Екатерина Васильева
Судьбаносная встреча

Книга 2.

Глава 1.

Агония ожидания

Аэропорт был не вокзалом и не портом. Это было чистилище. Пространство, лишенное времени, где люди зависали между «было» и «будет», в мучительной неопределенности ожидания. И Арина чувствовала себя здесь не пассажиркой с чемоданом, а контрабандисткой, пытающейся пронести через строгий контроль самое незаконное и хрупкое – своё надломленное, перепачканное страхами «я».

Её старую жизнь она оставила у двери отдела кадров, подписав заявление. Её новая жизнь висела где-то впереди, в сизой дымке за стеклами панорамных окон, за которыми грузчики возили багаж. А здесь, в стерильном свете терминала, среди какофонии языков и плачущих детей, она была никем. Женщиной с одним чемоданом и билетом, ценность которого была выше стоимости всей её предыдущей жизни.

И этот парализующий страх нового старта накрыл её с головой, едва она переступила порог. До этого был адреналин решимости, злость на прошлое, сладкая горечь прощания. Теперь, когда действие закончилось и началось ожидание, наступила расплата. Внутри всё сжалось в ледяной ком.

Вопросы, как злобные гномы, зашептали на ухо, пробиваясь сквозь гул толпы:

«Что, если ты ошиблась? Что, если всё это – лишь красивая иллюзия, созданная тоской и одиночеством?»

«Ты сожгла все мосты. У тебя нет работы, денег хватит на пару месяцев. Ты ставишь на кон ВСЁ. На одну карту. На ОДНОГО человека».

И самый страшный вопрос, от которого перехватывало дыхание:

«Что, если он разочаруется? Не в том романтичном призраке, что читал с ним Пастернака на рассвете, а в живой, дышащей, испуганной женщине с потрёпанным чемоданом и паникой в глазах? Что, если твой «рассвет» для него померкнет в суровом свете обыденности?»

Она судорожно, в который раз, полезла в сумку. Паспорт. Билет. Багажная квитанция. Всё на месте. Пальцы в кармане джинсов нашли и сжали гладкое, уже тёплое от прикосновений стекло синего глаза Фатимы. Её единственный талисман. «От сглаза», – сказал тогда Мехмет. От какого сглаза? От сглаза её собственной трусости?

Ей нужно было услышать его голос. Не сообщение, не текст. Голос. Чтобы он стал якорем, чтобы выдернул её из этого водоворота ужаса. Она отошла к холодной стене, достала телефон. Руки дрожали. Она набрала номер, прижала трубку к уху.

Гудки. Один. Два. Три. Сердце заколотилось в надежде. И вдруг – щелчок. И его голос, но не живой, а записанный, идеально выверенный, спокойный:

«Вы позвонили Мехмету. Я сейчас на уроке и не могу ответить. Оставьте сообщение, и я перезвоню вам, как только освобожусь. İyi günler!»

Его голос в голосовой почте прозвучал как эхо из другого, слишком идеального мира. Мира, где есть расписание уроков, где всё ясно и правильно. Где нет места панике в аэропорту. Это сообщение, которое она раньше находила милым, теперь отрезало её, как нож. Он был в своём мире, в мире слов и грамматики. А она – здесь, в чистилище, со своим чемоданом и своим всепоглощающим страхом.

Она опустила телефон, так и не начав говорить после сигнала. Вокруг неё кипела жизнь: встречали, целовались, смеялись. А она стояла, прислонившись к холодной стене, и оставалась наедине со своим ужасом. Он был больше её. Он заполнял всё пространство внутри, вытесняя воздух. Она сделала самый отчаянный шаг в своей жизни, и теперь этот шаг казался ей пропастью, в которую она уже падает, а спасительной руки Мехмета не было видно. Только голос на автоответчике. Идеальный, далёкий, недосягаемый.

***

Очередь на досмотр двигалась, как сонная гусеница. Арина, всё ещё погружённая в оцепенение своего ужаса, механически перекладывала вещи из сумки в серый пластиковый лоток: ноутбук, планшет, косметичка. Её пальцы, холодные и неловкие, не слушались. Нервы, натянутые как струны, звенели внутри тихим, невыносимым визгом.

И в этот момент, когда она потянулась за паспортом, лежавшим поверх самой сумки, случилось непоправимое. Её дрожащая рука не просто выронила тёмно-бордовую книжечку. Из внутреннего кармана паспорта, где она бережно хранила его, выскользнул маленький, пожелтевший от времени конвертик из-под семян. Он перевернулся в воздухе, и на грязный, исхоженный тысячами ног кафель, рядом с упавшим паспортом, высыпалось то, что было внутри.

Засохшая веточка жасмина.

То, что от неё осталось. Хрупкий, почерневший стебелёк и несколько сморщенных, почти превратившихся в пыль коричневых цветочков. Последний, хрупкий символ той Аланьи. Той ночи. Того запаха. Того обещания.

Арина замерла в ужасе. Всё её существо свела леденящая спазма. Она не могла пошевелиться, не могла вдохнуть. Она только смотрела, как этот жалкий, дорогой прах лежит на полу, в луже чьей-то пролитой воды и грязи. Её мечта, её «беспричинность», её надежда – вот она, рассыпана, и сейчас её растопчет чья-то не глядящая нога в кроссовке или каблук. Это был знак. Дурной, окончательный знак. Она ошиблась. Она всё теряет.

