеля не ударит его ногой - не знаю. Но в комнате сразу стало душно. Свет за шторами уже сменился с ночного неона на серое утро. За стеной кто-то храпел с той убедительной мощью, которая бывает только у людей без тревоги на счёт будущего. С улицы доносились сигналы машин и голос продавца, что-то выкрикивавшего на корейском.

Я поднялся не сразу. Тело ломило. Горло пересохло. Голова была тяжёлой, будто я не спал, а всю ночь разгружал фуру.

Первым делом я проверил телефон.

Никаких новых сообщений, кроме рекламного спама от корейского оператора.

Потом умылся ледяной водой, которая моментально прогнала остатки сна, надел чистую футболку, сел на кровать и открыл ноутбук. Старый Lenovo гудел, как встревоженный шмель, но включился. Интернет ловил через телефон без сбоев. И это уже было маленькой удачей.

Я полез в вакансии.

Я быстро сделал для себя грубую сортировку.

Первое: всё, что требует лицензии Ассоциации или официального ранга, пока отпадает. На регистрацию уйдёт время, а времени у меня нет.

Второе: всё, где платят подозрительно много за непонятный функционал, почти наверняка либо опасно, либо нелегально, либо и то и другое.

Третье: работа должна давать деньги сразу. Ежедневные выплаты или хотя бы раз в неделю.

Пока листал ленту, параллельно открыл новостной портал.

Сводки были примерно такими же, как ночью по радио: драка двух одарённых в районе Хондэ, бытовой пожар с подозрением на неконтролируемый пирокинез, задержание мелкого мошенника с гипнотическими способностями, спор вокруг очередного решения Ассоциации о сокращении финансирования патрулей в спальных районах. В комментариях люди ругались, шутили, обвиняли государство, героев, мигрантов, богатых, бедных, друг друга - всё как везде. Только здесь сверхспособности были ещё одной строкой в вечном списке городских проблем.

Один комментарий я почему-то запомнил особенно чётко:

«Героев на всех не напасёшься. Каждый второй злодей, каждый третий идиот со способностями, а нам потом стекло менять».

Грубо, но честно.

К обеду выбор сузился до двух-трёх мест. И всё же склад Goyon Storage выглядел самым реалистичным вариантом. Простая работа, понятный функционал, ежедневные выплаты, телекинез там хотя бы имеет прямое применение. Не мечта. Но и не ловушка, замаскированная под объявление.

Я позвонил.

Голос на том конце оказался хрипловатым, уставшим, без малейшего желания вести вежливые разговоры.

- Да?

- Здравствуйте. Я по поводу вакансии. У меня телекинез.

Пауза.

- Какой ранг?

- Не оформлял.

Ещё пауза.

- Опыт работы есть?

- На складе работал. И с грузами умею.

Он хмыкнул.

- Все умеют. Приходи к одиннадцати тридцати, адрес сейчас скину. Покажешь, на что способен. Если не врёшь - возьмём. Ставка двадцать тысяч вон в час. Восемь часов. Перерыв полчаса. Оплата наличными в конце смены. Опоздаешь - разворачиваешься и идёшь обратно. Документы возьми.

- Какие именно?

- Паспорт, виза, что у тебя там есть. Мы не полиция, но и проблем с мигрантами не любим. Всё, до связи.

Он сбросил, не прощаясь.

Адрес пришёл через несколько секунд.

Я посмотрел на часы, прикинул дорогу и понял, что времени впритык, но хватит. Поел доширак прямо из стакана, запивая дешёвым кофе из банки, и чуть не рассмеялся от того, насколько быстро человек привыкает считать такую еду нормальной, если у него есть более серьёзные поводы для беспокойства.

Перед выходом я долго стоял над рюкзаком, решая, брать ли с собой ноутбук. В итоге оставил в номере, убрав поглубже под кровать. Не лучшая защита, но таскать его по складам ещё глупее. Паспорт и телефон - с собой. Деньги - в внутренний карман. Лекарства - тоже.

Улица днём выглядела почти цивилизованной.

Ночной Итэвон и дневной Итэвон были разными существами. То, что ночью казалось грязноватым, опасным и шумным, днём выглядело просто уставшим. Поднимались ставни. Доставщики развозили коробки. Кафе вытирали столы. У тротуара стоял фургон с овощами. Уборщик в зелёной форме лениво сметал окурки к решётке ливнёвки. Неон уже не доминировал. Стало видно облупившуюся краску, трещины в плитке, провода, грязные стены задних двориков - всю ту обычную изнанку города, которую ночь маскирует светом.

До склада я добирался с пересадкой на автобус и потом пешком. Район менялся по мере движения: туристический шум Итэвона сменился более рабочими кварталами, где улицы были шире, вывески проще, а люди шли не развлекаться, а по делу. У автобусной остановки рядом со мной стояли двое мужчин в рабочих куртках и женщина лет пятидесяти с термосом. Никто ни на кого не смотрел. Это почему-то успокаивало.

Склад оказался огромным ангаром из выцветшего серого металла. Никакой романтики - только широкие ворота, шум погрузчиков, запах пыли, солярки, мокрого картона и горячего железа. Внутри всё гудело, звенело, двигалось. Место живой, тяжёлой, бесконечной работы.

Я пришёл на двадцать минут раньше и сразу почувствовал на себе несколько взглядов.

У ворот курили трое рабочих в серой форме. Один - крепкий, с короткой стрижкой и татуировкой на шее - оглядел меня с ленивым интересом. Второй, помоложе, что-то сказал ему полушёпотом. Третий просто сплюнул в сторону. Мне не нужно было слышать слова, чтобы понять общий смысл. Иностранцев в таких местах видят часто, но дружелюбие никто не гарантирует.

Менеджер вышел через пару минут.

Коренастый мужик лет сорока с лицом человека, которого трудно удивить даже пожаром в соседнем помещении. Бейдж сообщал: Ким Мин-хо, старший смены.

Он окинул меня взглядом - куртка, рюкзак, обувь, лицо, руки - быстро, но внимательно.

- Русский? - спросил он.

- Да.

- Корейский ничего. Для русского.

Это прозвучало почти как комплимент.

- Пойдём, посмотрим, что умеешь. Только без цирка. У меня на показуху времени нет.

Мы зашли внутрь. Гул сразу ударил по ушам. Погрузчик сдал назад, подавая резкий сигнал. Кто-то крикнул сверху со стеллажа. Где-то хлопнула обрешётка. По полу тянули поддон с коробками, и колёса тележки стучали на каждом шве бетона.

Мин-хо подвёл меня к трём деревянным ящикам.

- Подними. Без рук. Все сразу.

Я присел на корточки, не потому что так было нужно, а чтобы лучше оценить вес и точки приложения силы.На глаз - килограммов по восемьдесят, может, чуть больше.

Не предел. Но для первого впечатления достаточно. Моих сил хватает поднять одновременно, только пять объектов.

Я выдохнул.

Сосредоточился.

С телекинезом всегда одна и та же проблема: со стороны кажется, что ты просто смотришь и вещи сами двигаются. На самом деле каждое движение требует внутренней геометрии. Нужно почувствовать массу, найти у объекта центр, распределить усилие, не дёрнуть слишком резко, не сдвинуть криво. Особенно если предмет тяжёлый и неудобный.

Тепло быстро поднялось в виски. Пальцы слегка занемели. Мир на секунду стал резче - не визуально, а по ощущению, будто между мной и предметами натянулись незримые линии.

Ящики дрогнули.

Потом медленно, ровно поднялись в воздух на уровень груди.

Я удержал их пару секунд, стараясь не допустить даже лёгкой раскачки, затем перенёс на соседний поддон и аккуратно поставил, выровняв по краям.

Мин-хо присвистнул.

- Неплохо.

Он сказал это без восторга, но уже с заметным уважением.

- Ещё раз. Только аккуратно. Видишь коробки с красной маркировкой? Там электроника. Разложи по тем паллетам. Если уронишь - сам мне всё оплатишь, понял?

Я понял.

Подхватил сразу несколько коробок полегче, перенёс, чуть скорректировал траекторию одной, когда она накренилась. Потом ещё. Потом ещё. Никакой бравады - просто работа. Но именно это, кажется, и сработало. Я не пытался впечатлить. Я показывал, что смогу тянуть смену и не убью товар в первый же час.

Мин-хо кивнул.

- Контроль есть. Для начала сойдёт. По документам ранг не присвоен, да?

- Нет.

- И лицензии нет.

- Нет.

Он почесал переносицу.

- Ладно. Для склада это не критично. Тут половина с неоформленными способностями. Главное - не буянь, не воруй и не падай в обморок на товар.

Он протянул мне планшет.

- Заполняй. Смена с двенадцати до восьми. Перерыв полчаса, обычно в два. Обед не даём, автомат с едой есть в бытовке. Оплата вечером. Работаешь нормально - выходишь завтра. Работаешь плохо - больше не увидимся. Всё просто.

Документы он просмотрел быстро, без лишнего интереса, но всё же дольше задержался на визе.

- Были уже случаи, - буркнул он, заметив мой взгляд. - Некоторые приезжают, врут, потом за ними полиция приходит. Нам это не надо.

- Я не злодей, - сказал я.

Он усмехнулся.

- Почти все так говорят.

В бытовке было тесно, тепло и пахло потом, кофе и стиральным порошком. На лавке сидели двое рабочих, ели лапшу и смотрели что-то в телефоне. Сутулый парень с жидкой бородкой, которого звали Чхве, выдал мне серую робу на размер меньше нужного и старые перчатки.

- Новенький? - спросил он без интереса.

- Да.

- Тогда сразу запомни: кофе из автомата дрянь, воду бери справа, шкафчик с замком не закрывается, свои вещи не оставляй на виду, а если Мин-хо орёт - не пугайся, он так разговаривает даже с чайником.

- Спасибо.

Он пожал плечами.

- Это не доброта. Просто не люблю, когда новички начинают задавать тупые вопросы по три раза.

