Алина Медведева
ЗАВТРАК С ДЕФЕКТОЛОГОМ

Вместо предисловия

Печенье

У меня в кабинете всегда лежит печенье.

Обычное, квадратное, с зубчиками по краям. «Юбилейное», если кому-то важно название. Я покупаю его раз в две недели в «Пятёрочке» у дома и кладу в верхний ящик стола.

За десять лет это печенье стало главным диагностическим инструментом.

Я не шучу.

По тому, как ребёнок тянется к печенью, можно понять всё. Смотрит или не смотрит. Берёт сам или ждёт, чтобы вложили в ладонь. Нюхает. Кладёт в рот целиком или откусывает по миллиметру. Терпит, если печенье сломалось, или требует целое.

Про родителей – отдельная история. Мама, которая говорит «он такое не ест», хотя ребёнок уже тянется. Папа, который прячет упаковку в рюкзак, чтобы «дома доесть». Бабушка, которая приносит своё печенье, потому что «у них там пальмовое масло».

Печенье не врёт.

Я помню мальчика, который ненавидел всё. Занятия, карточки, чужих людей, этот кабинет, меня. Единственное, что он соглашался делать, – сидеть под столом и раскачиваться. Мать сидела рядом на корточках и говорила: «Ну давай, ну пожалуйста, ну съешь хоть кусочек».

Однажды я положила на пол печенье. Просто положила. Не протянула, не предложила, не сказала «смотри, какое вкусное».

Он смотрел на него двадцать минут. Я сидела в кресле и делала вид, что проверяю почту. Мать замерла и не дышала.

На двадцать первой минуте он вылез из-под стола, взял печенье и съел.

Через три месяца он протянул мне карточку с этим печеньем. В первый раз сам.

Это не заняло полгода. Это заняло три месяца и одну упаковку «Юбилейного».

Я не знаю, заговорил ли он потом. Я ушла из того центра, а они переехали в другой город. Но я часто вспоминаю его лицо в тот момент, когда он брал печенье.

Он не улыбался. Он просто сделал выбор.

Это было громче любой речи.

В этой книге не будет инструкций.

Не будет пошаговых протоколов и списков «что делать, если». Я уже написала одну научную статью, и её вполне достаточно, чтобы подтвердить квалификацию.

Здесь будут истории.

Про детей, которые не говорили, но научились объяснять. Про родителей, которые боялись карточек, а потом клеили их на холодильник. Про меня и мои ошибки, которых за десять лет накопилось ровно на десять лет.

И про печенье. Куда же без него.

Если вы открыли эту книгу и думаете: «Господи, ещё один специалист будет учить меня жить», – выдыхайте.

Я не буду.

Я просто налью чай.

Печенье – в верхнем ящике стола.

Суп

Я ненавижу суп.

Не в смысле «не люблю есть». В смысле – как специалист. Потому что суп – это самое страшное, что может случиться с ребёнком с сенсорными проблемами в первой половине дня.

Представьте, что вы – это вы, но у вас во рту в десять раз больше нервных окончаний, чем должно быть. И кто-то пытается засунуть туда ложку с горячей жидкостью, в которой плавают кусочки. Кусочки разной формы. Разной температуры. Разной степени «хлюпкости».

Для вас это суп.

Для ребёнка с РАС – пытка, которую придумали специально.

Я долго не понимала, почему один мальчик, назовём его Дима, орал каждый раз, когда мама доставала тарелку. Я думала: ну суп же, все едят суп, что не так.

А потом я попросила маму принести суп на занятие. Просто поставить перед нами и ничего не делать.

Дима смотрел на тарелку так, как я смотрю на бумаги из налоговой. С ужасом и обречённостью.

Я взяла ложку. Он дёрнулся.

Я поднесла ложку к его рту. Он зажмурился и сжал зубы так, что, кажется, скрипела эмаль.

Я убрала ложку.

Мы сидели так минут десять. Я, Дима, тарелка супа и полная тишина.

Потом я взяла его руку в свою и медленно, очень медленно опустила его палец в суп. Просто коснуться. Не есть. Просто почувствовать.

Дима отдёрнул руку. Посмотрел на меня с таким выражением, будто я предложила ему сунуть палец в розетку.

Потом снова посмотрел на тарелку.

И сам – сам! – ткнул пальцем в суп. Быстро, как будто крадёт.

И замер.

Я не дышала.

Он посмотрел на мокрый палец. Лизнул.

И… улыбнулся.

Через полгода он ел суп ложкой. Через год – просил добавки.

Но тот момент, когда он сам, без принуждения, ткнул пальцем в тарелку – это был момент, когда суп перестал быть врагом.

Иногда, чтобы научить есть, надо разрешить не есть.

Иногда, чтобы войти в контакт, надо выйти из инструкции.

Суп – это не про еду. Суп – это про доверие.

И да, я до сих пор не люблю суп.

Честно. Если у меня есть выбор между тарелкой щей и бутербродом – я выберу бутерброд. И не потому, что я плохой дефектолог, а потому что у каждого есть право на маленькие странности.

Просто теперь, когда я отодвигаю тарелку с супом в сторону, я думаю о Диме.