И тут случилось чудо. Не замедленная съёмка, а резкое, точное движение. Мужская рука в рубашке из тончайшей льняной ткани, с матовым циферблатом дорогих часов на запястье, мелькнула в её поле зрения. Пальцы – длинные, уверенные – сначала ловко подхватили паспорт, не дав ему упасть в лужу. А затем, не раздумывая, тем же точным движением, словно подбирая алмазы, аккуратно собрали в ладонь рассыпавшиеся лепестки и сам хрупкий стебелёк. Всё это заняло две секунды.

Голос над ней прозвучал бархатно, с лёгкой, но не обидной насмешкой, и в нём сквозила нота чего-то до боли знакомого:

– Кажется, ты теряешь частичку себя, Арина. Будь осторожнее. В мире так мало осталось настоящих вещей.

Она медленно, преодолевая оцепенение, подняла глаза. Сначала она увидела дорогие кожаные броги*, затем безупречные брюки со стрелками, пояс от известного бренда, идеально сидящую рубашку с закатанными до локтей рукавами… И, наконец, лицо.

Перед ней стояло воплощение успеха, которого от неё всегда ждали. Того успеха, что измеряется не душевными порывами, а цифрами на счету, покроем костюма и уверенностью, исходящей от человека, как тепло от печки.

Максим.

Но это был не тот хулиганистый, долговязый мальчишка с вечно разбитой бровью и дерзким взглядом. Время и деньги отточили его, как алмаз. Его черты стали чёткими, взгляд – пронзительным и спокойным. От него веяло не юношеской бравадой, а непоколебимой силой.

*Броги (англ. brogues) – это обувь с декоративной перфорацией, которая может располагаться вдоль швов, на носках и задниках.

Однако улыбка… Улыбка была той самой. Чуть кривая, заговорщицкая, та, что заставляла когда-то ёкать сердце и краснеть щёки. Она была как пароль в общее прошлое.

Он не просто смотрел на неё с узнаванием. В его взгляде, скользнувшем по её лицу, задержавшемся на испуганных глазах, на простой одежде, читался живой, неподдельный интерес. И что-то ещё. Что-то острое, цепкое. Почти охотничий азарт. Как будто он, уставший от дорогих игрушек, вдруг наткнулся на что-то редкое, подлинное и забытое. На артефакт из той жизни, где чувства ещё что-то значили.

Он разжал ладонь, показав ей собранные остатки жасмина.

– Кажется, это важно? – спросил он, и в его голосе не было снисхождения. Было уважение к её тихой трагедии.

Арина кивнула, не в силах вымолвить ни слова. От одного этого жеста, от того, что он спас не паспорт, а этот жалкий прах её мечты, внутри что-то надломилось, и к горлу снова подступили предательские слёзы. Но теперь это были не только слёзы страха. Это была дикая, иррациональная благодарность. Он поймал то, что ускользало. В буквальном смысле.

***

Максим не дал ей опомниться, не позволил погрузиться обратно в пучину стыда и паники. Пока она ещё стояла, глядя на его ладонь с остатками жасмина, он уже действовал. Он вынул из кармана дорогой, тонкий платок (не бумажную салфетку), аккуратно завернул в него хрупкие лепестки и протянул ей, как дипломат, вручающий важный документ.

– Держи. Теперь в двойной защите, – сказал он, и его голос не допускал возражений. – А теперь – перекур. Вернее, перекур для меня и что-нибудь согревающее для тебя.

Он легко взял её под локоть, не грубо, но властно, и направил к ряду кофеен, минуя очередь на досмотр, как будто так и было задумано. Арина, всё ещё оглушённая, позволила вести себя.

У стойки он не спрашивал: «Что будешь?» Он просто обратился к бариста:

– Мятный чай для дамы, с мёдом, не крепкий. И двойной эспрессо для меня.

Затем повернулся к Арине, и в его глазах мелькнула искорка. – Кофе ты не любила. Говорила, он пахнет горелой правдой. Неужели изменилась?

Она покачала головой, поражённая, что он помнил такую ерунду спустя полтора десятка лет. Он помнил. Он заметил.

Они сели за высокий столик у окна. Максим отхлебнул свой кофе, изучая её поверх чашки. Он не задал ни одного банального вопроса. Вместо этого он констатировал, выстрелил прямо в цель, как снайпер:

– Похоже, ты совершаешь побег. Настоящий, с чемоданом в одну сторону. В моём деле я таких вижу за версту. По глазам. В них есть эта… смесь отчаяния и надежды.

Арина вздрогнула. Он видел её насквозь. Она потянулась к чашке, чтобы спрятать дрожь в руках.

– Я просто летю отдыхать, – слабо попыталась она парировать.

Он усмехнулся, мягко, но неотразимо.

– Отдыхать летят с подругами, с мужьями, с турпакетом «всё включено». А летят в одиночку, с таким взглядом, как у тебя, только по двум причинам. – Он сделал паузу для драматического эффекта. – Либо от чего-то бегут. Либо к кому-то летят. Или, что самое интересное, – и то, и другое одновременно. Так что, Арин? – Он наклонился чуть ближе, понизив голос. – Летишь одна? Смелый поступок. Или… отчаянный? В чём твоя ставка?

Его вопрос был как удар под дых. Точно в самое больное место. Она опустила глаза, не зная, что ответить. И тогда он, будто пожалев её, сменил тактику. Отступил, дал глоток воздуха.