Форма оказалась тесной в плечах и коротковатой по рукавам, но жаловаться было бессмысленно. На складе вообще всё подчинялось простому правилу: если можно работать так - работай так.

Первые два часа пролетели быстро.

Я таскал коробки, поднимал ящики, сдвигал паллеты, выравнивал грузы, которые стояли криво после погрузчика. Рядом работали и другие одарённые, и именно это поначалу казалось странным. Дома любая демонстрация способностей неизбежно собирала вокруг себя внимание. Здесь - нет.

Парень с белёсым, будто выгоревшим взглядом толкал поддоны, почти не прикасаясь к ним, словно воздух под ними становился гладким. Невысокая девушка в грязной куртке поднимала мешки с сухими смесями так, будто в них не по пятьдесят кило, а по пять. Кто-то наверху управлял движением коробок целой цепочкой, почти как на невидимом конвейере. Один мужчина явно усиливал собственное тело - взваливал на спину то, на что я бы и смотреть без мата не стал.

Никто не комментировал чужую силу.

Никто не восхищался.

Никто не задавал идиотских вопросов.

Здесь способности были не чудом, а частью профессии. Всё равно что уметь водить погрузчик, паять проводку или быстро считать накладные.

Это было даже приятно.

Не нужно изображать ни скромность, ни исключительность. Просто делай дело.

На перерыве я пошёл в бытовку, купил из автомата дешёвый рис с соусом и банку кофе. Еда была пресной и слишком горячей, но желудок не спорил. За столом напротив сидели двое рабочих и обсуждали кражу партии смартфонов со склада неделей раньше.

- Через стену прошёл, говорят, - сказал один.

- Или охрана сама в доле, - ответил другой. - Слишком удобно всё получилось.

- Ассоциация приезжала?

- Ага, как же. Им такое мелко. Сказали: если ущерб ниже порога, сами разбирайтесь.

Я молча ел и слушал.

Потом тот, что слева, вдруг посмотрел на меня.

- Русский?

- Да.

- У вас там тоже таких полно? Со способностями.

Вопрос прозвучал без агрессии. Скорее из праздного интереса.

- Есть.

- И что, работают?

- Кто как.

Он усмехнулся.

- Значит, так же, как везде.

На этом разговор закончился. И я был благодарен. Мне не хотелось рассказывать о Владивостоке, о больницах, о сестре, о том, почему я здесь. Для них я был просто новым грузчиком. И это пока устраивало.

После перерыва стало тяжелее.

Не физически даже - с физикой у телекинеза всегда двойственные отношения. С одной стороны, ты реально экономишь силы. С другой - мозг и тело всё равно платят, просто по другой статье. К четырём часам дня я почувствовал, как в висках нарастает тупое давление. К пяти - начало тянуть под рёбрами. К шести в груди заныло уже более отчётливо, как всегда после долгой концентрации.

Я старался не подавать виду.

Не потому, что хотел казаться сильным. Просто на любой низкоквалифицированной работе правило одно и то же: как только тебя сочтут проблемным, замену найдут быстрее, чем ты закончишь фразу.

В какой-то момент Мин-хо окликнул меня и показал на дальний сектор.

- Поможешь там. Контейнер из Пусана пришёл, часть груза перекосило.

Внутри контейнера пахло металлом, упаковочным пластиком и духотой. Коробки стояли неровно, часть завалилась набок. Работать пришлось аккуратнее обычного: один неверный сдвиг - и вся куча поедет вниз. Я сосредоточился, поймал несколько точек сразу, выправил верхний ряд, потом нижний, потом постепенно начал вытаскивать груз наружу. Пот стекал по спине под робой, хотя руками я почти не трогал ничего тяжёлого.

Когда закончили, Мин-хо только коротко сказал:

- Вот так и надо. Без выпендрёжа.

Для него это, видимо, было высшей формой похвалы.

Под конец смены я всё чаще ловил себя на том, что мысленно считаю не коробки, а деньги.

Восемь часов по двадцать тысяч — сто шестьдесят.

Минус перерыв.

Минус еда.

Минус транспорт.

Минус жильё.

Даже если пахать так шесть дней в неделю, суммы выходили жалкими рядом с тем, что было нужно мне и Кате. На выживание - да. На лечение - почти издевательство.

Но всё равно, когда в 20:30 Мин-хо отсчитал мне деньги и сунул в руку, я почувствовал знакомое, давно забытое облегчение.

152 000 вон.

Тёплые купюры. Запах краски и чужих ладоней.

- Завтра выйдешь? - спросил он.

- Да.

- Хорошо. Завтра будет жарче. Большая партия, плюс люди двое не вышли. Если справишься, в конце недели добавлю.

Он сказал это буднично, но я сразу отметил про себя: значит, есть шанс закрепиться хотя бы на время.

У проходной всё ещё курили те двое, что стояли утром. Один - с татуировкой - проводил меня взглядом и что-то сказал товарищу. На этот раз я разобрал:

- Мигрант, а работает нормально.

Без похвалы. Без злобы. Просто констатация.

Я не обернулся.

После склада вечерний воздух показался почти холодным, хотя на самом деле оставался влажным и тёплым. Сеул уже зажёг огни. Дороги блестели. В витринах отражались фары. Над закусочными поднимался пар. Рабочие, такие же уставшие, как я, разъезжались по домам, в бары, в круглосуточные столовые. Город переходил из дневной смены в ночную, почти не меняя темпа.

Я пошёл пешком к остановке, потому что хотелось хотя бы немного проветрить голову.

И вот тут ко мне вернулась главная мысль, от которой я пытался отмахнуться весь день.

Этого мало.

Склад - это хорошо. Это честно. Это безопаснее большинства альтернатив. Это даёт деньги уже сегодня. Но в долгую такой темп меня не спасёт. Ни меня, ни Катю. Если работать только так, я либо сдохну раньше, чем накоплю нужную сумму, либо просто утону в мелких расходах, так и не добравшись до настоящей цели.

Вечерний Итэвон встречал меня уже другой энергетикой, чем утром.

После заката район будто подменяли. Туристы, солдаты в увольнении, иностранцы, случайные искатели приключений, уличные торговцы, зазывалы, мелкие перекупщики, девушки в вызывающей одежде, ребята с быстрыми глазами, парни, которые слишком демонстративно ничего не делают у дверей заведений, - всё это слипалось в одно живое, шумное месиво. Над улицами висел сладковатый запах жареного мяса, перегретого масла, алкоголя и табачного дыма. Из баров выплёскивалась музыка. Гдето спорили сразу на двух языках. Где-то уже дрались - пока только словесно.

Я шёл медленно, стараясь не цепляться взглядом за чужие компании.

В кармане лежали сегодняшние деньги. И я снова считал.

Лечение Кати.

Моё собственное лечение.

Жильё.

Еда.

Документы.

Если перевести всё в реальные сроки, получалось паршиво. Склад давал мне шанс не сдохнуть с голоду. Но не больше.

По дороге я зашёл в круглосуточный магазин у перекрёстка. Взял доширак, пару банок кофе, воду и дешёвый одноразовый вейп - не потому, что особенно хотел курить, а потому, что иногда нужно было чем-то занимать руки, чтобы не думать лишнее.

Пока стоял у полки с лапшой, с улицы донёсся резкий хлопок.

Не как петарда. Глубже. Сухо.

Потом - короткий крик, резко оборвавшийся.

Я замер.

В теле моментально включилась старая, животная готовность: плечи напряглись, ладони вспотели, дыхание сбилось. Разум ещё не принял решения, а сила уже приподнялась внутри, будто спрашивала: надо?

Через несколько секунд послышалась сирена.

Потом ещё одна.

Шум на улице изменился - не усилился, а просто стал другим. Люди начали говорить громче, быстрее. Кто-то побежал. Кто-то, наоборот, сделал вид, что ничего не происходит. Обычная городская реакция на неприятность, которая случилась не с тобой.

Продавщица - пожилая женщина с усталыми глазами и руками человека, который слишком долго работает стоя, - пробила мои покупки и взглянула на карту, которой я расплачивался.

- Не кореец, - сказала она скорее себе, чем мне.

- Нет.

- Мигрант?

- Ага.

Она упаковала лапшу в пакет, не спеша.

- У нас много мигрантов тут работают. В барах, на кухнях, на стройках. Ты чего приехал?

- Работать.

- Все за этим приезжают, - отозвалась она. Потом коротко кивнула в сторону улицы, откуда ещё слышались отголоски суеты. - Только аккуратнее тут. Героев много по телевизору. А на районе их не видно. Злодеев больше. И между ними - такие, как мы, никто не защитит.

Она сказала это так буднично, как говорят о погоде.

Просто факт жизни

- Спасибо, - сказал я.

- Спасибо не поможет, -ответила она без злобы. - Глаза по сторонам держи.

На улице уже почти всё вернулось к норме. Сирены стихали где-то дальше. У перекрёстка толпились любопытные, но большинство прохожих шли по своим делам, как будто резкий хлопок и чей-то оборванный крик — просто часть обычного городского фона.

Я шёл к мотелю и думал о словах продавщицы.

Никто не защитит.

Это звучало не страшно. Страшно было то, насколько быстро я с этим согласился.

В комнате я развёл лапшу кипятком из общего кулера на этаже, сел на кровать и ел прямо из пластикового стакана, глядя в окно. За стеклом, под вывеской Paradise, остановились трое парней в кожаных куртках. Один из них что-то показывал остальным — и я не сразу понял, что именно цепляет взгляд. Только потом заметил: из его ладони вырастало тонкое синеватое лезвие света, не совсем твёрдое, не совсем энергетическое. Остальные ржали, явно не считая нужным скрываться.

Ни одного патруля поблизости не былою.

Ни одного героя.

Либо таким мелким никто не занимался, либо занимался, но с большим опозданием. И это многое объясняло в местной атмосфере.

Я наблюдал за ними, пока они не ушли в переулок.

Рука сама собой сжалась в кулак.

Если бы они полезли ко мне - смог бы я справиться?

