Александр Кифф
СТАЯ БЕЛЫХ ОБЛАКОВ. Или необыкновенные приключения группы "Баркентина Кейф"

КНИГА 1

«Город Юности зрелость мечтам моим светлым придал»

Если вы думаете, что создать рок-группу легко – вы либо никогда не пробовали, либо у вас есть деньги. У нас не было ни того, ни другого. Зато были желание, гитары и полное отсутствие здравого смысла.

Эта книга – про нас. Про то, как парни с гитарами решили, что Дальний Восток маловат для их амбиций. Как искали музыкантов по объявлениям, выбивали репетиционные базы, выступали на фестивалях, куда их не звали, а название для группы нашли там, где ищут уединения, – в туалете аэропорта.

Как потом сели в поезд и поехали за мечтой – через всю страну, с верой, что где-то там ждут их песен.

Если вы любите рок-н-ролл, абсурдные ситуации и истории про людей, которые не сдаются, – вам сюда.

А. Кифф (бас-гитара, рассказчик и главный оптимист)

P.S. Всё написанное – чистая правда. Ну, может, кое-где приукрасил. Самую малость. Чтоб красиво было. Но без этого какая книга?

ПРОЛОГ.

В плену, как в мутной воде, где рыба не проживет,

Как в летаргическом сне – живем под Богом. Живем.

Сегодня мне повезло – взял под процент кислород,

Да завтра будет тепло. Бог даст и Бог заберет.

С. Безматерных

Тверь, где-то конец мая – начало июня, 2010 г

Я стоял в одних трусах на пороге подвала многоэтажки.

Холодный бетон под босыми ногами. Сырой воздух, пахнущий плесенью и еще чем-то, чему я пока не хочу подбирать название. Вода – мутная, с маслянистыми разводами – плескалась у порога, лениво покачивая пустую пачку из-под сигарет. Мою пачку. Пустую. Как и мои надежды этим утром.

Еще вчера здесь был магазин хозтоваров. А также мой дом и моя жизнь.

Сегодня – бассейн. С отходами жизнедеятельности, но зато бассейн. Надо же уметь видеть позитив.

Я опустил руку в воду. Холодная. Где-то там, в этой темной жиже, осталось всё: годы труда, библиотека, ноутбук с аранжировками, аппаратура для записи.

И моя бас-гитара. Та самая, которую я когда-то обнаружил в баптистской общине и не отдал бы сейчас за полцарства. Даже если бы царство давали в сухом виде.

Я представил, как она стоит сейчас там. Струны гудят от напора воды. Или молчат. Скорее молчат. Она всегда была молчаливой, пока я не брал ее в руки. А я брал. Много лет брал. И она пела.

Теперь не споет.

– Красавчик, – сказал я вслух хозяину подвала, которого не было рядом.

Деньги брал исправно. Уверял, что всё хорошо. Но я даже насос поставил – на всякий случай. Он сгорел первым.

Что там говорит психология? Теперь я должен пройти пять стадий принятия неизбежного? Отрицание. Гнев. Торг. Депрессия. Принятие.

Я пролетел их минут за десять.

Стадия первая: Отрицание.

Утром, открыв дверь магазина, я увидел рябь. Вода не затронула только три верхние ступеньки. Остальное пространство напоминало бассейн в санатории «Утопленник».

– Не может быть, – сказал я вслух.

Голос звучал откуда-то со стороны. Мозг упрямо твердил: «Это сон, чувак. Очень реалистичный, качественный такой сон, с полным погружением. Сейчас проснешься, и окажется, что ты просто наступил в лужу по дороге в магазин».

Я даже ущипнул себя. Больно. Вода не исчезла. Она даже не уменьшилась.

– Сон затянулся, – констатировал я и перешел к следующей стадии.

Стадия вторая: Гнев.

Хозяин подвала, как вы понимаете, был первым кандидатом на отправку в открытый космос без скафандра. Я представил, как он сидит сейчас где-нибудь в тепле, пьет чай и думает: «А ничего, что у меня там подвал течет? Да ладно, авось пронесет».

Не пронесло.

Я пнул стену. Нога отозвалась тупой болью. Стена даже не треснула. Она стояла, как стояла, равнодушная к моему горю и моей обуви.

– Я – второй, после хозяина, – сообщил стене. – Но мне почему-то от этого не легче.

Стена молчала. Её было не пронять.

Стадия третья: Торг.

В голову пришла безумная идея: спуститься вниз, открыть вентили – и вся жидкость уйдет. Сама. Послушно. Как дрессированная.

Я начал раздеваться. Прямо на глазах у прохожих. Женщина с сумками отвернулась. Мужик с собакой покачал головой. Пес одобрительно вильнул хвостом – кажется, он понял мой порыв.

Я скинул форму, остался в трусах. Подошел к воде – и замер.

В голове щелкнуло. Инстинкт самосохранения, который, оказывается, еще не уволился и продолжал исправно нести службу.

До меня дошло: я собираюсь плыть в водах канализации. В темноте. Искать вентили на ощупь. А если там замкнет? Если меня ударит током? Если я просто утону в этом… ну, вы поняли.

Отличный некролог: «Музыкант утонул в дерьме, пытаясь спасти гитару. Коллеги обещают написать песню. Посмертно».

Я посмотрел на воду. Представил, как моя YAMAHA стоит там, на дне. Ждет. Молчит. Но я знал, о чем. «Ну давай, трус. Спускайся. Или мне тут одной плавать?» Хотя нет. Это я сам с собой. Плохой знак.

– Прости, старик, – сказал я ей. – Я не умею плавать в дерьме. Серж умел. Он бы поплыл. А я – нет. Я штурман, а не капитан. Моя работа – карту прокладывать, а не в дерьмо лезть.

Стадия четвертая: Депрессия.

Магазин стал гробницей.

Я стоял и думал: там, внизу, моя библиотека. Книги, которые я собирал годами. Достоевский, которого я так и не дочитал. На чем я остановился? «Вода одна и та же, но каждый человек – то широкая, то тихая, то мутная».

Моя сейчас была мутной.

Ноутбук с аранжировками. Все, что я думал про музыку за последние годы, – теперь там. Вода, кажется, неплохой звукорежиссер, но я бы предпочел другой формат.

Аппаратура для записи. И гитара. Моя спутница. Тяжелая, с грифом, который я натер до блеска за эти годы. Любимая. И теперь – утопленница.

Я остался на улице без штанов. В прямом и переносном смысле.

Хотя нет. Штаны-то как раз были. А всего остального…

Это был конец.

Я подумал о Серже. Он бы сейчас уже что-нибудь придумал. Какой-нибудь безумный план, который сработал бы, потому что в безумие надо просто верить. А он верил всегда.

Где он сейчас? Придумывает новый проект? Без меня. Потому что я остался здесь.

Женек уехал на Алтай. Не выдержал. Слишком много всего навалилось. Он искал тишину, а нашел горы. Говорят, там хорошо. Тишина действительно громкая. Только барабанов там нет. А без барабанов он – не он.

Гром… Гром не принял. Когда Серж позвал его в Тверь, он приехал, посмотрел на нас, послушал и сказал: „Это уже не та Баркентина“. И ушел. Сказал, что мы потеряли звук. Может, и потеряли. Только звук – это не главное. Главное – кто рядом. А рядом никого не было.

Стадия пятая: Принятие.

Я оделся. Закурил.

Руки дрожали.

И вдруг поймал себя на мысли, что не чувствую ничего, кроме странного, почти неуместного спокойствия.

Потому что это был не первый раз, когда всё шло по пизде.

Хотя раньше все трудности мы преодолевали на пару с Сержем. Теперь я один. Нужно было решать, что делать дальше. Быстро. Потому что после бессонной ночи и стресса тело наливалось свинцом.

Я сел на ступеньку бывшего жилища. Попытался собраться с мыслями. Но мысли не собирались. Они разбегались, как тараканы от света.

И вдруг – накрыло.

Воспоминания понесли меня далеко-далеко. На другой конец страны. Лет на тринадцать назад. Туда, где всё только начиналось.

Я увидел кухню в сталинской пятиэтажке. Сигаретный дым под потолком. Игната с его безумными глазами и гитарой наперевес. Сержа, который ворвался в нашу жизнь как ураган и перевернул всё вверх дном.

Я услышал музыку. Сырую, корявую, нашу.

И название, которое мы придумали в туалете аэропорта, когда у нас не было ни денег, ни билетов, ни надежды. Но было чувство, что мы можем всё.

«Баркентина Кейф».

Наш Корабль Грёз.

Жижа в подвале плеснула, ударилась о стену. Я очнулся. Посмотрел на мутную гладь.

Последний раз затянулся, бросил окурок и встал.

– Ну что, Баркентина, – сказал я вслух. – Рассказывать?

Вода молчала. Но вода – она всегда молчит. Это мы за неё говорим.

А я уже начал. Сам себе. А потом понял: если не запишу – забуду. А забывать нельзя.

Потому что это было.

Это было громко, больно и смешно.

Это была наша стая белых облаков.

Мораль. Иногда, чтобы начать рассказ, нужно сначала потерять всё. Даже гитару. Особенно гитару. Потому что, когда теряешь инструмент, остаются только руки. А руки помнят всё.

История № 1. Игнат. Или как благородство доводит до обезьянника.

– Какие у тебя странные друзья, Дороти.

– Пока они друзья, их странности не имеют значения.

(Лаймен Фрэнк Баум, «Путешествие в Страну Оз»)

Осень 1997. Город, в котором даже дождь был лишним.

Я сидел на кухне с Игнатом. Он драл струны, я подбирал бас. Песня рождалась между сигаретным дымом и третьей рюмкой.

– С детства я люблю природу… – мечтательно протянул Игнат, закатывая глаза к потолку, будто там крутили кино про его безоблачное детство.

– Ага, – тут же встрял я. – Сажал деревья, поливал цветы.

– А что? – Игнат вдруг резко выпрямился и ткнул в меня пальцем. – Так и напишем! «Поливал цветы, деревья». Подходит!

– Стоп! Что ты несешь? – я приподнял бровь. – Чем поливал? Мочился на них что ли? Ха! Не. Не пойдет – плоско.

Игнат откинулся на спинку стула, задумался, шевеля губами. Я вместе с ним.

– Поливал цветы, поливал цветы, – бормотал я. – О! Поливал цветы из лейки.

Мы переглянулись.

– Круто. Ты прав. Так намного лучше, – протянул Игнат. – Мне нравится.

Его лицо расплылось в довольной ухмылке.

– Это уже образ! Забавная м-м-м… параллель получается.

Да. Это была гениально. Абсолютно. Идиотская. Гениальность.

Я пододвинул к нему пустую рюмку.

– Наливай!

