Танец со льдом: Крылья для двоих

Пролог

Где-то глубоко под землёй, в сердцевине скал, спало древнее существо. Оно не имело имени, но люди называли его Хранителем. Оно чувствовало всё, что происходило в горах ‒ каждый камень, каждую трещину, каждую каплю воды. И оно чувствовало боль.

На поверхности творилось что-то страшное. Люди в железных одеждах жгли землю, выкачивали из неё силу, оставляли после себя пустоту. Хранитель просыпался ‒ медленно, нехотя, но боль была слишком сильной.

‒ Они не остановятся, ‒ прошептал он, и голос его прокатился по подземным пещерам. ‒ Пока не уничтожат всё живое.

Он потянулся мыслью к тем, кто ещё мог слышать. К драконам, что прятались в горах. К оборотням, что бежали от железных людей. И к одной маленькой девочке, что жила в деревне у подножия скал.

‒ Дитя Тишины, ‒ позвал он. ‒ Ты ещё не знаешь, но ты нужна.

Девочке снился сон. Странный, тревожный, полный огня и льда. Она проснулась в холодном поту и долго смотрела в темноту, не понимая, что это было.

А Хранитель снова погрузился в дремоту, оставив семя надежды в её сердце.

Глава 1

Кровь на моих пальцах засохла тёмно-бурой коркой. Я снова и снова терла их пучком сухой полыни, но коричневые разводы под ногтями никуда не девались. Как и память.

Старый Матвей лежал на топчане, и его прерывистое дыхание было единственным звуком в целительском доме. Белая Тень забрала у него не только ногу, но и желание жить. Он не говорил нам ни слова уже третью неделю. Только смотрел в потолок, словно сквозь него видел то, что нам было не дано.

Вчера, когда я меняла ему повязки, он вдруг схватил меня за руку. Пальцы у него были холодные и цепкие, как птичьи лапы. Я замерла, думая, ‒ неужели поправляется? Но он лишь сжал мою ладонь и прошептал одно слово: «Тень». Потом отпустил и снова уставился в пустоту. Тётя Зоря сказала, что это бред. Такое бывает, если человек не может справиться с кошмаром и видит его наяву.

‒ Элира, иди домой. Я посижу с ним до рассвета.

Я вздрогнула, не заметив, как вошла тётя Зоря. Её лицо, испещрённое морщинами, как карта наших гор, было усталым.

‒ Он сегодня хоть что-нибудь…?

‒ Нет, дитя. Ничего. ‒ Она положила руку мне на плечо. ‒ Ты не вини себя. Ты сделала всё, что могла. Больше, чем кто-либо другой.

Она всегда так говорит. С тех пор как бабушка умерла, тётя Зоря стала для нас всех и бабушкой, и целительницей, и утешительницей. Интересно, кто утешает её саму?

Но все же, для меня ее слова были ложью. Я не смогла сделать главного ‒ я даже не успела добежать до них, до того места на старой лесной тропе, где Матвей нашел его. Вернее, где Белая Тень нашла Матвея. Я застала только последствия. Тишину, пронизанную болью. И тот звук… тот низкий, уходящий под землю гул, что заставил мое сердце сжаться.

Я вышла на улицу, глотнув прохладного вечернего воздуха. Деревня уже погружалась в сумерки. Из труб вился дымок, пахло хлебом и дымом. Обычная жизнь. Та, что была до того дня.

Из трубы нашего дома тоже идёт дым ‒ значит, мама уже поставила ужин. Интересно, что сегодня? Вчера был суп с грибами, позавчера ‒ тушёная репа с луком.

Вон там, за околицей, Риан гонит овец домой. Я даже слышу его посвист. А у колодца ‒ женщины, они всегда собираются перед закатом поболтать. Смеются. Живут.

Мой взгляд снова ускользнул к горам. Они стояли тёмно-лиловые на фоне алеющего неба. Тихие. Спокойные. Но я знала ‒ это обман. Горы больше не были нашим домом. Они стали стеной, за которой таилось нечто. Нечто, что однажды может прийти снова и разрушить наш хрупкий мир. Хотя может, это уже случилось, но я просто не замечаю.

‒ Элира! ‒ Младшая сестрёнка, Лина, подбежала ко мне, запыхавшись. Её косички растрепались, на щеке ‒ грязное пятно. Наверное, опять лазила в курятник. ‒ Мама говорит, чтобы ты шла ужинать. И… ‒ она понизила голос до шёпота, ‒ старейшины опять собрались у нас. Все такие серьёзные. Отец даже брови нахмурил, как когда дядя Кузьма самогон гнать пытался.