Трое на одного.

Неизвестные способности.

Усталость после смены.

Сырым, быстрым расчётом я прогнал в голове несколько вариантов. Ни один не нравился. Справиться можно, если повезёт. Если первый удар будет за мной. Если они переоценят себя. Если сила не подведёт. Слишком много «если».

Я отложил пустой стаканчик, достал телефон и написал сиделке:

- Как Катя?

Ответ пришёл быстро.

- Без изменений. Состояние в норме.

Без изменений.

Эта фраза в последнее время звучала хуже плохих новостей. Она означала подвешенное состояние. Ни лучше, ни хуже. Ни жизни, ни смерти. Только время, которое продолжает уходить и одновременно стоит на месте.

Я положил телефон рядом, достал из рюкзака лекарства, выдавил две таблетки и запил их тёплым кофе из банки. Горько. Как почти всё в последние месяцы.

В груди ныло сильнее, чем утром. Может, от усталости. Может, от сырости. Может, от того, что я весь день заставлял тело делать больше, чем ему сейчас полезно.

Завтра снова склад.

А послезавтра?

Я сидел в темноте, слушая дребезжание кондиционера, далёкую музыку, чей-то телевизор за стеной и редкие сирены с улицы. Сеул дышал за окном - огромный, равнодушный, шумный, набитый людьми со способностями, деньгами, риском и грязными возможностями.

И вместе с усталостью внутри меня медленно поднималась другая мысль.

Пока ещё смутная. Неприятная.

Если этот город платит за силу не только на складах, значит, существуют места, где платят гораздо больше.

Частная охрана.

Подпольные перевозки.

Чёрные рынки.

Полулегальные силовые подряды.

Турниры для одарённых, о которых я слышал ещё дома, но всегда считал преувеличением.

Пока думать об этом было рано. Я не знал города. Не знал правил. Не знал, кто в этой системе кого сдаёт и за сколько. Лезть туда с первого дня - самоубийство.

Но сама возможность уже существовала.

Как заноза под кожей.

Как обещание и угроза одновременно.

Я лёг, закинул руку за голову и долго смотрел в потолок, где мигал отражённый розовый свет вывески.

У меня была работа.

Была крыша над головой.

Был первый день, который я пережил без катастрофы.

Для любого нормального человека этого хватило бы, чтобы хоть немного успокоиться.

Но я приехал сюда не за спокойствием.

Я закрыл глаза и заставил себя дышать медленнее.

Завтра снова склад.

Глава 3

Вторая смена на складе в районе Йонсан-гу тянулась так медленно, будто кто-то нарочно растягивал время, превращая каждый час в два. Пространство под высоким потолком было залито жёлтым промышленным светом, от которого уставали глаза. Металлические балки, тусклые лампы, ряды поддонов, штабеля коробок, гул погрузчиков, писк сканеров, лязг рохлей, короткие окрики бригадира - всё это сливалось в один вязкий шум, от которого через несколько часов начинало казаться, будто ты больше не человек, а ещё один механизм в этой цепочке разгрузки и сортировки.

Работа была простой только на бумаге. На деле в ней не было ни секунды, где можно было по-настоящему расслабиться. Поддоны с бытовой техникой приходили один за другим. Коробки нужно было принимать, сверять по маркировке, переносить, переставлять, складывать в нужные секции, проверять повреждения, грузить дальше. Ошибка в одной цифре могла аукнуться в конце смены, когда менеджер с усталым злым лицом начинал искать виноватого. Ошибка в движении - болью в спине на следующий день. Ошибка в поведении - лишним вниманием, которого я не мог себе позволить.

Я работал молча, как и всегда. На складе быстро привыкают к людям вроде меня: к тем, кто не болтает без надобности, не жалуется, не пытается подружиться, не лезет в чужие сигаретные разговоры на перекуре. Такой человек удобен. Он делает своё дело, получает деньги и не создаёт проблем. Чем меньше меня запоминали, тем лучше.

Телекинез облегчал нагрузку, но не настолько, чтобы сделать её незаметной. И уж точно не настолько, чтобы можно было расслабиться. Наоборот - приходилось постоянно контролировать каждое применение силы. Чуть сильнее приподнял коробку - кто-нибудь заметит, что она пошла вверх слишком легко. Слишком ровно удержал качающийся поддон - кому-то это покажется странным. Слишком быстро разгрузил ряд - бригадир начнёт приглядываться. Поэтому я пользовался даром короткими, почти микроскопическими импульсами: чуть сместить вес ящика, чтобы рукам было легче; слегка придержать накренившуюся стопку; на долю секунды уменьшить давление на поясницу, когда приходилось брать особенно тяжёлую коробку с нижнего ряда. Это было похоже не на полноценное использование силы, а на постоянную тонкую подстройку реальности под собственную выживаемость.

Но даже так к концу смены мышцы были забиты усталостью. Плечи ломило, предплечья горели, под форменной футболкой лип пот, а в коленях поселилась тупая ватная слабость. От пыли першило в горле. От постоянного грохота под потолком гудела голова. Я ловил себя на том, что временами двигаюсь уже не сознательно, а на одном упрямстве и привычке дотягивать до конца.

Менеджер пару раз проходил мимо, останавливался, смотрел, как я работаю, и ничего не говорил. Но именно в этом молчании было что-то неприятное. Он не был человеком, который не замечает деталей. Цепкий взгляд, тяжёлая походка, широкая ладонь в маслянистых пятнах, привычка внезапно возникать рядом и стоять на полсекунды дольше, чем нужно. Несколько раз мне казалось, что его внимание задерживается на моих руках, когда я слишком удачно справлялся с весом. Пока это ещё можно было списать на хорошую механику движений, на адреналин, на везение. Но я давно усвоил одно правило: если человек начинает слишком внимательно смотреть, значит, пора либо исчезать, либо становиться ещё осторожнее.

Когда часы наконец показали 20:30, я почувствовал не облегчение, а скорее пустоту. Смена закончилась, но тело не сразу в это поверило. Менеджер сидел за пластиковым столом у конторки, отсчитывая деньги рабочим. Очередь двигалась медленно. Кто-то шутил, кто-то просил аванс, кто-то ругался из-за недостающих часов. Я стоял молча, чувствуя, как ноет поясница, и думал только о том, чтобы выйти наружу.

- Чон Хо, - бросил менеджер, даже не поднимая головы.

Я подошёл. Он отсчитал 160 000 вон, постучал пачкой купюр по столу, будто выравнивал края, и протянул мне.

Я взял деньги, пересчитал машинально. Купюры были почти новыми - жёсткими, хрустящими, пахли типографской краской, табаком и чужими руками. У таких денег всегда есть странный запах: как будто они успели пройти через слишком много карманов, прежде чем попасть к тебе. Я убрал их во внутренний карман куртки вместе с паспортом, зажигалкой, смятым чеком из дешёвой столовой и обрывком бумажки, на котором днём считал расходы.

- Завтра жду, Чон Хо. Не опаздывай, - сказал менеджер и хлопнул меня по плечу.

Ладонь у него была тяжёлая, влажная, пахла потом и смазкой. Я только кивнул.

- Буду, - ответил я коротко.

- Смотри у меня, - добавил он уже почти дружелюбно. - Сейчас люди нужны надёжные.

Такие фразы всегда звучат двусмысленно. Как будто тебя хвалят. И как будто одновременно напоминают, что за тобой наблюдают.

Я не стал задерживаться. Стянул с крючка куртку, накинул её поверх влажной футболки и вышел наружу, чувствуя, как складской воздух с его пылью и тёплым железом остаётся за спиной, а город накрывает меня совсем другой атмосферой.

Ночной Сеул встретил влажным теплом и светом, который всегда казался чуть ярче после восьми часов под лампами склада. Дождь прошёл совсем недавно. Асфальт блестел, как покрытый лаком. Лужи на обочинах собирали в себя красные, синие и зелёные отблески вывесок, превращая улицу в дрожащую картину. Воздух был тяжёлым, почти осязаемым. Он пах мокрым бетоном, паром из канализационных люков, бензином, жареным мясом, сладким соусом из уличной забегаловки и чем-то цветочным, слишком нежным для этих улиц - возможно, духами какой-то прохожей, а может, ароматизатором из такси, остановившегося у светофора.

Город жил на другой скорости, чем склад. Здесь никто не тянул время - наоборот, всё куда-то спешило. Автобусы с шипением открывали двери, мотоциклы пролетали между машинами, курьеры в дождевиках неслись по тротуарам, парочки юркали под козырьки, компании уже подогретых алкоголем офисных работников громко смеялись у входов в бары. Даже свет здесь был не просто светом, а способом заявить о себе: каждая вывеска кричала, каждая витрина обещала что-то, каждый огонёк хотел быть замеченным.

Я пошёл пешком в сторону Итэвона. Не потому, что любил этот район. Наоборот - он раздражал меня своей нарочитой громкостью, смесью языков, слишком яркими огнями и людьми, которые легко теряли контроль над собой после пары бутылок. Но путь через Итэвон был короче, а экономить приходилось на всём. Лишняя поездка на транспорте - это уже не просто удобство, а вычтенный из завтрашнего дня обед.

На ходу я, как всегда, начал раскладывать деньги в уме. Сумма была небольшой, но для меня каждый день складывался именно из таких кусков. Половину нужно было как можно скорее отправить через цепочку посредников на счёт Катиной больницы. Остальное - аренда мотеля, еда, вода, мелкие расходы, которые всегда почему-то оказываются больше, чем рассчитываешь. Мозг автоматически вёл подсчёт: если сегодня не купить горячее, а ограничиться лапшой; если завтра не тратиться на транспорт; если потерпеть ещё немного и не менять обувь; если не случится ничего непредвиденного… Все эти «если» давили сильнее усталости.