Что это было? Да ничего особенного. Просто мы пишем новую песню. Почему? Потому что песни нам нужны, чтобы стать крутыми рок-музыкантами.

Примерно полгода назад Игнат, с его вечным энтузиазмом и неуёмной энергией, предложил создать группу.

– Что может быть проще? – размахивал он тогда руками. – Набери музыкантов, играй свои песни – и популярность уже где-то рядом!

Третьим в нашем созвездии должен был стать Саша Белый.

Не тот, что из «Бригады», – другой. Обычный Саша Белый, которого так прозвали за цвет волос, а не за криминальное прошлое.

Он закончил музыкальную школу по классу гитары и числился у нас соло-гитаристом. На бумаге. Потому что на деле мы виделись реже, чем хотели. А именно: собрались все вместе один раз за полгода.

Роли распределили просто: Саша – соло, Игнат – ритм, мне досталась бас-гитара. По остаточному принципу.

Не скажу, что я был в восторге. В то время бас казался мне скучным: «бум-бум-бум» – и всего делов.

Я вообще не имел представления об игре на басу. Знал только, что у него четыре струны. На одну больше, чем у балалайки. На две меньше, чем у обычной гитары. Арифметика на моей стороне. С музыкальной точки зрения – я полный ноль.

– Ну, – периодически дергал я Игната. – Когда в следующий раз будет репетиция.

Но у Белого было то одно, то другое. Короче, не тянуло его на рок-подмостки.

– Не спешим, – говорил мне Игнат. – Качество важнее скорости.

Качества не было вообще. Но было другое – чувство, что мы на пороге чего-то большого. Чего именно – мы и сами не знали. Но порог был приятный, и мы на нем топтались с удовольствием.

Забыл вас познакомить с Игнатом.

С ним все просто, и сложно одновременно. Не заметить его было просто невозможно. Он вообще принадлежал к той редкой породе людей, которые заполняют собой пространство, даже когда молчат. А молчал Игнат редко.

Жил в соседнем подъезде. Учился когда-то вместе с моей сестрой и носил в себе безумие. Не то чтобы клиническое – скорее, творческое.

Внешне. Лицо – треугольником. Не в том смысле, что острое, как топор, а в том, что сужалось книзу. Широкий лоб, тяжелая челюсть, а между ними – нос.

Нос был вообще отдельной вселенной. Длинный, выразительный, с горбинкой – такой мог бы принадлежать испанскому гранду, если бы гранды носили дешевые свитера и пахли сигаретами «Прима».

Когда Игнат смеялся, этот нос собирал вокруг себя все лицо. Щеки подтягивались, брови лезли вверх, глаза превращались в щелки, и казалось – сейчас последует оглушительный чих, который снесет половину кухни. Чих не разносился.

Глаза – живые, карие, с вечным прищуром человека, который только что придумал гениальную идею и теперь оценивает, насколько она безумна, чтобы понять, стоит ли ее озвучивать. Озвучивал всегда. Безумными были почти все.

Ну и завершала эту картину шапка. Не обычная, которую носят – её он тоже иногда натягивал: а как же без шапки зимой на Дальнем Востоке. Я про волосы. Жесткие, черные – они торчали в разные стороны, будто он только что сунул пальцы в розетку, но розетка была слабенькая, и эффект получился чисто декоративный.

Образование Игнат получал долго и трудно.

Не потому, что был глупым – наоборот, мозги у него работали, но как-то криво. Школьная программа в его голове выглядела не прямой дорогой к аттестату, а запутанным лабиринтом, где он то и дело сворачивал не туда.

Из первой школы его выгнали. Из второй – тоже. Вечерняя школа – выгнали. Речное училище – дотянул до второго курса. Армия – от звонка до звонка.

– Система меня не принимает, – философствовал Игнат.

– А ты ее?

– Я ее тоже. Так что мы квиты.

Аттестат он получил уже после всего. Дольше, чем некоторые защищают диссертации.

А я? Я – завидовал Игнату. Не в том смысле, что хотел быть им – упаси боже. Я завидовал тому, как легко он впитывал музыку. Она в нем уже была. Просто сидела где-то глубоко и ждала возможности выбраться наружу.

Но он пытался ее дисциплинировать.

– Хочешь со мной на урок? – спросил он как-то.

– На какой?

– По фортепьяно.

– Фортепьяно? Ты же гитарист.

– Я не гитарист. Я музыкант и получаю образование.

– Так же как в школе?

Игнат замялся.

Я все же пошел. Из любопытства. Игнат за пианино – это было зрелище, которое нельзя пропустить.

Его педагог оказался мужчиной лет пятидесяти, с усталыми глазами человека, который видел слишком много бездарных учеников. Игнат, видимо, был не самым худшим, но и не поводом для гордости.

– Садитесь, молодой человек, – кивнул он Игнату. – Покажите, что выучили.

Игнат сел. Выпрямил спину. Положил руки на клавиши. Принял вид примерного ученика, каким не был никогда в жизни.

И заиграл.

Та-та-та. Та-та-та. Та-та-та. Та-та-та

Правильно, но скучно.

– Хорошо, – сказал педагог. – Продолжайте в том же духе. Я сейчас вернусь.

Он вышел.

Игнат выдержал ровно три секунды.

Его спина сгорбилась. Лицо изменилось – исчезла маска прилежного ученика, появился хищный оскал человека, который только что дорвался до игрушки. Пальцы ударили по клавишам, и из Игната полилось:

Дело было в ресторане, где менты висят.

Взяли Маню на кармане – фраернулася.

Платье белое в горохах, опер молодой

Шепчет ей: «Скажи, где Лёха. Отпущу домой»

Я замер.

Не просто блатной мотивчик. Музыка – дерзкая, живая, с характером. Игнат не играл – он рассказывал историю пальцами.

Педагог вернулся через минуту. Посмотрел на Игната, потом на меня. С сочувствием взглянул на пианино, которое, казалось, еще вибрировало от пережитого.

– Что вы играли?

– Арпеджио, – честно ответил Игнат. – Только с душой.

Педагог молчал долго. Потом вздохнул.

– Будем учить правильные арпеджио. Те, которые без души.

– Зачем?

– Затем, что сначала надо знать правила. А потом их нарушать.

Игнат кивнул. Сел прямо. Снова надел маску примерного ученика.

Та-та-та. Та-та-та. Та-та-та.

Правильно. Скучно. Без души.

Педагог слушал и молчал. На лице его было написано: «Из этого парня либо ничего не выйдет, либо выйдет такое, что я буду гордиться, что учил его».

Руки Игната лежали на клавишах и гоняли гаммы. Кожа была бледная, с синеватым отливом там, где сквозь нее проступали татуировки. А проступали они везде. Игнат был сплошь покрыт «партаками» – результатами ночных посиделок, пьяных споров и внезапных озарений.

И на груди, и на плечах, и на спине, и на руках.

Забита жопа, ноги, пах. И на тебя наводит страх.

Моя. Татуировка.

– Это мой архив, – объяснял он. – Я жизнь на коже ношу.

– Удобно.

– А то! Потерять невозможно.

Я представлял эту картину и каждый раз радовался, что у меня только один Орел. Я сам его нарисовал. Взял логотип Montana – такой солидный, хищный, с расправленными крыльями, перевел на плечо и прошелся иглой.

Получилось… ну, вы поняли. Если держать руку под определенным углом, было похоже. Если нет – Орел превращался в утку.

Мы были братьями по несчастью. У него – галерея, у меня – один экспонат, но оба – шедевры наивного искусства. И я не скрывал, что мой шедевр мне не нравится.

– Хочешь, исправлю твоего Орла? – предложил Игнат.

– Как?

– Что-нибудь придумаю.

Это «что-нибудь» меня насторожило, но я тут же забыл. А через пару дней Игнат ворвался ко мне с таким видом, будто только что открыл закон гравитации. В руках у него был сложенный вчетверо листок.

– Смотри!

Я развернул.

Круг. Ровный, идеальный, нарисованный с такой тщательностью, будто от этого зависела судьба человечества.

– Э-э-э… – протянул я, пытаясь подобрать слова. – Красиво. А что это? Круг?

Игнат посмотрел на меня с таким выражением, будто я только что спросил, зачем нужны струны на гитаре.

– Это не круг, – сказал он, и в голосе прозвучала нотка торжества. – Это – шар.

– Хорошо, – я пожал плечами, пытаясь переварить эту революционную мысль. – Пусть будет шар. Но для чего? – мне была совершенно непонятна ценность этого рисунка. Шар. Круг. В чём сакральный смысл?

– Ну ты же хотел избавиться от Орла, – он кивнул в сторону моего плеча, где под футболкой томился шедевр наскальной живописи. – Так давай сверху набьём этот шар!

Я представил эту картину. На плече, поверх орла, появляется ЭТО. Перед глазами живым примером маячил щит на полруки Игната.

– Хм, – я начал думать, как мне выкрутиться. – Знаешь, это ничего не изменит. Шар будет просто кругом на руке.

Игнат посмотрел на меня с видом оскорблённого гения.

– Ты просто не понимаешь, – сказал он, и в голосе зазвучали менторские нотки. – Шар считается идеальной геометрической фигурой. Он символизирует целостность, завершённость. Это не просто круг, это… это философия!

– А-а-а, понятно. – Я задумался: «Как бы донести до друга элементарные законы геометрии». – Но ведь на руке он будет как круг! Понимаешь? Круг! Никакой объёмности, никакой трёхмерности. Просто окружность. Как будто кто-то обвёл стакан и заштриховал. А я потом буду ходить и всем объяснять: «Это не круг, это шар, просто он плоский». Так?

Игнат задумался. Видимо, мои приземлённые аргументы начинали пробивать брешь в его идеалистической теории шаров. На лице отражалась борьба гениальной идеи с суровой реальностью.

– Но ты же можешь считать его шаром? – спросил он с надеждой в голосе. – В смысле, абстрактно?

– М-м-м… наверное… – я вздохнул. – Не могу. Прости, Игнат. Нет во мне этой абстракции.

Он обиженно поджал губы, аккуратно сложил листок с великим шаром и убрал его обратно в карман, будто прятал от мира несбывшуюся мечту.

– Смотри сам, – буркнул он, отворачиваясь. – Я хотел как лучше. Думал, помогу, а ты… не ценишь ты высокое искусство.

– Думаю, что лучшее – это враг хорошего, – примиряюще улыбнулся я ему в ответ.

Я думал, тема закрыта. Но не тут-то было. Через пару дней Игнат торжественно извлёк из кармана уже знакомый листок. С видом фокусника, достающего кролика из шляпы, развернул его и ткнул пальцем в рисунок. Я присмотрелся. Круг обрастал деталями.

Геометрическая фигура эволюционировала в небесное светило.