Я фыркнула, несмотря на тяжесть на душе. Лина умела разрядить обстановку даже в самый мрачный момент.

‒ А ты подслушивала? ‒ шёпотом спросила я, беря её за руку.

‒ Немножко, ‒ честно призналась она. ‒ Говорят про какую-то тень. И про то, что охотники могли бы помочь. Только никто не хочет их звать.

Я почувствовала, как в животе всё сжалось. Старейшины. Значит, снова речь о Белой Тени. О том, кто живёт в Высоких Скалах. О Драконе.

‒ Пошли, ‒ сказала я, и мы двинулись к дому.

Рука Лины в моей ‒ маленькая, тёплая, доверчивая. Ей всего восемь. Она ещё не понимает, что такое настоящий страх. Не знает, что иногда за горами прячется не просто опасность, а нечто, что может перевернуть всю жизнь. Я должна её защитить. Мы все должны.

Но прежде чем зайти в дом, я бросила последний взгляд на темнеющий хребет. Где-то там, в самых неприступных скалах, жил Он ‒ древний горный дух, Хранитель. Мы с детства приносили ему дары на границе леса, чтобы он защищал долину. А теперь в наших горах появилась Белая Тень ‒ стремительная и безжалостная. И старейшины шушукались, что даже Хранитель бессилен против этого нового ужаса.

Интересно, что бы сказала бабушка, если бы была жива? Она всегда учила меня: «Не бойся того, что не понимаешь, дитя. Бойся того, что даже не пытаешься понять». Может быть, она права. Может быть, за этой Тенью стоит не просто зверь, а что-то другое. Что-то, что тоже боится.

Я еще не знала, что скоро мне предстоит столкнуться с обоими. И что один из них окажется не тем, кого мы должны бояться, а другой ‒ не тем, кого мы так отчаянно пытались поблагодарить.

Глава 2

Ужин прошел в гнетущей тишине. Даже Лина, обычно болтливая, сидела, уткнувшись в тарелку. Она ковыряла ложкой картошку, поглядывая пустое место отца, который сегодня не сидел там с каменным лицом.

Отец всегда был старостой, сколько я себя помню. Люди приходят к нему с любыми проблемами ‒ от сломанного плуга до споров о земле. Он выслушивает всех, никого не перебивая, а потом находит решение. Иногда жёсткое, иногда несправедливое, но всегда такое, чтобы деревня выжила. Только вот как найти решение для того, чего никто не понимает?

Мама разливала суп, и я заметила, как дрожат её руки. Она старалась не смотреть в сторону горницы, откуда доносились приглушённые голоса. Но я ловила каждое слово.

‒ …нельзя больше ждать! ‒ долетал обрывок фразы дяди Мирона, нашего соседа и старейшины. ‒ Каждую ночь он становится смелее! Вчера опять следы у верхнего пастбища видели!

‒ А если это не он? ‒ голос отца звучал устало, но в нём чувствовалась та самая сталь, которая заставляла людей слушаться. ‒ Мы же не знаем наверняка. Ты сам говорил, следы могли оставить волки.

‒ Волки, говоришь? ‒ рявкнул Мирон. ‒ А Матвей? Его тоже волки покалечили?

Тишина. Даже сквозь дверь я чувствовала, как повисло напряжение. Отец не любит, когда ему перечат на совете, но Мирон всегда был самым горластым. И самым напуганным.

‒ Мы не знаем, что там случилось на самом деле, ‒ голос отца стал твёрже. ‒ Матвей молчит. А гадать и сеять панику я не позволю. Ещё неделю назад вы все кричали, что это просто медведь. Теперь уже дракон. Завтра что придумаете?

‒ А если это действительно Оскверненный? ‒ вступил кто-то другой, кажется, тётка Агата. ‒ Слыхала я про таких. Говорят, от них никакого спасения, только если…

‒ Если что?

‒ Если охотников позвать.

Мама вздрогнула и уронила ложку. Металл звякнул о деревянный пол, и этот звук показался оглушительным в нашей тишине. Лина подскочила, чтобы поднять, но мама жестом остановила её. Сама нагнулась, и я увидела, как у неё дрожит спина.

«Она боится», ‒ поняла я. ‒ «Боится не только за деревню, но и за нас. За отца, потому что он тот, кто примет решение. За меня, потому что я каждый день хожу к Матвею. За Лину, потому что она ещё маленькая».