Я свернул в знакомый переулок, через который обычно срезал дорогу. Место было не самым приятным, но удобным. Обычно отсюда доносилась музыка - в глубине улицы находилась старая забегаловка с живым пианино, куда вечерами заходили местные старики, парочка случайных туристов и редкие любители ностальгии. Иногда там фальшиво играли джаз, иногда кто-то тянул старые корейские баллады, и звук, отражаясь от мокрых стен, делал переулок почти уютным.

Сегодня музыки не было.

Я заметил это не сразу, а только когда уже сделал несколько шагов внутрь. Тишина здесь ощущалась не как отсутствие звука, а как неправильность. Будто из привычной сцены вынули один важный элемент, и всё сразу стало выглядеть опаснее. Я замедлил шаг. Большая улица шумела позади, но сюда эти звуки доходили приглушёнными, как будто через воду.

Тогда я и услышал крик.

- Сумку давай, сука! Быстро!

- Отпусти!

Женский голос, молодой, срывающийся, но не сломленный. Такой голос бывает у человека, который ещё не успел понять, насколько всё плохо, и потому продолжает бороться чисто на инстинкте.

Я рванул на звук раньше, чем успел подумать. Всё произошло слишком быстро для осознанного выбора. Ноги уже несли вперёд, сердце бухнуло в грудь, кровь ударила в виски, а сила внутри отозвалась мгновенно, будто только ждала этого момента. В такие секунды я ненавидел себя за импульсивность и одновременно понимал, что поступил бы так же снова.

За поворотом открылся узкий переулок между двумя старыми домами. Один фонарь мигал над потрескавшейся стеной, и его света едва хватало, чтобы не дать темноте сомкнуться полностью. Мокрая плитка под ногами блестела. Кирпичные стены были покрыты пятнами сырости и дешёвыми граффити. Запах дождя смешивался с мусором, влажной штукатуркой и чем-то металлическим.

Девушка стояла прижатой к стене, обеими руками вцепившись в сумку. Напротив неё дёргал ремень парень в чёрной обтягивающей футболке, спортивных штанах и кепке, надвинутой почти на глаза. С первого взгляда - обычный уличный гопник. Но уже в следующую секунду я понял, что всё не так просто.

Он двигался слишком плавно.

Не просто быстро, а легко, экономно, как человек, который привык доверять своему телу больше, чем обычные люди. В его шагах было что-то неестественное: слишком короткое время касания земли, слишком хороший баланс, слишком ловкая работа корпусом. Так двигаются одарённые низких рангов, которые уже научились использовать усиление не в бою насмерть, а в быту - в драках, побегах, нападениях. G-ранг как минимум. Может, слабый F. Для девушки без способностей разницы никакой: и тот и другой были бы непреодолимой силой.

Он вырвал сумку и рванул прочь, не оглядываясь, прямо в мою сторону, рассчитывая, что я отпряну к стене и освобожу ему проход. Это была привычка человека, которому до сих пор почти всегда уступали. Девушка осталась у кирпича - руки у груди, лицо бледное, глаза огромные, в них ещё не было слёз, только чистый шок.

Решать пришлось мгновенно.

Геройствовать красиво я не собирался. Красивые сцены бывают в кино, а в реальности побеждает тот, кто делает самое простое и самое эффективное. Я шагнул вперёд, сократил дистанцию и поставил подножку ровно в тот момент, когда весь его вес ушёл на одну ногу.

Он не ожидал сопротивления. И именно поэтому полетел особенно нелепо. Споткнулся, дёрнулся, попытался удержать равновесие, но мокрый асфальт не простил ошибку. Он рухнул вперёд плечом, потом коленом, потом боком, с хриплым ругательством проскользил по плитке и кубарем прокатился по луже.

Сумка вылетела из его рук и пошла вниз неровной дугой.

Я поймал её телекинезом ещё в воздухе. Не резко - просто подкорректировал падение, будто ремень за что-то зацепился и удачно изменил направление. Сумка мягко перелетела через переулок и ткнулась девушке в грудь. Та рефлекторно схватила её обеими руками и прижала к себе так крепко, словно это был спасательный круг.

На долю секунды показалось, что всё закончилось. Но нет.

Грабитель вскочил почти сразу. Слишком быстро после такого падения. Кепка слетела, открыв бритую голову и узкое злое лицо. На скуле уже проступала ссадина, по переносице текла тонкая дорожка крови, смешиваясь с дождевой водой. Он смотрел на меня с яростью человека, которого не просто остановили, а публично унизили.

- Ты кто такой, щенок?! - прошипел он.

В его голосе было больше бешенства, чем страха. Я заметил, как напряглись мышцы шеи, как дрожат пальцы, как вокруг его тела возникает почти незаметное напряжение воздуха - слабый признак работы усиления.

- Прохожий, — ответил я.

Мой спокойный тон разозлил его ещё сильнее. Людям вроде него важно не только победить, но и сохранить ощущение превосходства. А когда жертва или случайный свидетель вдруг не боится, это воспринимается почти как личное оскорбление.

Он рванул ко мне без предупреждения. Правое плечо пошло вперёд, корпус развернулся, кулак летел в лицо очень быстро - для обычного человека даже слишком быстро. Я видел весь удар по фазам: перенос веса, напряжение запястья, разворот бедра, сокращение мышц предплечья. Время как будто на секунду растянулось. Это всегда происходило в такие моменты: восприятие обострялось, мир замедлялся, и ты успевал заметить больше, чем должен.

Уклоняться я не стал. Просто уйти в сторону значило затянуть драку. Он бы полез снова, начал бы проверять пределы, а шум привлёк бы ненужное внимание. Мне нужно было закончить быстро, жёстко и так, чтобы у него не осталось желания брать реванш.

Я ударил первым - ногой в корпус, коротко, без красивого замаха. И в момент соприкосновения добавил телекинетический импульс. Не максимальный. Не тот, которым можно покалечить всерьёз. Но достаточно сильный, чтобы его собственный разгон сложился с моей атакой.

Результат получился сильнее, чем я рассчитывал.

Воздух выбило из него со свистом. Я услышал сухой хруст - не понял сразу, ребро ли это, или звук удара о стену, который последовал почти сразу. Его отбросило назад на несколько метров. Он врезался спиной в кирпич так, что тот ответил тупым влажным звуком, сполз вниз и рухнул на колени, хватая ртом воздух. На стене остался тёмный след от мокрой футболки.

В переулке стало тихо. Даже шум большой улицы будто на секунду отступил. Только где-то с крыши капала вода, разбивая отражение неона в луже.

Я шагнул к нему. Медленно. Не потому, что хотел произвести впечатление. Просто ещё не до конца успокоил собственную силу, а в таком состоянии резкие движения опасны.

Он поднял на меня взгляд, и в нём я увидел сразу несколько вещей: боль, злость, удивление и нарастающее понимание, что он столкнулся не с обычным прохожим. Это осознание всегда выглядит одинаково. Сначала человек пытается вписать тебя в привычную картину мира: случайный парень, уличный драчун, везунчик. Потом эта схема ломается, и на её месте остаётся страх.

Я остановился в шаге от него и наклонился чуть ближе.

- Ещё хочешь? - спросил я тихо.

Собственный голос показался мне слишком спокойным, почти холодным. Но внутри всё ещё гудело. Адреналин не ушёл. Сила пульсировала в висках, в ладонях, под кожей, как ток. Это было опасное состояние - особенно после долгой смены, голода и накопленного за недели раздражения. В нём легко перейти границу между достаточным насилием и лишним.

Он дёрнулся назад, хотя за спиной у него была стена. Пальцы судорожно вцепились в мокрую ткань футболки на груди. И вот тогда я увидел настоящий страх. Не браваду. Не уличную злость. Настоящий, голый, животный страх человека, который внезапно понял, что сам оказался слабее.

Я выпрямился и сделал полшага назад, показывая, что не держу его.

Этого хватило.

Он вскочил неловко, прихрамывая, придерживая грудь, и бросился в темноту переулка так быстро, как только мог. Его шаги сначала были громкими и рваными, потом начали удаляться, смешиваясь с шумом дальних улиц, пока совсем не растворились в ночи. Я не стал его догонять. Смысла не было. Главное уже произошло: он понял, что сегодня не победил и не вернётся за второй попыткой.

Только после этого я повернулся к девушке.

Она всё ещё стояла у стены, будто тело не до конца поверило, что опасность миновала. Сумку она прижимала к груди обеими руками так сильно, что костяшки пальцев побелели. Короткие жёлтые волосы выбились из-под капюшона и липли ко лбу влажными прядями. Лицо было очень бледным. Под глазами растеклась тушь - не сильно, но достаточно, чтобы стало понятно: ещё немного, и её бы трясло уже понастоящему.

В тусклом свете фонаря она выглядела моложе, чем мне показалось сначала. Может, ровесница Кати. Эта мысль пришла не вовремя и неприятно кольнула.

- Спасибо… - выдохнула она.

Голос сорвался, почти превратился в шёпот. Она будто сама не ожидала, что сможет заговорить.

Я молчал несколько секунд дольше, чем было вежливо. В голове уже включился холодный механизм самосохранения: что ты делаешь, Чон Хо? Зачем влез? Тебе нельзя привлекать внимание. Нельзя запоминаться. Нельзя оставлять после себя странные сцены, где грабитель-одарённый получает по ребрам от случайного прохожего. Но всё это было уже после. Вмешался — значит, вмешался.

- Бывает, - сказал я наконец.

Получилось сухо, почти грубо. Я прочистил горло и добавил уже ровнее:

- Вам лучше не ходить здесь одной так поздно.

Она кивнула, но с места не сдвинулась. Видимо, ноги всё ещё плохо слушались. Я заметил, как дрожат её пальцы на ремне сумки.

- Идите домой, - сказал я. - И будьте осторожнее.

Она сделала шаг, потом ещё один, потом остановилась и обернулась, будто хотела спросить имя. Но передумала. Через несколько секунд её фигура исчезла за углом, и я остался один под мигающим фонарём, среди мокрой плитки, луж и остывающего адреналина.