– Ладно, не терзай себя. Я, если честно, сам беглец, – сказал он, откинувшись на спинку стула. Голос его стал приглушённым, усталым. – Лечу отдохнуть от людей, которые видят во мне только сумму на счету. От партнёров, которые улыбаются в лицо, а за спиной точат нож. От этой вечной игры, где любовь – это контракт, а дружба – инвестиция. – Он посмотрел на неё, и в его взгляде вдруг появилась неподдельная горечь. – Мы, кажется, в одной лодке. Только ты, похоже, свою лодку сожгла. А я – просто на время сошёл с яхты.

Он создавал иллюзию общности. «Мы с тобой одной крови». Мы устали, мы ищем убежища, мы бежим от фальши. Его слова находили глухой, болезненный отклик в её душе. Она ведь и правда сожгла свою лодку. И тут, в чистилище аэропорта, он предлагал ей временный причал.

И тогда он запустил своё самое мощное оружие. Машину времени. Его лицо озарила тёплая, ностальгическая улыбка.

– Помнишь, как ты в десятом классе выиграла городскую олимпиаду по литературе? Все думали, это я тебе дал списать, потому что ты сидела за мной. А ты потом вышла к доске получать грамоту, вся красная, и сказала какую-то цитату из Достоевского… Я тогда с ума сходил. От гордости. И от злости, что это не я так могу.

Он говорил об этом с такой лёгкостью, с таким неподдельным теплом, что перед её глазами вставали те самые картинки: запах школьного коридора, волнение, его насмешливый взгляд с последней парты.

– А помнишь, как ты меня на спор обхитрила, что мы не пойдём на ту дурацкую дискотеку, а пойдём в парк на каток? Я был уверен, что выиграл. А ты оказалась хитрее. И когда я это понял, ты так улыбнулась… – Он замолчал, его взгляд стал далёким. – Эта улыбка. Секундная, лукавая, победная. Я за эту улыбку многое бы отдал сейчас. Чтобы увидеть её снова.

Он смотрел на неё, и в его глазах не было лжи. Была тоска по чему-то настоящему, по тому времени, когда чувства были простыми и яркими. И по той девушке, которой она была. Он не просто вспоминал. Он воскрешал её. Ту Арину, которая была смелой, умной, которая могла его обхитрить и заставить сходить с ума. Ту, которую она сама давно похоронила под слоями офисной пыли и тоски. И под этим взглядом, под напором этих тёплых, живых воспоминаний, ей захотелось снова стать ею. Хоть на мгновение.

***

Чай оказался на удивление вкусным и действительно согревающим. Под его воздействием и под гипнотическим напором воспоминаний, напряжение в плечах Арины начало понемногу таять. Она даже позволила себе робкую улыбку, слушая историю о том, как Максим пытался списать у неё контрольную по химии и умудрился перепутать формулы так, что учительница едва не вызвала скорую, думая, что он изобрёл новый вид боевого отравляющего вещества.

Но расслабление было обманчивым. Максим, как искусный шахматист, сделал паузу, давая сопернику почувствовать ложную безопасность, а затем перешёл в новую атаку. Его вопросы сменили тональность. Из тёплых и ностальгических они стали тоньше, острее, опаснее.

– Значит, всё-таки «просто отдохнуть»? – переспросил он, ловко подхватив её раннюю, неловкую фразу. Его взгляд, ещё секунду назад смеющийся, теперь стал изучающим, аналитическим. – Люди, Арин, не бросают работу, квартиру и всю налаженную жизнь в октябре, чтобы махнуть в сезонную Турцию в полном одиночестве «просто так». Так не бывает. – Он отпил кофе, не сводя с неё глаз. – За каждым таким полётом стоит история. Грустная, весёлая, романтичная… Или… – он сделал театральную паузу, – кто-то? Там ждёт?

Вопрос прозвучал как выстрел. Прямо, без предупреждения. Арина вздрогнула, точно её хлестнули по щеке. В глазах её мелькнула паника, которую невозможно было скрыть. Она открыла рот, чтобы что-то сказать – солгать, отшутиться, – но слова застряли в горле комом. Она лишь беспомощно отвела взгляд, чувствуя, как предательский румянец заливает её щёки.

Максим наблюдал за её реакцией секунду-другую. И вдруг его выражение лица смягчилось. Он отвёл взгляд, будто давая ей передышку, будто пожалев, что зашёл слишком далеко.

– Ладно, ладно, не терзайся, – сказал он, и в его голосе снова зазвучали снисходительные, почти отеческие нотки. – Не отвечай. Твои секреты при тебе. – Он положил локти на стол и сложил пальцы домиком. – Просто запомни одну вещь. Прошлое – это не всегда то, от чего бегут. Иногда это единственное, что у тебя есть. То, что может дать опору, когда всё остальное шатается под ногами.

Он произнёс это с такой убеждённостью, словно это была аксиома, выстраданная им лично. И в этот момент его слова нашли в ней отклик. Её настоящее было зыбким и страшным. А прошлое с ним… оно было таким тёплым, таким простым, таким понятным.

Максим выждал паузу, чтобы его слова осели, а затем совершил следующий, кажущийся спонтанным, но на самом деле безупречно выверенный ход. Он достал из внутреннего кармана пиджака не бумажник, а тонкий серебряный портсигар. Открыл его. Там лежало несколько сигарет и… маленькая стопка визиток. Они были необычными – из плотного, чуть шершавого картона, с тиснением, без лишних деталей. Только имя – Максим Волков – и номер телефона. Ни должности, ни названия компании. Номер был российским, но с кодом, обозначающим премиум-линию.

Он извлёк одну визитку, подержал её в пальцах, будто взвешивая, а затем протянул через стол.