– О! – я не сдержал смешка. – Ты считаешь, если сделать солнце, то теперь это точно будет шар?

– А почему бы и нет? – его глаза снова горели энтузиазмом, а обида испарилась без следа. – Солнце – это же тоже своего рода шар, только светящийся. А лучи – это для красоты. И для объёма, между прочим!

– Для объёма? – переспросил я, чувствуя, как внутри закипает весёлое безумие.

– Ну да! Лучи создают иллюзию сияния, а сияние – это уже энергия, а энергия, сам понимаешь, – он сделал многозначительную паузу, – она объёмная.

Да уж. В этой вселенной Игната законы физики писались под конкретную задачу. И, судя по всему, гравитация там тоже была не обязательна.

Я ещё раз посмотрел на рисунок.

Солнце.

И вдруг, к своему собственному удивлению, поймал себя на мысли, что оно начинает мне нравиться. Нет, серьёзно. Солнце – это же символ жизни, энергии, тепла. Может, это и правда лучше, чем просто шар или мой Орел?

– Слушай, – сказал я, чувствуя, как меня начинает затягивать азарт. – А давай лучи немного изогнём? Сделаем их более плавными. Как языки пламени. Чтобы не просто солнце, а… ну… типа огненное!

– Гениально! – воскликнул Игнат и перевернул листок на чистую сторону. Карандаш в его руках забегал с такой скоростью, будто спасал мир.

Через минуту он продемонстрировал результат.

Теперь это было не просто солнце, а нечто живое, динамичное, пульсирующее. Изогнутые линии действительно напоминали языки пламени, которые танцевали вокруг центрального круга, создавая иллюзию движения и объёма.

– Ничего себе, – протянул я.

Игнат сиял.

– Это уже не просто круг и не просто шар. Это… это действительно энергия. Это жизнь.

Мой товарищ согласно кивнул, его лицо светилось удовлетворением.

– А под этим солнцем, – это уже понесло меня, – мы нарисуем Змею!

– Змею? – переспросил Игнат.

– Да! – я уже не мог остановиться. – Представь: солнце вверху, пламя, жизнь, энергия… А внизу – змея. Мудрость, древность, вечное движение.

– Это же будет… – Игнат задумался, подбирая слово.

– Эпично! – закончил я за него.

Мы переглянулись. В этот момент мы были творцами. Художниками. Философами, чёрт возьми!

– Я знаю, что нам нужно! – воскликнул я, чувствуя прилив вдохновения. – За основу возьмём обложку Uriah Heep! «Innocent Victim»! Зловещий взгляд, чешуйчатая кожа, хищные линии. Мощно, загадочно, с лёгким налётом опасности. Идеально!

Голова змеи была готова в моём воображении уже через секунду. Мы быстро перенесли её проекцию на бумагу и пририсовали тело. Получалось круто. Аж на полруки! Посмотрев на эскиз, сразу почувствовали себя… Микеланджело и Да Винчи в одном флаконе, только с тату машинками в руках.

Теперь эта татуировка должна была сделать из меня настоящего рокера, а сделала… обладателем уникального арт-объекта, который никто, кроме меня и Игната, не считал искусством.

Из старой электробритвы и заточенной гитарной струны Игнат соорудил аппарат, который он гордо именовал «тату-машинкой». В качестве краски использовалась обыкновенная чёрная тушь – та самая, которой в школе писали плакаты.

Когда дело дошло до солнца, Игнат постарался на славу. Он выбивал этот круг с усердием и довольным оскалом. У меня же кровь сочилась так, что я начал подозревать, не решил ли мой друг заодно открыть донорский пункт.

– Терпи, – говорил он. – Искусство требует жертв.

– Искусство требует таланта. Жертвы – побочный продукт. А ты мне руку в фарш превращаешь.

– Это преображение. Через боль к истине.

Я бы послал его с его истиной, но оставаться с недоделанной татуировкой было глупо.

Первое время после сеанса было настоящим испытанием. Футболка прилипала к свежей татуировке, и каждое движение отзывалось тупой болью. Чтобы снять её, мне приходилось забираться в ванную и отмачивать ткань, пока она не отходила от кожи, оставляя багровые разводы.

Но теперь, раз дело пошло, хотелось добавить цвета. Пасть у змеи должна быть красной. Но тушь других цветов не помогала и, буквально за считанные дни, краска сходила. Оставляя после себя сначала бледные намёки на то, что здесь когда-то хотели сделать красиво, а потом пропадала совсем.

– Я слышал, – осторожно начал Игнат, – что китайцы, для получения красного цвета, используют голубиную кровь. Попробуем?

Я медленно повернул голову. Мой товарищ, как обычно, сиял и уже мысленно гонялся за голубями по всему району.

– Ты серьёзно? – спросил я, надеясь, что это шутка.

– Абсолютно, – кивнул он. – Говорят, цвет держится веками! Натуральный пигмент.

Да уж, он решил оторваться по полной. А так как на его теле для экспериментов не оставалось места, то он, без тени сомнения, хотел переключиться на моё.

Перед глазами возникла картинка: Игнат, с растопыренными руками и на полусогнутых ногах, гоняется по двору за голубями. Такой весь из себя "художник", пытающийся поймать птицу для получения "эксклюзивного" пигмента. Вид был настолько абсурдный, что я невольно улыбнулся.

Но улыбка сползла так же быстро, как и появилась. Потому что следом в голову пришла совсем другая картинка. Мрачная. Нервная.

Я вспомнил Оззи Осборна. Ту самую историю, которую тогда обсуждали все кому не лень.

На одном из концертов Оззи планировал выпустить со сцены двух голубей. Красивый, символичный жест, типа мира и любви. Одного голубя он выпустил. А второго… второго схватил и откусил ему голову. Прямо на сцене. Прямо перед публикой.

И вот этот дикий, необузданный образ наложился на Игната. На его увлечённость идеей, на его «китайский рецепт».

Я представил, как он будет добывать этот красный пигмент. Как будет ловить голубя, держать его в руках, смотреть на него с творческим вдохновением…

Мне стало не по себе.

– Игнат, – сказал я максимально спокойным голосом, – давай-ка мы, пожалуй, обойдёмся без красного.

В итоге вместо исправленного орла я получил партак на полруки. Солнце светило, но змея извивалась так, будто у нее судорога.

Тебя хватил такой мандраж, что улетучилось вино.

И, позабыв какой этаж, ты сиганула вдруг в окно.

Еще мелькал твой белый зад, когда я вышел на балкон.

И как ты думаешь, я рад, что наколол такой облом.

Моя. Татуировка.

Зато Игнат был счастлив.

– Теперь ты настоящий, – сказал он.

– Кто?

– Рокер. У тебя есть тату. Большое тату. Значит, свой в доску.

– А ты?

– А я всегда свой. Мне доказывать не надо. По мне и так видно.

Он не врал.

Был еще случай.

Другой одноклассник сестры, Руслан, купил машину.

– Надо обмыть, – сказал Игнат.

– Надо.

В назначенный день мы приехали к Руслану. А он:

– У меня сегодня два события. Машина и полгода совместной жизни одного знакомого.

Странная дата.

Когда сели за стол, все встало на места. Товарищу, новоявленная жена, не давала пить полгода. Теперь его прорвало.

Мы не успевали закусывать. Он наливал снова. Гонка на выживание.

Я понял: пора сходить с дистанции. Ушел в другую комнату. Перед этим шепнул Игнату:

– Иди за мной.

– Зачем? Хорошо же сидим.

– Хозяин – барин, – философски заметил я и отправился спасать организм.

Позже мы возвращались домой. До остановки – несколько шагов. И тут – милицейский патруль.

– Документы, – потребовали стражи порядка.

Корочки были только у Руслана. Зато какие! В те времена пограничники относились к КГБ. Но это помогло только ему. Меня и Игната решили доставить в отдел для проверки личности.

– Проверим и привезём обратно, – пообещали Руслану. – Прямо на это место.

Боже, какие мы были наивные. Нас посадили в милицейский «козлик» и повезли, но не в отдел, а прямиком в медвытрезвитель. Руслан же, бедняга, еще какое-то время ждал нас на остановке.

Зато у меня появилась возможность посмотреть изнутри, как там все устроено.

Врач осмотрел меня:

– А его-то зачем привезли?

– Так они вместе были, – пожали плечами с погонами, кивнув на Игната.

Тот же стоял, держался за косяк двери, и пытался сфокусировать взгляд на табличке «Медвытрезвитель №1». У него получалось плохо. Он напоминал корабль, который только что попал в шторм и теперь пытается понять, где север, где юг, а где вообще берег.

Моя тактика сойти с дистанции сработала, поэтому я услышал:

– Ты можешь идти домой.

– А как же отвезти на место задержания? – спросил я.

Менты сделали вид, что не слышат.

И тут во мне взыграло чувство товарищества. Остатки алкоголя смешались с бунтарским духом.

– Значит так! – заявил я. – Или я еду домой вместе с другом, или остаюсь здесь с ним!

Сотрудники не оценили благородного порыва. Сначала уговаривали, потом попытались выпроводить силой. Когда заломали руки, я начал выражаться. Мне было больно, я имел на это право.

За это меня заковали в наручники и посадили в машину. Теперь уже как хулигана.

В машине бунтарский дух поутих. Но насмотревшись боевиков, я решил принять более удобное положение. Закованные сзади руки перекинул через ноги – и вот они уже передо мной.

Менты удивились. Но отнеслись лояльно. Знакомить с «демократизатором» (резиновой палкой ПР-73) не стали. Видимо, Сталлоне тоже смотрели.

В отделе я был оставлен без шнурков, ремня, сигарет, зажигалки и отправлен в камеру, именуемую «обезьянником». Три часа я провёл в компании собственных мыслей и голых стен.

– Везут всех подряд, кто под руку попал, – сказал дежурный следователь, когда меня отправили к нему, и выписал штраф за мелкое хулиганство.

Я снова был свободен. Опять без Игната. Но на этот раз решил не бунтовать.

Общественный транспорт уже не ходил. Я находился в незнакомом районе и понятия не имел, куда идти. В итоге побрёл в сторону многоэтажек – других ориентиров всё равно не было.

В одном из дворов заметил мужика. Он сидел в старенькой «пятёрке», мотор работал на холостых, из выхлопной трубы валил пар. Прогревался.

Я подошёл, постучал в стекло. Мужик опустил его ровно настолько, чтобы я мог разговаривать, но не дышал на него холодом. Лет шестьдесят, усталые глаза, на коленях газета с кроссвордом.

– Извините, – говорю, – не подскажете, как отсюда выбраться? Я тут заблудился… немного.