Я стоял ещё немного, прислушиваясь к себе и к ночи вокруг. В груди медленно оседала дрожь после драки. В висках всё ещё тяжело пульсировала кровь. Плечи неожиданно стали ещё тяжелее, чем на складе: как будто организм, получив разрешение не драться дальше, вспомнил про усталость сразу всей массой.

В мотель идти сразу не хотелось. Я знал, что не усну. Стоило бы лечь на кровать, как в голове снова и снова начала бы проигрываться эта короткая сцена: крик, бег, удар, хруст, взгляд грабителя. Кроме того, внутри осталось неприятное ощущение сдвига - словно сегодняшняя ночь уже чуть-чуть выбила меня из прежнего маршрута, а значит, дальше всё может пойти быстрее и опаснее.

У автомата на углу я купил пластиковый стаканчик дешёвого кофе. Напиток оказался слишком горячим, слишком горьким и отдавал пережжённым порошком, но мне нужен был не вкус. Мне нужен был повод постоять в свете, отдышаться и сделать вид, будто я просто обычный уставший рабочий, идущий домой после смены. Горячий пластик обжигал пальцы, пар поднимался белыми струйками, смешиваясь с влажным ночным воздухом.

Я пошёл не к мотелю, а дальше - в сторону ночного Йонсана.

Днём этот район выглядел вполне обычным: офисы, магазины техники, серые жилые дома, тротуары, забитые людьми, спешащими по своим делам. Но ночью Йонсан выворачивался наизнанку. То, что днём было скрыто за вывесками, стеклом и деловым видом, в темноте становилось заметнее. За официальным лицом города проступало другое - теневое, нервное, хищное.

Неон здесь горел особенно жёстко: красный, синий, фиолетовый свет ложился на мокрый асфальт, как на сцену. В тени дверных проёмов стояли люди, которые слишком быстро замолкали, когда кто-то проходил мимо. У забегаловок курили мужчины в кепках и девушки в коротких куртках, переговариваясь вполголоса. Кто-то торговался. Кто-то ждал. Кто-то просто наблюдал. Пахло жареным мясом, соевым соусом, дешёвым алкоголем, сигаретным дымом, сыростью подвалов и химией, происхождение которой лучше было не уточнять.

Я шёл медленно, стараясь выглядеть так, будто давно здесь бывал, хотя на самом деле только присматривался. В таких местах важнее не то, как ты двигаешься, а как слушаешь. Обрывки разговоров, случайные имена, названия мест, полуфразы, брошенные между затяжками, часто значат больше, чем прямые вопросы.

Из приоткрытого полуподвального окна донеслось:

- …усилители в пятницу, под «Black Cat». Только для своих.

- А если накроют?

- Кто? Полиция? Не смеши. Там сначала договариваются, потом уже торгуют.

Чуть дальше у припаркованного мотоцикла курили двое в косухах. Один говорил быстро, возбуждённо, размахивая сигаретой:

- Я тебе говорю, тачку не просто так сожгли. Там что-то дорогое было. Усилители, может, артефакт какой.

- И что, менты?

- А что менты? Если Ассоциация влезла, обычные сначала ждут, пока им разрешат рот открыть.

Я прошёл мимо, не оглядываясь, но запомнил. Ещё через квартал, у круглосуточной закусочной, где жирный свет лился прямо на мокрый тротуар, я услышал уже то, что заставило меня замедлить шаг:

- …маски-хамелеоны есть. Не люкс, но часов на восемь хватит.

- Сколько хотят?

- От четырёхсот. Если через знакомых — может, чуть дешевле.

Маска. Вот оно.

Мне нужна была не магическая панацея и не идеальная легенда. Нужен был инструмент, который даст несколько часов анонимности там, где нельзя светить собственным лицом. Если я собирался искать более крупное дело, связываться с ночным рынком, вынюхивать возможности и лезть туда, куда обычному складскому рабочему заходить не положено, мне требовалась защита хотя бы базового уровня.

Нужное место я нашёл быстрее, чем ожидал. Узкий проход между двумя зданиями уводил вниз, словно в технический тоннель или забытый подвал. Даже днём сюда наверняка почти не попадал свет, а ночью проход выглядел как прорезь в теле города. Стены были исписаны граффити, под ногами хрустело битое стекло, пахло сыростью, мочой, мокрым картоном и старым железом.

Внизу стояла железная дверь с облупившейся краской и ржавыми потёками. Над ней тускло горела неоновая вывеска:

Black Market — No Photo

Ниже кто-то маркером дописал:

We see everything

У двери стоял охранник. Лысый, тяжёлый, с мясистым лицом и татуировками на шее, виске и под глазом. Из тех людей, которые кажутся ленивыми ровно до тех пор, пока не приходится проверять их реакцию на угрозу. Он опирался плечом о косяк, руки были сложены на груди, взгляд - полуприкрытый, но цепкий.

- Чего надо? - спросил он низким хриплым голосом.

- Товар. И информацию.

Он медленно окинул меня взглядом с головы до ног. Дешёвая куртка, стоптанные кроссовки, усталое лицо, чужая манера держаться. Чужака здесь видели сразу.

- Первый раз?

- спросил он.

- Да.

- Правила знаешь?

- Нет.

Он чуть склонил голову, будто это его даже позабавило.

- Тогда слушай внимательно. Без фото. Без записей. Телефон достанешь не вовремя - выйдешь без зубов. Шум поднимешь - вылетишь быстрее, чем успеешь понять, кто тебя ударил. Кинешь кого-то на деньги - тебя найдут. Не сегодня, так завтра. Понял?

- Понял.

- Деньги есть?

- Есть.

Он смотрел ещё секунду, явно решая, не завернуть ли меня на месте. Потом трижды коротко и один раз длинно постучал в дверь. Замок щёлкнул, створка чуть приоткрылась, и меня впустили внутрь.

В подвале было душно, как в закрытой печи. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный химией: растворитель, пластик, дешёвый табак, перегретая проводка, что-то сладкое и приторное, от чего першило в горле. Красные лампы под потолком делали лица неестественными, будто все вокруг надели полупрозрачные маски из света и тени.

Помещение тянулось вглубь длинным коридором-подвалом. Голые бетонные стены, низкий потолок, голый пол, местами покрытый старым линолеумом или металлическими листами. Вдоль стен стояли прилавки из фанеры, стекла и алюминиевых рам. Где-то лежали ампулы с усилителями разных цветов, размеров и маркировок, часть которых я никогда не видел. Где-то продавали электрошокеры, ножи, кастеты, складные дубинки. На одном столе я заметил пару компактных пистолетов в прозрачном пластиковом боксе, словно это были не оружие, а ювелирные изделия. Чуть дальше - платы, микросхемы, какие-то пластины с контактами, армированные перчатки, фальшивые пропуска, жетоны, подозрительные медикаменты и импланты, происхождение которых не хотелось выяснять.

Покупатели старались не смотреть друг другу в глаза. Это было почти правило. Здесь все понимали: чем меньше ты знаешь о чужих делах, тем дольше живёшь спокойно. Пара человек о чём-то торговалась шёпотом. Кто-то проверял нож на баланс. Где-то смеялись слишком тихо. За одним столом сидели двое явно не покупателей - один нервно крутил зажигалку, второй что-то чертил пальцем по столешнице. Они замолчали, когда я проходил мимо, и проводили меня взглядами. Это место было слишком тесным, чтобы остаться незамеченным, и слишком грязным, чтобы это комуто нравилось.

Я шёл вдоль прилавков медленно, не спеша, будто просто присматриваюсь. На деле искал что-то конкретное. И нашёл.

Старик со шрамом через всю щёку сидел за самым неприметным столом. Его товар отличался от всего остального рынка сразу. Никакого оружия. Никаких ампул. Только маски. Они лежали на чёрной ткани аккуратными рядами и выглядели странно живыми - тонкие, эластичные, с едва заметным металлическим отливом. При красном свете казалось, будто это не товар, а набор чужих лиц, временно сложенных на хранение.

Старик раскладывал их медленно, скрюченными артритными пальцами, почти нежно. Как будто обращался не с контрабандой, а с чем-то хрупким и ценным. Шрам тянулся от виска через бровь к скуле и терялся в неопрятной седой бороде. Один глаз подрагивал чаще другого. Но, несмотря на старость, в нём чувствовалась внимательность человека, который пережил достаточно, чтобы не недооценивать никого.

Я остановился напротив.

Он не заговорил первым. Только поднял на меня мутный желтоватый взгляд и ждал.

Я взял одну из масок двумя пальцами. На ощупь она была холодной, как влажный шёлк, но под поверхностью чувствовалась едва заметная вибрация, словно в ней что-то спало и сейчас начинало просыпаться.

- Что за зверь? - спросил я.

Старик кашлянул в кулак.

- Маскировка лица. Нано-био-сетка, - ответил он скрипучим голосом. - Если бумаги не врут, старые армейские разработки. Ломает распознавание для камер и живого взгляда. Не магия. Свет, текстура, микрорельеф, тепловой рисунок. Нормальная штука, если знаешь, чего от неё ждать.

- Сколько держит?

- Восемь часов уверенно. Десять - если повезёт и не вспотеешь как в бане. Потом края начнут отходить. Пойдёт жжение - снимай.

- Цена?

Он чуть прищурился, изучая меня.

- Тебе - четыреста.

- Дорого.

- Дешёвое лицо запоминают быстрее, - невозмутимо ответил он. - Хочешь дешевле - иди к соседям. У них китайская дрянь. Через три часа полезет пузырями, а потом будешь неделю ходить с рожей, как после ожога.

Я продолжал держать маску, а он, видимо, решил добавить убедительности.

- Эта поношенная, но рабочая. Не витринный товар. С левого потока. Такие иногда всплывают после списаний, потерянных схронов или когда у армейцев внезапно оказывается плохой учёт. Документы говорят одно, жизнь - другое.

- Сбои? - спросил я.

- У всего бывают. Но если не идиот - обойдёшься без них. Слушай внимательно.

Он наклонился ближе. Я почувствовал запах старой ткани, лекарств и чего-то металлического.

