Галина Троицкая
Сказки для слишком рано выросших детей

От автора

Рано или поздно, как бы нас не любили наши родители, мы остаемся один на один со своей жизнью.

Кто-то сталкивается с этим уже во взрослом возрасте, а кто-то совсем рано, когда поддержка и любовь – самое главное, что есть в жизни. Когда еще нет понимания, куда, с кем и как нужно идти. Когда не знаешь, что делать, если все не так.

Не всем повезло иметь абсолютно счастливое детство, и мы замираем, не зная, что предпринять, как соотноситься и взаимодействовать со всем тем, что с нами происходит. И тот маленький замерший ребенок смотрит изнутри испуганными глазами. Смотрит, отчаянно нуждаясь в поддержке и заботе.

Мы живем дальше и надеемся, что все наладится, будет именно так, как нам хотелось бы, в четком соответствии с теми фантазиями, которые прочно укрепились в нашей голове и в нашем сердце. Что когда-нибудь и с кем-нибудь наступит тот самый рай, из которого нас так рано изгнали, и мы обязательно сможем в него доиграть.

И почти всегда сталкиваемся с тем, что все не так, как мы нарисовали себе в мечтах. Жизнь часто идет совсем не туда, и рядом совсем не те люди. Красивые мечты остались в прошлом, а вокруг – серость и обыденность.

Рая не будет. Никогда. Эту правду мы всегда встречаем наедине с собой, в одиночестве. И не знаем, что с ней делать дальше, с этой неудобной, тревожной правдой. И, вместе с тем, мы продолжаем жить.

Эта книга – друг и помощник тем, кто смотрит изнутри испуганными или уставшими глазами. Мы будем учиться любить заново, а кто-то снова поверит, что любовь вообще существует. Рая не будет, но мы научимся жить и без него, жить счастливо, твердо опираясь на эту землю. И иногда – прыгать по облакам. Во сне.

Про мальчика, который слишком долго ждал маму

Мамы всегда не было. Она уходила надолго, по каким-то своим делам и оставляла его одного. Иногда, правда, с бабушкой или дедушкой, но все равно без нее. Когда мама уходила, она улыбалась и целовала его в лоб, а малышу хотелось закричать, чтобы она обязательно взяла его с собой, что он будет сидеть тихо-тихо, и вообще не будет мешать, если только она позволит ему пойти с ней. Но эти слова застревали в горле, потому что были бесполезными. Когда-то давно он просил ее, и даже плакал, но никогда не получалось маму разжалобить, уговорить, и он перестал. Понял, что плакать бесполезно, что всегда мама выберет куда-то уходить, а не быть с ним. Такая была у них сложная и странная жизнь, где всегда все другие дела были для нее важнее, чем побыть с ним.

Когда мама выходила за двери он бежал к окну и залезал на подоконник каждый раз замирая – вдруг обернется? Но мама никогда не оборачивалась. Она вообще строгая была всегда.

Мама была строгая, и еще она была врач. И он ее не только любил, но и даже немного боялся. На своей строгой работе мама всегда очень уставала, и, возвращаясь домой, сразу ложилась спать, а он сидел и тихо смотрел на нее спящую, чтобы запомнить. Ему хотелось, чтобы она все время спала, потому что если она просыпалась, то сразу уходила. Во сне она была совсем не строгая, а только уставшая, и тихо посапывала, и ее ресницы немного вздрагивали.

В его маленькой жизни мамы было так мало, и так много, потому что он жил от ее ухода и в ожидании ее возвращения. Жизнь как будто замирала пока ее не было, и даже часы на стене тикали тише, пока он ее ждал.

Незаметно проходили дни, он разглядывал людей за окном, они проходили мимо, как на экране, незаметно показывая ему отрывки своих жизней. Если мимо его окна проходили люди с детьми, он был особенно внимателен, приглядывался, как будто они могли подсказать ему какой-то важный секрет, которого он совсем не знал. К таким случайным подсказкам он относился очень серьезно, ему казалось, что сможет однажды увидеть то, что не видно – почему люди вместе, и почему они друг с другом и почему хотят друг с другом быть, а не бросать одних за окном.

Он видел, как мамы обнимают своих детей, как ведут их за руку и улыбаются, болтая о чем-то.

Иногда ему казалось, что все те дети, которые бредут за окном вместе с родителями всенепременно лучше, чем он сам, поэтому мамы их больше ценят и от себя никогда не отпускают. А иногда – что этим детям просто повезло родится у других, более внимательных, мам…

Конечно было бы лучше, если бы им просто повезло, думал малыш, тогда ему было бы не так обидно. Ведь везение – такая вещь, случайная, тут старайся ни старайся – а от тебя не зависит, кому повезет…

Да, однозначно. Им просто повезло, а ему – не очень. Такая судьба. Вот так сложилось, и все.

Так ему становилось легче, он успокаивался и продолжал рассматривать людей.

В один из дней бабушка была особенно занята, и даже у нее не было времени с ним поиграть или почитать книжку. Бабушка тихо разговаривала по телефону на кухне, долго, очень долго. Так долго, что малыш совсем приуныл. Тонкие струйки дождя тихонько стекали по стеклу, закрывая от него привычные картинки. Людей за окном было теперь совсем не видно, и мальчик совсем заскучал. Казалось, что природе тоже грустно вместе с ним, и она не знает, что делать и поэтому плачет. Но он не заплакал. Зачем? Просто решил, что раз мама такая и совсем не хочет приходить к нему побыстрее, то он теперь перестанет ее ждать. Совсем. Вот не будет – и все. Пусть там сама живет, без него. Мелкая дробь грустных капель стучала по подоконнику за окном, убаюкивая мальчика все больше и больше, пока он совсем не уснул.

Ему снилось лето, и они с мамой на кухне, смеются и жарят его любимые блинчики. И мама смеется оттого, что он измазался мукой и теперь совсем как снеговик. И им тепло вместе и вкусно, и он счастливый, и хочется, чтобы этот день не заканчивался, потому что мама рядом.

И то ли от смеха, то ли от счастья, или еще от чего-то, он стал совсем легким и полетел вверх из этого прекрасного солнечного дня, куда-то совсем в другое пространство, где было совсем не так светло и радостно.

В этом новом далеком «где-то» уже не было легко и светло, откуда-то сверху он видел маму, устало прислонившуюся к машине скорой помощи. Мама стояла, устало опустив руки, и с горечью думала, как там ее любимый малыш. В эту короткую минуту отдыха мама думала о нем. Потом он снова проваливался в мягкие пушистые облака, и, выныривая, заставал маму за заполнением медицинских карточек, с печальной улыбкой на лице. Мама вспоминала, как сладко он спит, причмокивая во сне, когда она глубокой ночью возвращается домой и заходит в комнату, чтобы поцеловать его. Маленькая слезинка падала с маминых ресниц, расплываясь на бумаге…

Рыхлые облака выносили его на темную дорогу, по которой мчалась мамина скорая помощь, а она, сидя на переднем сидении смотрела в темноту и прикидывала, сколько дополнительных смен ей нужно взять, чтобы купить ему новую куртку и ботинки, ведь из старых он как-то вдруг вырос.

Он видел других детей, к которым, больным, приезжала его мама. «Совсем как мой… эх, где ты, мой самый лучший на свете малыш…» – мелькало в маминой голове, когда она помогала другому мальчику.

Он видел мамину уставшую сгорбленную фигуру на разломках какой-то аварии, где людское горе расстилалось на километры вперед. Мама боролась за чьи-то жизни, совсем обессилев. Сквозь стоны и крики доносилась ее мысль до малыша: «Ничего, мой хороший, уже скоро. Я знаю, что ты меня ждешь, и я очень-очень стараюсь побыстрее к тебе вернуться. Какое счастье, что ты у меня есть, и что ты мой сын… какое счастье, что с тобой все в порядке и ты в безопасности. Я знаю, что ты ждешь меня. Я так люблю тебя, сынок…». Мысли о малыше придавали маме сил, и она работа еще усерднее, чтобы быстрее к нему вернуться.

Он вдруг понял, что мама как будто и не оставляла его вовсе, а каждый раз забирала с собой, в сердце. Она не прекращала о нем думать, когда уходила, да и уходила она, чтобы обустроить его жизнь. Где бы и с кем бы она ни была, что бы она не делала, она делала это с мыслью, чтобы у него, ее сына, все было хорошо. И возвращалась она, спеша каждый раз, ведь он ее ждал.

И вот он снова увидел маму, только на этот раз в ее фигуре что-то смутно поменялось. Он увидел дым, искореженную машину и свет фар. И маму, растерянно выкарабкивающуюся из-под обломков. С моей мамой что-то случилось, – подумал малыш, – потому что я перестал ее ждать!

Мальчик наблюдал, как другой врач перевязывал мамину руку, а она испуганно думала, что бы было с ее сыном, если бы с ней случилось что-то плохое. Он понял, что даже когда ей очень-очень плохо, она все равно думает о нем. Он понял, как сильно она любит его, малыша, и что она самая лучшая на свете.

Он вдруг понял, что мама всегда возвращается именно потому, что он, ее сын, так сильно ее ждет. Это его любовь помогает маме. Это благодаря ему она стремится, превозмогает, терпит, если нужно, и возвращается. И что это совсем не важно, сколько пройдет времени, пока она вернется – главное, что он будет ее ждать, столько сколько потребуется, и будет рядом, когда она войдет в дверь. И будет опять охранять ее сон, чтобы позаботиться хотя бы во сне о маме, которая его так любит. И будет очень-очень ценить те редкие моменты, когда они вместе. Ведь его мама – самая лучшая на свете. Он понял, что всегда будет ждать ее, с теплотой и радостью, и не важно, как долго. Он понял.

Понял, проснулся и улыбнулся. С кухни пахло его любимыми блинчиками.

Сказка про мальчика, который обиделся на своих родителей

Жил-был мальчик Сева. С папой жил и с мамой. Плохо ему жилось. Тяжело. Мама с папой были неправильные, нелегкие. Все время от сына чего-то хотели, житья ему спокойного не давали, к чему-то цеплялись.

А Сева не любил, когда к нему цеплялись. Любил, чтобы его любили. Чтоб заботились любил. Но чтобы удобно любили – когда надо, чтобы рядом были, а когда не надо – не мешали. Когда у него свои дела наблюдались – это вообще самое главное – мешать ему было нельзя.

А дел у него много было, всего не переделаешь.

Больше всего на свете Сева любил думать. Ни о чем. То о том, то о сем, и ни о чем конкретно. Важно, чтобы мысли были легкие и жить не мешали. Даже Севины мысли не имели право его жизнь портить.

Порисовать – тоже дело важное, особенно когда за уроки надо было садиться. Не было ничего важнее в жизни, чем порисовать, когда уроки надвигались.

И гулять любил с друзьями, когда можно ничего не делать и только бегать.

А еще конечно важным был для Севы телефон. В нем целая жизнь была, только вредные родители все время ругались и телефон забирали.

Еще Сева любил полежать. Очень приятное, надо признаться, это было занятие. Полежать и погрустить – о своей несчастной жизни, о странных людях, которые его не понимали и не ценили, о друзьях, которые (это надо же такую глупость придумать!) не во всем его слушали и позволяли себе высказывать свое мнение, которое Севу совсем не интересовало, об уроках, которых много зачем-то задают.

В грусти и печали Сева был чемпион. Тут его просить было не надо. Сам мог часами лежать и жалеть свою непутевую ужасную жизнь. Тут и родителям доставалось, и собаке – зачем она на улицу гулять просится, когда он о жизни думает – очень неудобно. А про родителей и говорить нечего – то им тарелку за собой со стола убери, то зубы почисти, то – совсем уже – делать что-то просили.

Вот такие неудобные родители были у Севы. Вот же не повезло!

Все беды в Севиной жизни получались от родителей. Делать что хочет – не дают, а все время что-то требуют. Как будто они что-то понимают! Разве они могут знать, что нужно Севе? Он такой умный и такой взрослый – целых восемь лет! Он сам все замечательно понимает и знает, как жить уж точно получше, чем какие-то глупые доставучие папа и мама.

Так они Севе уже надоели, что он часто мечтал, как было бы хорошо, если бы родители исчезли – вот бы жизнь началась! Делай – что хочешь, смотри по телеку – что хочешь, и ешь все подряд, только успевай газировкой запивать. Сказка!

Как-то раз, когда родители снова придумали для сына какую-то неважную ерунду, Сева восстал. Объявил непонятливым предкам, что он личность свободная и попрания своей независимости не потерпит за что и был посажен под домашний арест. Без телефона.

Ощутив бездну, простерзшуюся между ними, мальчик сделал самое страшное, что смог придумать, чтобы наказать родителей – обиделся и решил уйти. Пусть поймут, как тяжело им одним жить придется. Пусть теперь попляшут – без него.

В отличном настроении обиженный Сева брел по бульвару. Светило солнце и не было вокруг ни одного человека, смеющего ему указывать, что делать. Не жизнь, а рай!

Чтобы он не решил предпринять, запретить ему было некому. Он повалялся в траве, и попинал носком ботинка камни, и посмотрел на реку, разглядел все витрины и погонял голубей. Даже помечтал, как он красивый и свободный едет над морем по горам на гоночном авто. Полная свобода самостоятельного взрослого человека!

Вдоволь нагулявшись, мальчик захотел есть, но денег в кармане не оказалось – обычно мама напоминала ему, но обиженному Севе было не до маминых напоминаний. Когда наказываешь родителей, о таких мелочах не думаешь.

Кушать хотелось все больше и больше. Вокруг проходили какие-то чужие люди, которым не было никакого дела до голодного мальчика. Очень неправильные мужчины и женщины безразлично спешили, не обращая на него никакого внимания.

Сева приуныл (а это он умел делать очень хорошо) и присел на скамейку – думать. Возле скамейки грелся на солнышке нахальный бродячий пес, лежал себе и улыбался – мешал Севе сосредоточенно грустить.

– Эй ты, пошел прочь! Мешаешь! – потребовал Сева. – я тут думаю!

Пес даже ухом не повел, продолжая улыбаться. Ну надо же, какой наглый, – подумал Сева, а вслух сказал:

– Уходи, я тут сижу на скамейке, а ты беги по своим собачьим делам, а то пну!

– Ну, положим, не успеешь, – лениво потянулась дворняга. – Это раз. Во-вторых, я тут был первый. И еще – ты чего такой злой? Лучше давай знакомиться и играть – это три!

Пес весело вскочил на все четыре лапы.

– Не до игр мне, – приуныл мальчик. – Я есть хочу…

Пес рассмеялся:

– Есть? Ну, это пара пустяков! Смотри – я недавно стащил косточку, это совсем просто. И было очень вкусно. Ну, или можно заработать – тогда побежим до ближайшего рынка и там обязательно кто-то тебя покормит!