Он окинул меня взглядом. Видок у меня был, надо признать, тот ещё: от меня исходило легкое амбре, сам помятый, без шапки, руки в карманах пальто.

– Ты откуда такой красивый? – спросил он без злобы, скорее с любопытством.

– Долгая история. Из отдела. – Я махнул рукой в сторону, откуда пришел.

Мужик хмыкнул, отложил газету.

– А чего один? Друга там оставил?

– Не. Друга оставил в вытрезвителе, – расплылся я в улыбке.

Он усмехнулся и вдруг открыл дверцу.

– Садись, прокачу. А то замёрзнешь тут, пока до остановы доковыляешь.

Я опешил.

– Садись-садись, – продолжил он. – Не каждый день таких героев встречаю. Поведаешь по дороге, как до жизни такой докатился, что по вытрезвителям и ГОМам (Городской отдел милиции) шатаешься.

Я залез в машину. В салоне было тепло, пахло бензином и дешёвым табаком.

– Куда едем? – спросил он, трогаясь с места.

Я назвал район. Мужик кивнул, врубил печку на полную и вдруг спросил:

– Ну и как оно там, внутри?

– Где?

– В обезьяннике.

– Холодно, – честно признался я.

Мужик расхохотался.

– Ладно, бывает, – сказал он, когда отсмеялся. – Я в молодости тоже всякого навидался. Главное, чтоб без последствий.

Он довёз меня почти до самого дома, отказался от денег (которых у меня всё равно не было) и на прощание сказал:

– Ты это… друга своего не бросай. Даже если он дурак. Друзья на дороге не валяются.

Я вышел из машины, хлопнул дверцей и какое-то время смотрел вслед красным огонькам.

Спасибо тебе, добрый человек, где бы ты ни был.

А штраф мой, кстати, оказался больше, чем койко-место, которое пришлось оплатить Игнату.

В середине двухтысячных Игнат ушел.

Как – не спрашивайте. Я не знаю. Отец его молчал. А я не спрашивал дважды. Может, боялся. Может, правда была не важна.

Важно другое. Он был. И мир без него стал скучнее.

Светлый. Чудаковатый. Бесшабашный. Вечно с гитарой наперевес. С искрой в глазах. С носом, который собирал лицо в гармошку, когда он смеялся.

А еще талантливым. Он мог написать стихи про унитаз – и в них вдруг оказывалось больше жизни, чем в иных одах о вечном. Мир без него стал чуть скучнее. Я до сих пор иногда вспоминаю его строчки и улыбаюсь.

Унитаз.

Познал прекрасное я, как-то настроенье

И вот подумалось мне, да и не раз

Что самым важным из прекраснейших творений

Во-первых, должен быть, конечно, унитаз.

Какая, все же, классная работа!

Какой же, все-таки, толковый инженер!

Я, если б встретил, по плечу его похлопал

Сказал: «Спасибо» инженеру, например.

Зачем слова? Вы посудите сами:

Тепло, уютно, можно книжку почитать.

На нем же можно делать все, что захотите,

К чему базар – на нем удобно даже спать.

Когда в кишечнике бушует перетряска,

Сквозь зубы стонешь, вся спина в поту.

Или, когда заквасишь под завязку,

То неизменно прибегаешь вновь к нему.

И будь ты самый опустившийся бомжара,

Или какой-нибудь великий президент,

К нему народная тропа не зарастала.

Эх! Был бы скульптором – воздвиг бы монумент.

А вообще, в то время нам казалось, что мы просто дурачимся. А это была жизнь. Самая настоящая. Наивная, странная – как наши первые песни. Мы строили свой музыкальный дом из того, что было под рукой: стихов про унитаз, корявых риффов и этой дурацкой татуировки. Дом получался кривым, но нашим.

А потом пришёл Серж и принёс чертежи.

Мораль: Игнат хотел как лучше. Он всегда хотел как лучше. Просто «лучше» у него получалось редко. Зато весело.

История № 2. СЕРЖ. Или почему не стоит проходить мимо странных объявлений.

– И сегодня у нас в гостях великий Стиви Уандер!

Стиви, расскажите нам, с чего всё начиналось.

Как у чёрного и незрячего паренька получилось добиться таких успехов?

– То есть как это У ЧЁРНОГО?!

– Болит? – с участием поинтересовался Игнат, кивая на руку.

Я потер плечо. Шар под футболкой пульсировал. Или это сердце билось в такт шару – уже не разобрать.

– Терпимо. Но иглу можно было и не на такую глубину загонять.

Игнат хмыкнул и отложил тату-машинку – конструкцию из электробритвы и гитарной струны, которая работала по принципу «или я тебя убью, или сделаю татуировку». Сегодня победила татуировка.

– Кстати! – Игнат хлопнул себя по лбу. – Сегодня мне попалось объявление. Интересное.

Тогда еще не было сотовой связи. Если хотел кого-то найти – либо стучался в дверь, либо читал газету. И среди всего этого барахла, где соседствовали «Продам козу» и «Сниму квартиру», Игнат нашел жемчужину.

Объявление гласило:

«Ищу единомышленников для создания рок-группы». Ниже – номер телефона.

– Звоним?

– А то.

На следующий день мы уже связались с автором и договорились о встрече. Жил он далеко за городом в районе аэропорта.

Ближе к назначенному времени мы с Игнатом расположились на остановке и ждали нужный автобус.

Погода была промозглая. Небо затянуто свинцовыми тучами, ветер пронизывал до костей, а мелкий дождь всё никак не мог решить – то ли ему закончиться, то ли перейти в ливень. Типичный дальневосточный пейзаж: серый, мокрый, безнадежный.

– Я сейчас либо околею, либо просто рассыплюсь от холода, – пробормотал Игнат, стуча зубами и пританцовывая на месте.

– Держись, – усмехнулся я. – Вон видишь магазин? Там есть живительная сила.

– Водка, что ли?

– Лучше. Настойка. Витамины, так сказать.

Мы направились к магазину. Чтобы согреться, да и просто, для настроения, взяли бутылку рябиновой настойки.

– Это не алкоголизм, – авторитетно заявил Игнат, пряча бутылку за пазуху. – Это профилактика ОРЗ.

– Ну да, – кивнул я. – И душевного равновесия заодно.

Не то чтобы мы были любителями крепких напитков, но в такой ситуации это казалось довольно разумным решением. Медицинским, я бы сказал.

Автобус подошёл с опозданием минут на двадцать. Один из вышедших пассажиров выделялся. Он был похож на одуванчик, который чудом пережил бурю и теперь удивляется, что ещё стоит. Но глаза… Такие бывают либо у гениев, либо у тех, кто давно не спал. А чаще – и то и другое одновременно.

Он огляделся, заметил нас и уверенной походкой направился к остановке.

– Серж Заправский, – официально представился он, протягивая руку.

Рукопожатие оказалось неожиданно крепким. Для одуванчика – просто железным.

– Игнат, – ответил мой друг. – А это…

– Саша, – закончил я.

– Погода шепчет, – сказал я. – Так что, пойдём ко мне. Тут рядом.

Пока шли, Серж немного рассказал о себе. Офицер. Служит в лётной части. Но сейчас планирует попасть под сокращение. Давно мечтает стать рок-музыкантом. Пишет песни.

– А сам откуда? – спросил Игнат.

– Отец военный, – улыбнулся Серж. – Так что я, можно сказать, гражданин России. Но вообще родом из Амурской области.

– Значит, дальневосточник! – обрадовался Игнат.

– А увольняться зачем? – спросил я.

Серж махнул рукой, отгоняя неприятные мысли.

– Денег не платят уже девять месяцев. Летать не дают – керосина нет. Выживаем как можем. И вообще…

Я понимал. В девяностые это было обычным делом – люди месяцами не видели зарплаты и действительно выживали кто как мог.

Я слушал и думал: вроде бы чужой человек, а возникает ощущение, что знаешь его давно. Может, дело в этой его манере говорить – открыто, без рисовки, без попытки казаться круче, чем есть.

Когда разместились на кухне, я разлил остатки рябиновой. Для сугреву.

– Покажешь, что из своего? – спросил Игнат.

– Да без проблем, – улыбнулся Серж. Лицо стало воодушевлённым. Такое сразу выдает человека, по-настоящему влюбленного в свое дело. Он взял гитару, чуть подстроил и пробежался пальцами по струнам, извлекая несколько аккордов. А потом начал петь.

Тут я понял: нас ждёт нечто особенное. Голос. Вернее, то, как он им владел.

Для меня петь всегда было работой: напрягаться, тянуть ноты, не фальшивить.

Серж пел спокойно, словно говорил. Голос лился легко и свободно – от низких, бархатных нот к высоким, пронзительным, без малейшего усилия. Он не давил, не форсировал – просто позволял голосу быть. Как художник, который кладёт мазки на холст, зная: каждый ляжет именно так, как нужно.

До этого я думал, что петь – это преодолевать. А он показал, что петь – это дышать.

Второе – я услышал именно рок. Не попсу, не что-то размытое и коммерческое, а настоящую, живую, пульсирующую музыку. В его песнях чувствовалась энергия, бунтарский дух, та самая искренность, которая отличает истинных рокеров от подражателей. Он не пытался угодить, не гнался за модными тенденциями. Он просто играл то, что шло изнутри.

Чего только стоил «Подвальный блюз».

С первых аккордов меня затянуло – голос Сержа, чуть хрипловатый, с надрывом, рассказывал о прокуренных комнатах, о мечтах, разбитых реальностью:

Он спал под крышей с бетонных плит

И сон его был крепок, как чистый спирт.

Он устал за последние сутки, намотал по вокзалам дай Бог,

Побывал в зарешеченной будке, сделал Танькиной сучке аборт.

Я видел эти подвалы, чувствовал запах сигарет и старых стен. Это была не просто песня – целая жизнь, сжатая в несколько минут.

Потом пришла наша очередь.

Игнат сыграл несколько вещей с теми самыми хитрыми аккордами, которые придавали музыке странную, завораживающую глубину. Серж слушал внимательно, иногда покачивая головой в такт, иногда прикрывая глаза.

Когда мы закончили, он улыбнулся:

– Превосходно. Песен нам хватит, чтобы заявить о себе на фестивале.

– Стоп! – я аж поперхнулся. – Каком фестивале? Когда?

– Через три месяца будет проводиться Тринадцатый фестиваль Дальневосточной рок и альтернативной музыки. Я подал заявку и уже получил приглашение.

Теперь у меня дёрнулся глаз. В прямом смысле.

– Подожди… Ты подал заявку, не имея группы?

– Ну да. Поэтому и ищу… хм, единомышленников.

Игнат присвистнул. Я попытался присвистнуть тоже, но не умею, поэтому получилось какое-то шипение, похожее на спущенную шину.