– Вот, – сказал он просто. – На всякий непредвиденный случай. Если там, в тепле и пальмах, станет сложно. Или одиноко. Или просто захочется услышать голос соотечественника, который не будет лезть в душу. – Он улыбнулся своей кривой, обезоруживающей улыбкой. – Старые друзья должны выручать. Это неписаное правило. И я свои правила не нарушаю.

Визитка лежала на столе между ними, как пропуск в параллельную реальность. Реальность, где её проблемы могут быть решены одним звонком. Где есть сильное плечо, которое помнит, какой она была в шестнадцать. Где не нужно никому ничего доказывать.

Арина медленно, почти нехотя, взяла прямоугольник картона. Он был тяжёлым, солидным в пальцах. Она не смотрела на номер. Она смотрела на его имя, отлитое в тёмно-сером цвете. Максим Волков. Не «Макс», как тогда, а полное, взрослое имя. Имя человека, который уже не просил. Он предлагал. И в этом предложении, таком галантном на поверхности, уже чувствовалась твёрдая, неумолимая сила. И первый, едва уловимый тревожный звоночек прозвенел где-то на задворках её сознания, но был тут же заглушён волной облегчения от того, что она не одна.

***

Объявили посадку на их рейс. Арина, всё ещё держа в руке ту тяжёлую визитку, судорожно полезла в сумку за посадочным талоном. Её мир, который минуту назад казался таким зыбким, обрёл призрачные, но осязаемые очертания: визитка в одной руке, талон в другой, и этот странный, уверенный человек рядом.

Они направились к гейту. Максим шёл чуть впереди, его осанка, походка – всё говорило о человеке, для которого пространство подстраивается само. Он не пробивался сквозь толпу, толпа расступалась перед ним, уступая дорогу по необъяснимому, животному чутью.

Подойдя к стойке регистрации на выход, Арина протянула свой распечатанный талон с QR-кодом. Смуглый молодой сотрудник авиакомпании считал код, кивнул: «Добро пожаловать на борт, госпожа…» – он посмотрел на экран, – «…Соколова. Проходите».

Арина сделала шаг в сторону, ожидая, что Максим сейчас предъявит свой билет. Но он не спешил. Он стоял, легко облокотившись на стойку, и смотрел куда-то поверх голов стюардесс. В этот момент к ним подошла старшая стюардесса, женщина лет сорока с безупречным макияжем и лёгкой, профессиональной улыбкой. Её взгляд скользнул по Арине и остановился на Максиме. И её улыбка изменилась. Она не стала шире, но в ней появилось что-то – почтение, признание.

Максим едва заметно, почти незаметным движением подбородка, кивнул ей. Не как знакомой, а как подчинённой. Или как очень важному клиенту. Стюардесса ответила почтительным, еле уловимым полупоклоном, больше наклоном головы, и её взгляд на секунду встретился с его. В этой молчаливой сцене, длившейся не более двух секунд, был целый диалог.

Только после этого Максим, не глядя, протянул свою посадочную талон-карту. Не бумажку, а премиальную пластиковую карту бизнес-класса. Стюардесса взяла её, даже не проверяя, и тут же вернула.

– Добро пожаловать на борт, господин Волков. Для вас всё готово.

– Спасибо, Лейла, – кивнул он, называя её по имени.

И только тогда он обернулся к Арине, и на его лице снова расцвела та самая, лёгкая, дружеская улыбка. Он развёл руками в театральном, чуть усталом жесте.

– Ну что, капитулируем перед очевидным? Похоже, судьба сегодня решила не отпускать нас друг от друга. Один рейс. Какие шансы?

Он произнёс это так естественно, с такой лёгкой иронией над «судьбой», что это должно было звучать как милая шутка. Но Арина только что видела этот немой обмен. Она видела, как его простой кивок заставил опытную стюардессу почти склонить голову. В её сознании, уже перегруженном эмоциями, мелькнула холодная, отчётливая мысль: «Случайность? Он мог подстроить и не такое. Он кивнул – и она поклонилась. Что ещё он может подстроить?»

Мысль была неприятной, колючей. Она нарушала романтику «случайной встречи». Она намекала на расчёт, на власть, на деньги, которые могут купить не только виллу, но и место в самолёте рядом с нужным человеком.

Но страх – великий размыватель границ. Волна облегчения от того, что она не одна, что кто-то сильный и знакомый взял на себя хлопоты этой встречи (пусть и подстроенной), оказалась сильнее. Эта мысль, как щепка в бурном потоке, потонула, унесённая чувством безопасности, которое он излучал.

Ей было страшно лететь одной. Страшно встречаться со своей новой жизнью лицом к лицу. А он предлагал отсрочку. Красивую, комфортную, пахнущую дорогим парфюмом и деньгами отсрочку. И кто, в конце концов, мог сказать, что это не судьба? Разве не судьба, что он появился именно тогда, когда она роняла свой паспорт и последнюю надежду в виде засохшего жасмина?

Она выдавила в ответ слабую улыбку.

– Похоже на то, – тихо согласилась она.

– Тогда пойдём, – сказал Максим, снова взяв её под локоть, на этот раз более уверенно, как будто получил негласное право. – Может, ещё успеем выпить по бокалу шампанского до взлёта. Чтобы проводить старую жизнь как положено.

И он повёл её по коридору к самолёту, а Арина шла рядом, чувствуя смесь странного успокоения и смутной, глубокой тревоги, которая теперь тихо пульсировала где-то в основании позвоночника, не заглушаемая больше ни чаем, ни ностальгией, ни его обаянием.