- Если на коже порезы, ссадины, ожоги - будет жечь. Если переберёшь со спиртным, материал может дать реакцию. Отёк, зуд, краснота. Если начнёт отслаиваться - не дери. Дай сама сойдёт. Потянешь силой - снимешь вместе со своей кожей. Понял?

- Понял.

- И ещё. Не стой под слишком ярким светом и не торчи на одном месте. Маска ломает узнавание, а не делает тебя невидимым. Люди запоминают не только лицо. Походку. Голос. Привычки. Взгляд. Манеру держать голову. Всё это тоже выдаёт.

Это мне понравилось. Честное предупреждение звучало убедительнее любой рекламы.

- Проверить можно? - спросил я.

Старик с явным неудовольствием полез под стол и достал маленькое зеркало с треснувшим краем.

- На минуту. Без полной активации.

Я приложил маску к лицу. Материал лёг мягко, почти сам. По скулам разошлось странное холодноватое покалывание, будто по коже пробежали мелкие насекомые. Не больно, но неприятно. Я посмотрел в зеркало.

Изменения были не радикальными, и именно поэтому работали хорошо. Нос казался чуть шире. Подбородок - тяжелее. Скулы сглаженнее. Даже расстояние между глазами воспринималось иначе. Это не было новым лицом, скорее - моим лицом, которое сложно удержать в памяти правильным. Идеальный вариант для человека, который не хочет быть узнанным, но и не может позволить себе настоящую высокоуровневую маскировку.

Я снял маску.

- Беру.

Отдавать 400 000 вон было неприятно почти физически. Эта сумма сразу съедала слишком большую часть моего запаса. Но именно поэтому она и была важна: дешёвые решения в моей жизни слишком часто оказывались ловушкой. Я отсчитал купюры и положил на стол. Старик даже не пересчитал - просто ссыпал деньги в железный ящик под прилавком и щёлкнул замком.

- Удачи, парень, - сказал он. - И помни: инструмент не делает человека сильнее. Он только даёт шанс ошибиться чуть позже.

- Обнадёживающе, - хмыкнул я.

- Я не для надежды здесь сижу, - ответил он. - Я для сделки.

Это было, пожалуй, самой честной фразой, которую я услышал за весь вечер.

Я убрал маску во внутренний карман, ещё раз обвёл взглядом подвал и пошёл к выходу. Уже на лестнице почувствовал, как горло слегка першит - вероятно, от тяжёлого химического воздуха. Ничего необычного. В таких местах чистый кислород никто не продаёт.

Снаружи стало прохладнее. Или мне так показалось после духоты подвала. Я отошёл в самый тёмный угол переулка, достал покупку ещё раз, внимательно осмотрел швы, края, внутреннюю мембрану. Потом спрятал глубже - в рюкзак, под запасную одежду и документы. Носить такую вещь во внутреннем кармане слишком близко к телу почему-то не хотелось.

Обратный путь до мотеля занял больше времени, чем обычно. Ночной город уже начинал уставать. Шум не исчез, но стал вязким и редким. Такси попадались реже. Пьяные голоса звучали глуше. Уличные продавцы лениво собирали пластиковые стулья. Где-то на востоке небо начало понемногу светлеть, ещё не рассветом, а только обещанием рассвета.

Когда я вошёл в мотель, в коридоре стоял знакомый запах сырости, дешёвого стирального порошка и старого линолеума. Где-то за стеной работал телевизор, в другом номере кто-то кашлянул, потом всё снова стихло. Я поднялся к себе, открыл дверь, зашёл внутрь и запер щеколду.

Комната была маленькой, как всегда. Кровать, стул, раковина, зеркало, бледная лампа на стене. В таком месте время не течёт - оно просто накапливается в виде усталости.

Я бросил рюкзак на пол, сел на край кровати и несколько секунд просто сидел, опустив плечи. Тело наконец позволило себе признать, насколько оно вымотано. Хотелось снять обувь, стянуть куртку, упасть на матрас и отключиться. Я стянул куртку, бросил её на стул - и в этот момент закашлялся.

Сначала легко. Просто запершило в горле после подвала и холодного воздуха.

Потом сильнее.

Кашель быстро стал глубоким, выворачивающим, болезненным. Я согнулся, упёрся ладонью в матрас, пытаясь продышаться. Горло будто стянуло изнутри ледяной проволокой. Несколько секунд я ждал, что отпустит. Не отпустило. Новый спазм ударил сильнее предыдущего.

Я поднялся и, шатаясь, дошёл до раковины. Следующий кашель согнул меня почти пополам. Я сплюнул в белую эмаль - и увидел кровь.

Яркую. Слишком заметную, чтобы списать на пустяк.

На секунду внутри всё похолодело. Я открыл кран на полную, вода ударила в раковину, разбавляя красное пятно, но горло снова сжалось спазмом. Ещё один кашель - и ещё тонкие красные нити ушли в слив вместе с водой.

Я стоял, вцепившись в край умывальника, и смотрел на своё отражение в зеркале. Лицо стало бледнее обычного. Под глазами лежали тени, глубокие и синие. На висках выступил пот. Губы пересохли. Со стороны я выглядел не как человек, который всё контролирует, а как тот, кто слишком долго делает вид, будто справляется.

«Перенапряжение», - сказал я себе.

Это было только предположение, и я это понимал. Причин могло быть много: складская пыль, недосып, химия из подвала, постоянное использование силы, общий износ организма, старые проблемы, которые я упрямо игнорировал. Но в тот момент мне нужен был не честный диагноз, а временное объяснение, которое позволило бы не паниковать.

Я умылся холодной водой. Смыл всё из раковины. Вытер рот тыльной стороной ладони и ещё раз посмотрел на себя.

- Ещё два дня, - сказал я отражению почти беззвучно.

Два дня на складе, если не сорвусь раньше. Два дня, чтобы собрать ещё немного денег, удержаться на поверхности и найти вход в более крупное дело. Маска уже была. Это значило, что я сделал шаг дальше, чем собирался ещё вчера. Теперь нужно было не просто двигаться, а двигаться умно.

Я выключил свет и лёг на кровать прямо в одежде. Комната сразу стала тесной и тёмной. За стеной кто-то храпел. Где-то в трубах тикала вода. С улицы доносился редкий шум машин. Но сон не шёл.

Во рту держался металлический привкус. Горло саднило. Тело ныло после смены и драки. Каждый раз, когда я закрывал глаза, в голове всплывали фрагменты ночи: мигающий фонарь, вырывающаяся сумка, глухой удар о кирпич, красный свет подвала, лицо старика, кровь в раковине. Всё это не складывалось в единую картину, а скорее наслаивалось одно на другое, давя, как влажная ткань.

И хуже всего было ощущение, что сегодняшняя ночь что-то сдвинула. Я вмешался там, где должен был пройти мимо. Засветился сильнее, чем собирался. Полез на рынок раньше, чем был готов. Купил инструмент, который открывал двери и одновременно повышал цену ошибки. Словно до этого я ещё держался на краю, а теперь сделал шаг внутрь другой жизни - той, где нельзя долго оставаться наблюдателем.

Город этой ночью будто впервые повернулся ко мне настоящим лицом. Не дневным, не приличным, не тем, которое показывают туристам, офисным работникам и камерам новостей. А другим - ночным, голодным, полным подпольных сделок, дешёвого насилия, мутных возможностей и людей, которые живут между правилами. И я уже не мог сделать вид, будто это меня не касается.

Я лежал в темноте, слушал своё слишком громкое дыхание и думал только об одном:

Два дня.

И найти дело крупнее, пока время ещё вообще остаётся.

Глава 4

Смена закончилась не «ближе к полуночи», как любили говорить на складе, а в 23:30 - по табелю, по писку турникета и по злому голосу бригадира, который лично следил, чтобы никто не ушёл раньше. К этому часу огромный ангар уже выдыхался: моторы погрузчиков молчали, только где-то в дальнем ряду железно звякала цепь, которой закрепляли последние паллеты, и скрипели колёса тележки, катившейся по бетонному полу с рытвинами. В воздухе стоял тяжёлый запах картона, пыли, мокрой мешковины, дешёвого энергетика и человеческого пота. Такой запах въедается в кожу так же надёжно, как машинное масло в рабочие штаны.

Я снял перчатки и несколько секунд просто стоял, опустив руки вдоль тела. Спина ныла густо, тупо, почти приятно - как ноет не болезнь, а работа, когда мышцы устают честно, без подлости. Моя способность давала отдачу, на тело, чем больше вес и количество поднятых объектов, тем сильнее нагружалось тело. Но эта усталость была понятной. Её можно было перенести, запить водой, переспать. Намного хуже было то, что жило внутри грудной клетки и время от времени напоминало о себе сухим хрустом где-то под рёбрами.

- Эй, ты сегодня как мертвец ходишь, - бросил ему парень с соседней линии, закидывая ремни крепления на плечо. - Опять не спал?

- А когда тут спать? - ответил он без раздражения.

- Жену заведи. Тогда не только спать перестанешь, но и жить, - хохотнул кто-то у ворот.

- Сначала зарплату нам заведи, - отозвался ещё один голос.

Смех был усталым, беззлобным и коротким. Люди на ночной разгрузке шутили почти всегда одинаково: про жён, долги, штрафы, спины, начальство и то, как хорошо было бы однажды не проснуться к смене. В этом не было особого веселья, только привычка смягчать жизнь словами, пока она не начала давить совсем всерьёз.

Поток работников потянулся к раздевалке и дальше - к проходной. Я пошёл вместе со всеми, не торопясь и не отставая. Слишком заметная спешка так же подозрительна, как и нарочитая медлительность. У стены с объявлением о переработках он задержался ровно на секунду, будто читает новые ставки, потом сунул руку в карман и нахмурился, словно что-то ищет.

- Чего застыл? - спросил Чоль, здоровяк с участка автозапчастей. На нём даже после смены висел сладковатый запах резины и смазки

- Зажигалку, кажется, оставил.