– Круто! – воскликнул Игнат. – А когда едем?

– Через три месяца, – терпеливо повторил Серж.

Я смотрел на них и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Ещё минуту назад мы были двумя бездельниками с гитарами, за полгода умудрившимися провести одну репетицию. А теперь – фестиваль. Через три месяца. И заявка уже подана.

– Мы толком не умеем играть, – сказал я вслух то, о чём думал.

– Научимся, – спокойно ответил Серж. – Три месяца – это срок.

Игнат согласно закивал.

– Я понимаю, что это звучит безумно, – Серж перевёл взгляд с меня на Игната и обратно. – Но верю, что у нас получится. – Пауза. – Я слышал, как вы играете. Я знаю, что мы можем сделать что-то стоящее. Главное – желание.

А ведь он прав. Желание у нас было. Огромное, всепоглощающее желание играть, творить, быть частью чего-то настоящего. И если Серж готов был рискнуть, то почему бы и нам не попробовать?

– Хорошо. – Адреналин забурлил в крови. – Мы в деле. Но нам нужно будет очень много работать.

– Обалдеть! – Завелся Игнат. – А как группа будет называться?

Серж задумчиво пожевал губу.

– Акцент.

– Акцент? – переспросил я, пытаясь уловить хоть какую-то логику в этом выборе.

– А почему «Акцент»? – не отставал Игнат, явно вместе со мной разделяя недоумение.

– Нууу… ммм… – Серж, почему-то слегка замялся. – Потому что это выделение чего-либо важного…. ммм… А дальше я, честно говоря, не помню.

– ???

– Просто, когда искал название для группы, взял словарь и мне понравилось значение слова «Акцент».

Мы с Игнатом переглянулись. В его взгляде читалось: «Он серьезно?» В моем: «Похоже, что да».

Мы деликатно промолчали. Но по своим ощущениям и по глазам Игната я понял: название не сильно впечатляло. С другой стороны, раз уж заявка была подана как «Акцент» – выбирать не приходилось.

Много позже, съев не один пуд соли с Сержем, я понял, что «Акцент» мог быть еще и не самый худший вариант. Зная его как человека, который принимает решения и начинает сразу действовать, особо долго не задумываясь, я даже удивлялся, как это он смог дойти до словосочетания АК.

Учитывая, что слова в словаре располагаются по алфавиту, мы вполне могли стать «Абажуром». Или «Абордажем». Или, страшно подумать, «Абстиненцией».

– Ребята, мы группа «Абстиненция»!

– А играете про что?

– Про похмелье в основном.

Так что, считайте, повезло.

Хотя, предполагаю, все намного проще. Скорее всего, словарь листался не по порядку, с самого начала, а был открыт наобум и, из имеющихся на развороте слов, Серж выбрал, по своему разумению, оптимальное.

В тот вечер мы просидели на кухне до полуночи. Дождь за окном то затихал, то принимался стучать с новой силой, но нам было всё равно. Мы строили планы, спорили о музыке, перебирали репертуар.

Я слушал Сержа и пытался понять, откуда в нем эта уверенность. Он говорил о фестивале так, будто уже там выступал. О группе – будто она уже есть. О нас – будто мы уже музыканты.

И странное дело: я начинал в это верить.

Он не просто обещал. Он заражал. Его безумие было заразным, как грипп, только без температуры и с приятными последствиями. Как мне казалось в то время.

Потом я проводил Игната до двери. Мы постояли в подъезде – курили в форточку.

– Ну что, – сказал Игнат. – Похоже, мы вляпались.

– Знаешь, – ответил я, – а мне кажется, это правильное вляпывание.

– Почему?

– Потому что до этого мы просто сидели. А теперь – побежим.

Игнат хмыкнул, затушил бычок и ушел к себе.

Я вернулся на кухню. Серж все еще сидел с гитарой, что-то наигрывал. Увидел меня, улыбнулся.

– Не пожалеешь, – сказал он.

– Я знаю.

Я не знал. Но очень хотел верить.

– Ладно. Поздно уже. Пойдем спать.

Поставив раскладушку новому знакомому, который сегодня сильно меня впечатлил, сам завалился на кровать.

Серж умудрился заснуть за десять секунд – как выключатель щелкнул. Я же начал обдумывать все, что намечалось.

У меня вырисовывалось три пункта:

Научиться играть на басу (срочно!)

Найти нормальных музыкантов (кроме нас)

Фестиваль.

Пересмотрев их, понял – план никуда не годится. Но он хотя бы есть.

Так или иначе, в музыкальном мире города появился еще один рок-коллектив. И пусть его название было непритязательное, зато участники нашли друг друга. Мы, трое совершенно разных людей, объединённые общей страстью к музыке, были готовы заявить о себе.

А «Акцент»… ну, может, со временем мы сами придадим этому названию тот самый «важный» смысл, который Серж так и не смог вспомнить. Время покажет.

Впереди нас ждали бессонные ночи, бесконечные репетиции, поиски музыкантов, споры и, возможно, разочарования. Но в тот момент, лёжа на кровати, я чувствовал только одно – предвкушение. Предвкушение чего-то нового, чего-то большого, чего-то, что изменит нашу жизнь. Мы были готовы к этому вызову. Мы были готовы к рок-н-роллу.

Мораль. Иногда, чтобы перестать топтаться на пороге, нужен тот, кто просто толкнет тебя внутрь. Даже если внутри пока ничего нет. Главное – что ты уже не снаружи.

История № 3. ГРОМ. Или почему слишком – это не приговор, а диагноз.

Собрались музыканты, решили создать группу.

Пришли к мудрецу:

– Скажи, как нам играть, чтобы все полюбили?

Мудрец подумал и ответил:

– Играйте не слишком громко, не

слишком тихо, не слишком быстро

и не слишком медленно.

– А как же понять, что не слишком?

– А вы возьмите в группу человека,

который будет говорить вам об этом

каждый раз. Его одного будут ненавидеть все.

Зато музыку полюбят многие.

Мы стояли в фойе ДК «Кристалл», когда появилась женщина лет пятидесяти. Уставшие глаза, но добрые. Такие глаза бывают у учительниц, которые уже тридцать лет в школе, но все еще верят, что из детей выйдет толк.

– Галина Николаевна, – представилась она. – Директор. Значит, это вы те самые музыканты?

– Они, – с готовностью ответил Серж. Это он договорился, чтобы мы могли здесь репетировать. Как? Не спрашивайте. Как всегда – просто договорился.

– Сергей мне все уши прожужжал про ваш фестиваль. – Она окинула нас взглядом. – Ладно. Идемте, покажу, где можете заниматься.

Мы пошли за ней через фойе, мимо гардероба, мимо стендов с какими-то грамотами. Игнат вертел головой по сторонам, как ребенок в цирке, который впервые видит слонов и теперь пытается понять, как они помещаются в такие маленькие клетки.

Галина Николаевна остановилась у двери в зал, еще раз посмотрела на нас – с таким выражением, будто прикидывала, сколько ущерба мы можем нанести за час, – и толкнула тяжелую створку.

Мы вошли и замерли.

Высокий потолок, тяжелый бархатный занавес, ряды кресел, уходящие в темноту. Сцена под софитами, которые не горели, но все равно казались праздничными. Пахло так, будто здесь не выступали, а хранили время.

– Четко, – протянул Игнат.

– Здесь и будете заниматься, – сказала Галина Николаевна.

– Прямо в зале? – Наш беспокойный товарищ откровенно тупил.

– Нет, – улыбнулась она. – На сцене. В зале зрители будут, когда вы научитесь играть. А пока – сцена ваша. – Только уговор: не дебоширить, аппаратуру не попортить и по возможности не пугать вахтерш. Договорились?

– Договорились, – хором ответили мы. У каждого в голове уже созревал план, как именно он будет пугать вахтерш, но вслух мы решили не признаваться.

Она кивнула и ушла. Ее шаги затихли в коридоре, оставив нас наедине с нашей великой миссией.

– Четко, – снова протянул Игнат.

– Игнат, у тебя все в порядке? – спросил я.

– А? Да. Просто… четко.

– Ну что? Работать надо, – сказал я, чувствуя себя бригадиром на стройке коммунизма.

– Пошли сцену смотреть, – добавил Серж.

Мы поднялись по ступенькам, прошли за кулисы. Там было темно, пыльно и пахло еще более старым временем.

– Здесь и будем заниматься, – сказал Серж, обводя рукой пространство. – Пока не выгонят.

Оптимизм, конечно, был его вторым именем.

Мы отгородились от зала занавесом. Получилось приватное пространство – маленький мир, невидимая стена, отделяющая от скучной реальности.

Я подключил бас, который притащил Серж из клуба своего военного городка.

«Урал». Тяжелый, как чугунный мост, с грифом из цельного бревна и струнами из проволоки для сушки белья.

Из динамиков вырвался звук – нечто среднее между жужжанием пчелы-мутанта и скрежетом ржавых ворот. Где-то в соседнем районе, вроде, залаяли собаки.

– Ну как? – спросил Серж. – Бомба, да?

Я выдавил из себя что-то нечленораздельное.

– Ты просто еще не распробовал! – убежденно сказал он. – Это ж легенда! На таких сам Макаревич начинал!

– Макаревич, может, и начинал, – пробормотал я. – Но он, наверное, быстро закончил и купил что-то нормальное.

Игнат умостился за ударную установку и, услышав мои потуги, выдал:

– Саня, когда ты играешь, такое ощущение, будто трактор заводится. В хорошем смысле.

– А есть плохой?

– Есть. – Тут он захохотал. – Когда трактор глохнет.

– Если мы будем так играть на фестивале, – сказал Серж, – нас закидают гнилыми помидорами. Если, конечно, там есть помидоры.

– Будут, – успокоил я. – Это Дальний Восток. Тут все есть. Даже помидоры. Тем более гнилые.

– А нам нужно, чтобы нас закидали не помидорами, а цветами, – мечтательно произнес Игнат. Он уже оставил в покое барабаны и расчехлял гитару.

– Сначала научись в ритм попадать, – хмыкнул Серж. – А потом уже о цветах мечтай.

У нас теперь была база. Играть мы все еще не умели. Но это детали.

Вторая репетиция проходила в привычной суете.

Игнат подстраивал гитару, я пытался выжать максимум из старенького басового комбика, Серж колдовал с микрофонной стойкой, которая во время исполнения песни опускалась ниже и ниже.

А так как Серж был с гитарой, то следовал за микрофоном. К концу песни он находился в позе, которую йоги достигают после десяти лет тренировок.

Вдруг – словно по волшебству – на сцене появился человек.

Он просто возник. Секунду назад никого не было, и вот он стоит. Худощавый, с длинным хвостом рыжеватых волос, в потертой джинсовке. Двигался по сцене с какой-то непринужденной уверенностью, будто он здесь хозяин.