‒ Ешьте, ‒ тихо сказала мама, снова садясь за стол. Её голос звучал ровно, но я-то знала эту интонацию. Так она говорит, когда пытается скрыть слёзы.

Я протянула руку и накрыла её ладонь своей. Мама улыбнулась ‒ криво, через силу ‒ и кивнула. Мол, всё хорошо. Но мы обе знали, что это неправда.

Помыв посуду, я поднялась в свою комнату под самой крышей. Отсюда, из маленького окошка, был виден весь хребет, черный на фоне звездного неба.

Это моё любимое место. Когда я была маленькой, я забиралась сюда с бабушкиной старой подушкой и смотрела на звёзды. Иногда ко мне приходил отец, садился рядом, обнимал за плечи и рассказывал истории про горы. Про то, как его дед встречал в ущельях духов, которые помогали заблудившимся путникам. Тогда я верила в эти сказки. Теперь не знаю, во что верить.

Я прислушалась к ночи. Ничего, кроме привычного шепота ветра в елях и далёкого лая собак. Никакого гула. Лишь тишина, которая пугала больше любого звука.

И тут дверь в горницу распахнулась. Я прильнула к щели в полу, через неё было видно часть коридора внизу. Старейшины выходили, их лица были каменными. Дядя Мирон ‒ красный, злой, что-то бормочущий себе под нос. Тётка Агата ‒ бледная, крепко сжимающая платок в руках. Другие ‒ кто угрюмо, кто испуганно.

Последним вышел отец. Он не смотрел ни на кого, прошел к выходу и вышел во двор. Я знала это выражение ‒ он принимал решение, которое ему не нравилось. Так он смотрел три года назад, когда пришлось зарезать нашу старую корову, потому что она сломала ногу. Тогда он полночи просидел на крыльце, глядя в никуда. А наутро пошёл и сделал то, что должен был. Такой уж он.

‒ Что решили? ‒ спустившись, тихо спросила я у матери.

Она лишь покачала головой, собирая со стола хлебные крошки. Но по тому, как дрожали ее пальцы, я всё поняла. Они не нашли выхода. Как и три недели назад. Как и всегда, когда страх сильнее разума.

‒ Отец против того, чтобы звать охотников, ‒ тихо сказала мама. ‒ Говорит, справимся сами. Но остальные… они боятся. И Мирон сегодня чуть ли не кричал, что если отец не согласится, они соберут другой совет. Без него.

У меня перехватило дыхание. Другой совет ‒ значит, сместить отца с должности старосты. Для него это было бы хуже смерти. Он всю жизнь посвятил деревне.

‒ И что он решил?

Мама посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом.

‒ Он ещё не решил. Но, кажется, выбора ему не оставляют. Ложись спать, Элира, ‒ тихо сказала мама. ‒ Завтра будет тяжёлый день.

‒ А что завтра?

Она не ответила. Только подошла и обняла меня ‒ крепко, как в детстве, когда я просыпалась от ночных кошмаров.

‒ Что бы ни случилось, помни: мы тебя любим, ‒ прошептала она мне в волосы. ‒ И гордимся тобой.

От этих слов у меня похолодело внутри. Мама никогда не говорила так просто так. Она как будто прощалась. Но я не понимала почему.

Утром меня разбудил шум за окном. Голоса, топот, ржание лошадей. Я подбежала к окну и замерла.

На центральной площади деревни стоял отряд незнакомцев. Десять человек в прочной дорожной одежде, с луками за спинами и мечами у поясов. Но не это заставило мое сердце упасть. На их темно-зеленых плащах был вышит знак ‒ стилизованная стрела, пронзающая дракона.

Охотники.

Я слышала о них только в сказках, которые рассказывали странствующие торговцы. Говорили, что они приходят из-за гор, из больших городов, и охотятся на то, чего обычные люди боятся даже называть по имени. Говорили, что они не знают жалости и пощады.

И вот они здесь, в нашей тихой деревне. Кто-то всё-таки послал за ними. Кто-то не послушал отца.

Я опрометью бросилась вниз, едва успев накинуть платье. Отец стоял посреди площади лицом к лицу с их предводителем ‒ высоким мужчиной с седыми висками и холодными глазами цвета зимнего неба.

‒ Мы не звали вас, ‒ твердо говорил отец. ‒ У нас есть свои способы справиться с напастью.