***

Арина ступила на трап, и её охватило двойственное, почти шизофреническое чувство. С одной стороны – панический страх перед будущим, который клокотал в ней с самого утра, будто бы отступил, усмиренный бархатным баритоном Максима и его непоколебимой уверенностью. Он растворил её одиночество в аэропорту, взял под руку и теперь, пропуская вперёд в узком проходе салона, казался не просто случайным спутником, а личным телохранителем от её же собственных мыслей.

Он уже успел, будто невзначай, обронить пару фраз, которые повисли в воздухе между ними, тяжелые и манящие, как спелые фрукты:

– У меня там, кстати, пара вилл простаивает. На первой береговой линии. Надо будет тебе одну показать – вид такой, что дух захватывает.

И, чуть позже, с лёгкой, дружеской ухмылкой:

– Скучать в одиночестве – преступление. Я не допущу. Я в Аланье как рыба в воде, все знаю, везде свои люди.

Эти слова были не предложениями, а констатацией фактов. Он не спрашивал. Он информировал. И в этом был гипнотический покой. От неё больше ничего не требовалось. Ни решений, ни планов. Только согласие плыть по течению, которое он уже настроил в свою пользу.

Арина устроилась у иллюминатора. Максим занял место рядом, откинув спинку с привычной небрежностью человека, летающего чаще, чем ездящего на такси. Двигатели взревели, самолёт рванул с места, и земля за окном поплыла, а затем резко ринулась вниз. Она смотрела, как родной город, вся её прежняя жизнь, съёживалась до размеров игрушечного макета, а потом и вовсе растворилась в серой вате облаков.

Она вырвалась. Факт. Физически. Теперь её тело неслось со скоростью восемьсот километров в час к точке на карте, где её ждал Мехмет. Мехмет с его тихими уроками на рассвете, с его «беспричинностью», с его ожиданием той версии её, которая читала Пастернака у моря. Путь к нему был ясен, как математическая формула: приземлиться, найти его в толпе, утонуть в его объятиях, начать строить хрупкое, невероятное будущее на песке его мира.

Но теперь на этом, казалось бы, прямом пути возникла альтернативная развилка. Она сидела рядом с ней в дорогом пиджаке и пахла древесным парфюмом. Это был путь, который предлагал не будущее. Он предлагал настоящее. Не построенное на мечтах, а готовое, как под ключ. Комфортное. Лёгкое. Понятное. Оно не требовало от неё быть «носительницей рассвета» или ученицей. Оно требовало лишь одного – быть той самой Ариной из прошлого, которую он помнил и, кажется, всё ещё желал. Это был путь назад – к себе, но к той себе, которая уже была, которую не надо было заново открывать и за которую не надо было бороться.

И этот немой выбор, эта внутренняя развилка, начала терзать её уже сейчас, на высоте десяти километров. Страх перед прыжком в неизвестность с Мехметом и сладкое обещание знакомого, безопасного убежища с Максимом. Один путь требовал от неё силы и веры. Другой – лишь пассивного принятия.

Самолёт вышел на курс. Максим заказал у стюардессы виски и, ловя её взгляд, тихо спросил:

– Ну что, как ощущения, беглянка? Земля уходит из-под ног в прямом и переносном смысле?

Арина попыталась улыбнуться, но улыбка получилась кривой.

– Да как-то… не по себе. Всё слишком быстро.

– Самое ценное в жизни и случается быстро, – философски заметил он, сделав глоток. – Главное – вовремя понять, что это оно. И не упустить.

Он говорил абстрактно, но его слова падали точно в почву её смятения. «Упустить» что? Мехмета? Или этот шанс на передышку, на лёгкость, которую он олицетворял?

Она отвернулась к иллюминатору. Внизу простиралась бескрайняя пелена облаков, ослепительно белых под солнцем. Чистый лист. Но куда поставить первую точку? Куда направить перо своей судьбы? К романтичной, но пугающей неизвестности? Или к комфортной, но, возможно, пустой определённости?

Выбор уже витал в салоне, перемешиваясь с запахом кофе и рециркулируемым воздухом. И Арина чувствовала его всем своим существом. Она сбежала от одного рабства. Но не стала ли она добровольной пленницей в новой, только что возникшей клетке – клетке соблазна и ностальгии?

***

Самолёт превратился в интимную капсулу, отрезанную от реальности. Основной свет погас, оставив лишь призрачное сияние индивидуальных ламп, окрашивавших лица в мягкие, сглаживающие тени. Непрерывный, низкий гул двигателей стал белым шумом, заглушавшим любые посторонние мысли. Мягкие пледы, запах подогретой еды и кофе – всё это создавало иллюзию абсолютной приватности и кокона безопасности. Здесь, на высоте десяти километров, не было прошлого и будущего. Был только этот узкий мир из двух кресел.

Арина, откинувшись на спинку, почувствовала, как её нервная дрожь наконец-то начала стихать, сменившись странным, сонливым спокойствием. Шок от встречи с Максимом притупился, уступив место нарастающему, щекотливому смущению и острому интересу. Он был якорем, который не дал ей утонуть в панике ожидания. И теперь, в этой изолированной капсуле, он мастерски, не спеша, начал подтягивать якорную цепь на борт.

***

Стюардесса, элегантная женщина с безупречной улыбкой, наклонилась к ним.

– Что пожелаете из напитков перед ужином?

Максим даже не взглянул на карту.

– Для дамы – брют, пожалуйста, хорошо охлаждённый. А мне – виски. Single malt, если есть «Лафройг», если нет – «Макаллан», лёд отдельно.