Осмотрелся. Подошел к стойке, с которой боролся Серж, и подкрутил один из барашков крепления. Стойка перестала падать. Серж посмотрел на него с уважением, смешанным с легкой завистью.

Потом повернулся ко мне:

– «Урал», что ли? Ну, удачи.

– Спасибо, – буркнул я. – Она у меня с характером.

– Все «Уралы» с характером. Зато их любят панки из Австралии – они без примочек выдают такой перегруз.

Я первым делом подумал: работник ДК, пришел проверить, не устроили ли мы беспорядок. Но взгляд… Взгляд был слишком цепким и внимательным. Так смотрят не контролеры, так смотрят люди, которые сами прошли через это дерьмо и теперь оценивают, насколько глубоко в него залезли другие.

– Евгений, – сказал он без лишних предисловий.

Голос спокойный, немного хрипловатый. Рукопожатие – без попытки передавить, но твердое. Такое бывает у людей, которые точно знают, чего хотят.

– Ты по объявлению? – спросил Серж.

– Ага, – кивнул рыжий.

Мы отложили инструменты и начали знакомиться. Насколько это вообще возможно с человеком, который смотрит на тебя как на экспонат в кунсткамере.

Евгений оказался человеком, который, в отличие от нас, не был новичком в музыкальной тусовке. Он знал всех. В смысле – реально всех. Кто играет, кто числится, куда можно соваться, а куда лучше не надо.

Я почувствовал себя человеком, который только что узнал, что всю жизнь прожил в пещере.

– А ты на чем играешь? – спросил я, когда в разговоре образовалась пауза.

Он подошел к углу сцены, где стоял чехол, который мы почему-то сразу не заметили. Расстегнул молнию, достал электрогитару. Не новую, но ухоженную, с потертостями на деке, которые бывают только от долгой игры.

– «Peavey», – коротко сказал он. – Американка. Восьмидесятые.

Включился в комбик, провел пальцами по струнам. Звук был чистый, плотный, собранный. Без лишнего шума и грязи. Так звучат инструменты, которые знают, что такое хорошие руки.

– Можно? – спросил Игнат, кивая на гитару. Глаза у него горели как у ребенка, которому показали новую игрушку.

Евгений молча протянул ему инструмент. Игнат взял пару аккордов, присвистнул:

– Ни фига себе, – он провел по струнам. – Гриф как масло, струны как шелк. Это ж не гитара, это… женщина. Только не просит цветы и не обижается, если на ней не играешь.

– Потому что не «Урал», – усмехнулся Евгений.

Игнат вздохнул, погладил гриф напоследок и вернул гитару.

– Эх, – сказал он. – Женщины, они такие. Хорошие – всегда не твои.

После этого отряхнул руки, будто избавляясь от наваждения.

Когда мы заговорили о планах, Серж взял быка за рога:

– Мы через три месяца едем на фестиваль. Дальневосточный. Хочешь с нами?

Евгений посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевел взгляд на меня, на Игната, на нашу аппаратуру. На «Урале» он задержался чуть дольше. Кажется, этот бас вызывал у него глубокие философские размышления о бренности бытия.

– А вы понимаете, что это за Фест и кто там выступает? – спросил он спокойно.

– Честно? Нет. – ответил я.

– А какое это имеет значение? – напористо спросил Серж. – Мы же играем. У нас приглашение.

– Я просто смотрю… – он сделал паузу, будто решая, стоит ли продолжать. – У вас нет опыта. Совсем. Вы даже не знаете, что играть, на чем играть и зачем. А на фестиваль съезжаются люди, которые готовились годами. Которые репетируют каждый день. Они спят и видят эту сцену.

– Ну у нас же есть три месяца, – вмешался Игнат, пытаясь сохранить оптимизм.

Евгений просто молча посмотрел на него. В этом взгляде читалось столько всего, что даже я почувствовал себя школьником, пойманным на списывании. Причем не у отличника, а у самого директора школы.

Он был прав. Мы были новичками, самоучками, играющими для собственного удовольствия. А Фестиваль… это было совсем другое.

Я мысленно разложил все по полочкам. Время репетиций у нас есть. Репертуар наметили. Да, мы пока никакие, но это поправимо. А такой опытный музыкант, как этот рыжий скептик, мог бы вытащить нас на новый уровень за те же три месяца. Интересно, Серж это понимает? Но почему тогда молчит.

– А ты не против нам помочь? – спросил я, глядя прямо на него.

Он осмотрелся. Я, Серж, Игнат, потом инструменты. Его лицо осталось непроницаемым.

– В принципе… – протянул он, и в его голосе прозвучала какая-то неохотная уступка. – У меня сейчас есть время. Но я ничего обещать не буду.

– Давай попробуем прямо сейчас, – сказал Серж. – Сыграем что-нибудь.

Сыграть? С новым человеком, который только что сказал, что мы ничего не умеем?

– Давайте, – кивнул Евгений. – Но я хотел бы сначала послушать.

Мы заиграли одну из Серегиных песен, которую начали разбирать. «Звезда». Играли коряво, сбиваясь, но старались.

– Ну, в целом… не безнадежно.

– Это комплимент? – спросил Игнат.

– Это констатация факта. – Евгений взял свою гитару. – Давайте еще раз. Я покажу, как это можно сделать.

И мы начали снова. Он не просто играл – он объяснял, показывал, поправлял. Где нужно прибавить, где сбавить, где сделать паузу, а где врезать так, чтобы стены задрожали.

– Слишком громко, – говорил он, когда Серж заводился.

– Слишком тихо, – когда я пытался скрыть свои косяки.

– Слишком быстро, – когда Игнат ускорялся.

– Слишком медленно, – когда мы все вместе тормозили.

– А есть что-то, что не «слишком»? – спросил его Серж, когда мы остановились перевести дух.

Евгений задумался. На секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку.

– Есть, – сказал он. – Но до этого ещё расти и расти. И, судя по всему, не один год.

Мы выдохнули. Но почему-то от этих слов стало не обидно, а наоборот – захотелось доказать, что мы можем.

К вечеру мы вымотались так, что еле держались на ногах. Когда собирали аппаратуру, Евгений вдруг сказал:

– Я приду завтра. Если не прогоните.

– Приходи, – ответил Серж. – Место есть.

Я смотрел, как он уходит – невысокий, чуть сутулый, с гитарой за спиной. И думал: что это за человек? Почему он согласился? Что ему здесь нужно? Может, ему просто некуда идти? Или он любит мучить начинающих музыкантов?

Ответ пришел позже. Гораздо позже. Когда мы уже перестали быть теми, кто ничего не умеет.

Уже возвращаясь домой, Игнат произнес:

– Ну что. Похоже, у нас появился наставник.

– Если он не сбежит завтра, – усмехнулся Серж.

– Не сбежит, – сказал я.

– Откуда уверенность?

– Не знаю. Просто… он ведь мог просто посмотреть и уйти. А он остался. И не просто остался – он нас учил. Зачем ему это, если он не верит, что что-то получится?

Серж задумался.

– Может, он просто устал играть один, – сказал Игнат. – Знаете, как бывает: надоело быть соло-гитаристом в пустой комнате. Хочется, чтобы кто-то рядом дышал в такт.

Я посмотрел на него с удивлением. Иногда Игнат выдавал такое, что становилось понятно: не зря он пишет свои дурацкие стихи. Он чувствовал то, чего не видели другие.

– Ладно, – сказал Серж, поднимаясь. – Завтра узнаем. А сейчас – по домам. Предстоит тяжелый день.

Так в нашей группе появился Евгений. Или, как мы его быстро окрестили, Гром (от фамилии).

Он не говорил комплиментов. Он говорил правду. Иногда она звучала как «слишком…». Иногда – как «не безнадежно». Иногда – просто как тяжелый вздох, который означал: «Я бы на вашем месте уже повесился, но раз вы не вешаетесь, значит, будем работать».

Но именно эта правда заставляла нас расти. Потому что настоящий учитель – не тот, кто гладит по головке, а тот, кто не даёт остановиться.

И мы росли. Медленно, со скрипом, спотыкаясь и падая, но росли. И Гром был рядом – наш рыжий призрак, наш скептик, наш молчаливый наставник.

Что ж, нам бы ещё найти барабанщика.

Мораль. Настоящий учитель – не тот, кто говорит, какой ты молодец. А тот, кто говорит: «Слишком медленно, слишком громко, слишком криво». И ты сначала ненавидишь его. А потом понимаешь: без него ты бы так и остался «слишком никаким».

История № 4. «НЕ ВАШЕ ДЕЛО» и ИВАН. Или собака – друг музыканта.

– Ребята, а где вы репетируете?

– Не ваше дело.

– А на чём вы играете?

– Не ваше дело.

– А песни у вас свои?

– Не ваше дело.

– А пиво с собой есть?

– Есть. Но это тоже не ваше дело.

Мы гадали, придет ли сегодня Гром. Этот рыжий призрак вчера появился, сказал всё, что думает о нашей игре, и исчез в темноте коридора. С обещанием вернуться.

– Интересно, он всегда такой? – спросил Игнат.

– Думаю, да, – ответил Серж. – Иначе бы не сказал «слишком» сто раз за час.

– А мне понравилось, – сказал я. – Он хотя бы честный. Не то что те, кто кивает и думает про себя «какой же ты убогий».

– Ты про кого? – насторожился Игнат.

– Да про всех.

С Громом было тяжело, но почему-то хотелось, чтобы он вернулся.

Дверь зала распахнулась. Вернулся.

Но по залу в направлении сцены шел не он.

Два человека. Полная противоположность друг другу.

Первый – высокий, нескладный, с длинным носом и вечно удивленным выражением лица. Двигался он так, будто конечности жили своей жизнью и только иногда согласовывали маршруты с центральной нервной системой.

Второй – невысокий, шустрый, с цепким взглядом и точными движениями. Напоминал юркую птичку, готовую вот-вот взлететь или клюнуть что-нибудь интересное.

Оба в темном. Не то чтобы униформа, но смотрелись они так, будто только что сошли со съемочной площадки фильма «Один дома» – в роли тех самых злодеев, которым зритель все равно сочувствует, потому что главный герой слишком уж раздражает.

Шли они явно к нам. Серж напрягся.

– А вы кто? – спросил он максимально официальным тоном.

– Не ваше дело, – последовал ответ.

Мы переглянулись. В голове пронеслась тысяча вариантов: «Это налоговая? Милиция? Бандиты? Или просто философы, решившие проверить нашу стрессоустойчивость?»

Вообще, фраза прозвучала миролюбиво. Голос принадлежал Шустрому. В нем не было угрозы, скорее легкая усталость человека, который уже сто раз отвечал на этот вопрос и сто первый решил отшутиться.