‒ Ваши «способы» привели к тому, что старик остался без ноги, ‒ холодно парировал незнакомец. ‒ А следующий может остаться без головы. Гильдия Арканистов не может позволить, чтобы Оскверненные безнаказанно хозяйничали так близко к цивилизованным землям. А что касается приглашения… ‒ он усмехнулся. ‒ Ваш совет проголосовал. Большинством. Так что формально мы здесь по приглашению жителей.

Я увидела, как побелели костяшки на сжатых кулаках отца. Кто-то из старейшин пошёл против него. Кто-то послал за охотниками тайком, пока он думал. И теперь он не мог их выгнать ‒ это означало бы раскол в деревне, которого мы не переживём.

В толпе прошел вздох ужаса. Оскверненный. Значит, это правда. Белая Тень была не просто диким зверем, он был болен. Заражен. И это делало его еще опаснее.

‒ Мы платим золотом, а не проблемами, ‒ добавил предводитель, бросая на землю туго набитый кошель.

Кошель упал в пыль прямо к ногам отца, и звон монет показался мне непристойным, почти кощунственным. Они платили за чужую смерть, как за товар на базаре. А отец стоял и смотрел на это золото, и я видела, как тяжело ему было не пнуть его прочь.

В этот момент наш взгляд встретился. Его глаза, светлые и пронзительные, будто пропылили меня насквозь, вывернули душу. Я почувствовала внезапную, животную тошноту. От него ощущалась ‒ смерть. Неправильная смерть. Не та, что приходит тихо. Это была смерть громкая, жестокая, пахнущая чужим железом и деньгами.

Я отступила на шаг, споткнулась о порог и побежала. Бежала, не разбирая дороги, в сторону леса. К старой тропе. Туда, где все началось.

Я бежала, и ветер свистел в ушах, и мысли путались. Но одна из них билась настойчивее других: «Они не спасут нас. Они убьют нас. Всех. А отцу теперь придётся с ними работать, потому что совет его переиграл. И он никогда себе этого не простит».

Воздух снова стал густым и тяжелым. И где-то высоко в горах, за облаками, послышался тот самый тихий гул ‒ будто огромное сердце начало биться чаще в предчувствии боли.

Глава 3

Я сидела под дубом до тех пор, пока солнце не поднялось над гребнем гор, окрасив лес в золотые тона. Обычно это зрелище наполняло меня спокойствием. Но сегодня утром я видела лишь тени, которые становились длиннее с каждым мгновением.

В деревне царило непривычное оживление. Охотники уже разбили временный лагерь на краю площади. Прямо на том месте, где обычно по вечерам играли дети. Теперь там стояли палатки из плотной серой ткани, пахло чужим табаком и машинным маслом. Наша деревенская собака, старый Полкан, подходить к ним боялся ‒ скалился издалека и утробно рычал.

Я наблюдала за ними украдкой, стоя за углом амбара. Они двигались с отточенной, безличной эффективностью. Ни смеха, ни лишних слов ‒ только тихие команды и четкие действия. Как хорошо смазанный механизм. У них даже лица были какие-то одинаковые ‒ сосредоточенные, безразличные, будто они не люди, а часть того самого механизма.

Их предводитель, тот самый мужчина с седыми висками, сидел на пне, чистя свой длинный лук. Даже в этом простом действии была скрытая угроза. Он делал это так, как другие не делают и в бою ‒ каждое движение точное, выверенное, экономное. Я поймала себя на мысли, что даже не знаю его имени. Для нас он был просто «предводитель», «охотник», «чужой». И это делало его ещё страшнее.

‒ Боишься их? ‒ тихий голос заставил меня вздрогнуть.

Риан, сын старшего пастуха, стоял рядом, его темные глаза были серьезны. Под глазами у него залегли тени, одежда была мятая ‒ похоже, он тоже не спал эту ночь. Мы выросли вместе, но в последние недели он будто отдалился от всех.

‒ Они здесь, не для того, чтобы помочь, ‒ прошептала я. ‒ Они пришли убивать.

‒ А разве Белая Тень заслуживает иного? ‒ в его голосе прозвучала горечь. ‒ Он чуть не убил моего отца. Матвей теперь наполовину человек. Сколько еще должно пострадать людей?

Его слова были как удар кинжалом. Правдивые и беспощадные.

‒ Но мы не знаем, почему он это сделал, ‒ попыталась я возразить. ‒ Может, он защищался? Может, он ранен?

Риан покачал головой.