И улыбаюсь.

Яблоко

У неё были длинные, очень красивые волосы. Мама заплетала их каждое утро в тугую косу, перевязывала белой резинкой, и коса лежала на спине, как знак того, что всё будет хорошо.

Девочку звали Алиса. Ей было пять, она не говорила, почти не смотрела в глаза и очень любила яблоки. Только зелёные. Только твёрдые. Только порезанные дольками, но не тонко, а чтобы можно было взять в руку.

Я работала с Алисой третий месяц. Всё шло ровно. Без взлётов, но и без падений. Мы сидели за столом, я протягивала карточку с яблоком, она протягивала руку. Иногда смотрела на меня. Иногда нет. Но обмен происходил.

В тот день я порезала яблоко неправильно.

Я даже не вспомню сейчас, что именно сделала не так. Может, слишком тонко. Может, кусочки были неровные. Может, просто попалось не то яблоко – рыхлое, не её сорт.

Я положила дольку на тарелку.

Алиса взяла её. Посмотрела. Положила обратно.

Я протянула карточку снова. Она отодвинула мою руку.

Я сказала: «Алиса, хочешь яблоко? Покажи карточку».

Она посмотрела на меня.

Потом на яблоко.

Потом встала, подошла сзади, вцепилась зубами в мою руку и прокусила кожу до крови.

Не сильно, но до крови.

Я зашипела от неожиданности. Мама подскочила, начала кричать:

– Алиса, что ты делаешь? Как тебе не стыдно? Извинись сейчас же!

Алиса стояла и молчала.

Я смотрела на свою руку, на кровь, на Алису, на маму и думала только одно: «Что я пропустила?»

Потому что дети не кусаются просто так. Они кусаются, когда у них кончились слова. Или когда слов никогда и не было.

Я попросила маму выйти в коридор. Посидеть пять минут, выпить воды.

Мы остались вдвоём. Я, Алиса и неправильно порезанное яблоко.

Я села на пол. Не за стол, а на пол, как она любила.

Алиса стояла у окна и смотрела в стекло.

Я взяла дольку яблока. Надкусила сама. Громко, хрустко.

Она обернулась.

Я взяла другую дольку и протянула ей. Не на тарелке, не через карточку, просто в руке.

Она подошла. Взяла. Съела.

Потом подошла ещё ближе и положила голову мне на плечо.

Мы сидели так минут десять. Я, Алиса, яблоко и тишина.

Когда мама заглянула в кабинет, она замерла на пороге. Потом заплакала.

– Она никогда ни к кому так не прижимается, – сказала мама.

Я кивнула.

Я всё ещё не знала, что пропустила. Но уже начала догадываться.

Я пропустила момент, когда ребёнку стало больно от того, что мир устроен не так, как надо. Когда единственный понятный язык – яблоко – вдруг сломался. И сказать об этом было нечем.

Алиса не хотела меня укусить.

Она хотела сказать: «Ты меня не слышишь».

Просто у неё не было других слов.

Чай без сахара

Она приходила всегда с одним и тем же термосом. Старый такой, советский ещё, в цветочек, с отколотой эмалью у горлышка. Я такие в детстве видела, у бабушки.

В термосе был чай. Чёрный, крепкий, без сахара.

– Он пьёт только мой чай, – говорила мама, ставя термос на край стола. – Из других кружек не будет. И если сахар – вообще не притронется.

Я кивала. За десять лет я наслушалась таких «только»:

– Только синюю тарелку.

– Только с мамой.

– Только если свет выключить.

– Только когда сам захочет.

«Только» в нашей профессии – это не каприз. Это карта местности. Если ребёнок говорит (или показывает), что ему нужно что-то одно, – значит, остальное для него пока – тёмный лес. И лезть туда без подготовки нельзя.

Мальчика звали Степан. Пять лет, РАС, без речи, но с очень внятной системой предпочтений. Синяя тарелка, чай мамы, никаких сюрпризов.

Первые две недели я просто пила с ним чай.

Да, именно так. Я наливала себе обычный чай из пакетика, мама наливала ему из термоса, мы садились за стол и молча пили. Иногда я что-то говорила. Иногда просто смотрела в окно. Степан держал кружку двумя руками, грел ладони и смотрел в одну точку.

Никаких карточек. Никаких заданий. Просто чай.

На третьей неделе он сам протянул мне пустую кружку.

Я замерла.

– Налить? – спросила я.

Он не ответил. Но кружку не убрал.

Я налила ему чай. Из его термоса. В его кружку.

Он взял, отпил и поставил обратно на стол.

Всё.

Мама, которая всё это время сидела в углу и делала вид, что читает книгу, закрыла лицо руками.

– Он первый раз что-то попросил у чужого человека, – сказала она шёпотом.

Я кивнула.

Это не было победой в привычном смысле. Никто не заговорил, не начал обмениваться карточками, не посмотрел в глаза. Просто ребёнок протянул кружку.

Но для меня это было важнее любого «первого слова».

Потому что сначала надо, чтобы тебе налили чай. Потом уже можно и поговорить.