Увидев наше замешательство (у Сержа отвисла челюсть ровно настолько, чтобы туда можно было положить медиатор), они сжалились.

– Я Матвей, – сказал высокий, – а это Аркаша. Мы – группа «Не ваше дело».

До нас дошло. Они не троллили. Они просто развлекались. Имея такое название, грех не подшутить над каждым, кто спросит. Мы с Игнатом переглянулись. В его глазах читалось: «А мы так не умеем». В моих: «У нас вообще название „Акцент", какая уж тут шутка».

– Постойте. Я слышал о вас, – сказал вдруг подошедший Гром. Он все-таки вернулся? Или не уходил? С ним вечно непонятно. Спрятался где-нибудь за кулисами и ждет, когда мы начнем играть, чтобы выскочить и сказать «слишком громко».

– Но вы же, вроде, как давно уехали из города.

Матвей развел руками:

– Было дело, когда «Не ваше дело» – он хмыкнул, – тусовались в Москве, потом в Швецию рванули.

– В Швецию? – выдохнули мы хором.

– А там тоже пьют? – тут же встрял Игнат. – Я слышал, у них там абсент какой-то особенный. В смысле, алкогольный туризм, все дела. Для культурного обмена.

Матвей посмотрел на него с уважением. Видимо, Игнат задал правильный вопрос. Единственный важный вопрос в этой ситуации.

Парни из «Не вашего дела» превосходно дополняли друг друга – Матвей задавал тон, Аркаша добивал деталями.

– Ага, – кивнул Матвей. – Думали, там рок-н-ролл, красивые девушки и викинги с гитарами. А оказалось…

– А оказалось, что там тоже деньги платить надо, – подхватил Аркаша. – Мы даже альбом начали писать. Две песни записали, на третьей поняли, что денег нет, виза кончилась, а местные как-то без нас прекрасно живут. В итоге вышвырнули нас обратно.

Он замолк, видно припоминая то время. Матвей продолжил:

– Теперь вот решили вернуться на историческую Родину. Увидели ваше объявление – стало интересно, кто тут еще с ума сходит.

– Фух, – выдохнул Серж. – А я уж думал, сейчас придется объяснять, почему мы тут дымим как паровозы.

– Мы думали, – честно признался я, – что вы из ДК, работники…

– А мы и есть работники, – ухмыльнулся Матвей. – Бюро добрых услуг. Услуга первая: составить компанию в бессмысленном музицировании.

– А вторая? – спросил Гром.

– Не дать вам разбежаться, когда всё надоест.

– Третья? – подключился я.

– Третья будет, когда до неё доживём. Пока работаем над первыми двумя.

Все засмеялись. Дым над сценой стал еще гуще – теперь уже от общего количества сигарет.

Атмосфера окончательно стала своей.

Серж, как организатор всего этого безобразия, взял инициативу в свои руки и представил нас по очереди. Игнат важно кивнул, я помахал рукой, Гром ограничился коротким «Женя».

Серж рассказал про фестиваль, про наши планы, что готовим программу для комитета по делам молодежи, чтобы нам дали свою репетиционную базу.

– Знакомая песня, – вздохнул Матвей. – Нас тоже база интересует. Мы вообще-то по объявлению пришли, думали, может, вольемся в какой-нибудь коллектив. А у вас своя тусовка, да ещё и с фестивальными амбициями.

– А если мы к вам прибьёмся? – спросил Аркаша. – Репетировать вместе. Место вон какое большое.

– Без базара. Место есть, – сказал Серж. – Тем более опыт прожженных музыкантов нам не помешает.

– Прожженных, – усмехнулся Матвей. – Это мягко сказано. Мы не просто прожженные, мы горели. В прямом смысле. В Стокгольме у нас сгорел усилитель.

– Где? – спросил Игнат.

– В том-то и дело, что прямо в хостеле. Пришлось объяснять шведской полиции, что мы не террористы, а просто музыканты с перегрузом.

– Поверили?

– Нет. Но отпустили. Сказали, чтобы мы убирались из страны и больше не приезжали.

– А вы?

– А что мы? Собрали вещи и уехали. Не воевать же с ними.

Вот так, с полушуток и завязалось наше знакомство с бывалыми музыкантами.

На следующую репетицию Гром пришел уже не один.

За ним, чуть прихрамывая, вошел парень. Выше среднего роста, крепкий, чернявый. Улыбка широкая, открытая – и с одним существенным изъяном: переднего зуба не хватало. Но это его ничуть не портило. Наоборот, придавало какую-то разбойничью харизму.

– Знакомьтесь, – сказал Гром. – Иван. Барабанщик. Правда, уже отошел от музыки.

– Отошел – это куда? – тут же встрял Игнат. – В монастырь? На завод? В запой?

Гром посмотрел на него с тем самым непроницаемым выражением, которое означало: «Вопросы глупые, но я отвечу, потому что ты все равно не отстанешь».

– Неважно. Главное, что он нам нужен.

Иван шагнул вперед, окинул взглядом нашу компанию и улыбнулся еще шире. Щербинка сверкнула.

– Не смотрите, что щербатый, – сказал он, перехватив наши взгляды. – Это для акустики. Звук лучше проходит.

Игнат хрюкнул, сдерживая смех. Серж одобрительно кивнул. А я понял: это свой. С таким чувством юмора и отсутствием комплексов он мог бы не просто стучать на барабанах, а стать душой компании. А то, что зуба не хватает, – так это даже стильно. По-рок-н-ролльному.

– Женя говорит, что вы к фестивалю готовитесь? – Иван махнул головой в сторону Грома. – Я не против подключиться. Давно хотел из застоя вылезти.

Мы переглянулись. Кажется, с барабанщиком проблема решалась быстрее, чем мы думали.

– А играть не разучился? – поинтересовался Серж.

– Ты на велосипеде как? – усмехнулся Иван.

– Ну… держусь.

– Вот и я так же. Руки помнят. Дайте только палочки – и погнали.

Тут же оказалось, что он ещё и пел – редкое качество для барабанщика. Он взял у Игната гитару и, недолго думая, исполнил песню Виталия Дубинина – «Лень».

Наполнит лето солнцем свой кувшин,

И нам отведать даст глоток цветочных вин.

Так закружится ваша голова,

Что мягче пуха, станет вам трава.

Теряет краски небо от жары.

Нет сил подняться и добраться до реки.

Крадётся полдень, воровато прячет тень,

И рядом с вами сядет, жмурясь, лень…

А потом… пошла басовая партия. Сочная, тягучая, с классной раскачкой. В дальнейшем я иногда просил Ивана исполнить эту песню, чтобы снова и снова насладиться этой вкусной басовой линией.

У него была немного другая манера пения. Если у Сержа было больше драйва, меньше техники. Иван же, с музыкальным образованием, пел чище, но не терял лёгкости. При этом оба пели так, будто песня рождалась прямо сейчас, для нас.

– Ничего себе, – выдохнул Игнат, когда Иван закончил. – Ты где так научился?

– В музыкалке, – пожал плечами Иван. – А потом в армии. Там знаешь, какая тоска? Хочешь не хочешь, а запоешь.

– В армии с твоим голосом как раз в самодеятельности петь, – заметил Гром.

– Ага, – кивнул Иван. – Я там солистом был. До дембеля.

– А чего завязал с музыкой? – спросил Серж.

Иван посмотрел на него. Долго. Потом перевел взгляд на барабанную установку, стоявшую в углу сцены.

– Пробовал, – сказал он тихо. – Полгода держался. Думал, перебешусь. А оно не перебесилось. Оно внутри сидит и стучит. По ночам особенно. Не могу я без этого

– Ладно, – сказал Серж. – Давай попробуем. Садись за барабаны.

Иван кивнул, подошел к установке, сел. Провел палочками по пластику, прислушался. Покрутил один винт, другой. Кивнул сам себе довольно.

– Ну, давайте.

Мы заиграли. Ту самую песню, которую уже пробовали с Громом. Иван слушал, врубался, подстраивался. Первые несколько тактов было коряво, но потом…

Он поймал ритм. Не просто поймал – он его создал. И мы, сами того не замечая, поплыли за ним.

Даже Гром, который обычно морщился от каждого нашего косяка, играл с непроницаемым лицом.

Когда закончили, Игнат сразу сказал:

– Ни хрена себе.

– Это ты про что? – спросил Серж.

– Про него. – Игнат ткнул пальцем в Ивана. – Он же нас всех вытянул. Мы без него как без рук.

– Как без ног, – поправил Гром. – Барабанщик – это основа. Без него вы просто шум.

– Спасибо, – сказал Иван. – Давно мне таких комплиментов не делали.

– Это не комплимент, – отрезал Гром. – Это констатация.

Гром оставался верен себе.

У Ивана была одна особенность, которую невозможно было не заметить.

На следующую репетицию он пришел не один.

За ним, чуть покачиваясь на коротких лапах, вошел… ОНО. Не просто пес, а настоящий гладиатор собачьего мира. Бультерьер. Мощная грудь, широкая морда, маленькие умные глаза.

Я таких всегда побаивался. Слишком мощные, слишком опасные. Но этот смотрел с таким выражением, будто говорил: «Я хороший мальчик, просто немного странно выгляжу».

– Это Каспер, – представил Иван. – Не бойтесь, он не кусается. Если, конечно, его не провоцировать.

– А как его провоцировать? – осторожно спросил Игнат, почему-то шепотом.

– Ну… – Иван задумался. – Я один раз дал ему окорочок. Так еле успел выскочить из кухни и захлопнуть дверь. Минуту стоял и слушал, как там внутри происходит передел мира.

– И что? – спросил я.

– А ничего. Через час вышел, облизнулся и смотрит на меня как ни в чем не бывало. Мол, а че такого, хозяин? Окорочок был вкусный. Еще дашь?

Я представил эту картину, и Каспер в моих глазах стал еще симпатичнее.

С первых же репетиций этот пес стал неотъемлемой частью группы. Иван каким-то образом умудрялся фиксировать поводок, и Каспер, помахивая своим коротким хвостом, спокойно усаживался в углу сцены. Он не мешал, не отвлекал, просто присутствовал.

Знаете, как бывает: в группе есть басист, есть барабанщик, есть гитарист, а есть тот, кто просто сидит в углу и создает атмосферу. Каспер был именно таким. Атмосферным псом.

Команда набиралась.

Я – Александр Кифф – бас.

Серж – вокал, ритм.

Игнат – ритм.

Гром – соло.

Иван – вокал, барабаны.

Каспер – ритмичные постукивания хвостом, атмосфера и общее одобрение происходящего.

«Не ваше дело» – где-то рядом, всегда готовые подколоть, но и подставить плечо.