Его голос был спокоен, приказ не терпел возражений. Он знал, что хочет, и знал, что это будет. Он повернулся к Арине, и его глаза блеснули в полумраке.

– Чтобы выпить за твой побег. Полагается.

Когда стюардесса вернулась с подносом, её взгляд скользнул по визитной карточке, лежавшей рядом с его бокалом (той самой, «премиум»), и её профессиональная улыбка стала на оттенок теплее, почти личной.

– Ваш виски, господин Волков. И шампанское для вас, мадам.

– Благодарю, Лара, – кивнул Максим, называя её по имени. Он взял бокал, ловко вращая ножку между пальцами. – Как твоя дочь? Переболела, надеюсь, той неприятной простудой?

Стюардесса (Лара) слегка расширила глаза от удивления, что он помнил такую мелочь, и её лицо смягчилось.

– Спасибо, что спросили, господин Волков. Уже почти здорова.

– Отлично. Передай ей от меня пожелание скорейшего выздоровления, – он улыбнулся и, уже обращаясь к Арине на русском, но с лёгкой, игровой интонацией, добавил: – А то эти лондонские дожди – они хуже любой болезни. Не находишь?

Это было маленькое, изящное представление. Длилось оно меньше минуты. Но в нём было всё: власть (он знал её имя и личные детали), влияние (она явно выделяла его среди сотни пассажиров) и лёгкая, мировая светскость (шутка про Лондон). Он одним движением распахнул перед Ариной дверь в свой мир. Мир, где он – свой, где его знают, где он контролирует ситуацию и людей вокруг с непринуждённой лёгкостью.

Арина сидела, держа в руках хрупкий бокал с игристыми пузырьками, и чувствовала себя пассажиром, которому невероятно повезло попасть в первый класс по счастливой случайности. Или не совсем случайности. Он – капитан этого полёта и, кажется, начал прокладывать курс и для её жизни. Контраст между его уверенностью и её собственной, ещё час назад всепоглощающей, потерейнностью был настолько ярок, что почти слепил. Он предлагал не просто компанию. Он предлагал статус, защиту и понимание правил игры, в которой она до сих пор лишь безнадёжно проигрывала.

***

Шампанское мягкой, игристой волной разлилось по её телу, притупив острые углы страха. Виски, который Максим медленно вращал в бокале, золотился в свете лампы, как застывший янтарь. Полумрак салона стирал границы, делая их разговор похожим на исповедь в тёмной комнате, где видно только глаза.

Максим отпил, задержал напиток во рту и поставил бокал на откидной столик. Он откинулся и уставился в чёрное, бездонное окно иллюминатора, где лишь изредка мелькал огонёк далёкого пролетающего самолёта или мерцала одинокая звезда. Маска непринуждённого успеха, которую он носил так уверенно, дала первую, почти незаметную трещину. Не резкую, а усталую.

– Знаешь, что самое большое разочарование? – начал он, и его голос прозвучал глубже, тише, без привычной лёгкой иронии. Он не жаловался. Он констатировал. Просто делился наблюдением, как о погоде. – Когда получаешь всё, о чём в шестнадцать кричали гормоны и зависть. Машины. Квартиры в нужных местах. Этот вот… – он сделал неопределённый жест рукой, будто обводя весь салон бизнес-класса, дорогую рубашку на себе, саму суть своего положения, – …вот это всё. Всю эту мишуру победы.

Он замолчал, глядя в свою собственную тень, отражённую в стекле.

– А потом наступает момент, – продолжил он, почти шёпотом, – когда ты просыпаешься в очередном пятизвёздочном номере и понимаешь: блин, а играл-то я не в ту игру. Всю жизнь. И призы… призы какие-то ненастоящие. Пластиковые. Гремят громко, а внутри – пустота.

Он медленно повернул к ней голову. И в его глазах, которые всегда так уверенно смеялись, не было теперь ни капли позы, ни самолюбования. Только усталая, глубокая пустота. Та пустота, в которой тонула даже его фирменная ирония. Это был взгляд человека, заглянувшего за кулисы собственного успешного спектакля и увидевшего там пыль, паутину и безмолвие.

– Меня окружают люди, которые искренне считают меня счастливчиком, – сказал он, и в его голосе прозвучала не горечь, а какое-то странное, отстранённое недоумение. – И я играю эту роль. Хорошо играю. Но есть один момент, который не отрепетируешь. Иногда я просыпаюсь среди ночи. Не от кошмара. Просто… просыпаюсь. И лежу. И слушаю эту абсолютную тишину в дорогой, идеальной квартире. И мне по-настоящему, до мурашек по коже, страшно. Непонятно. Зачем всё это? Ради чего? Ради того, чтобы слушать эту тишину? И больше ничего.

Он закончил и снова отвел глаза в темноту за окном, как будто стыдясь этой внезапной откровенности.

Это не была попытка вызвать жалость. Это была демонстрация раны. Честной, кровоточащей. И Арина видела её. Она была настоящей. Она узнавала в этой пустоте что-то родственное, только вывернутое наизнанку.

Её тоска была иной. У неё не было ничего из этого «всего». Ни машин, ни квартир в нужных местах, ни этого уверенного статуса. У неё была только серая, беспросветная реальность и смутный, хрупкий смысл в лице Мехмета. Но не было опоры. Не было почвы под ногами, уверенности в завтрашнем дне, этих самых «призов».

А у него… У него была вся опора, которую только можно купить за деньги. Но не было смысла. Он был богатым, успешным, но духовно бездомным. А она – бедной, потерянной, но с билетом в один конец к чему-то, что могло стать её домом.