Сева обрадовался – жизнь налаживалась.

Правда в магазине выяснилось, что человек – не собака, и строгие продавцы следят за покупателями, и бесхозные косточки, которые бы заинтересовали его бродячего приятеля совсем не подходят для уважающего себя мальчика, который любит котлетки.

Пришлось все-таки бежать на рынок.

Но и там ситуация не изменилась. Шарик весело скакал между рядов, плясал на задних лапах, весело гавкал, зарабатывая свои законные дивиденды – все смеялись и подбрасывали ему кусочки колбасы. А на Севу внимания никто не обращал. Мальчик растерялся. Ему казалось, что стоит ему прийти на рынок – все сразу поймут, что он голоден и помогут решить ему эту проблему. Только никому не было дела до голодного Севы.

«Вот мама бы сразу спросила не хочу ли я кушать…» – с упреком подумал он. Только мамы рядом не было.

Из соседнего магазина зазывно запахло жареными чебуреками, и голодный желудок увлек Севу на запах. Он стоял и наблюдал, как продавец раскладывает румяную выпечку на прилавок, когда его окликнули:

– Эй, мальчик, чего тебе? – спросил хозяин.

– Я очень хочу есть, – опустил глаза Сева.

– Вот уж проблема! – засмеялся торговец. – Ты же в продуктовом магазине, покупай что хочешь!

– Но у меня нет денег, – потупил взгляд Сева.

– А… тогда понятно, – и хозяин потерял к Севе всякий интерес.

«Эх… а вот мама никогда не оставила ребенка голодным» – пронеслось в Севиной голове, а вслух он спросил:

– Может быть я что-то сделаю, а вы накормите меня чебуреками?

Хозяин магазина на минуту задумался и потом ответил:

– Вымой дверь, собери на складе бутылки по ящикам и отнеси ящики в машину. За это я заплачу тебе двести рублей. Купишь что захочешь.

Работать было лень, но есть хотелось уже очень сильно, пришлось соглашаться.

Никогда еще Сева не работал так долго. Он попробовал было уговорить заплатить ему лишь половину и отпустить, но получил отказ. Пришлось доделывать. Собирая бутылки в пустые ящики, Сева вспоминал, как мама наливает горячий суп и уговаривает его покушать, а сам он злится и отвечает маме, что сам знает, когда и что ему есть.

Голодный и уставший, Сева раскладывал мятые бумажки по карманам и вздыхал, обдумывая что делать дальше.

Пожевывая чебурек, мальчик задумчиво брел по улице. О хорошем, конечно не думалось. Сева никак не мог понять, что же это мир такой странный и не обращает на него никакого внимания, лишь пес шагает рядом с ним. За неимением других товарищей, он был рад и этому бродяге.

Смеркалось. Нужно было подумать о том, что делать дальше. В голове пронеслась предательская мысль – не вернуться ли домой, где тепло и вкусно? – но мальчик отогнал ее то ли из гордости, то ли из мысли, что это тогда какое-то странное для родителей наказание, если они его вовсе не заметят.

Надо было решать, где они будут ночевать – ведь на улице становилось все прохладнее. Пес посоветовал найти гостиницу, желательно собачью – там кости вкуснее. Посовещавшись, сошлись на человеческой – чтобы и Севе было где спать. Только вот как ее найти? Ведь Сева совсем не умел читать! Да, конечно, он учил буквы, а точнее, делал вид, что учил, ведь казалось, что чтение ему никогда не понадобится. Да, папа предупреждал, что нужно читать побольше книг… Но разве папа может знать, что нужно такому умному молодому человеку, как Сева? Только вот, оказывается, пригодилось. Мальчик пробовал спросить у прохожих, где находится гостиница, но проходящая мимо пара захотела увести его в милицию. Сева не стал дожидаться и убежал, больно ему в милицию не хотелось.

Напасти не заканчивались.

Когда он случайно набрел на маленький отель и уже предвкушал, что скоро окажется под теплым одеялом, метрдотель огорчил его, что денег, которые остались у мальчика, не хватает на оплату номера. Сева плохо посчитал деньги, которые дал ему продавец чебуреков, и оставшейся суммы теперь не хватало, чтобы поспать в уютной кровати.

«Ой-ой-ой, как права была мама, – нехотя вспомнил мальчик. – Она же предупреждала, что математика часто встречается в жизни». Похоже, маму надо было все-таки слушать.

Легче не становилось. Весь мир, который должен был Севу любить и заботиться о нем, почему-то был безразличен. Весь мир почему-то жил не для него, Севы, а сам для себя…

Уже совсем стемнело. Редкие прохожие спешили домой, где их ждали их дети, и они совсем не обращали внимания на одинокого поникшего мальчика, уныло бредущего по улицам. На него чуть не наехала машина, накричал ее рассерженный водитель, и некому было заступиться за уставшего мальчика, ведь он был совсем один. Пес храбро гавкнул на Севиного обидчика, но этого было мало, очень мало, чтобы чувствовать себя в безопасности. А о любви речь вообще не шла. Сева чувствовал себя самым несчастным человеком во Вселенной, всеми покинутым, брошенным. Только покинул он себя… сам? Он сам ушел из дома, от родителей, которые делали с ним уроки, объясняя непонятные задачки, от маминых борщей и котлет, от ее заботы, которая так мешает быть взрослым и независимым. Он папиных нравоучений, который подсказывал и делился опытом, чтобы сыну было легче в этой непростой жизни.

А теперь, когда он оказался в полной, никем не ограниченной свободе, оказывается она не так уж его и радовала… оказывается забота и внимание родителей делали его счастливым, довольным жизнью и собой, а вовсе не полная свобода, в которой оказалось очень неуютно и холодно.

Сева сел на скамейку и горько заплакал. Он совсем не знал, что теперь делать. Где его дом? И где его родители, которые, наверное, обиделись на него?…

За дело обиделись. Он, Сева, наверняка бы обиделся, если бы с ним так разговаривали. Он с собой так разговаривать никому не разрешал.

Сейчас, в темноте совсем не хотелось быть взрослым и независимым, сейчас очень нужен был папин совет, только где он, папа…

Вдруг накрапывающий дождик мочил его лицо, или это слезы лились по щекам, или пес своим шершавым языком пытался хоть как-то успокоить неудачливого друга…

– Ты чего здесь, сынок? Я ищу тебя весь вечер, а ты мерзнешь тут, на скамейке.

Сквозь слезы Сева услышал такой знакомый и родной голос. Сева поднял глаза и увидел папу, папа улыбался своей теплой сильной улыбкой, хотя тревога все еще светилась в его глазах. Оказывается, занятый своими хмурыми мыслями, Сева не заметил, как ноги сами привели его к родному дому.

– Папа… я это, я потерялся, пап… – мальчику стало как-то не очень уютно внутри. Если бы он знал, что это, то понял бы, что ему стыдно. За себя, за свои мысли про папу, за свое пренебрежение к маме. Так вдруг захотелось снова окунуться в уют своего дома, который манил сейчас теплым светом окон. – Но я уже нашелся! И я больше точно не потеряюсь,

Пробормотал это он уже увереннее и уткнулся в папино плечо. Папа взял его на руки и погладил по голове. А Сева вздохнул и прикрыл глаза. Так хорошо было сидеть у папы на руках, как маленький, и обнимать его за шею, пока большой и сильный папа шагал вверх по ступеням, и чувствовать его тепло и силу. Он уже почти совсем уснул, когда мамины заботливые руки раздевали, и мыли, и гладили по голове, а он улыбался и причмокивал как малыш и шептал: «Как же хорошо дома…»

Сева уже почти совсем уснул и лишь успел пробормотать сквозь сон:

–Там за дверью мой друг, не выгоняйте его, пожалуйста. Я сам буду с ним гулять и мыть лапы.

Ему снилось, что он маленький, с папой и мамой. Они качаются вместе на качелях и смеются.

Сказка про девочку, которая потеряла дом и потом снова нашла

Настя с мамой жили в Москве, в большом доме с зеркальными окнами. Настина мама была очень успешной и целеустремленной. Так о ней говорили окружающие. Успешная мама, красивая талантливая дочь, красивая машина и квартира в самом центре на высоком этаже.

Все в их доме сияло чистотой, как во дворце, и лишь один потрепанный плюшевый мишка из Настиного малышового детства портил идеальную картинку. Мама много раз пыталась избавится от него незаметно, чтобы не портил такой замечательный интерьер, но Настя каким-то особым чувством его находила и спасала. Мишка был ее любимцем и другом. Именно ему девочка рассказывала о своих проблемах, ведь мама была на работе или не считала, что с ней может произойти что-то стоящее переживаний в таком идеальном мире, который построила такая образцовая мама. Мир и действительно был замечательным – образцовая школа, образцовые увлечения и друзья, с которыми Настя встречалась по образцовому плану. Часто, засыпая, Настя вспоминала другую их жизнь, когда мишка был новенький, а они жили вместе с папой в маленьком уютном городке, и мама улыбалась. Она не была такой лощеной как сейчас, ее платья были простыми, но счастье украшает любое платье, и улыбка дополняет этот совершенный образ – мама была красивой и веселой. Все было просто замечательно, пока Настя была маленькой, мама будила ее утром, со смехом стаскивая с кровати за голую пятку и они бежали на кухню вприпрыжку, весело хохоча. Их дом не был идеальным, как сейчас, просто маленький и уютный, в котором жило тихое счастье. Вечером приходил с работы папа – Настя слышала, как он подъезжал на своем огромном грузовике и бежала навстречу. Они вместе ужинали под раскидистой яблоней в саду, а потом пили чай с вареньем и читали книжки. У мамы были пушистые, длинные волосы и маленькая Настя вплетала в них разноцветные ленточки.

После того, как Настя подросла, и мама пошла на работу, этот маленький уютный мир стал разрушаться, пока не разрушился вовсе. Настя наблюдала, как его осколки скрываются за горами, за которые Настина мама увозила ее в их новое светлое будущее.

С тех пор все очень изменилось. Маму ценило новое начальство, это они предложили переехать Настиной маме в Москву и она, не задумываясь, согласилась. Маме хотелось яркости, успеха, роскошной жизни. Она вдруг стала считать, что папа – неправильный мужчина и муж, раз не хочет всего этого. Папа улыбался печально и обнимал Настю – он был не успешный, но добрый и родной. А мама?..

Папа говорил, что каждый человек сам выбирает свой путь и то, что нужно ценить на этом пути. И что мама – очень хорошая, несмотря на то, что она передумала идти вместе с папой, а выбрала что-то другое. И что человек может быть счастливым тогда, когда идет своей дорогой, и, если он не доволен своей жизнью – значит, этот путь не его. Папа написал Насте целую коробку писем – на все случаи жизни и заставил ее пообещать читать их, если будет грустно. Девочка любила и папу, и маму, и, как все дети, хотела, чтобы родители были вместе. А ее родители, как все другие, ее не слушали.

Москва встретила Настю шумом и суетой, а дом, в который они заселялись, был таким высоким, что девочка запрокинула голову, чтобы увидеть верхние этажи. Квартира сияла чистотой и каким-то торжественным блеском, она даже побоялась присесть куда-то, чтобы не испачкать. Так и стояла посреди гостиной, пока рабочие носили коробки. Все было строгое, ровное, какое-то неживое, совсем не как дома. Так не хватало дома – яблони и гамака в саду, и тихих вечерних разговоров. Внутри Настя так и назвала: там – дом, а здесь – Москва. Мама хмурилась, подчеркивала, что теперь здесь их дом, а Настя упрямилась и замолкала, повторяя, что дом – там, где папа. Папа звонил ей часто вечером, чтобы поговорить или рассказать сказку на ночь, или узнать, как ее дела. Маме не нравились эти долгие разговоры, мама считала, что своими разговорами папа отвлекает Настю от каких-то важных дел – по маминому успешному плану. И даже когда папа приезжал на выходные это почти всегда казалось маме лишним и никак не вписывалось в ее новую яркую жизнь. Насте казалось, что мама теперь не только не любит, но и стесняется папу, старается выдавить его из своей новой жизни, и из Настиной тоже, чтобы не напоминал своим видом, как скромно и тихо они жили раньше. Настя не хотела забывать папу. Ее все еще было неуютно в этом кричащем мире, где все друг другу улыбались, а глаза оставались холодными, где давали громкие и красивые обещания, которые никто не собирался исполнять. Мама стала такой же – ее красивы холодные глаза скользили поверх людей, не задерживаясь на лицах. Настоящим остался только мишка, от которого мама все время хотела избавится. Чем он ей так мешал, Насте было не понятно, да только мама не успокаивалась, как будто лишь выбросив Настиного старинного друга, который ее так раздражал, она могла навсегда проститься с неярким прошлым, навсегда записав себя в Королевы. Мишка был последним свидетелем той унылой и скучной жизни, как теперь говорила мама.

Мамины новые друзья – ее коллеги по работе – иногда бывали у них в гостях. Тогда из ресторанов привозили много еды, и официанты в накрахмаленных рубашках раскладывали их по тарелкам. А когда приходили гости, Насте нужно было надеть новое платье и улыбаться этим незнакомым людям, а потом рассказывать стихи или петь. Когда гости благосклонно улыбались и хлопали, мама успокаивалась и отпускала Настю в ее комнату. Тогда можно было закрыть дверь, переодеться и просто жить дальше, до следующих гостей. Если эти гости приходили с детьми, вернуться в свою жизнь было сложнее. Детей отправляли в Настину комнату – играть вместе. Тогда незнакомый мальчик или девочка весь вечер сидели в кресле и играли в телефон, не особо замечая Настю. Они теряли к ней интерес сразу же после того как девочка говорила, что не знает телефонных игр, а любит читать книги и рисовать.

Мама же, напротив, много говорила, делилась планами, рассказывая во все стороны, как все хорошо, и как правильно, что они переехали, жаль не раньше, а то много времени потеряно. Мама как будто все и сама себе старалась доказать, что сделала все правильно, что это было верное решение и для нее, и для дочери.

Постепенно жизнь и для девочки входила в новую колею – нет, не налаживалась, просто Настя приняла, что теперь всегда будет так, и что жить она будет с мамой в Москве. А ее дом – уютный дом с папой и старой яблоней остался где-то там, далеко. Иногда девочке казалось, что и сама она осталась там, всей душой, и лишь тело живет здесь и ходит по московским улицам.