Кстати, за все время, пока мы занимались в этом ДК, ни один его работник к нам так и не подошел. Ни с проверкой, ни с вопросами, ни с предложениями.

Может, боялись услышать: «Не ваше дело»?

Мораль. Неважно, как называется твоя группа. Важно, кто с тобой в одной лодке. И есть ли в этой лодке место для бультерьера.

История № 5. ЗА НЕИМЕНИЕМ ГЕРБОВОЙ… Или как мы получили подвал вместо славы

– Поступайте в наш хор, – агитировал хормейстер одного из своих знакомых.

– Уверен, что вы останетесь очень довольны. Мы собираемся по пятницам:

сначала выпьем стакан-другой, потом рассказываем анекдоты, играем в карты,

а после этого танцуем.

– Это очень интересно. А удается ли вам петь?

– А как же, обязательно. По дороге домой…

Теперь группа была в полном составе.

Серж – пока только разгоняется, но уже ясно – остановить его будет сложно.

Гром – если он молчит, значит, играем правильно.

Игнат – его пальцы сами находят аккорды, которых нет в учебниках.

Иван – у него ритм встроен туда, где у остальных просто пульс.

И даже Каспер – ничего не делает, но без него как-то не так.

Кого забыл? Ах, да. Себя.

Аккуратный, интеллигент. С блокнотом в кармане и калькулятором в голове. Тот, кто тащит поклажу, пока капитан ведет корабль в туман. Куда – пока неясно, но главное – не сидеть на месте.

Внешность у меня – сборная солянка из голливудских образцов. Только без голливудского бюджета.

От Ди Каприо времен «Титаника» – черты, которые девушки называют «милыми». Пацаны в подворотнях – «странными». И те и другие по-своему правы.

От Бреда Питта мне досталась линия скул. Правда, если у Бреда они выточены из мрамора, то мои как будто лепили из пластилина в спешке – та же форма, но смазанная.

Ну и вишенка на торте – нос с намеком на Мела Гибсона. Не такой брутальный, как в «Смертельном оружии», но с характером.

В итоге получается гремучая смесь: юношеская милота ДиКаприо, усталая дерзость Питта и безуминка Гибсона.

Светлые волосы вечно лезут в глаза. Потому что я забываю их стричь. Просто некогда – ведь я думаю о плане.

А планов у меня много. Особенно теперь, когда нас стало так много, что впору составлять списки, кто на чем играет и кто кому должен.

Осталось сделать пару шагов, и мы на Фесте. Играем комиссии по делам молодежи – получаем базу – оттачиваем программу – выступаем.

– Системный подход, – ворвался в мои размышления Гром, увидев меня с блокнотом в руках. – Похвально. Бесполезно, но похвально.

– Почему бесполезно?

– Потому что играть вы за две недели все равно не научитесь. Только нервничать начнете раньше времени.

– А что делать?

– Репетировать. И все равно нервничать. Других вариантов нет.

Так что следующие две недели мы репетировали как проклятые.

Иван таскал Каспера, который теперь сидел в углу с видом генерала на пенсии. «Не ваше дело» приходили через раз, но, когда приходили – включались по полной. Матвей подсказывал аранжировки, Аркаша смешил до колик.

Гром был неумолим:

– Слишком…

– Слишком…

К концу второй недели я возненавидел это слово так, что готов был задушить его подушкой. Если бы у меня была подушка. И если бы слово можно было задушить.

Особенно тяжело давалось басовое соло из песни «Змея» группы «Красный крест». Небольшой кусочек на четыре такта, но я никак не мог поймать нужный драйв.

– Нет нерва, – говорил Гром.

Какого нерва? Я и так на пределе. У меня все нервы наружу. Вон, смотреть страшно.

– Торопишься. Или тянешь. Переход должен быть резче.

Я играл снова. И снова. И снова.

Каспер, когда я доходил до этого места, клал тяжелую голову на лапы и смотрел на меня с выражением: «Ну давай, дружище, я в тебя верю. Но это пока не то».

Даже собака понимала, что я лажаю.

Порой рядом происходили вещи, которые никакого отношения к высокому искусству не имели. Зато имели отношение к хорошему настроению.

Однажды, возвращаясь с очередной репетиции, мы шли по длинному коридору ДК. Впереди, как всегда, на поводке семенил Каспер. Вид у него был такой важный, будто это он здесь главный, а мы просто группа сопровождения.

Вдруг нас обогнали три девушки лет по семнадцать. Они шли быстро, смеялись, и их голоса эхом разносились по пустому коридору.

Мы, конечно, не ждали оваций, но в глубине души теплилась надежда: а вдруг они слышали наши репетиции? Тогда сейчас подойдут и скажут: «Ой, ребята, вы так круто играете!»

И, знаете, внимание досталось, но только одному участнику нашей группы.

– Посмотри, какая уродливая собака, – сказала одна из девушек, кивая на Каспера.

За Каспера стало обидно. Да, не красавец. Морда приплюснутая, глаза навыкате, зубы торчат. Но внутри жил благородный пес. Философ. Свой в доску.

Им повезло, что Каспер пропустил комментарий мимо ушей. А вот Иван – не пропустил.

Он сделал быстрый шаг вперед, нагнулся и аккуратно схватил пальцами отпустившую комментарий девушку за щиколотку.

– Гав! – произнес он ей прямо в спину.

Девушка взвизгнула так, что, кажется, где-то на втором этаже посыпалась штукатурка. Она дёрнула ногой, вырвалась из захвата и отскочила назад, чуть не сбив подруг.

Те, сначала остолбенев, вдруг разразились нервным, истеричным смехом – тем самым, когда непонятно, то ли плакать, то ли смеяться.

– Ты… ты с ума сошёл?! – выдохнула девушка, глядя на Ивана круглыми глазами.

Иван распрямился, отряхнул руки и улыбнулся своей щербатой улыбкой.

Компания ретировалась быстрее, чем мы успели сказать хоть слово. Только каблуки застучали по коридору. Напоследок они обернулись и бросили на нас такой взгляд, будто мы были не музыкантами, а шайкой сумасшедших, сбежавших из ближайшей психушки.

Мы же, едва сдерживая смех, смотрели на Ивана. Он стоял с видом человека, только что совершившего великий подвиг.

Каспер, кажется, тоже понял, что произошло что-то важное. Он завилял обрубком хвоста, посмотрел на Ивана с обожанием, а потом на нас – словно спрашивал: «Ну что, отомстили?»

– Иван, ты гений, – восхищенно произнес Серж.

– Я за Каспера кого угодно покусаю, – спокойно ответил он. – Или хотя бы гавкну.

– А если бы она в милицию побежала? – спросил Гром, но в его голосе слышалась усмешка.

– А что я такого сделал, – пожал плечами Иван. – Я просто по-собачьи поздоровался. Это не запрещено.

Мы пошли дальше. Каспер гордо вышагивал впереди, Иван улыбался своим мыслям, а я вдруг поймал себя на том, что этот псих с щербатой улыбкой мне чертовски симпатичен.

За день до выступления Гром появился на репетиции с чехлом. Не своим – другим.

– Держи, – сказал он, протягивая мне инструмент.

Я открыл чехол и замер.

Ibanez.

Настоящий Ibanez, не чета моему «Уралу». Легкий, изящный, с грифом, который, казалось, сам ложился в руку.

– Откуда? – выдохнул я.

– У ребят из «3-27» взял на один день. Сыграешь – вернешь.

– Но…

– Никаких но. Завтра выступление. Будешь позориться на «Урале» – я тебя сам убью. А потом реанимирую и снова убью. Ради искусства.

Я взял Ibanez в руки. Провел по струнам.

Боже.

Это было не просто удобно – это было как пересесть с телеги на иномарку. Звук лился сам собой, пальцы бегали по грифу, а душа пела.

– Добро пожаловать в цивилизацию, – усмехнулся Гром.

В ту ночь я почти не спал. Лежал и представлял, как завтра выйду на сцену с этим чудом в руках. Как сыграю проклятое соло. Как Гром скажет хотя бы «ну, уже не позор».

Утро следующего дня было нервным.

Мы собрались в ДК за три часа да прихода комиссии. Настроили аппаратуру. Прогнали песни. Соло «Змеи» получалось. Не идеально, но уже не стыдно.

– Нормально, – немного покривившись, сказал Гром. Для него это была высшая похвала.

Я несколько раз прокрутил в голове порядок песен. Комиссия может устать после третьей. Тогда лучше, чтобы третья песня была за «Не вашим делом» – это их взбодрит.

Серж прожигал дыру в полу нервной ходьбой. Иван накручивал в руках палочки. Еще немного и я почувствую ветер, который от них исходит. Гром сидел спокойно, но это было кажущееся спокойство. Вот кто не волновался совсем, так это Игнат. Он развалился на стуле с довольным лицом и вообще витал где-то в облаках.

– Ты как? – подошел я к нему.

– Я? – спросил он. – Как обычно.

– Сейчас же придет комиссия?

– Ну да. Жду.

– Ты что, совсем не волнуешься?

– Зачем? – удивился Игнат. – Волноваться стоит только тогда, когда ты уже в воде и не умеешь плавать. А пока ты на берегу – волнение просто утопит тебя раньше времени.

– Понятно. – Я был поражен глубиной мысли Игната и просто еще раз проверил порядок песен.

11:00 – дедлайн. Никого.

12:00. Прошёл час. Серж сжал кулаки:

– Я поеду в администрацию.

– А если они придут, пока тебя нет? – Я сделал попытку удержать его.

– Тогда играйте без меня.

13:00. Серж вернулся.

– Накладка. Будут к 15:00.

Хорошо. Теперь есть определенность.

В 14:50 дверь зала открылась.

Три дамы. Одна с папкой. Нет. Четыре – Галина Николаевна тоже была с ними.

– Ну, молодые люди, – сказала та, что с папкой. – Что вы нам хотите показать?

Мы разошлись по заранее определенным местам на сцене.

– Начали, – шепнул Серж.

Иван дал счет.

И…

Я не помню, как мы отыграли. Честно. Все было как в тумане.

Помню только, что пальцы бегали по грифу сами собой. Что соло «Змеи» прозвучало так, как я всегда мечтал. Что нас сменяли «Не ваше дело», а потом мы их. Были, конечно, мелкие оплошности: пара сбившихся ритмов, но в целом – хорошо. Очень хорошо.

– Что ж, неплохо, – сказала дама с папкой, когда мы закончили. – И чего вы хотите?

– Мы хотели бы репетировать. Для этого нам нужно всего лишь помещение и аппаратура, – довольно ответили мы.

– Галина Николаевна, у Вас найдётся помещение? – дама повернулась к директору Дворца Культуры.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.