- Ты ж бросил вроде.

- Иногда держу при себе.

- Ну-ну, - хмыкнул Чоль. - Все бросают. Потом снова начинают.

Я пожал плечами и свернул не к проходной, а за контейнеры, туда, где между стеной и штабелем старых поддонов был зажат тесный, щелястый закуток, который на складе называли «курилкой». Формально курить там запрещалось, поэтому все туда и ходили. Камера над углом давно висела слепая - в стекле трещина, линза мутная от пыли, - а начальство ленилось обходить дальний двор после конца смены. Вместо табуретов тут лежали две старые автомобильные покрышки, одна перевёрнутая вверх дном, чтобы служить столиком, и на ней стояла раздавленная пластиковая бутылка, доверху набитая окурками.

Я встал в тень, ближе к контейнеру, где из-за ветра было холоднее, но зато можно было слушать, не попадая в круг жёлтого света. Достал из кармана дешёвую зажигалку без газа, пощёлкал ею для вида и снова спрятал.

Сам я не курил уже полгода. Не потому, что внезапно испугался за здоровье. За своё здоровье он, если честно, перестал бояться в тот день, когда впервые увидел кровь в мокроте и понял это слишком быстро, без визита к врачу и без права на заблуждение. Просто сигареты стали лишней роскошью. И лишней слабостью. Если в груди и так тлеет, зачем ещё подносить огонь?

Но «курилка» была полезным местом. Здесь люди говорили свободнее. На свежем воздухе, в полутьме, после смены, с первой затяжкой — самые осторожные начинали болтать лишнее, а самые болтливые переставали фильтровать слова совсем.

Чоль тяжело опустился на покрышку и щёлкнул зажигалкой.

- Слышал про восточный склад? - спросил он, выпуская дым в сторону.

Вторым был Минсок - жилистый, сутулый, с постоянно воспалёнными глазами. Он работал то на упаковке, то на разгрузке, то ещё где-то, где платили налом за лишние часы. Курил он быстро, жадно, будто пытался втолкнуть в себя сразу весь табак.

- Который за мостом? - переспросил Минсок. - Где крыша зимой просела?

- Он самый.

- И что с ним?

- Да ничего. Просто сегодня один водила сказал, что там свет каждую ночь. И музыку слышно даже с дороги. Я думал, подростки забрались или банда опять варят своё дерьмо.

Минсок посмотрел на него так, будто Чоль нарочно издевается.

- Не ходи туда даже за деньги.

- С чего вдруг? - Чоль осклабился. - Боишься, меня там обидят?

- Я серьёзно.

- А я будто нет.

Минсок выругался вполголоса и затянулся так, что сигарета коротко вспыхнула до фильтра.

- Там теперь не шваль обычная, - сказал он. - Не те, кто кабель на медь режет и по подвалам прячется. Там люди другие. Машины без номеров. Музыка - да, есть. Но это не для веселья. Это чтобы шум перекрывать.

- Какой ещё шум?

- Разный.

- Вот умеешь ты сказать так, чтобы вообще ничего не понять, - ухмыльнулся Чоль.

- А ты умеешь лезть туда, куда умные не суются.

- Значит, надо соваться только дуракам?

- Надо иногда просто жить подольше.

Чоль покрутил сигарету в пальцах.

- Слышал что-то конкретное? Или как всегда: «у меня есть знакомый знакомого, которому сосед рассказал»?

- Конкретное? - Минсок сплюнул в сторону. - Конкретное такое: грузчик с мясной базы пропал. За три дня до этого он хвастался, что знает, где на окраине можно сорвать куш без риска. Потом его рюкзак нашли в канаве у канала. Без денег, без телефона. Самого нет.

- Может, сбежал.

- Ага. Без документов, без куртки, зимой. Конечно, сбежал.

- Люди исчезают и без следов.

- Согласен. Только совпадений многовато. Ещё один парень видел, как туда ночью кого-то тащили. Не пьяного - связанного. Сказал участковому. Участковый ответил: «Держись подальше, сам разберусь». - Минсок криво усмехнулся. - Когда полиция начинает говорить «держись подальше», это значит, что там либо их доля, либо туда даже они не хотят лезть.

Чоль не сразу ответил. Он любил показную браваду, но не был самоубийцей.

- Притон как притон, - наконец сказал он уже тише. - Таких по промзоне полно. Пацаны с пушками, таблетки, краденый инструмент. Живут на мелочи.

- Если бы на мелочи, мне было бы плевать.

- А на чём тогда?

Минсок помедлил, оглянулся на темноту двора и понизил голос:

- Слышал, они на тяжёлое полезли.

- Это как?

- Для аномалов stuff таскают. Стволы с переделкой. Ампулы. Медоборудование. Чёрт его знает что ещё. Один парень с разборки клялся, что видел там кейс с биометкой и охладительный модуль, как в клиниках.

- В клиниках? - фыркнул Чоль. - Ты сам себя слышишь?

- Слышу. И тебе советую услышать. Обычная шпана не покупает медицинские контуры и не ставит на шухере людей с наушниками и переделанными травматами.

- Может, продают врачу какому-то левак.

- Может.

- Может, вообще байки.

- Может. Иди проверь, если хочешь.

Повисла короткая пауза. Слышно было, как где-то вдалеке хлопнула дверца фургона и как ветер шуршит полиэтиленом на верхних паллетах.

- А ты что, сам видел? - спросил Чоль.

- Видел не всё. Но мне хватило того, что видел. У дальнего въезда стояли двое. Не бухие, не накуренные. Нормальные, собранные. Один мне просто сказал: «Повернись и забудь дорогу». Без крика, без угроз. И знаешь, хуже всего именно такие слова. Когда человек не пугает - значит, уверен, что ему не придётся.

- И ты повернулся?

- А ты бы нет?

Чоль промолчал. Минсок ткнул окурком в бутылку-пепельницу и добавил:

- Там что-то не по нашему уровню. Не по складскому, не по дворовому. Если полезешь - либо сорвёшь копейки, либо влипнешь в историю, которую не отмоешь.

- Слабаки, - усмехнулся Чоль, но уже без прежнего напора. - Всем сейчас страшно. Лишь бы на мелочи наживаться.

- Заткнись, - отрезал Минсок. - Ты если не понимаешь, не делай вид, что это смешно. Там не мелочь.

- Да чего ты завёлся-то?

- Потому что я одного такого смельчака знал. Он тоже думал: «слабаки». А потом его неделю искали, нашли в морге.

В тени у контейнера он почувствовал, как пальцы в кармане сами собой сжали пустой корпус зажигалки.

Притон. Восточный склад. Тяжёлые вещи. Медоборудование. Переделанные стволы. Охрана.

Информация была обрывочной, наполовину слухами, наполовину испугом, но в таких местах всё важное именно так и приходит - не в виде чистого отчёта, а в клочках чужих разговоров. Он давно научился собирать из них контур реальности.

Чоль поднялся первым.

- Ладно, мудрец, я домой. Жена убьёт, если опять притащусь под утро.

- Жена тебя и так когда-нибудь убьёт, - сказал Минсок.

- Зато не в канаве за мостом.

Они коротко хохотнули и пошли к проходной. Минсок задержался на секунду, будто хотел что-то добавить, но передумал. Через минуту во дворе остались только ветер, тусклый фонарь и он сам.

Я вышел из тени и остановился прямо под лампой. Жёлтый свет лег на руки, на красные следы от перчаток, на сбитые костяшки, на чуть дрожащие пальцы.

Вынул телефон. Экран ожил, осветив лицо сестры на заставке. Фото было сделано в палате: бледная кожа, тонкая улыбка, трубки, датчики, больничный свет, который никому не идёт. Она тогда ещё пыталась шутить, что выглядит как героиня дешёвой драмы. Он посмеялся вместе с ней, а потом вышел в коридор и десять минут стоял у автомата с кофе, потому что не мог вдохнуть до конца.

На экране висело новое уведомление от клиники. Он открыл его сразу, без той привычной задержки, когда человек надеется, что непрочитанные цифры не существуют.

Пополнение депозита требуется в течение 78 часов.

Сумма была знакомой. Она повторялась так часто, что стала почти ритмом моей жизни. Зарплаты грузчика хватало на несколько дней. Всё остальное добиралось унижением: долгами у знакомых, подработками в серой зоне, продажей вещей, а потом и ночными вылазками туда, куда нормальный человек не полез бы ни за какие деньги.

Я опустил телефон и какое-то время смотрел в пустоту двора. Потом подумал почти спокойно, без пафоса и жалости к себе:

Рак не убьёт меня быстрее, чем эта нищета.

Следующая мысль пришла ещё холоднее:

Но я хотя бы успею сделать так, чтобы она не умерла следом.

Я убрал телефон, натянул перчатки обратно — на улице они спасали не столько от холода, сколько от случайных касаний — и пошёл домой быстрым шагом.

Глава 5

Я сменит место проживание, новое находилось в старом квартале, между закрывшейся обувной мастерской и лавкой, где днём продавали нитки, фурнитуру и дешёвые пластиковые расчёски, а ночью — если знать, кому стучать, - поддельные рецепты, серые пропуска и иногда таблетки без упаковок. Дом был таким старым, что ступени на лестнице прогибались под ногами, а стены пахли влажной штукатуркой, мылом и старой тканью.

Комнату я снимал у старухи-портнихи по имени госпожа Хан. Сухая, сутулая, с руками, похожими на птичьи лапы, она почти всегда сидела у своей машинки и подшивала чужую жизнь - брюки, манжеты, школьную форму, дешёвые пальто. Она мало о нём знала и ещё меньше спрашивала. Возможно, из уважения к чужой беде. Возможно, из равнодушия. Возможно, потому, что сама когда-то научилась не задавать лишних вопросов тем, кто платит вовремя и приходит тихо.

Когда я открыл входную дверь, из её комнаты всё ещё лился свет. Машинка стрекотала, как насекомое.

- Это ты? — донёсся её голос.

- Я.

- Поздно.