Нельзя сказать, что Насте не нравилась Москва – девочка чувствовала ее кипучий ритм, здесь было много интересного, увлекательного и яркого. Просто… это все было какое-то не очень настоящее. Это все было «для бизнеса». Это был город для работы, для зарабатывания денег, а не для жизни. Он был таким спешащим и стремительным, что все в нем мчалось, не имея возможности задержаться, остановиться. Если ты останавливался, то сразу безнадежно отставал. Или тебя сметали те, кто напирал сзади. Здесь, в Москве, не принято было останавливаться. Если ты останавливался, не стремился вверх, к назначенному кем-то успеху, тебя сразу назначали неудачником и списывали со счетов. Здесь не было просто жизни, было лишь движение – вверх, к цели, куда-то. И оценивали людей не потому, какими они были людьми, а по этому движению. Никого не интересовало какой ты человек, о чем ты думаешь и как живешь, если все это не было частью «работы». Поэтому домом Москву Настя так и не признала, просто жила здесь. А когда было совсем невмоготу, улетала душой к папе, за горы. Вот папа совсем не изменился. Та же улыбка и теплый взгляд, который становился немного печальным, когда он спрашивал о маме. Папа рассказывал такие же смешные истории, и Настя хохотала, забывая про свою грусть. Папа жил один в их маленьком уютном доме со старой раскидистой яблоней, только завел собаку, которую назвал Настасьино Счастье. Щенок заливисто лаял в экран, когда папа звонил девочке, и Настя звонко смеялась. Она так ждала лета, надеясь, что мама отпустит ее к папе, и они будут жить там, весело и радостно, вместе с Настасьиным Счастьем.

Чем ближе приходило лето, тем больше сгущались тучи над их домом. Мама приходила все позже, закрывалась в комнате и что-то считала. Или напряженно разговаривала по телефону. Она почти не разговаривала с Настей, а если девочка заходила к ней, то спрашивала, все ли у нее в порядке, сделала ли она уроки и, успокоившись, что нет плохих оценок, велела идти спать. Что-то происходило на маминой работе, что-то очень серьезное и плохое. И чем дольше это происходило, тем строже становилась мама, тем больше требовала Настиных успехов. Как если бы Настины победы могли решить мамины проблемы. Решить, ну или хотя бы облегчить…

Иногда Настя ловила на себе сосредоточенный мамин взгляд, как будто та спрашивала Настю, правильно ли она поступила, не погорячилась ли, не свернула ли в чужую сторону. Настя не знала. Просто чувствовала, что маме нелегко, не так как ей хотелось бы, и она, Настя, ничем не может помочь маме в этих взрослых играх. Да мама и не просит. Настя почти забыла, как выглядит мамина улыбка, когда она добрая мягкая и открытая. Те улыбки, которыми мама улыбалась сейчас были красивыми по-другому – яркие, напряженные, королевски-надменные, но не мамины. Последние дни мама часто приходила позже обычного, забиралась на диван и просто молча лежала, иногда с закрытыми глазами, кутаясь в плед, иногда глядя в одну точку и как будто застыв. Телефон звонил все меньше, друзья появлялись все реже. В доме поселилась напряженная тишина. Один раз Настя застала маму, перелистывающей их старые фотографии. Мама смотрела тихо и печально. Надо же, оказывается, она помнила их прошлую жизнь…

В один из вечеров мама как-то особенно долго не приходила, было уже совсем поздно, когда приехала мамина старинная подруга, еще из прошлой жизни, из маленького городка за горами. Она отпустила няню и осталась с Настей, чтобы той не было страшно. Мамина подруга сказала, что мама, возможно, сегодня не сможет приехать, но обязательно вернется завтра. Ни завтра, ни послезавтра мама не пришла. Зато приехал папа и долго гладил Настю по голове…

Они съехали с той шикарной холодной квартиры, в которой жили и переехали к бабушке, которая потеснилась и пустила их в свою маленькую квартирку. Папе пришлось продать свой грузовик, чтобы разбираться с теми проблемами, которые свалились на маму. Ему помогал старинный институтский друг, который работал в Москве следователем. Оказалось, что мамин начальник задолжал большому количеству людей и уехал заграницу, прихватив с собой активы фирмы, в которой мама была ответственным директором, а все долги повесил на нее.

Обиженные клиенты, подрядчики и работники, не особо разбираясь, стали требовать своих денег, офис опечатали, а маму задержали. Папин друг посоветовал адвокатов и сам по мере сил помогал разобраться в сложившейся ситуации. Папа приходил вечером усталый, тихо совещался на кухне с бабушкой. Настя тихо играла в комнате с мишкой. Она одна знала, что теперь все будет хорошо, потому что приехал папа и вся семья вместе. Она не сомневалась, что папа с мамой теперь будут снова вместе, потому что папа, как и раньше, любит маму, он и не переставал ее любить. А мама – мама поймет, что нет лучшего места на земле, чем их дом, и нет лучшего человека на свете, чем их папа.

Прошло несколько недель, прежде чем мама вернулась. Просто вошла в двери, и Настя подбежала и обняла ее, и папа обнял. Так и стояли они, обнявшись, втроем, а бабушка смотрела на них и улыбалась.

А потом они долго ехали на папиной машине в их родной город за горами, и мама иногда смотрела на папу и тихо улыбалась, так тихо как будто боялась спугнуть эту свою старую настоящую улыбку. А папа улыбался в ответ и смотрел на маму и иногда подмигивал в зеркало Насте.

Их ждала старая яблоня, и гамак, и тихий сад, и задорный веселый щенок.

– Я наконец-то дома… – присела мама на корточки, закрыла лицо руками и горько расплакалась. Настасьино Счастье звонко залаял, пытаясь лизнуть маму в нос.

Сказка про девочку у которой была слишком строгая мама

У всех детей есть мамы. У кого-то мягкие и добрые, у кого-то строгие. Так вот у Саши была мама строгая. Красивая, но очень строгая. Саша очень старалась, чтобы растопить мамино сердце и хоть раз увидеть ее улыбку, но мама, как Снежная Королева, лишь сверкала своими красивыми глазами, но не улыбалась. Насте так нужна была ее улыбка, а маме нужна была лучшая Саша. Она дарила дочери самых красивых кукол, записывала на самые интересные занятия, покупала нарядные платья, ведь у ее дочери должно быть все самое лучшее, и дочь должна быть самой лучшей. Какой именно лучшей Сашина мама знала замечательно: был целый список улучшений, которые она день за днем вводила в распорядок дочери. Девочка обязана была следовать плану неукоснительно.

И Саша следовала. Она очень старалась. И каждый раз слышала, что недостаточно. Недостаточно красиво, недостаточно чисто, недостаточно элегантно – все недостаточно. Девочке так нужна была мамина похвала, мамино одобрение, и она всегда замирала, ожидая мамину реакцию на что-то сделанное ею. Мама хмурилась и вновь произносила свое «недостаточно». Внутри у Саши в этот момент что-то сникало, грустнело, увядало. Ну вот, опять не получилось. Саша утешала себя, что в следующий раз обязательно получится, но и в следующий раз она не дожидалась улыбки. Растопить мамино холодное сердце никак не удавалось.

Однажды, в один из серых осенних дней, когда Саша снова сидела хмурая и разочарованная, не дождавшись маминой теплоты, тучи на небе стали постепенно расплываться, и неожиданно выглянуло солнце. Солнечный луч ворвался в комнату, и нахально засветил прямо в глаз девочке. Саша сощурилась, а лучик запрыгал по мебели и звонко вскрикнул ей:

– Привет!

– Привет, – грустно поздоровалась девочка в ответ.

– Что можно делать с таким хмурым лицом? – удивился лучик, продолжая прыгать по комнате.

– Я делала уроки, а мама сказала, что получилось недостаточно аккуратно, – Саша опустила голову. – Хотя я очень старалась, но пара неточностей, все же, есть…

– Ха! Неточность – не ошибка! Ты же девочка, ты только учишься писать! Все делают ошибки, когда учатся что-то делать!

Саша усмехнулась. Ей приятны были слова лучика, от них становилось немного легче и не так печально, как было раньше.

– Ну и что же мне делать? – с надеждой спросила она.

– Пойдем посмотрим, что там у твоей мамы внутри, не бывает строгих и хмурых людей просто так! – воскликнул лучик и начал вытягиваться в светящуюся дорожку, которая как будто приглашала Сашу последовать по ней. Саша сделала шаг вперед и начала стремительно уменьшаться пока не оказалась на этой светящейся дорожке.

– Чего ждешь, побежали! – звонко прокричал лучик и устремился вперед.

Маленькая Саша побежала вперед, еле поспевая за резвым товарищем. Ему-то хорошо – он свет – перемещался быстро и стремительно, а ей приходилось что есть сил перебирать ногами, чтобы не отстать.

Завернув за угол, они увидели, что мама готовит кушать. То ли потому, что она стояла спиной, то ли потому что была занята, да и они были очень маленькие, но мама совсем не почувствовала, как Саша с лучиком со всего разбегу врезались в нее и провалились внутрь.

Внутри было темно. Вены и артерии усердно работали, перекачивая кровь. Сбоку стучало сердце. В нему и отправилась девочка по светящейся дорожке.

Когда она подошла, сердце светилось тусклым светом, сосредоточенно пульсируя. Внутри него была маленькая комната, а в ней на стуле сидела маленькая сосредоточенная девочка, смутно похожая на Сашу. Она сидела очень прямо, сосредоточенно, немного нахмурившись. Аккуратные косички лежали по плечам, а руки все время поправляли строгое платье.

– Ты кто? – спросила девочка у Саши. – И что здесь делаешь?

– Я – Саша. А это – сердце моей мамы. Лучик сказал, что хмурых людей просто так не бывает и мы пришли посмотреть.

– Понятно. Значит, я буду твоей мамой, когда вырасту, – девочка задумалась. – А почему хмурых? Просто я серьезная. И сосредоточенная.

– Зачем? – удивленно спросила Саша. – Тут же никого нет, кроме тебя?!

– Ну… – девочка смутилась. – Это сейчас нет. А потом придет. Все должно быть правильно и четко.

– А если не будет правильно, что тогда будет? – допытывалась Саша. – Что произойдет?

Девочка нахмурилась.

– Скоро придут мои родители. Они будут ругаться, если будет что-то не так. Папа ругается, если я получаю плохие отметки. Да и мама может наказать…

Я должна все делать идеально и не шалить, тогда мной будут довольны. Наверное…

Саша не знала, что ответить – ее никогда не наказывали и ей было жаль девочку, которая сидит одна и ждет наказания. Она растерялась.

– И за что тебя могут наказать?

– За разное. И за уроки, если плохо сделала, и за оценки, и если платье испачкала. А еще мне нужно убраться в комнате и помыть посуду.

Саша смутилась. Бывало, что и она портила вещи, но мама лишь с укоризной смотрела на нее. Мама говорила, что наказывать детей нельзя, что это очень плохо.

– Ну хоть иногда тебя хвалят? – с надеждой спросила Саша.

– Нет, – девочка понуро опустила голову. – Просто молчат, если я все хорошо сделала. Говорят, что такой и должна быть хорошая дочь.

– М-да… тяжело. А как ты играешь?

– Я стараюсь не играть. От этого в доме беспорядок.

Лучик блеснул возмущенно.

– Беспорядок – это хмурые дети и полное отсутствие радости! Вставай!

Девочка поднялась со стула. Лучик продолжал свою бурную деятельность.

– Ну как можно радоваться в таком грустном платье?! В таком платье радоваться абсолютно невозможно! – он коснулся девочки и темное строгое платье куда-то улетучилось. Вместо него появился яркий цветастый сарафан и красные босоножки.

– Здесь слишком темно, чтобы было весело! – лучик носился по комнате, расцвечивая все темные углы, как будто отмывая их от серости. Комната как будто оживала, наливаясь разными цветами, переливаясь и искрясь.

Девочка улыбнулась, разглядывая себя в зеркало.

– Красиво, – она еще раз улыбнулась своему отражению и покрутилась со всех сторон. – Очень красиво! Но вдруг я его испачкаю?

– Испачкаешь – постираешь! – авторитетно заключил лучик. – И вообще – пошли! Я покажу тебе место, где этих красивых платьев – миллион!

Девочка хотела что-то еще сказать, но Саша упрямо потянула ее за руку к дорожке света, которая закружила обеих девочек в калейдоскоп ярких мерцающих огней.

Обе девочки оказались на уютной лесной полянке, где стоял красивый маленький домик с соломенной крышей и зеленой дверью. Возле дверей цвели красивые цветы, на которые садились яркие бабочки. Веселый щенок, заливисто лая, бежал им навстречу.

– Надо же! – воскликнула девочка. – Это именно такой щенок, которого я хотела себе. Я всегда мечтала о собаке, но папа с мамой запрещают ее иметь – много шерсти и грязи…

– Это теперь твой щенок, – засиял лучик. – Он ждал тебя. А на кровати спит твой котенок – рыжий, с белым пятнышком – как тебе нравится. А это – твой запасной домик – здесь все, что ты любишь и как тебе нравится. Ты приходи сюда всегда, когда страшно или грустно, и оставайся – он волшебный. Здесь тебе всегда будет хорошо и спокойно.

Девочка сначала обрадовалась, но потом спохватилась:

– А как же папа и мама? Как они справятся без меня?

– Справятся, – успокоил ее лучик. – У папы есть мама, а у мамы – папа. А ты научишься печь пироги и будешь приходить к ним в гости.

– Я уже умею, – засмущалась девочка. – А они не обидятся?

– Не обидятся, – уверенно ответил лучик. – Разве родителям может быть обидно, если их ребенку хорошо?..

– Но как же я без них?..

– Как? Тебе какой домик больше нравится? В котором хмуро и серьезно? Или твой – здесь – где тебе хорошо? Никто не обязан жить в грустном и строгом доме, просто потому что всегда в нем жил. Особенно если появился новый – такой удобный и радостный. Айда заселяться!

И они весело побежали в домик, и прыгали на кровати, и бросались подушками и кушали вкусную кашу с молоком и неправильные, кривые, но очень вкусные пирожки, валяясь на полу. А потом долго бегали по лугу и играли в мяч. А потом разглядывали пушистые облака. Девочка задумчиво спросила:

– Если у меня есть свой замечательный домик, мне же теперь совсем не обязательно жить снова с родителями? Я их люблю, но я больше не хочу жить грустно, мой домик мне нравится больше. Пожалуй, я останусь здесь. Я не хочу больше, как правильно. Потому что я не знаю какое оно – мое правильно. А так как правильно у папы и мамы мне больше не нравится.

Слова лучика отозвались не только в девочке из маминого сердца, но и в самой Саше. Она поняла (или почувствовала?), что в их строгом доме тоже может жить радость. Поняла – и улыбнулась. Теперь она знала, что делать.