‒ Ты всегда искала оправдания даже самым опасным зверям, Элира. ‒ Он помолчал и добавил тише: ‒ Помнишь, года четыре назад, когда волки задрали двух овец у Мирона, ты уговорила отца не стрелять их, а просто отогнать подальше? Говорила, что у них, наверное, голодный год и детёныши в логове. Отец тогда послушал тебя. А через месяц волки вернулись и загрызли козу тётки Агаты.

Я помнила. Я помнила, как тётка Агата плакала над своей единственной козой, как кляла меня, на чём свет стоит. Но я помнила и другое ‒ как те же волки потом исчезли, ушли куда-то вглубь леса, и больше не появлялись. Может, нашли другое место. Может, умерли. Я не знала. И это незнание до сих пор жгло.

‒ Это другое, ‒ тихо сказала я.

‒ Да? ‒ Риан горько усмехнулся. ‒ Чем? Тем, что он больше? Страшнее?

‒ Тем, что я чувствую его боль, ‒ вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Риан замер. Его глаза расширились.

‒ Что?

Я прикусила язык. Никто в деревне не знал о моём даре. Только бабушка, тётя Зоря и мама. Даже отец догадывался, но не спрашивал ‒ у нас было не принято говорить о таких вещах. А тут я ляпнула этому злому, уставшему парню, который ненавидел Белую Тень всей душой.

‒ Ничего, ‒ быстро сказала я. ‒ Просто… я видела его следы. И там, где он прошёл, земля будто мёрзлая. Это не просто зверь, Риан.

Он смотрел на меня долго, очень долго. Потом покачал головой.

‒ Ты всегда была странной, Элира. Бабка твоя тоже. ‒ Он отвёл взгляд. ‒ Может, это и к лучшему. Может, вы одни и понимаете что-то, чего не понимаем мы. Но моего отца это не вернёт.

‒ Риан… ‒ начала я.

‒ Твой отец пытался их остановить, ‒ перебил он. ‒ На совете. Говорил, что справимся сами. Но Мирон и ещё трое уже послали гонца к охотникам, пока он думал. Так что твой отец теперь формально всё ещё староста, но решения принимают без него. Ты знала?

Я не знала. У меня похолодело внутри.

‒ Когда? ‒ выдохнула я.

‒ Месяц назад. Сразу после того, как покалечили моего отца. Мирон пришёл к нам, сказал, что если мы хотим справедливости, надо действовать быстро. Мать моя… она согласилась. Я тоже. ‒ Он поднял на меня глаза, и в них была такая мука, что у меня сердце сжалось. ‒ Прости, Элира. Я знаю, что твой отец хороший человек. Но мой отец… он умирает. Медленно. Каждый день. И я не могу на это смотреть.

Он ушёл, не попрощавшись. Я осталась одна, прижавшись спиной к холодной стене амбара.

Вот оно что. Вот почему отец был таким мрачным последние недели. Его обошли. Предали те, кого он защищал всю жизнь. А он даже не мог ничего сказать ‒ ни мне, ни маме, никому. Нёс это в себе.

Весь день я помогала матери по хозяйству, но мысли мои были далеко. Я машинально чистила картошку, мешала похлёбку, вытирала пыль ‒ и всё время прислушивалась. К каждому звуку, каждому шёпоту за окном.

Охотники опрашивали жителей, составляя карту перемещений Белой Тени. Их методы были дотошными, въедливыми. Я видела, как они ходят по дворам, как старухи испуганно жмутся к заборам, а мужики, вчера ещё готовые их приветствовать, теперь отводили глаза. Одно дело ‒ позвать чужаков, чтобы те убили твоего врага. И совсем другое ‒ жить с ними рядом.

К вечеру я не выдержала и направилась к дому тёти Зори. Мне нужно было увидеть Матвея. Может быть, сегодня он, наконец, заговорит.

Когда я вошла в целительский дом, меня встретила тишина. Не та тишина, которая бывает, когда больной спит, ‒ мёртвая, гулкая пустота. Кровать Матвея была пуста, одеяло небрежно сбито в кучу, будто его забирали в спешке.

Сердце упало. Я бросилась к тёте Зоре, которая сидела у очага, уставившись на пламя.

‒ Где Матвей? ‒ выдохнула я.

‒ Забрали, ‒ голос её был пустым, чужим. ‒ Охотники. Сказали, его знания помогут. Какие знания, Элира? Он даже имени своего не помнит!