- Смена затянулась.

- На складе всегда всё затягивается, когда начальству не хватает совести, - проворчала она. - Поешь хотя бы. На кухне суп.

Он замер на секунду.

- Спасибо. Не хочу.

- Не хочешь - это когда у человека выбор есть. А ты поешь.

Я хотел отказаться, но она бы всё равно не отстала. Поэтому молча налил себе половину миски и съел стоя. Пока ел, она сказала из-за двери:

- Ты кашляешь чаще.

- Простыл.

- Не ври старым людям. Мы на враньё быстрее молодых реагируем.

Я ничего не ответил и ушёл к себе.

Комната была маленькая: кровать, стол, треснувшее зеркало, полка с лекарствами, таз под окном. Я скинул куртку, поставил рюкзак на кровать и достал металлический футляр.

Наномаска лежала внутри на чёрной подкладке, тонкая и блестящая, как слой жидкого металла. Дорогая покупка. Безумно дорогая. Но уже не раз спасавшая мне шкуру.

Я взял её в ладонь. Материал был тёплым, почти живым.

- Ну давай, - тихо сказал я.

Когда я приложил маску к лицу, отражение в зеркале поплыло. Скулы стали жёстче, подбородок тяжелее, глаза уже. Над бровью проявился шрам. Через несколько секунд на меня смотрел уже не я, а другой человек — усталый, жёсткий, неприятный даже на вид.

Я коснулся щеки. Кожа как кожа. Мимика на месте. Голос тоже становился другим - суше и ниже.

Хорошая вещь. Слишком хорошая для человека вроде меня.

Я натянул чёрную толстовку, перчатки, проверил рюкзак и вышел в ночь.

Восточный склад стоял в промзоне за мостом, там, где фонари работали через один, а асфальт постепенно превращался в бетонную крошку. Издалека здание выглядело как ржавый скелет - проваленная крыша, выбитые окна, тёмные фермы на фоне неба. Но оно не было мёртвым. В одном из торцов горел свет, и оттуда доносилась музыка - басы, глухие и навязчивые.

Через главный вход я не пошёл. Слишком глупо. Обошёл склад с тыла, нашёл пролом в стене, завешанный грязным брезентом, и пролез внутрь.

Сразу ударило в нос сыростью, машинным маслом, табаком и чем-то медицинским. Я оказался на металлической галерее над основным залом. Снизу шли голоса.

Я выглянул за перила.

Пятеро.

Двое сидели за ящиками и играли в карты. Между ними стояла бутылка. Третий, с татуировкой на шее, ковырял на верстаке какую-то самодельную штуку, похожую на переделанный электрошокер. Ещё двое стояли у входа и лениво караулили улицу. В углу под брезентом скрывалось что-то крупное.

- Сдавай уже, - сказал один из картёжников.

- Не ной, - ответил второй.

- Ты мухлюешь.

- Докажи.

- Сейчас докажу по роже.

- Только попробуй, жирный.

Татуированный даже не обернулся.

- Ещё подеритесь тут. Потом сами кровь с пола вылизывать будете.

Один у входа хмыкнул:

- Слышал? Он теперь тут главный.

- Пока Са-Хуна нет - да, - ответил второй.

- Са-Хун бы тебе за такие слова в зубы дал.

- Пусть сначала приедет, - буркнул татуированный и поднял бутылку.

Я быстро прикинул расклад.

Пятеро - это на одного больше моих сил.

Сердце забилось чаще. Не от страха. От напряжения. В груди кольнуло, захотелось кашлянуть, но я зажал рот рукой и подавил приступ.

Пять - это не четыре. Но если взять двоих у входа одновременно, потом опрокинуть двоих за картами одним движением, татуированный останется один. А с одним я справлюсь.

Я дождался, когда он отвлечётся на бутылку.

Потом вытянул руку.

Я всегда думал, что телекинез - это не сила в чистом виде, а точность. Не удар кулаком, а правильное натяжение невидимых нитей. Если делать грубо, получается шумно и неаккуратно. Если правильно - человек даже не успевает понять, что случилось.

Двое у входа одновременно дёрнулись, как будто их схватили за воротники. Их головы с глухим стуком встретились друг с другом, и оба тут же обмякли.

В тот же миг я перевёл давление на карточный стол. Фанера сорвалась вбок, ящики под игроками накренились, и оба полетели на бетон. Один ударился виском о железную бочку, второй попытался вскочить, но я уже прижал его грудью к полу.

- Чё за херня?! - заорал татуированный.

Он рванулся к поясу, где висело что-то вроде переделанного травмата.

Я резко скрестил руки, и его швырнуло боком на верстак. Инструменты посыпались вниз. Бутылка разбилась. Мужчина захрипел, пытаясь вывернуться, но уже не мог.

Пять секунд назад они просто играли в карты.

Теперь в зале были только стоны, мат и запах пролитого алкоголя.

Я спустился по ржавой лестнице. Ноги уже слегка дрожали. Перенапряжение всегда приходило быстро: шум в висках, слабость в пальцах, неприятная тяжесть за глазами. Но пока я держался.

- Спокойно лежать, - сказал я.

Лысый у бочки поднял на меня мутный взгляд.

- Ты кто такой?..

- Неважно.

- Са-Хун тебя... — начал татуированный.

Я чуть сильнее вжал его в верстак.

- Ещё слово - сломаешь себе плечо. Понял?

Он замолчал.

Я быстро обыскал карманы: наличка, телефоны, нож, ключи. Потом открыл ящик под верстаком и нашёл упаковки с ампулами. По маркировке было видно, что это не дешёвый мусор. Стимуляторы для аномалов. На чёрном рынке такие уходят за хорошие деньги.

- Бери, что взял, и вали, - прохрипел парень, которого я прижимал к полу.

- Обязательно.

Я подошёл к брезенту в углу.

- Не трогай, — резко сказал татуированный.

- Почему?

- Не твоё.

- Теперь уже спорно.

Я сорвал брезент.

Под ним стоял медицинский крио-контур.

Я даже замер на секунду. Слишком дорогая штука. Слишком серьёзная. Такое не должно пылиться на складе под охраной кучки полубандитов.

- Где вы это взяли? - спросил я.

Никто не ответил.

Я повторил жёстче:

- Где?

- Мы не знаем, — быстро сказал лысый.

- Врёшь.

- Клянусь, не знаем! Нам привезли — мы приняли! Мы просто точка!

- Кто привёз?

- Са-Хун! Доктор! И ещё двое! Они не наши!

- Кто такой доктор?

После этого слова все трое заметно напряглись.

Хорошо. Значит, слово я услышал не зря.

- Я не знаю его имени, - выдавил худой. - Его так и зовут. Доктор. Он приезжает, проверяет товар и орёт, если кто-то что-то трогал.

- Когда приезжает?

- По-разному... Обычно раз в несколько дней.

В этот момент сзади раздался шорох.

Я обернулся.

Один из тех, кого я уложил у входа, уже поднимался на ноги с ножом в руке. Лицо было перекошено от боли и злости. Глаза бешеные.

На аккуратность времени уже не было. Я не стал выстраивать точный захват. Просто ударил вперёд силой.

Мужчину отбросило назад, как тряпичную куклу, и с размаху впечатало в бетонную колонну. Нож вылетел из руки. Он сполз вниз и замер.

Я застыл. Потом посмотрел на свою дрожащую руку.

В груди сухо хрустнуло. Я согнулся, пытаясь задавить приступ, но кашель всё равно вырвался наружу - жёсткий, лающий. Во рту сразу появился металлический вкус. Я зажал рот рукой. Когда убрал ладонь, на перчатке осталось тёмное пятно.

- Эй... - испуганно сказал кто-то с пола. - Тебе врача надо?

Я даже усмехнулся.

- Смешно.

- Я серьёзно.

- Заткнись.

Я выпрямился медленно и заставил себя снова двигаться. Быстро собрал самое ценное: наличку, ампулы, телефоны, связку ключей, кейс с чипами. Крио-контур был слишком тяжёлым, чтобы тащить его прямо сейчас, но я запомнил маркировку и разъёмы. Потом можно будет навести справки.

Перед уходом я подошёл к тому, кого приложил о колонну, и проверил пульс.

Жив.

Хорошо. Трупы мне были не нужны. Ограбление — это одно. Труп — совсем другая история.

Я развернулся к остальным.

- Если кто-то спросит, кто здесь был, скажете: пришли свои. Те, кто решил, что вам слишком много платят за молчание.

- Кто ты вообще такой? — прошептал лысый.

- Никто.

- Так не бывает.

- Ночью в промзоне бывает всё.

На выходе я ещё раз посмотрел на зал. Разбросанные карты, разбитая бутылка, скулящие охранники, серый корпус крио-контура. Слабаки. Но с одним важным уточнением: даже слабак становится проблемой, если ты сам работаешь на пределе.

- Нужно увеличивать силу, - сказал я себе в слух. - мультикинеза.

Я вылез наружу и пошёл через промзону быстрым шагом. Телефон завибрировал. Сообщение из клиники.

Остаток средств - на два дня.

Я только сильнее сжал челюсти.

Сегодняшняя добыча — это не спасение. Даже не победа. Это просто ещё немного времени. Пару месяцев, если повезёт — если ампулы удастся сбыть хорошему торгавцу.

Когда я вернулся в ателье, госпожа Хан ещё не спала.

- Опять поздно, - сказала она из-за двери.

- Да.

У себя в номере, я первым делом снял маску. Лицо в зеркале поплыло, возвращая мне мои собственные черты - бледные, уставшие, с тёмными кругами под глазами. Я выглядел хуже, чем чувствовал. А чувствовал я себя очень плохо.

Я выложил на стол добычу, потом сел на кровать и открыл телефон. На экране снова было лицо сестры.

Я долго смотрел на него, а потом посмотрел на окно.

За окном начинал сереть новый день.

И если ради неё мне придётся снова идти в такие места, надевать чужое лицо и всё глубже закапываться в грязь, я пойду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.