Когда они вернулись в мамино сердце, там уже не было настолько темно (или это их свет делал все вокруг ярче?), мама с папой сидели за столом, их лица были серьезны.

Они с удивлением разглядывали платье дочери и ее спутников. И молча махали на прощание, после того, как она рассказала им про свой новый дом и попрощалась с ними. Конечно, лучик был прав – все родители хотят, чтобы их детям было лучше.

Любовь – это когда родители дают своему ребенку то, чего не было в их детстве, потому что знают, что это очень важно. Но может быть так, что они ошибаются, и тебе нужно уже совсем не то, что нужно было им? И тогда любовь – только уже к себе – это остановится и перестать брать у них то, что уже отжило внутри тебя, что тебе больше не нужно. Поблагодарить – и отпустить. А у них – принять то, что ты отпустил. Что ты другой. И это тоже любовь.

Саша подошла к маме и взяла ее за руку. Мама отвлеклась от плиты и посмотрела на Сашу.

– Мамочка, ты устала? – тихо спросила девочка.

– Устала. – призналась мама. – Но я должна закончить готовить ужин, кроме меня этого никто не сделает.

– Если ты устала, разве правильно готовить ужин? Усталый ужин не будет вкусным.

Мама печально усмехнулась.

– Но если не будет усталого, то не будет никакого другого.

– Ничего страшного! – воскликнула девочка. – Я не хочу, чтобы ужин был усталый! И папа не захочет, когда узнает. – Сейчас мы пойдем с тобой в парк, а папа доготовит сам или что-нибудь придумает, он у нас умный.

Мама нерешительно отшатнулась от плиты и задумалась.

– Но это же нужно опять одеваться и приводить себя в порядок, – думала она вслух.

– Нет!!! – перебила ее Саша. – Мы в парк идем для себя, а не для других, поэтому наденем то, в чем будет удобно и тепло.

Пока мама переодевалась в теплый спортивный костюм, Саша налила в термос чай и сделала бутерброды, сложив вместе с мохнатым пледом в корзину.

Мама и дочь шли вдвоем по безлюдной аллее парка, а лучик прыгал по листьям и веткам деревьев, догоняя их. Потом они долго валялись, разглядывая розовые закатные облака, дурачились и провожали солнце.

Маме вдруг пришла мысль, что солнце садится каждый день, потому что понимает, что устало. Оно уходит отдыхать, чтобы завтра продолжить светить ярко и радостно, чтобы накопить тепло, которое можно будет отдать людям. Чтобы светить нужно накопить внутренний свет.

А Саша ни о чем не думала, просто улыбалась и щурилась. Взбалмошный лучик все время пытался попасть ей в глаз.

Сказка про одинокий мир

Когда ты один, очень тяжело жить. Ты не знаешь, что сделал не так, и некому подсказать. С одной стороны – ты, вроде бы, прав. Но вдруг это не так? А если прав, то почему других людей нет рядом? Или (когда я прав) другим неудобно и они не хотят быть рядом? Или когда я прав, то другие не правы и это создает непреодолимую преграду между нами?

Вот за такой пропастью от людей и жил мальчик Арсений. Он никого не понимал, и его, похоже, тоже никто не стремился понять. Он был другой, не такой как они все и, в принципе, с этим можно было бы жить, если бы не было нестерпимо скучно и грустно иногда. Совсем редко, конечно, но все-таки было. В эти редкие дни, когда ему было не очень хорошо с самим собой наедине, он искренне жалел, что друзей у него нет. В остальное же время вполне прилично с собой уживался.

Его мысли были стройными, умными, может быть излишне критичными, потому что Арсения учили, что все должно быть правильно. Он старался сам и ожидал, что мир тоже будет стремиться к такой правильности. По крайней мере, ему бы так хотелось. Выискивая в людях и их поступках недостатки, он невольно дистанцировался – издалека было лучше видно. В любой компании ребята поначалу тянулись к нему, заводили разговор, задавали вопросы, но Арсений напрягался, любой разговор сворачивал быстро потому что ему было совсем не интересно болтать ни о чем и тратить время на пустые разговоры. Его мир был другим, его мир был внутри и лишь в него, такой яркий, Арсений улетал всегда – с удовольствием и далеко, и надолго. Те фантазийные миры в которых обитал Арсений, манили его всегда, так как были интереснее и занимательнее сего, что было вокруг – людей, встреч, разговоров.

Когда-то даже он посчитал, что если не любят, то и пусть не любят, ему это уже и не сильно-то нужно. Если у тебя внутри целый мир, то и другие люди, возможно, тебе не так уж и необходимы.

Так и жил Арсений один, бродил по улицам, рассматривал жизнь, замечал ее странности и недочеты, исправлял их в своем воображении, чтобы было лучше и красивее и иногда огорчался, что другие люди не видят всего этого и не понимают, что можно сделать мир лучше. Он хотел видеть его прекрасным, величественным, вовсе без изъянов, и чем больше мальчик преобразовывал мир в своем воображении, тем больше огорчала и расстраивала его реальность, тем больше разочаровывала окружающая действительность. Да, мир был таков – прост, иногда неразумен и коряв, неидеален. И другие люди были под стать миру – глупые, поверхностные, иногда примитивные и слишком громкие. Арсению даже казалось, что они и не смогут понять и оценить все красоту, даже если излить ее сверху на них в достатке и раскрыть целиком. Пробегут мимо, не заметят, не оценят.

Он так привык, что его мир отличается от действительности, что уже и сам ограждал его от редких посягательств других ребят, случайно покушавшихся своим вниманием поколебать его одинокую идиллию. Зачем? Все равно надолго не задержатся, только беспокойство и беспорядок от них.

В один из дней, когда Арсений в очередной раз раскрашивал воображением серые стены, до его слуха донеслись звуки прекрасной грустной мелодии. Он даже не сразу заметил ее – уносясь ввысь, она вплеталась легким узором в нарисованные им замки, парящие в облаках. Вплеталась так легко, ненавязчиво, искусно, как будто всегда там было, как если бы замок и не существовал без нее никогда вовсе. Благодаря этому нечаянному подарку, стены и витражи воображаемого строения получились особенно изящными, особенно изысканными и утонченными. Грустная музыка лилась, всхлипывала, как будто бы звала и просила ее утешить. Ноги сами понесли Арсения навстречу манящим звукам, и он очутился у раскрытого окна, где за колышащимися занавесками тонкая девичья рука выписывала этот узор скрипичным смычком. Девочка перестала играть и подошла к окну.

Арсений без смущения рассматривал хозяйку прекрасных звуков, он был так удивлен, что вовсе забыл о смущении. Оказывается в этом мире была другая красота! Девочка посмотрела вверх, на небо, сощурилась под солнечным лучом и улыбнулась. Арсений помахал ей рукой и окликнул:

– Ты очень красиво играла, очень! Мне понравилось…

Девочка немного смутилась, но, чуть помедлив, снова улыбнулась.

– Спасибо. Я удивлена, обычно проходящие мимо мальчишки не интересуются скрипкой.

– Я не такой, как другие парни, – ответил Арсений, помедлив. – Я слышу и вижу красоту, даже если это другая, редкая красота. Такая мне больше нравится.

Он тоже улыбнулся.

– Твоя музыка помогла мне дорисовать мой замок.

– Где он? Покажи, – попросила девочка. – мне было бы интересно увидеть мою нарисованную музыку.

– Его пока нет, – смутился Арсений и добавил с досадой, – я рисую свои замки в голове, в реальности это никому не интересно…

– Жаль…

Незнакомка опустила ресницы, как будто поняла, о чем грустил ее нечаянный слушатель.

– Я понимаю тебя, – протянула она задумчиво, – мне тоже кажется иногда, что такая музыка никому не интересна, в классе часто смеются над моими сочинениями, ведь это не рэп и не хип-хоп…

– Если бы ты играла хип-хоп, мне бы, наверное, представился амбар ли сарай, а не замок, – Арсений почесал за ухом и сделал вывод, – все верно, такая музыка лучше. Она рождает красивое. А почему твоя музыка такая грустная?

Девочка снова опустила глаза.

– Да, скрипка не рэп. У нее мало почитателей. Моя музыка звучит только для меня. Ну, и для моего папы. Он говорит, что мне не нужно печалится, что мои почитатели обязательно отыщутся и оценят мои мелодии. Просто не сразу. А пока мне грустно, ведь все остальные слушают другую музыку. Но я играю эту грусть на скрипке и тогда она уходит.

Девочка опять улыбнулась. Арсению определенно начала нравиться и она сама, и ее улыбка.

– Я забыл представиться, Арсений, твой первый почитатель. – он снял воображаемую шляпу и смутился. – в смысле, твоей музыки…

– А я Аглая, – девочка рассмеялась его смущению, – мне приятно, первый почитатель моей музыки. Хочешь мы нарисуем твой замок? Это же так печально: если ты пожадничаешь и оставишь его внутри, тогда его никто не увидит!

Арсений сконфузился:

– Я не умею рисовать. Я пробовал, но получается не очень красиво, не аккуратно и не очень ровно…

– Это не беда! – воскликнула Аглая, – я знаю кто нам поможет. – наш сосед умеет рисовать и ему нужны новые идеи!

Сосед Аглаи оказался художником, и аниматором, и графическим дизайнером. Когда ребята пришли, он ломал голову над образом новой компьютерной игры о средневековье. Пока ничего не получалось – все было не то, слишком просто, примитивно – не замок, а сарай или вовсе какой-то амбар…

Так что фантазии Арсения пришлись как нельзя кстати. И замок, и прекрасные наряды, и волшебное дерево, и тридевятое небо с выходом в 17ю реальность – всему нашлось место в новой игре.

Через несколько дней Арсения и Аглаю пригласили в офис разработчиков, где ребят приняли с распростертыми объятьями – здесь всегда приветствовалось все новое, непохожее и необычное. Здесь не боялись странности – из нее рождалось новое, до этого никем не найденное и ранее неизведанное. Из этой странности рождалась новая, волшебная красота.

Арсений быстро научился вырисовывать свои фантазии. Выплескивая их на экран, мальчик доводил до совершенства каждую башенку замка, каждый узор фасада, каждую складку волшебного платья. И по каждой его излитой на экран мысли неизменно скользила легкая, и новая и старинная одновременно, вытиеватая мелодия Аглаи…

Его скурпулезная, вдумчивая глубокая работа не только полюбилась его новым коллегам, но и была высоко оценена в международном конкурсе. Странная и узорчатая музыка девочки стала своей музыкой.

Его первый успех, первый выигранный конкурс, первое награждение. Скрипичная мелодия звучала тихо и торжественно, его вызвали на сцену. Сердце громко билось, а вдруг им не понравится? Вдруг не поймут?

Увидев, как он волнуется, сосед ( а теперь уже и учитель, и новый коллега) положил руку ему на плечо:

– Не волнуйся, пацан. Все путем. Иди. Им понравится. Ты это заслужил.

В зале зазвучали аплодисменты. Аглая махала ему рукой и улыбалась.

И тогда он понял – его не «не любят». Просто раньше его не понимали. Да, он странный, не похожий на других. Но в этом мире много странных непохожих людей, и такие как он тоже есть. Просто раньше он не искал своих. Своих, настоящих, говорящих с ним на одном языке, прыгающих через деревья, шагающих по облакам. Им без него тоже было плохо и одиноко. Они тоже думали, что их не любят, хотя просто не было рядом своих. И теперь так хорошо, потому что они все нашлись друг для друга.

Свои – это ведь так важно. Их просто нужно искать. Не закрывать свой мир на все ключи, а выходить с ним в обнимку на улицу и искать. Выливать свой мир изнутри наружу и светить им, как солнце.

И свои обязательно отыщутся. Они не могут не отыскаться.

Сказка про мальчика, которого никто не любил

Вася был ого-го-го, а его никто не любил. Странно – он был красивый и умный, и все у него получалось, только вот почему-то с товарищами не складывалось. Люди сторонились его. Знакомились охотно, общались, только потом что-то происходило, и Вася снова оставался один. Это было не раз и не два. Сначала Васина мама обвиняла в его бедах всех окружающих, но после очередной ссоры мальчика с друзьями даже она призадумалась. Неприятно думать, что что-то не так с твоим сыном. Сердце отказывалось верить, возмущалось, а мозг вздыхал – правда…

Васина мама была женщина деятельная и активная. Она всегда решала, как правильно, ведь именно она, и только она, знала как нужно. На все у нее был готовый ответ и нужное решение. Все другие должны были молча слушать и делать, как она сказала.

Но Васю она любила. Это был ее единственный сын, и она им очень гордилась. Когда Вася был совсем маленьким, мама так и называла его – мой принц, играла, пела песенки и рассказывала Васе про его великое королевское будущее. Когда Вася подрос, они выходили вместе гулять, и мама зорко следила, чтобы никто не посмел обидеть ее сына, такого умного и прекрасного, но пока еще беззащитно маленького. Вася становился старше, но мамин пыл только креп, и она часто выясняла отношения уже в подросшими мальчишками и девчонками. Чужие папы сторонились Васиной мамы – слишком рьяно она защищала сына, не разбираясь кто прав, а кто виноват. Вася быстро понял, что может получить любую игрушку, даже взять чужую, если заплачет, а если ее хозяин позовет на помощь, то сразу вмешается мама и станет настаивать, что всем нужно делиться. А вот свои игрушки Вася отдавал неохотно – ведь он совсем не обязан делиться, если не хочет – мама так говорила. Так и жил Вася – все для меня любимого. Постепенно все дети стали сторониться Васи и его мамы, играли с ним неохотно и уходили при первом же удобном случае.

Вася рос, ни в детском саду, ни позже, в школе, ситуация не поменялась – мама сдувала с него пылинки, объясняя, что он самый лучший на свете и весь мир для него. И Вася верил. Раз мама говорит – значит, это правда. В такую правду было приятно и удобно верить и Васе, и его маме.

А мир был не для него. Мир был для самого себя. Для всего. Для всех. Пока Вася с мамой были одним целым – это было ничего. Даже когда папа пытался их вразумить у него не вышло – попробуй победи такую команду – Вася и мама, мама и Вася!

Как-то, одним вечером, когда Вася в очередной раз пришел с улицы обиженным – ну мало ли кто так разочаровал его своим «неправильным» поведением – мамы не было дома, поговорить было не с кем, поохать и повозмущаться, как другие не правы – тоже. Вася, обиженный сел у окна, поглядывая в конец улицы откуда должна была появиться мама, и задремал.

Под тихий дождик, накрапывающий за окном, ему приснился странный сон.