В этот момент они оказались по разные стороны одной и той же пропасти. Он смотрел на неё со своего берега, заваленного золотыми слитками, но выжженного солнцем одиночества. Она – со своего, болотистого и неуютного, но на котором рос один-единственный, прекрасный и опасный цветок надежды.

И эта зеркальность их тоски создавала между ними незримую, мощную связь. Он понимал её голод по чему-то настоящему. А она вдруг с болезненной ясностью понимала его пресыщение всем искусственным. Он был её антиподом, и в этом было странное, мучительное равенство. Они оба были несчастливы, каждый по-своему. И в этой исповеди на высоте он предложил ей не сочувствие, а соучастие в общей, экзистенциальной боли.

***

Пауза после его слов о ночной тишине повисла в воздухе густым, значимым облаком. Арина не знала, что сказать. Какое утешение можно предложить человеку, у которого есть всё, кроме самого главного? Она молча смотрела на его профиль, освещённый голубоватым светом экрана в спинке кресла.

И тогда он снова заговорил. Его голос стал ещё тише, интимнее, приглушённый гулом самолёта, так что ей пришлось непроизвольно наклониться чуть ближе, чтобы расслышать.

– А потом я вижу тебя, – начал он, медленно поворачивая к ней лицо. Его глаза в полумраке казались тёмными безднами, втягивающими её в себя. – Всю в этой… панике. Глаза, как у загнанного зверька. Роняющую паспорт и эти свои засушенные цветы, как последнюю ниточку. – Он чуть улыбнулся, но в улыбке не было насмешки. Было что-то вроде болезненной нежности. – И ты знаешь, что я подумал в ту секунду?

Он сделал театральную паузу, давая ей напрячься, застыть в ожидании. Она замерла, забыв дышать.

– Я подумал: «Вот она. Настоящая».

Он произнёс это слово с таким весом, с такой убеждённостью, будто выносил вердикт.

– Непричёсанная. Не упакованная в модные бренды до последней нитки. Не играющая в какую-то выгодную роль успешной и независимой. Просто… человек. Который так сильно, так отчаянно чего-то хочет, что ему – страшно. – Он пристально смотрел на неё, и его взгляд, казалось, снимал слой за слоем, обнажая самую суть. – А страх, знаешь… Это самая честная эмоция на свете. Его не подделать. Не купить. Не сыграть. Он либо есть, либо его нет. И у тебя он был. Настоящий. Я это увидел.

Его слова били точно в цель, в самое сердце её сегодняшнего унижения и слабости. Но он переворачивал всё с ног на голову. То, что было для неё признаком поражения – паника, растерянность – в его устах становилось знаком подлинности, честности, которых так не хватало в его мире.

– Ты для меня… – он искал слова, глядя куда-то поверх её головы, будто вглядываясь в призрак. – Ты как распахнутое окно. В тот самый мир, который я похоронил под тоннами бумаг и нулей на счету. Где чувства были не бизнес-активом, который можно оценить и продать. А просто… жизнью. Горит – и всё тут. Где можно было сходить с ума и не спать ночами из-за того, что какая-то девчонка с умными глазами посмотрела на тебя на перемене и не улыбнулась.

Он наконец перевёл взгляд прямо на неё, и в его глазах было столько ностальгической боли и странного восхищения, что у неё перехватило дыхание.

– Ты – то самое светлое, что я, чёрт возьми, забыл. О чём даже вспоминать разучился. И, кажется, потерял. А ты просто… взяла и материализовалась. Вся в этом своём незащищённом, честном страхе.

В этот момент он не просто говорил комплимент. Он совершал акт переписывания её самоощущения.

Мехмет видел в ней загадочный текст, сложный культурный феномен, «носительницу рассвета». С ним она должна была быть мудрой, глубокой, немного недоступной музой. Это было божественно, но это была роль.

Максим же видел в ней нечто прямо противоположное. Живого, дышащего, эмоционального человека. Не феномен, а всплеск. Не текст, а крик. Он ценил не её глубину, а её поверхность – ту самую, уязвимую, трепещущую, испуганную. Ту, что была здесь и сейчас. Ей не нужно было притворяться или стараться. Ей нужно было просто быть – той самой испуганной Ариной в аэропорту. И это было её самое естественное состояние.

Это было невероятно лестно. Потому что это было так чертовски просто. Не нужно было тянуться, казаться, соответствовать. Он принимал её в самом разобранном, самом невыгодном виде и называл это «настоящим». И в этом «настоящем» было столько тепла и понимания, что ей захотелось остаться в нём навсегда, забыв про все высокие материи и поэтические рассветы.

***

Шампаншеское давно закончилось, но его тёплый, игристый след остался. Он смешался с магией его слов, с тем, как он смотрел на неё – не сводя глаз, будто она была единственным источником света в этой кабине, полной спящих теней.

И под этим пристальным, восхищённым взглядом, под его мягким, но безраздельным вниманием, с Ариной начала происходить медленная, почти химическая реакция. Метаморфоза.

Она сама не заметила, как её плечи, всё утро сведённые в напряжённый комок ушей, расправились. Спина, привыкшая сутулиться за офисным столом, нашла опору в мягком кресле, выпрямившись. Голос, который ещё пару часов назад срывался на фальцет от волнения, потерял дрожь, обрёл низкие, бархатные нотки, о которых она и не подозревала.

Он рассказывал какую-то историю про дурацкую, почти анекдотичную сделку. Как его партнёры-греки чуть не втюхали ему «перспективный островок» у побережья, который на поверку оказался голой, непригодной для жизни скалой, которая на три часа в день полностью уходила под воду.