Через полгода Степан сам наливал себе чай. Из маленького чайника, который мы специально купили. Без сахара, конечно. И только в свою кружку.

А ещё через год он впервые сказал «дай», глядя на термос.

Но тот первый раз, когда он просто протянул пустую кружку, я запомнила навсегда.

Иногда нам кажется, что мы учим детей говорить. А на самом деле мы учим их доверять. Сначала – чаю. Потом – тому, кто наливает.

И да, я до сих пор не знаю, что было в том термосе. Может, правда особенный чай. А может, просто мамино тепло, которое можно было взять с собой и не бояться, что оно закончится.

Папа

Он вошёл в кабинет с таким видом, будто его сюда привели силой. Руки в карманах, взгляд в пол, челюсть сжата. За ним, как буксир за ледоколом, плыла жена с мальчиком лет четырёх.

– Садитесь, – сказала я как можно мягче.

Он сел. На самый край стула. Чтобы сразу было понятно: он здесь случайно, он здесь ненадолго, он здесь только потому, что «жена настояла».

Я таких пап видела сотни. Они бывают двух типов: те, кто всё время снимает на телефон («а покажите, как вы делаете, я потом дома повторю»), и те, кто сидит с каменным лицом и молчит весь приём.

Этот был из вторых.

Я рассказывала про PECS. Про карточки, про обмен, про то, как это помогает запустить коммуникацию даже у неговорящих детей. Жена кивала, записывала, задавала вопросы. Он смотрел в окно.

Потом я протянула карточку с печеньем.

– Вот, смотрите. Ребёнок протягивает карточку – получает желаемое.

Он вдруг ожил.

– То есть вы хотите сказать, что мой сын будет как собачка? Носить вам карточку, чтобы получить кусочек? – голос жёсткий, почти агрессивный.

Жена побледнела.

Я выдохнула.

– Нет, – сказала я спокойно. – Я хочу сказать, что ваш сын сейчас не может попросить то, что хочет. Совсем. Ни словом, ни жестом, ни взглядом. Он может только плакать или биться головой, когда ему что-то нужно. А это больно. Ему больно. Вам больно. Мы предлагаем ему мостик. Карточка – это не награда. Это язык.

Он посмотрел на меня. Впервые за весь час – прямо, в глаза.

– Язык, – повторил он медленно.

– Да. Который он выучит за несколько недель. А потом, возможно, заговорит сам. Потому что поймёт: общаться можно, общаться не больно, общаться – это про то, чтобы тебя услышали.

Он кивнул. Один раз. И снова уставился в окно.

Мы закончили приём. Жена забрала памятку, расписалась в документах, улыбнулась на прощание. Он вышел первым, не попрощавшись.

Через месяц мне пришло сообщение в WhatsApp.

Фото. Мальчик сидит на кухне, перед ним на столе – карточка с печеньем. А рядом – настоящая пачка печенья, раскрытая. И рука папы, которая держит телефон.

Подпись: «Извините. Работает».

Я смотрела на это фото и улыбалась.

Потому что за этим «извините» стояло столько всего. Признание, что был неправ. Благодарность, которую трудно сказать вслух. И главное – принятие.

Не метода. Не карточек. А самого мальчика. Такого, какой есть.

С языком, который у него пока один. Но это не навсегда.

Я иногда вспоминаю этого папу. Интересно, сказал ли он уже сыну, что гордится им. Не за карточку, а просто так.

Надеюсь, что да.

Мужчины редко говорят это вслух. Но они умеют признавать ошибки. Даже если на это уходит месяц.

Мама, которая не спит

Я узнаю её ещё в коридоре.

По походке. По тому, как она держит спину – слишком прямо, слишком ровно, как будто если расслабится, то упадёт. По голосу – тихому, спокойному, без интонаций, потому что интонации требуют сил, а силы кончились года два назад.

У неё под глазами – синева. Не косметическая, не модный смоки-айс, а настоящая, въевшаяся, как след от удара.

Она садится на стул в приёмной, ставит сумку на колени и смотрит в одну точку. В сумке – сменка, вода, салфетки, две игрушки на всякий случай, паспорт, полис, тетрадь с записями, яблоко, порезанное дольками, потому что «целое он не ест», и надежда. Много надежды. Тяжёлой, как бетонная плита.

Когда я выхожу за ребёнком, она вскакивает раньше, чем я успеваю открыть дверь.

– Можно я тут посижу? Я тихо. Я ничего.

Я киваю. Она садится обратно.

На самом деле ей нельзя сидеть в коридоре. По правилам – родители ждут в холле, там чай, журналы, другие мамы. Но я знаю: если она сейчас уйдёт в холл, ей придётся разговаривать. Спрашивать «а у вас как», отвечать «а у нас никак», улыбаться, кивать, делать вид, что всё нормально.

А она не может делать вид. Сегодня особенно.

Потому что сегодня ночью он опять не спал. И она не спала. И муж не спал. И соседи стучали по батарее.

Потому что завтра нужно нести в сад справки, а в поликлинике запись через две недели.

Потому что вчера свекровь сказала: «Ты просто мало с ним занимаешься, вот если бы я растила, он бы уже давно говорил».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.