Мальчику приснилось, что он попал в какую-то волшебную страну в которой вообще не было взрослых. Сначала Вася обрадовался, ведь теперь можно было не чистить зубы и вставать не так рано – никто не узнает, что он опоздал в школу. Медленно он бродил по улицам волшебного города, разглядывая других детей. Странные они какие-то были – эти дети. Не плакали, не капризничали, просто спокойно бежали по своим делам или, улыбаясь, катались на качелях или болтали.

В какой-то момент ему стало скучно, и Вася подошел к ребятам. Те играли в мяч в какую-то интересную игру. Вася попросился к ним, и ребята с радостью согласились. Только вот дальше дело не пошло – то ли правила были слишком сложные, то ли мальчику лень было бегать – но поиграть не получалось. Вася стал просить, чтобы изменили правила игры, чтобы ему было удобнее, но дети не слушали его. Он стал кричать – но и тогда никто не согласился, внимание ребят занимала игра, а не Васины оклики. Мамы рядом не было, вразумить глупых, неудобных Васе детей, было некому, а сам он не знал, что делать. Почему они не слушают и не замечают его, самого лучшего мальчика на свете, Вася не знал. Обидевшись, а это он умел делать замечательно, Вася побрел восвояси. Грустные мысли одолевали мальчика. Ну как это так? Его, такого замечательного, проигнорировали, не поняли, не послушали?!

Возмущенный взгляд случайно упал на аллею парка, где на скамейке сидела девочка и читала книгу. Такая красивая девочка! Вася, похоже, очень даже может быть, влюбился! Печаль улетучилась вместе с плохим настроением, и мальчик решительно шагнул на аллею парка.

–Привет! – уверенно воскликнул парнишка девочке.

– Привет, – вежливо ответила девочка, подняв глаза, и продолжила чтение.

Вася растерялся. В своих планах он рассчитывал, как минимум, на улыбку и продолжение разговора. И на дружбу рассчитывал, он был совсем не против подружиться с такой красивой девочкой. Но она своим чтением разрушила все его планы.

Эх… если бы мама была рядом, она бы сделала замечание этой странной неправильной девочке, ведь это совсем неприлично – читать, когда такой замечательный мальчик хочет с тобой поговорить. Но мамы снова не было, и Вася сник. Мама тоже оказывалась какая-то неправильная. Почему она не научила его, Васю, что нужно делать в таких ситуациях? Мама так старалась всегда, что он даже не думал, что есть какие-то важные знания, которых у него нет, но непременно должны быть. Мама всегда была рядом и улаживала все острые моменты, которые возникали. А сама Вася, без мамы, совсем не понимал, как поступить…

Пока мальчик мысленно возмущался маминым неправильным поведением, девочка ушла. Отвлекшись, он совсем не заметил ее ухода. Надо же, такая непонятливая девочка.

Вася побрел дальше. На школьном стадионе несколько мальчишек гоняли наперегонки на великах. Вася тоже любил быстро ездить! И получалось это у него замечательно. Приободренный, мальчик поспешил к ним – знакомиться.

– Привет! Я – Вася. Давайте дружить. И дайте мне велосипед. Сейчас. Я хочу кататься.

Мальчишки, недослушав, рванули на следующий круг.

– А как же я?! – обиженно прокричал вслед Вася. Его никто не слушал.

«Вот мама бы навела порядок, – с горечью подумал парнишка. – Остановила бы, таких непонятливых. Объяснила, как надо с людьми обращаться – дружить надо, делиться…»

Но мама все еще отсутствовала. Вас понурый побрел дальше, потихоньку начиная понимать, что происходит что-то, чего не было раньше только потому, что мама всегда была рядом и решала те ситуации, которые возникали на его пути. Но ее не было, а предпринять что-то было уже необходимо, ведь Васе стало совсем скучно. Он вдруг понял, что он совсем не самый важный и не самый главный, если он хочет играть с ребятами, а они с ним нет. Он понял, что раньше делал что-то не так, не правильно, поэтому ребята и сторонились его. Только что именно нужно изменить, Вася не знал.

Он решил вернуться к мальчишкам со стадиона и расспросить их – вдруг помогут.

Ребята все еще соревновались кто быстрее, и их велосипеды стремительно пролетали мимо Васи.

– Эй! Остановитесь! – кричал Вася, а мальчишки пролетали мимо…

Васе стоило больших усилий не обидеться, не уйти, а терпеливо ждать, пока на него обратят внимание. Он начал улыбаться и махать ребятам, когда они проезжали мимо. Наконец, они остановились.

– Ребята, мне очень нужна ваша помощь, пожалуйста… – попросил мальчик как можно приветливее.

– Ну? Чего тебе? – ответил один из компании.

– Я что-то делаю не так. Со мной не хотят дружить. Все уходят от меня, хотя мама говорила, что я самый главный и важный на свете.

– Ха! С чего ты это взял?! – рассмеялись мальчишки. – Мы все тут главные – ДЛЯ НАШИХ МАМ. А для всех остальных – не главные. На улице – все одинаковые. И чтобы стать для кого-то главным – нужно постараться – нужно доказать ему, что ты главный. Ну вот ты, например, что можешь? В чем ты главный?

Вася окончательно растерялся. Он совсем не думал, что нужно доказывать свое право быть самым-самым. Что никто не поверит на слово и не будет признавать его первенство просто так – без подтверждения. Мама ведь не требовала ничего взамен – просто называла его главным и важным.

А сейчас, когда спросили на что он годен, оказалось, что кроме маминых слов ничего и нет…

Эх, мама. Что же ты мне не рассказывала, что так особенно меня будешь любить только ты? Что все другие ребята на земле тоже главные и важные, но только для своих мам, а не для всех людей. И что все хотят, чтобы их любили и выполняли их желания, чтобы им было весело и интересно?..

И все-таки Вася решил так быстро не сдаваться. Как знать, может мамины слова не были придумкой, и он действительно был таким замечательным? Мальчик твердо решил доказать всему миру, что он незаменим и всем будет с ним хорошо.

Вот такие чудеса с нами иногда приключаются: когда человек сталкивается с трудностью, в первый момент она его ранит или расстраивает, а потом происходит чудо – он решает победить трудность. Ведь то, что он получит, преодолев себя, намного важнее, чем то, что он имеет – сегодняшнее мнимое удовольствие. Тогда он становится сильнее и совершеннее, чем был вчера. Конечно, можно попробовать обойти все трудности в жизни – мамы так стараются делать для своих детей. Вот и Васина мама старалась. Да только ограждая его, забирала и возможность стать сильнее и победить.

Но Вася не сдался. Как будто без мамы он действительно становился сильнее. Такое чудо происходит не со всеми – только с теми, кто внутри достаточно силен и не хочет замкнуться в уютном мамином мире, а стремиться в мир большой, бурлящий, не всегда уютный и приветливый, но очень интересный. Вася хотел.

Он все думал, что может предложить ребятам, чтобы им тоже стало интересно с ним дружить и общаться. У них были велосипеды и ветер, и смех, и скорость, и веселая компания. А что было у Васи? Что о н мог добавить интересного и радостного, чтобы ребята захотели взять то, чем он мог поделиться? Вася умел красиво смотреть в зеркало, представляя, что стоит на трибуне, перед огромным залом зрителей. И ругать других, осуждая за неправильные поступки, и быстро кушать вкусный суп. Но что-то подсказывало Васе изнутри, что эти навыки вряд ли заинтересуют его новых потенциальных друзей…

И тут, когда мальчик уже совсем отчаялся, в его голову пришла спасительная мысль: Вася умел рассказывать интересные истории!

Каждый день перед сном папа читал ему книги о кругосветных приключениях и отважных капитанах, рассказывал случаи из своей молодости, когда он с друзьями ходил в далекие походы в горы и в тайгу, они могли вместе мечтать и представлять, как вместе будут преодолевать разные препятствия, которые могут возникнуть в пути. И как они с папой ходили в поход, и чинили велосипед, и собирали грибы, и как папа учил его строить шалаш, драться и плавать, а Вася недовольно хныкал, потому что было тяжело.

Вася все помнил! И этим опытом он решил поделиться с ребятами. Заранее уверенный в том, что мальчишки, как и он сам по вечерам, будут с придыханием слушать занимательные истории, рассказанные Васе папой и прожитые самим Васей, мальчик поспешил на встречу. И мальчик не ошибся! Как же здорово было у костра хохотать, бросаться печеной картошкой, а потом уплетать ее за обе щеки, вплетать в свой рассказ все новые и новые эпизоды. Приободренный внимательной тишиной своих новых друзей, Вася вспоминал все новые сюжеты и подробно отвечал на все уточняющие вопросы. Они даже условились вместе пойти в поход, когда закончатся школьные занятия.

Вася вдруг понял, что это очень здорово, когда хорошо всем, а не только тебе одному, когда ты можешь что-то дать другому человеку, а не только получать сам, и что у тебя совсем не убывает, когда ты что-то отдаешь, а только приумножается.

Это новое, совсем мужское, братство расширило его совсем маленький мирок, где он был только с мамой, и где ему было уже достаточно скучно. Сидение на троне в полном одиночестве не добавляло счастья, хотелось выбежать из молчаливого тронного зала и понестись навстречу приключениям вместе с ребятами, и не важно, что он при этом не самый главный, главное, чтобы вместе.

Вася вдруг вспомнил, что также говорил ему папа: что кроме материнского уюта есть очень много интересных вещей в мире, что здорово и уходить в путешествия и странствия, и возвращаться домой. Что для человека важны оба мира: и маленький, где его ждет мама, где он самый лучший и самый главный для мамы, и большой мир, где он будет бесконечно двигаться, доказывать и карабкаться вверх.

Теперь папины слова стали ближе и понятнее. Вася понял, что хочет жить в обоих мирах, а не только в мамином. Понял, что готов доказывать миру, что он крутой и классный, чтобы мир его узнал и тоже это понял. Вася понял, что большой мир не будет любить его так, как любит мама, там будет все по-другому, напряженно, не легко, но зато очень-очень интересно.

Он вспомнил, что у него есть папа, который всегда поможет, когда трудно, что они с папой – одна команда и вместе победят любые трудности, ведь папа – самый сильный и самый смелый на свете. А мама, чтобы не волновалась – пусть подождет их дома, с любимыми горячими пирожками.

Вася понял какие они разные – любовь папы и любовь мамы, и какие они обе важные. А какая из них главная – каждый решает для себя сам.

Сказка про мальчика, который потерял свою радость

Когда у тебя рождается младший брат или сестра ты сразу становишься взрослым. Ну, по крайней мере у Вани все произошло именно так. Еще вчера он был маминым сладким пирожком, а теперь стал просто старшим братом. Ваня, конечно, старшим братом быть хотел, малыша ждал (даже приготовил ему в подарок свой паровозик) и все такое, но мама теперь не называла его «мой малыш»… уже вовсе, никогда не называла. Теперь для мамы и папы он был просто Ваня, а малышом стал другой, вновь родившийся ребенок. Ему мама улыбалась, прям все время держала его на руках и пела песенки, а Ваню только кормила, проверяла уроки и иногда разговаривала, но в этих разговорах уже не было той теплой нежности, которая раньше сквозила в каждом ее жесте. Мама все реже обнимала Ваню, все реже, и уже почти никогда не болтала с ним перед сном, обняв сзади, «ложечками». Ваня понимал, точнее уговаривал себя, что малыши – они такие – с ними одна морока, требуют много внимания и времени, и мама очень устает с братом, но внутри все равно селился кто-то печальный и выл там внутри свою заунывную песню. Ваня чувствовал, что теряет что-то важное, что-то незримое. И хоть он и не понимал, что именно, только ощущал каждой клеточкой, что это что-то важное уходит от него насовсем. Если бы Ваня был взрослым, он бы, скорее всего, понял, как безвозвратно уходит сейчас от него его детство, но было мальчику лишь пять лет, и таких выводов делать он еще не научился.

Ваня все чаще оставался дома один – ждал пока мама вернется с прогулки или от врача. Бывать один он совсем не любил, поэтому садился в комнате подальше за диван со своим закадычным другом плюшевым медведем и ждал, пока кто-то вернется домой. Если это был папа – еще ничего, можно было поиграть вместе, если папа не был занят, только бывало это редко. Взрослые всегда были заняты своими взрослыми делами. Если в гости приходили бабушка с дедушкой, они тоже в первую очередь протягивали руки к Ваниному брату, как будто забыв, что раньше также стремились обнять Ваню. Мальчик как-то вдруг стал чувствовать себя лишним в своем любимом доме, как-то вдруг перестал быть нужным.

Нет, конечно, и мама, и папа, и бабушка с дедушкой Ваню любили как и раньше, только он уже этого не ощущал так как было, как будто все поломалось. Любовь к нему, к Ване, поломалась. Она стала другой. Какой-то незаметной, что ли…

Почему малышей любят по-другому? Почему забывают, что подросшие малыши – они тоже малыши, только немного большего размера? Их тоже нужно как раньше обнимать и тискать, и гладить по голове и напоминать, какие они замечательные и самые лучшие у папы и мамы. Но Ванины родители, наверное, это забыли…

А Ваня не забыл. Он старался напомнить родителям, что ему по-прежнему нужно их внимание и их ласка, просил погулять, почитать, полежать с ним, да только чаще всего ему отвечали, что он уже большой и вполне может сам. Но Ваня не хотел быть большим! Чем чаще мальчику об этом говорили, тем меньше ему хотелось взрослеть. Он хотел оставаться маленьким, чтобы снова почувствовать любовь взрослых, из которой его почти исключили. Но место маленького было уже занято…

И тогда Ваня решил, что если так уж получилось, то он станет очень-очень стараться и обязательно заслужит мамину и папину любовь, заслужит во что бы то ни стало. Он станет таким хорошим, таким сильным, таким незаменимым, что они все снова залюбят его как миленькие. Они не смогут не заметить какой же он, Ваня, замечательный, и снова будут любить его как раньше. Любить больше, чем младшего брата.

И он стал стараться. Он помогал маме с малышом. Помогал много, часто, чтобы мама обязательно увидела, какой он внимательный и старательный, увидела и похвалила. Он приносил бутылочки, качал, рассказывал сказки и гулял. И все ждал, когда мама снова улыбнется как раньше и обнимет крепко и тепло. Мама улыбалась и хвалила его, и говорила какой он молодец, и какой он взрослый стал, и какой помощник. Да только так как было раньше се равно не было. Мама улыбалась быстро, обнимала вскользь, а потом снова брала на руки младшего брата. Ваня старался все больше и больше и ему казалось вот-вот уже получится, но потом снова что-то происходило, мама отвлекалось на что-то другое, важное, опять забыв про старшего сына. А Ваня делал вывод, что нужно стараться еще больше.