– …и представь, эти гениталии с серьёзными лицами показывали мне фотографии «райского уголка», сделанные, блин, в те три часа, когда скалу не видно! – смеясь, закончил он, отхлёбывая виски.

И Арина рассмеялась. Не сдержанно, не прикрывая рот ладонью. Свободно, громко, от души. Её смех, звонкий и чистый, прозвучал в полупустом салоне, и несколько пассажиров обернулись. Но ей было всё равно. Смех вырывался из самой глубины, смывая остатки скованности. Она смеялась над абсурдом, над его самоиронией, над этой картинкой – могучий Максим, стоящий по колено в воде на своей «островной» собственности.

В этот момент, в этом пузыре смеха и взаимопонимания, она забыла. Забыла, что в её телефоне лежит билет в один конец, купленный ради другого мужчины. Забыла про чемодан, внизу, в багажном отсеке, набитый не столько вещами, сколько её страхами и тоской. Забыла про свою миссию, про свою роль «носительницы рассвета», про все те сложные чувства, что требовали от неё глубины и силы.

Она просто была. Здесь и сейчас. Женщиной в удобных джинсах и простом свитере, с бокалом в руке, с разгорячёнными от смеха щеками. Женщиной, с которой откровенничает, которой восхищается и с которой флиртует красивый, успешный, интересный мужчина. Не абстрактный турок-интеллектуал из сновидений, а плоть от плоти её мира. Человек из её прошлого, который знал её, когда она была другой.

И эта другая, та самая Арина – лёгкая, смешливая, немного дерзкая, за которой когда-то вздыхал самый крутой парень школы – вдруг ожила. Вздохнула полной грудью и выпрямилась во весь рост где-то внутри неё. Она не беглянка. Не жертва обстоятельств. Не сложный текст для расшифровки. Она – желанная. Это чувствовалось в каждом его взгляде, в каждом повороте его тела к ней, в том, как он ловил каждое её слово. Она была беззаботной, потому что все заботы – где жить, что делать, как быть – он, казалось, брал на себя одним лишь своим присутствием и намёками на виллы и связи.

Это было опасно. Это перерождение было сладким, головокружительным ядом. Оно стирало все причины, по которым она летела в эту сторону. Оно предлагало ей не будущее, которое надо строить, а готовое, тёплое, знакомое настоящее. И в этом настоящем ей было так легко дышать, что она боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий, прекрасный миг.

***

Они болтали ещё около часа. Максим рассказывал забавные случаи из своей бурной молодости, смешивая ностальгию с самоиронией, и Арина ловила себя на том, что ловит каждое его слово, каждую улыбку. В салоне приглушили свет ещё сильнее, настало время ночного перелёта. Она чувствовала приятную усталость, разлитую по телу теплоту и странное, забытое чувство – она была интересна. Не как объект изучения, а как живой человек.

И тут самолёт дёрнуло. Сначала лёгкая, едва заметная вибрация, будто гигантская машина проехала по гравийной дороге. Арина машинально схватилась за подлокотник. Потом – второй толчок, сильнее. Сверху посыпались тревожные щелчки – пассажиры застёгивали ремни. Из динамиков прозвучал спокойный, но чёткий голос командира: «Дамы и господа, мы проходим зону небольшой турбулентности. Пожалуйста, вернитесь на свои места и пристегните ремни».

Самолёт снова качнуло, на этот раз с креном. Арина инстинктивно вжалась в кресло, её пальцы вцепились в пластик подлокотника так, что побелели костяшки. Панический, детский страх высоты и падения, который она успела забыть за время разговора, накрыл её с новой силой. В глазах мелькнула дикая, иррациональная картина – её чемодан, падающий в черноту, её несбывшаяся мечта, разбивающаяся вдребезги…

И в этот момент его рука – большая, тёплая, с тонкими золотыми часами на запястье – легла поверх её сжатой в кулак ладони. Не хватая, не сжимая. Просто накрыла. Уверенным, спокойным, тяжёлым прикосновением. Тепло от его кожи мгновенно просочилось сквозь её холод.

– Не бойся, – сказал он. Его голос был тихим, ровным, абсолютно спокойным посреди этого крена и гула. – Я же с тобой.

Это была не просто фраза утешения. Она прозвучала как обещание. Обещание, выходившее далеко за рамки этого конкретного рейса, этой зоны турбулентности. «Я с тобой» означало «я здесь», «я сильнее этого», «я не дам тебе упасть». В его голосе не было ни тени собственного страха. Только полная, непоколебимая уверенность, которой он, как щитом, прикрыл её внезапную слабость.

Он не убрал руку. Даже когда самолёт выровнялся и вибрация стихла, его ладонь продолжала лежать на её руке, тяжёлая и реальная. И она – она не отдернула свою. Не смогла. Не захотела. Это прикосновение было якорем. Оно пригвождало её к моменту, к этому креслу, к его присутствию. В нём было больше безопасности, чем во всех ремнях и инструкциях по эксплуатации.

Это было молчаливое соглашение. Немой договор на новый, гораздо более глубокий уровень близости. Он перешагнул границу дружеской беседы одним жестом. Он предложил не просто ностальгию по общему прошлому. Не просто дружбу «старых товарищей». Он предложил защиту. Физическую, эмоциональную, тотальную. То, в чём она отчаянно, до дрожи в коленях, нуждалась с той самой минуты, как переступила порог аэропорта. Да что там аэропорта – с той минуты, как приняла решение уволиться и улететь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.