Однажды Ваня шел из магазина по улице – маме срочно понадобилось молоко, чтобы испечь блинчики, и мальчик вызвался помочь. Впереди него медленно шла бабушка, их соседка со второго этажа. Бабушка была тихой и улыбчивой, ни с кем никогда не разговаривала, только улыбалась каким-то своим мыслям. И в этот раз также – бабушка засмотрелась на пролетающих птиц и выронила рукавицу. Ваня поднял ее и окликнул хозяйку рукавицы.

– Вы потеряли, возьмите.

– Надо же, какой внимательный молодой человек, – с улыбкой сказала бабушка. – А я такая рассеянная!

Она осмотрела Ванины покупки.

– И очень хозяйственный, – добавила она, осмотрев покупки мальчика. – Я – Татьяна Александровна, а ты – Ваня, мы с тобой соседи, вы живете в квартире на четвертом этаже, верно?

Ване стало приятно, что совсем чужая бабушка знает его. И они пошли вместе к их общему дому.

Соседка бабушка Таня – именно так начал называть ее мальчик, как-то незаметно, само собой так получилось – была музыкантом, пианисткой, и у нее дома был большой рояль. Она была совсем старенькой, почти все ее ученики уже выросли, а сын с семьей жил заграницей, в другой стране. Бабушка расспрашивала Ваню про его жизнь, про мечты и про увлечения, и им было весело и интересно вместе, и Ваня даже забыл немного про маму и про брата. Как-то незаметно они дошли до подъезда, и старушка пригласила мальчика на ватрушки, которые собиралась испечь, а Ваня пообещал обязательно прийти. Когда мальчик принес молоко домой, мама кормила малыша и была очень занята. Она, не задумываясь, отпустила мальчика в гости, и, получив мамино разрешение, Ваня отправился пробовать ватрушки. Пока бабушка Таня месила тесто, Ваня разглядывал фотографии и афиши на стенах, задавал вопросы и так засыпал ими хозяйку, что она уже засмеялась, какой он неугомонный и любознательный. А потом Ваня сам лепил ватрушки и следил пока они подрумянивались в печке, чтобы не сгорели. Они пили чай с вареньем и жевали теплые после печи ватрушки и смеялись, и Ваня с открытым ртом слушал интересные истории, которые рассказывала бабушка Таня. Ему было тепло и интересно, и бабушка все время улыбалась и гладила его по голове. Он вспомнил и почувствовал что-то еще, что-то очень важное, но пока не понял, что именно. Теплота уютной кухни обволакивала мальчика, как будто качала его на руках, все в ней было для него, для Вани – и улыбка Татьяны Александровны, и ее добрые глаза, и вкусные ватрушки. Он бы, наверное, и вовсе забыл, что нужно идти домой, но старушка посмотрела на часы и с сожалением проговорила:

– Наверное тебе пора, уже совсем поздно, тебя ждет твоя семья.

Ваня хотел было возразить, что не ждут его, что у мамы есть малыш, которым занято все ее время и внимание, но ему стало стыдно так говорить и он промолчал. Домой он вернулся тихий, задумчивый, с пакетом ватрушек. И вечером, когда папа зашел к нему перед сном, мальчик рассказал ему про соседку, и про их разговоры, и про уютную кухню с чаем и ватрушками.

– Представляешь, папа, ее сын живет очень далеко, а больше совсем никого нет, и ей даже не с кем поговорить, и она очень одинокая, – воскликнул малыш и тихо добавил, – как я…

Папа все понял. За веселыми и радостными заботами появления второго малыша они все, взрослые, совсем позабыли про Ваню, не понимая, что творится в его маленькой душе. Они радовались какой он уже взрослый и как помогает маме, не понимая, что его вынужденная взрослость не настоящая, не всамделишная, а лишь крик, которым он тихо выкрикивал свою боль. Он, их Ваня, не такой уж слишком хороший и удобный, а просто вынужден был им стать в надежде вернуть мамину и папину любовь. Папа сильно обнял сына, чтобы тот не видел его слез.

– Я очень люблю тебя, мой малыш, – прошептал папа. – Прости нас.

На следующий день Ваня проснулся поздно – было выходной день. С кухни доносился запах Ваниных любимых оладушек. Было тихо, только мама напевала его любимую песенку, видно папа с братом ушел гулять. Когда мальчик подошел к двери, мама обернулась, услышав его шаги, и улыбнулась.

– Доброе утро, мой любимый малыш, – прошептала она и обняла Ваню за плечи.

Мальчик смутился.

– Я же уже взрослый… – с сожалением пробормотал он. – Малыш – это же братик…

– Нет, он тоже мой сыночек, а ты – мой любимый малыш. Пусть теперь всегда так и будет: ты – мой любимый малыш, а твой братик – и любимый сынок.

Ваня зажмурился от удовольствия.

– И ты теперь снова будешь читать мне на ночь сказку? – спросил он недоверчиво.

– Да, один день – я, а другой – папа. Все будет, как прежде. Прости нас, дорогой.

И мама снова обняла Ваню. Как раньше, тепло и долго. Так долго, что приятная нега разлилась по его худенькому телу.

Оладьи они кушали в обнимку, и в обнимку читали книжку. А когда мама уселась кормить братика, Ваня устроился у нее под боком, и тихо-тихо, еще не веря своему счастью, терся о ее плечо, а мама улыбалась ему своей такой знакомой улыбкой.

Татьяна Александровна стала частым гостем в их доме и ее знаменитые ватрушки полюбила вся семья, а когда мама уходила с братиком к врачу, Ваня с удовольствием оставался у старой учительницы музыки, которую незаметно уже давно называл бабушкой. Мальчик полюбил старый рояль и его величественную музыку и однажды, когда бабушка Таня играла для него сказку (ну да, сказки можно играть на рояле!), попросил научить и его.

– Конечно, мой дорогой, с радостью, – нежно обняла его Татьяна Александровна. – Я научу тебя всему, что знаю и умею сама. Смотри – вот так звучит любовь.

И она улыбнулась, слегка прикрыла глаза и медленно коснулась клавиш. А Ваня стал слушать.

Дом – это где тебе хорошо, где тебя любят не только потому, что ты нужен. А там, где любят именно тебя, такой какой ты есть, со всеми твоими бедами, мечтами и сомненьями. Куда ты можешь прийти и вывалить весь этот мешок фантазий, вопросов, и сложностей, и тебя примут с ним как будто всегда ждали, и помогут со всем этим разобраться. Дом – это тепло рук, которые тебя обнимают, когда тебе плохо. Дом – это внимание глаз, которые тебя поддерживают, пока ты ищешь решение, дом – это ободряющие слова, которые ты слышишь вслед, когда идешь жить жизнь.

Сказка про мальчика, который был самый несчастный на свете

Когда мы рождаемся, то всегда плачем. Даже если не плачем, то врач помогает в этом малышу всегда – хлопает по румяной сморщенной попе, чтобы малыш, закричав, сделал свой первый вдох. Вот и Слава жил так каждый день, как будто изгнали его из какого-то теплого уютного рая и заставили жить в тяжелом и неприятном мире. Он не знал, о чем он так тоскует, но чувствовал, ну прям всей душой ощущал, что где-то есть место, где намного лучше и приятнее, чем его обыденная жизнь, где-то трава зеленее и солнце ярче.

Иногда совсем не нужно плохой погоды за окном. Чтобы было хмурое настроение достаточно того, что дождь идет внутри. Этот внутренний дождь и туман съедают все светлое и яркое, разъедая душу, застилая глаза, и уже не видно красок за этим плотным покровом.

Слава это знал наверняка. Каждое утро он просыпался, полный внутреннего тумана. И даже если, по странному стечению обстоятельств, внутри было ясно, Слава не сдавался и притаскивал тучки издалека, чтобы иметь новый повод погрустить. Ведь если хочешь найти повод для грусти, обязательно найдешь, а если не найдешь, то назначишь плохим что-то вполне нейтральное.

Когда у Славы появились эти внутренние тучи он уже не помнил. Казалось, что так было всегда. Он так привык ходить с хмурым лицом, что уже забыл как это – радоваться.

Просыпаясь каждое утро, еще не открыв глаза, он вспоминал свой хмурый вчерашний день и планировал новый, не менее угрюмый, ведь не может же жизнь и ее обстоятельства измениться вдруг, резко, да и не за чем. В своей угрюмой жизни Слава знал каждый уголок, чувствовал в ней себя привычно и уверенно, стало быть и менять ничего не нужно было. Зачем?

Видел ли Слава, что у кого-то по-другому?

Хотел ли видеть что-то другое?

Каждый день он вставал, ходил в школу, возвращался, делал уроки – и все это с чувством, что все могло бы быть намного лучше. Школа могла быть ближе к дому, а учительница – добрее и внимательнее к нему, да и ботинки удобнее и красивее.

Эта странная угрюмая жизнь давалась Славе тем легче, чем больше он получал подтверждений своей правоте. И вот он уже как будто ждал следующий повод для своей грусти и печали, и даже немного как бы радовался тому что каждый раз оказывается прав.

Находя странное успокоение в своей странной правоте, он привык к ней, находил уже даже вот такое странное удовольствие и совсем не собирался что-то менять. Иногда люди удивляли его какой-то новой моделью поведения, лучшей, чем ожидал от них Слава, но он списывал это странное событие на случай, такую вот «выбраковку» из общего объема событий. Чем реже происходили такие вот удивления, тем спокойнее и увереннее была Славина угрюмость, каждый день подпитываемая новыми эпизодами его хмурого бытия.

В какое-то очередное серое утро мальчик брел в школу. Под свинцовыми тучами накрапывал серый дождик, вполне соответствующий его внутреннему настрою. Его ленивый взгляд привлекла подпрыгивающая непослушными кудряшками шевелюра в несуразной оранжевой шапке. Впереди шла девочка, одетая в такое же не менее несуразное пальто, и улыбалась.

«Странная какая, – подумалось Славе, – чему тут улыбаться? Утро ужасное, пальто и шапка у нее отвратительные и сама некрасивая…»

Поравнявшись с девочкой он еще раз, внимательнее, взглянул на нее. Странно, но она чем-то привлекала его внимание.

Ну да, она была абсолютно некрасива – рыжие непослушные волосы и веснушки не были даже милыми, большой рот, большое как с чужого плеча пальто, безразмерная, сползающая на глаза шапка и, в довершение ко всему, шмыгающий нос. Все в девочке кричало о какой-то неустроенности и неразберихе. И, тем не менее, она привлекала внимание. Чем? Что в ней было такого притягательного в это хмурое утро?

Уж точно не внешность притягивала взгляд Славы, такой пытливый и взыскательный. Уж точно не внешность, не лицо, но что-то неуловимое и несоответствующее общей внешней унылости пространства. Вот это несоответствие, улыбка, нелепая оранжевая шапка и притягивали. А еще искры в глазах – озорные и яркие.

Слава даже немного позавидовал – как можно, не имея никаких объективных поводов для радости, идти и все время улыбаться?

«Странная…», – подумал он еще раз и побрел в школу.

Отрабатывая в школе повинность нескончаемыми нудными уроками, мальчик иногда возвращался мыслями к утренней встрече и поймал себя на том, что даже ухмыльнулся пару раз, вспоминая «оранжевое недоразумение», так он окрестил встретившуюся ему утром нескладную девочку.

Эти встречи стали повторяться изо дня в день, он часто встречал ее утром, когда шел в школу, или днем, когда возвращался. Каждый раз она была занята чем-то достаточно странным, чтобы удивить Славу и разбередить его любопытство. Иногда она прыгала через лужи, или висела вниз головой, раскачиваясь, на старом облезлом турнике, или кормила голубей, а однажды даже каркала вместе с воронами. Он даже стал иногда выискивать ее яркую шевелюру, чтобы полюбопытствовать, чем она занята сегодня. И чтобы увидеть ее дурацкую неуместную улыбку, и хмыкнуть в сотый раз «ну, странная…». Бывало он не встречал девчонку по дороге, и тогда что-то похожее на раздражение, и даже на разочарование, пробегало внутри, как будто чего-то не хватало в этом дне, чего-то такого что он уже ждал, и в чем нуждался. Тогда мальчик злился. И на рыжую девчонку, и на самого себя, и на жизнь за то, что так несовершенна и никогда не соответствует его ожиданиям.

Однажды, когда Слава уже подходил к своему дому, он увидел свою заочную знакомую у подъезда, сидящей на лавочке. На ее потрепанных колготках зияла огромная дыра, а в ней здоровущая ссадина на всю коленку, из которой сочилась кровь. Девчонка старательно замазывала рану слюнями и что-то мурлыкала себе под нос. Слава подошел к девочке и протянул салфетку.

– Больно? – спросил он участливо.

А потом пожалел, что спросил. Ну, какая ему разница больно ей или нет? Чужой человек – чужие проблемы. Надо было пройти мимо.

– Да ерунда, уже почти не болит, – улыбнулась девочка-недоразумение и воскликнула, – Я рассмотрела самолет, он такой красивый! Представляешь, он сверкает на солнце, когда летит! Правда, засмотрелась и не заметила камень… но это не беда, ранка пустяковая, скоро пройдет!

И она снова улыбнулась, махнув рукой, и яркие искорки засверкали в ее глазах.

– А ты что здесь делаешь? Живешь или в гости пришел? – спросила она у Славы.

– Живу, – ответил мальчик, а потом, сам не понимая, почему это делает, предложил, – пойдем зайдем ко мне, нужно промыть рану.

Девочка согласилась, и они поднялись на седьмой этаж. Дома никого не было, и его новая знакомая во все глаза рассматривала его жилище и восклицала:

– Ну это ж надо, какой большой стол! У вас, наверное, бывает много гостей. Какая красивая ваза! А ты часто даришь маме цветы? Какой пушистый ковер! На нем, наверное, здорово валятся?

Девочка продолжала трещать без умолку, и Слава начал чувствовать себя обладателем каких-то несметных сокровищ – мягкого дивана, просторной ванны, теплого пледа и блестящего крана на кухне – всего того, что было частью его серой обыденной жизни и уж точно не воспринималось им как нечто ценное. Когда дело дошло до Славиной комнаты, глаза рыжей девочки и вовсе округлились.

– Ты, наверное, самый счастливый мальчик на свете! – воскликнула она, чем окончательно поставила парня в тупик.

Оказалось, что Злата (имя оказалось у нее под стать волосам) живет в многодетной семье и в комнате с ней обитает еще двое малышей – брат и сестра – за которыми она приглядывает. Это ее почетная семейная обязанность, а старшие дети помогают родителям убираться в доме и готовить ужины для их шумного многолюдного коллектива.

Поэтому, понял Слава, ее одежда такая поношенная – до девочки она доходила изрядно поношенной братьями и сестрами.

Злата долго с восторгом рассказывала про свою семью, про талантливого брата-скрипача и про красавицу сестру, и про милых малышей, и про самую добрую маму-доктора и про самого сильного папу, который может построить самый большой дом. И про вкуснющие бабушкины пироги и про самые интересные в мире дедушкины сказки на ночь. Странно и в то же время приятно было Славе слушать несуразную девочку, которая ни разу в жизни не была на море, но мечтала о нем так ярко и красиво, что Слава ей позавидовал. Ее старенькое платьице окончательно померкло и ушло на задний план, уступив место сияющим на весь мир глазам, а ее некрасивая еще вчера улыбка вдруг оказалась самой прекрасной на свете.

Мальчик понимал, что за свои тринадцать лет повидал он намного больше приятностей, чем эта девочка – его родители регулярно возили парня на отдых и мало в чем отказывали, но у нее было то, чего никогда не получалось достичь мальчику – в ее глазах сияло яркое, наглое, простое и незамысловатое ничем не прикрытое счастье.

– Вы же… небогато живете, – пробормотал Слава, старательно подбирая слова, чтобы не обидеть девочку, – а почему ты… счастлива?

– А почему я не должна быть счастливой? – удивилась Злата такому странному, на ее взгляд вопросу, – у меня все есть для счастья – мой дом, моя семья, братья и сестры, руки, ноги и глаза, и мир вокруг.

Она недоуменно повела плечами.

– А что еще надо?

– Ну… – Слава первый раз смущенно запнулся. Ну да, действительно, а что еще надо? Что конкретно надо? Вот у него много чего есть, намного больше, чем у Златы, а он не счастлив. Разве это написано в каком-то рецепте? Где его прочитать? А если рецепта нет, то кто решает, кто и когда будет счастлив?

– Мой папа говорит, что счастье – это привычка, – продолжала девочка. – И несчастье – то же привычка. Ты привыкаешь быть счастливым или несчастным. Сам, как выберешь. Я выбираю так. Мне так больше нравится. В моей жизни так много хорошего, что до мыслей о плохом дело не доходит. Да и некогда! Кому будет лучше если я все время буду думать о плохом?!

Слава замолчал. Выходило, что это ему так лучше, когда он смотрит на все хмуро?.. Так он раньше никогда не думал. Ведь это не так! С этой стороны как-то странно все получалось. Наверное… Это была какая-то новая, непонятная и неудобная, мысль, которую стоило обдумать получше.

– Ну хорошо, – не сдавался он, – а чему ты улыбалась сегодня, когда разбила коленку?

– Ха! Неужели не понятно? – вытаращила глаза девочка-недоразумение. – я же могла сломать ногу или руку! Все могло быть намного хуже, а я отделалась какой-то царапиной! И самолет был такой красивый… я, наверное, хочу стать пилотом.

Мальчик задумался. Теперь надолго.

Ну да. Все могло быть намного хуже. Слава мог не родиться. Или родится и сразу умереть. Или родиться и жить с такими родителями, что лучше бы и не жить. Он мог быть калекой, инвалидом или вовсе не понимать, что он живет, не ощущать жизни, есть и такое. Он мог жить в том месте, где борьба за само существование есть каждодневный рутинный ритуал, где элементарные для него привычные блага – вода, тепло дома, еда – роскошь и ни с чем несравнимое счастье. Почему же он все это время был несчастным, если у него есть все для счастья?

Вывод напрашивался один: зачем-то он, Слава, этого сам захотел. Так привык, или решил, что так ему будет лучше. И его отношение не изменилось бы с наступлением какого-то события: даже если бы к нему прилетел волшебник в голубом вертолете с тысячей игрушек, он все равно остался бы недоволен – то ли вертолет не того оттенка, то ли игрушки не те. Он не хотел и не готов был выходить из несчастья и жить какую-то другую жизнь.

Хотя да, это было вот такое странное желание – зачем оно ему было нужно? Зачем ждать плохого? Может быть, чтобы не разочароваться, если это плохое приходило? Ну да, ведь он ожидал. Но когда приходило плохое и он оказывался прав, это тоже не делало мальчика счастливым, ведь плохое пришло, а его ожидание затягивалось в дни и месяцы, которые складывались в годы ожидания плохого. Годы несчастья. Он вдруг понял, что в ожидании неприятных событий, в желании оказаться правым в этом ожидании, он платил временем своей жизни, минутами, часами, днями и годами. Дожидался, был прав, получал секундное удовлетворение от своей прозорливости и правоты и… снова был несчастлив. А Злата ничего не ждала. Просто жила, просто радовалась тому, что есть. Радовалась и была счастлива тем, что имеет.

Просто счастье – это отсутствие несчастья. Ничего плохого не случилось – значит, уже счастье. Так жила эта девочка. У Славы уже не получалось назвать ее недоразумением. Глупым недоразумением казалось ему теперь время, проведенное им в унынии и раздражении. Зачем? Неужели он действительно этого хотел?

– Если я решу быть счастливым, у меня сразу получится? – вкрадчиво спросил он, не поднимая глаз.

– Конечно! А почему нет? Ты же решил – ты и сделал!

В словах девочки было столько уверенности, что хотелось ей поверить. И Слава поверил. По крайней мере он решил попробовать. А вдруг действительно получится? Ему так надоело каждый день жить эту нудную несчастную жизнь, он так завидовал Злате (теперь он знал это наверняка), так хотел улыбаться, он так устал в этой серости, что…

– Привет! – Слава ожидал у подъезда и когда Злата подошла, помахал ей рукой. – Знаешь, а у меня сегодня уже немного получилось: мама приготовила на завтрак мои любимые блинчики, и они были еще теплые. И новый свитер – такой мягкий, в нем тепло и уютно, так приятно, что папа думал обо мне, когда купил его в командировке. И дождик перестал – мы успеем сухими добежать до школы.

Он перечислил свои первые успехи и смущенно улыбнулся.

– Здорово! – девочка тоже улыбнулась. – Видишь, уже получается. Не бойся сорваться. Просто если сорвешься, я буду рядом и напомню, что теперь ты живешь счастливую жизнь. Счастье – это твоя новая привычка.

Соломенная Королева

Жила-была молодая королева. Она была статная, красивая, прям королевская. Королевой она стала совсем недавно, поэтому очень важничала – дула губы, чтобы всем и ото всюду было видно, как много она может сказать, выпячивала грудь вперед, чтобы все видели какая горделивая у нее осанка, принимала соблазнительные позы, чтобы ею любовались мужчины (и король почаще думал как ему повезло). Молодая королева совсем не знала, чем должны заниматься царственные особы, поэтому целыми днями прихорашивалась, покупала новые платья и принимала приглашения на балы, чтобы все увидели, какая она. Ее муж, король, был взрослый и умный, глупостями не занимался, а занимался государственными делами, на глупости времени у него не оставалось – как-никак все королевство под его началом. Поэтому, чтобы было не скучно, королева принимала приглашения на балы всех многочисленных иноземных кузенов. Они, конечно, должны были доказать свое право сопровождать молодую королеву, так сказать доказать финансовую состоятельность. Полагалось всенепременно прислать за королевой карету – своей у нее то ли не было пока, толи ли коней экономила. Ну и, естественно, осыпать цветами – без этого она себя начинала чувствовать не по-королевски – кричала и ругалась. На балах требовала развлекать мудреными рассказами, иначе принимала скучающий вид и кривилась. Заморские принцы, знамо дело, старались – все-таки королева, но со временем им становилось скучно радоваться за двоих, и они ускакивали в светлое завтра по своим заморским делам. Тогда королева скучала и жаловалась оставшимся, какие все мужики козлы, а мужу королю – как он неправильно себя ведет и как мало внимания ей уделяет (с ним про козлов говорить опасалась). Король предлагал ей помочь ему с государством – музей учредить или школу открыть для крестьянских детей – а то на все его головы не хватало, а свою молодую жену он считал девушкой умной – все-таки имела почти высшее образование и носила с собой томик Шопенгауэра. Но королева кривила губы и обзывала короля пополамщиком, который собирается взвались на нее все тяготы семейной жизни, а она не для того красивая. Король хмурился и спрашивал, что она собирается тогда делать всю жизнь, если будет ничем не занята, тогда королева всхлипывала и отвечала, что у нее на то есть муж, чтобы решать ее проблемы – в том числе и чтобы ей скучно не было. А скучно ей было уже почти всегда. Платья новые не радовали, их становилось все больше – надо же было как-то заполнять скучные дни – покупка новых платьев с этой задачей справлялась. Зато стали не справляться жители королевства и сам король – когда поднимают налоги (кто-то же должен оплачивать эти прихоти) всем перестает быть скучно, а становится прям весело.

В этом весельи жители страны очень прозрачно королю намекнули, что королева так себе у них – полезного ничего не делает, денег тратит столько, что можно полстраны накормить, а толку ноль от нее, еще и ругается, если что не по ней. Все уже и забыли, что она красивая. Когда королева глупая да шумная про красоту как-то забывается.

Король не дурак был в этом королевстве, голосу народа ( в смысле, разума) внял. И пошел советоваться к старой мудрой волшебнице, по совместительству фее-крестной.

Фея за променадами молодой королевы следила давно – только не вмешивалась – не комильфо. Но втайне надеялась, что король твердость проявит и поймет, что пора как-то зарвавшуюся девицу уразумлять. Так и случилось.

Как и все умные и сильные женщины, фея-крестная полумер не признавала, понимая, что когда надо такое объяснять, то объяснять уже поздно. Посему решено было ею наложить на молодую королеву престранное (но в ее духе) заклятие. Королева стала соломенной! Ну, прямо все из соломы – и руки, и ноги, и то, что и до того было не сильно натуральным.

Проснувшись не совсем поздно утром, королева увидала свои соломенные пальцы и заорала что есть мочи соломенным ртом. И побежала к фее крестной, ударяя соломенными ногами о, естественно, соломенный зад.

Фея в реверансах не рассыпалась, но и долго воду мутить не стала, объяснила сразу что к чему. Отныне королева имела такой выбор:

Хочешь вернуть себе вид человеческий, а не камуфляж и суррогат – милости просим вести себя по-человечески. Используй по-королевски, по-людски, свои части тела – и они будут возвращаться в человеческое состояние. А если забыть и вновь вернуться в лень и ничегонеделанье, соломенное состояние будет возвращаться. Можно, конечно, смириться с соломенной личностью – когда вовсе уж делать ничего не хочется. Чучело потому и соломенное, что ничего не делает – просто стоит – ему деятельные конечности без надобности. Чучелу и такой вариант подходит.

Королева не обрадовалась. Долго возмущалась соломенным ртом, да только фее было безразлично, что она там шуршит. Фея крестная была женщина жесткая, но справедливая – лишних наказаний не давала. Заклятие ее своеобразным было – оно казалось сложным лишь на первый взгляд – для тех, кто привык вести соломенную жизнь. Лить слезы (а это первое что попыталась испробовать соломенная королева – на всякий случай) оказалось бесполезно. Фея-крестная, сама женщина, понимала чего стоят слезы соломенных королев.

Оставшись неумолимой, фея улетела по своим волшебным делам, оставив несчастную королеву разбираться с новым состоянием. К слову сказать, ситуация плачевной не была, хотя вздорной девчонкой воспринималась именно такой. Для нее, в принципе, любая ситуация не совпадающая с ее желаниями и представлениями, была ужас-ужас и кошмар-кошмар.

Но тут все было поправимо – используй все по назначению, правильному и полезному для жизни, для себя, для людей – так человеческое обличье себе и вернешь. Делать нечего, пришлось королеве пробовать. Она-то уже и позабыла совсем как это по человечески – ртом петь песни и колыбельные детям вместо ругательств, а глазами вдаль смотреть и дела контролировать. У каждой части тела оказалось свое полезное применение – руками гладить детей, писать письма мужу, рисовать картины и писать книги, мозгом думать оказалось можно, а не только капризы выдумывать. Глаза, конечно, больше всего подводили – как только королева их закатывала (а дела она это по привычке регулярно) – они предательски уходили в соломенное состояние. Настрадалась, бедная, но науку постепенно уяснила – понятливая была, хоть и вздорная. Утром проснувшись перво-наперво проверяла какая часть тела вышла из строя и бежала скорее ситуацию исправлять, и лишь уже исправив и вернув себе человеческое состояние, могла позволить немного передохнуть.

Она вспомнила, как много она умела раньше, пока не стала королевой. И, как оказалось, все это удачно пригождалось ей для возврата в человеческое состояние. Покупку платьев пришлось забросить – во-первых их и так уже тысячи были накуплены, а во-вторых, как только королева начинала перебирать варианты, пальцы соломенели. Тут уж не до шопинга. Зато вот шить им нравилось и цветы в букеты собирать, и пироги печь, а ногам – гулять и бегать с детьми. Губы вновь научились счастливо улыбаться, а попа – сидеть на себе ровно. Грудь тоже кое на что сгодилась – не пропадать же добру. В общем, замечательная вполне получалась человеческая королева. И народ, и король вздохнули с облегчением. Правда, немного волновались, загадывая вперед, а что же будет, когда фея-крестная снимет заклятие? Не вернется ли королева в прежнее состояние? Она ведь женщина, может и передумать.

Сказка всегда заканчивается хорошо, на то она и сказка, и наша не станет исключением. Фея крестная поступила мудро – оставила свое заклятие без изменений – чтобы королева не забывала и не расслаблялась. И это был самый хороший финал для всех – для страны, для короля и их детей и, в первую очередь для самой королевы – ведь именно с его, заклятья, помощью она могла теперь прожить жизнь не соломенным чучелом.

Сказка про страшный мир

Весь мир состоит из страхов. Тех страхов, которые мы уже прошли и преодолели и тех, которые еще предстоит преодолеть. С каждым днем, с каждым годом, мы обрастаем новыми страхами просто потому, что сталкиваемся с ними когда-то впервые и оставляем в своем пространстве навсегда. Мы не негодуем о них, не пытаемся извлечь из себя, просто свыкаемся с их присутствием в нашей жизни, приноравливаемся, приняв необходимость идти вперед с этим отягощением, с балластом, с черной меткой на лбу, не позволяющей входить нам в какие-то определенные желанные места. Мы лишаем себя возможности познать нечто вожделенное просто потому, что когда-то решили, что не имеем на это права. Тогда решили, а теперь боимся, что кто-то об этом узнает и выгонит нас оттуда, где мы так хотим быть, и сорвет приличную улыбающуюсю маску с нашего лица, и все увидят, что под ней спрятан ничтожный самозванец.

Саня жил в страшном мире, где его окружали пугающие его люди, от отношений с которыми он не ждал ничего хорошего. Да и события в этом мире могли происходить только из ряда вон выходящие, огромные и тоже страшные. Саня был, в общем-то, неплохим парнем, в меру общительным, в меру умным, только абсолютно не верил в себя. Он не верил, что в этом ужасном мире, где происходят такие устрашающие события, он сможет хоть как-то им противостоять, что у него хватит сил выстоять и отражать удары этого страшного мира. О какой-либо победе речь вообще не шла.

Он не ждал от этого мира ничего хорошего всегда, на всякий случай, просто для того, чтобы быть во всеоружии, чтобы всегда отразить удар, чтобы не расслабляться. Потому что если он расслаблялся, то сразу становился слабым, от думал так, и тогда с ним любой мог справиться. Саша уже давно вырос, был вполне взрослым и симпатичным парнем, оставаясь внутри маленьким и слабым. Внутреннее напряжение и страх стали его постоянными спутниками и единственными верными друзьями. Все остальные, кого друзьями считал он Саша, были рядом потому, что рядом с таким неуверенным парнем всегда было удобно – он очень старался, чтобы всем понравится и не заслужить недовольство людей своим неправильным поведением. Саша был большой и маленький одновременно. Большой – потому что только сильный человек может выжить с таким огромным напряжением внутри, а маленький – это внутри и по сравнению со своими огромными страхами. Он каждый день добровольно отдавал свою силу, соглашаясь с тем, что другие люди, окружавшие его, больше, значимее, сильнее. Он наделял их своей силой, ничего не требуя взамен, просто радуясь, что эти люди остаются в его жизни, ведь быть в ней в одиночестве Саша очень боялся. В такие моменты больше всего он боялся, что навсегда останется один, никому не нужный, в этом страшном мире наедине со своими страхами. И так изо дня в день – выходить в мир, где ты не ждешь ничего хорошего, где ты всегда маленький и ничтожный, где каждый раз боишься не справиться и, одновременно, отчаянно нуждаться в этом мире, потому что одному совсем невмоготу. Другого мира, доброго и безопасного, Саша не знал.

Саша с детства рос только с мамой, отца своего не помнил, и как справляться со страшным миром и подавно. Почему мир такой, он никогда не задумывался, просто всегда так было, другого он не представлял. Мама была неласковой, сосредоточенной на каких-то своих делах и проблемах, всегда уставшая и раздраженная. Мальчик всегда с затаенной тревогой ждал в каком настроении придет мама домой, и почти никогда не ошибался. Чтобы мама не наказывала его, приходилось стараться, веселить маму, прыгать и танцевать, чтобы своими стараниями заслужить скупую мамину улыбку. Но это не всегда помогало. Будучи неоднократно бит, мальчик заползал под стол и сидел там, плача и тихо всхлипывая. Поначалу он пробовал сопротивляться, но со временем понял, что от этого только хуже и через время уже покорно сносил побои, чтобы побыстрее закончились его мученья, а потом уползал в безопасный угол. Иногда он засыпал там, обессиленный и ему снились сны, не легкие и не радостные. Жили они с мамой плохо, бедно, мамина и человеческая, и женская неустроенность сквозили во всем – в словах, в жестах, в движениях. Она не обнимала сына, не радовалась его успехам, да и не замечала их вовсе. Но промахи отмечала особо, жестко и рьяно, чтоб запомнил навсегда. Саша не помнил маму смеющейся и легкой, только редкие – раз месяц – коржики в день ее зарплаты. Эти дни и стали самыми радостными воспоминаниями его детства.

И теперь, уже давно став взрослым и самостоятельным парнем, он по-прежнему позволял себе лишь ежемесячные «коржики» – подачки, крошки со своего собственного стола. Он был также придирчив и строг к себе, как когда-то в детстве к нему мать, и так же не верил в себя и не ценил себя, как не поверил и не оценил его некий неизвестный мужчина, по воле судьбы ставший его отцом. Вот таким был мир, который отвечал его внутренним ожиданиям – страшным и небезопасным – а ждать чего-то хорошего в таком мире было бы как-то странно.

В этом страшном мире была одна особенность – когда Саша совсем выбивался из сил, уставал контролировать все и вся, уставал тревожится и держать себя в постоянном напряжении (а в постоянном напряжении жить не может никто), он забывался, как будто отключая себя из этой тревожной розетки жизни, уходил в какое-то странное забытье, где бродил среди огромных полупрозрачных теней. Длинные, бесформенные, уродливые – этот фантазийный мир был безмолвным, населенным лишь этими странными бесплотными существами, которые беспрестанно двигались в разных направлениях, хаотично и беспорядочно. Переносясь в этот странный мир, который казался Саше зазеркальем его собственного, Саша шарахался от каждого шороха тем сильнее, чем ближе приближался к очередному странному существу. Ему казалось, что каждое из них и есть его страх, его отношение к какому-то очередному событию или человеку. И чем больше был каждый из них, тем старательнее избегал он этих соприкосновений.

Вот и в этот раз, изрядно измотанный неудачной неделей, тяжелым днем и неприятным вечером, Саша вернулся домой и в изнеможении рухнул на диван. Глаза закрылись сами собой, образы расплылись, и он провалился в свое «Зазеркалье» снова.

Серый, темно-серый, свинцовый… он передвигался по этому тихому миру тоже, казалось, не касаясь земли, такой-же серой и безжизненной. Мимо пронеслись несколько существ, больше похожих на лоскуты пепла, почтенно проплыла огромная туча, серый ветерок раскручивал серую пыль. Это место, казалось, забирает у него остатки сил, высасывая последние глотки. Идти с каждым шагом было все тяжелее и тяжелее. Он споткнулся нечаянно, засмотревшись на мрачную гору, и зацепился за торчащий из земли сухой сук. Нога подвернулась предательски и со всего размаха Саша въехал лбом в тот самый торчащий холм, который так привлекал его внимание, и… пробив насквозь, оказался внутри.

Внутри было тихо, просторно и, как не странно горел свет. В уголке сидела маленькая девочка, смутно кого-то напоминавшая. Глаза девочки были печальны и, наверное, напуганы. Возможно, это он привел ее в трепет своим появлением. Девочка сидела в какой-то странной конструкции, больше всего напоминавшей клетку, хотя место вокруг было предостаточно и ее никто не ограничивал.

– Кто ты? – спросил Саша у девочки. – И почему здесь одна?

Девочка опустила глаза.

– Ты не узнаешь меня? Я твоя мама…

– Мама? – устало переспросил Саша и, усомнившись, добавил, – Моя мама – взрослая женщина, прилично в возрасте.

– Ну да, пятьдесят шесть лет, помню. И все-таки это я. Я живу внутри твоей мамы, я думаю, и я решаю. Это я.

– И… что ты делаешь здесь, в этом моем мире? Не ожидал увидеть здесь тебя.

– А кого ты ожидал здесь увидеть? Я здесь живу, и здесь все начинается с меня.

Девочка повела плечами.

– Может ты поиграешь со мной? – с надеждой просила она. – А то мне страшно, и я всегда одна.

– Чего ты боишься? – Саша подошел ближе к девочке. – и зачем сидишь здесь одна, если тебе одиноко? Почему не выходишь?

– Я всегда была одна, – малышка грустно опустила голову. – Моя мама умерла рано, я ее не помню, а папа был военным и его почти никогда не было дома. А если и приходил, то был очень строг, тут не до игр.

Девочка-мама посмотрела на него своими большими глазами.

– Там, снаружи, наверное, страшно?

– Ну да, так себе, – согласился Саша, – но совсем не выходить тоже не дело. Ты же не собираешься просидеть здесь всю жизнь?

– Я боюсь… – тихо сказала она, – я не справлюсь. Я совсем одна и, если что-то случится, мне некому помочь.

Саша помолчал. Конечно, можно было пройти мимо. Какая ему разница? Но почему-то стало жалко оставлять ее здесь одну, все-таки мать, да и еще и такая маленькая…

– Пойдем, – сказал он решительно, – что-нибудь придумаем.

Девочка поднялась и доверчиво взяла его за руку. Ее ладошка была мягкой, но холодной.

«Замерзла совсем, еще заболеет», – подумал Саша и накинул девочке на плечи свой шарф. Гора расступилась над ними, и Саша с маленькой мамой снова оказались в бескрайнем бесцветном пространстве парящих теней. Впереди проглядывалась слегка заметная тропинка, которая звала за собой. Куда-то нужно было идти, почему бы и нет? Путники тронулись в путь.

Так странно, но Саша поймал себя на мысли, что как будто бы чуть меньше содрогается теперь в этом жутком пространстве, когда появилась какая-то цель, какое-то направление. По-прежнему придерживая девочку за руку, Саша обернулся назад, чтобы еще раз рассмотреть холм, в который врезался, но не увидел его. Холм пропал, а на его месте появилось легкое, чуть заметное свечение, которое немного подсвечивало пространство.

Когда дорогу преградил большой черный туман, Саша подумал, что это похоже на его главный страх – страх не справится, упасть, не подняться, страх что большой злой мир поглотит его, а он не сможет ничего сделать. Туман распространялся так быстро, что двое путешественников не заметили, как снова оказались внутри. И тут тоже, как нес странно, было светло! Внутри Сашиного главного страха было множество лестниц и ступеней, которые вели вверх и вниз во всех направлениях, но все эти пути были освещены! Свечи, лампы и лампочки, яркие прожекторы и еще подающие жизнь фонарики освещали каждый из путей! Этот бесконечный лабиринт и пришлось преодолевать ребятам – другого пути все-равно не было. Они карабкались и ползли, прыгали и перепрыгивали, падали и снова поднимались. Когда девочка уставала и хныкала, Саша находил слова, чтобы утешить ее, а когда он отчаивался и выбивался из сил, она бережно гладила его по голове. Иногда казалось, что они выдохлись окончательно и уже не смогут подняться, но, отдохнув, они снова поднимались и шли вперед. Отчаяние не раз настигало эту маленькую компанию, но, повитав в воздухе какое-то время, уходило, а Саша и его маленькая девочка-мама оставались. Все слезы высыхали, все отчаяние растворялось, оставались лишь глаза, приободряющие в тяжелую минуту, и руки, поддерживающие когда тяжело. Так и вышли они рука об руку из рассеявшего уже тумана, на месте которого образовался цветочный луг с сочной травой и гудящими пчелами.

Серая тропинка, которую стало видно чуть лучше, повела их дальше, к водопаду, который бил из-под большого камня. Саше захотелось напиться и подставил ладони под струи водопада. Как только его ладони дотронулись до воды, ледяная корка сковала их и парень оказалась в плену. Девочка согревала его руки своим дыханием, удерживала в своих ладонях, пытаясь отогреть – все тщетно, ледяной плен продолжался. Девочка подняла глаза к небу и в отчаянии прокричала: «Мама! Мамочка! Если ты слышишь меня, помоги…»

Серое небо казалось безучастным. Девочка безнадежно заплакала, и две маленькие горячие слезинки скатились с ее щек. Как только они коснулись Сашиных рук, лед стал колоться, трещать, пока не рассыпался вовсе. Он таял, ледяная вода потихоньку согревалась, небо прояснялось. Девочка-мама еще долго оттирала его закоченевшие, как две льдинки, ладони.

Она было и взрослой и трогательно маленькой одновременно. Что-то странное и незнакомое было в ее глазах.

– Знаешь, – помолчав призналась девочка, – раньше всегда, когда мне было плохо я была одна. А теперь мы с тобой вместе. Это так странно, и не привычно, но очень приятно. Мне, конечно, все еще страшно, но уже не так страшно, как раньше. Как будто чувствуешь, что со всем можно справиться, когда ты не один, когда кто-то рядом.

Саше было приятно ее прикосновение, тепло ее рук, тоже озябших, то, что она рядом. Он подумал вдруг, хотя и сам удивился этой мысли, что они дойдут. Когда, как, еще не известно. Тяжело, конечно, и долго, но они найдут отсюда выход. Вместе. Он понимал уже, или скорее чувствовал, что не зря эта девочка оказалась в его этом страшном мире, что это нужно было, и правильно. Нужно было и ему, и ей, и всем.

Они продолжили путь вдоль берегов реки, образовавшейся от водопада. Это было нелегко, порой им приходилось входить в странную, иногда мутную, иногда темную и как будто густую воду, так как крутые берега реки сходились высоко и не было возможности идти по земле. Иногда поток сужался и бурлил, сдавленный берегами и им приходилось плыть, рискуя разбиться о камни. Порой они натыкались на странные парящие в воздухе субстанции, и сразу проваливались внутрь их. Саша уже понял, что все эти парящие тени и были его страхами, а весь этот мир и есть сосредоточение страхов, страданий и боли – все, что он чувствовал и опасался в жизни. Каждый раз, проваливаясь внутрь очередного такого существа, он оказывался в пространстве большем, чем это казалось снаружи. Он уже не удивлялся, что внутри всегда было светло и совсем не там уж мрачно. Что бы не находилось внутри каждой такой субстанции – это было… не страшно. Да, странно, непривычно, непонятно, но не страшно. После проникновения внутрь, соприкосновения, взаимодействия субстанция неизбежно распадалась, оставляя после себя странное «наследство» – то стайку вылетевших бабочек, то непонятную животинку, а один раз даже велосипед. Иногда Саша проваливался внутрь вместе с девочкой, иногда один, а она ждала его снаружи. Каждый раз после рассеивания очередного страха, как будто в этом сером мире становилось чуть больше света, ведь свет, бывший внутри каждой тени, никуда не девался. После ее разрушения, свет просто оставался в пространстве. Саше даже подумалось, что в этом сером мире собраны весь свет и радость его жизни, которые пока заключены, как будто спрятаны, внутри этих странных теней. Весь его свет был как будто спрятан внутрь этих его разных страхов, потому и было так серо вокруг. Он даже стал сам, специально, натыкаться на них, с интересом рассматривать содержимое и выбираться наружу, высвобождая очередную яркость. Ему нравилось, что в этом мире становилось больше света. Он даже начал различать, что некоторые из них как будто чужие, не его, а придуманные или навязанные кем-то, оставшиеся в его мире по недоразумению или по его молчаливому согласию. Такие разрушать было особенно приятно и продуктивно – свет от них был ярче и надолго озарял пространство

Становилось легче идти, девочка уже иногда улыбалась, прыгала вокруг Саши и совсем не пугалась, когда им приходилось плыть. Вдалеке уже виднелось, как река расширяется, а потом, упираясь в высокою скалистую гору, уходит вправо, к морю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.