Она вдруг всхлипнула ‒ резко, по-детски беспомощно. Я никогда не видела тётю Зорю плачущей. Даже когда бабушка умирала, она держалась, собирала травы, поила её отварами, не позволяла себе ни слезинки. А тут сидела, сгорбившись, и трясущимися руками теребила край фартука.

‒ Три недели, ‒ шептала она. ‒ Три недели я его выхаживала. Спала урывками, меняла повязки, молилась всем духам, в которых никогда не верила. А они пришли и забрали его, как вещь. Как инструмент.

Я опустилась рядом с ней на колени и обняла. От неё пахло травами и дымом ‒ всегда так пахло, сколько я себя помню. И от этого запаха, такого родного, у меня самой защипало в глазах.

‒ Я верну его, ‒ прошептала я, сама не зная, откуда во мне взялась эта уверенность. ‒ Обещаю.

Тётя Зоря подняла на меня мокрые глаза.

‒ Не надо, девочка. Не лезь ты в это. Они опасные, эти охотники. Отец твой…

‒ А что отец? ‒ перебила я. ‒ Его уже отодвинули. Он ничего не решает.

Она посмотрела на меня с таким выражением, будто видела впервые. Потом медленно кивнула.

‒ Ты в него пошла, ‒ тихо сказала она. ‒ В моего брата. Такой же упрямый. Ладно, иди. Только будь осторожна.

Я выскочила на улицу. Солнце уже садилось, окрашивая небо в багровые тона. Из дома старейшин доносились приглушённые голоса. Я подкралась ближе, спрятавшись за дровяной поленницей.

‒ …не помнит ничего, ‒ говорил голос предводителя охотников. ‒ Но его рана… она подтверждает наши догадки. Это действительно Оскверненный. И его сила растёт.

‒ Что вы собираетесь делать? ‒ сурово спросил отец. Голос у него был усталый, но не сломленный. Даже сейчас, когда его фактически отстранили, он пытался защищать деревню.

‒ То, зачем мы здесь. Уничтожить угрозу. Завтра на рассвете мы выдвигаемся в горы.

‒ А если Хранитель вмешается?

Легкая усмешка.

‒ Ваш «Хранитель» бездействовал все эти недели. Думаю, он не станет защищать того, кто нарушил его покой.

Пауза. Потом отец сказал тише, но я всё равно расслышала:

‒ А если кто-то из деревенских… пойдёт за вами?

У меня перехватило дыхание. Он знал. Знал, что я могу так поступить.

‒ Это ваши люди, староста, ‒ холодно ответил предводитель, ‒ если они сунутся в горы, пусть пеняют на себя. Мы не будем их защищать. И отвечать за них ‒ тоже. Предупредите их.

Молчание.

Я отшатнулась от поленницы и побежала. Не к дому ‒ прочь, к околице, туда, где начиналась тропа в горы. Луна уже поднялась, заливая всё серебристым светом. Где-то там, в темноте, лежал Он. Раненый, больной, загнанный. И охотники шли за ним.

Я думала об отце, о его словах. Думала о тёте Зоре, которая плакала впервые на моей памяти. О Матвее, которого утащили, как мешок с картошкой. О Риане, который ненавидел то, чего не понимал, и от этого ненавидел и себя, и меня.

А потом я закрыла глаза и вспомнила тот гул. Ту боль, что ударила в меня, когда я прикасалась к ране Матвея. Это было не просто страдание. Это был крик. Крик, обращённый ко мне.

План созрел в моей голове мгновенно, безумный и безрассудный. Я должна найти Белую Тень до них. Не чтобы убить. Чтобы…

Чтобы что? Спасти? Успокоить? Понять?

Я не знала. Но знала одно: если я этого не сделаю, тот крик будет преследовать меня всю жизнь.

Я развернулась и пошла обратно в дом. Собираться. У меня была одна ночь.

Глава 4

Тишина в доме была звенящей. За стеной равномерно посапывала Лина, а из открытого окна доносился далекий лай собак ‒ охотники ставили караулы на ночь. Я лежала с открытыми глазами, вглядываясь в темноту потолка, который знала с детства. В каждой трещинке, в каждом пятнышке плесени в углу мне чудились лица, события, воспоминания.

Вот здесь, над моей кроватью, было тёмное пятно ‒ след от воды, которая протекла три года назад, когда буря сорвала часть крыши. Отец тогда полночи лазил с ведром, чертыхаясь, а мама смеялась и говорила, что это он просто воды боится. А вот та щель в полу ‒ в неё я прятала письма, которые писала выдуманному возлюбленному в тринадцать лет. Глупые, наивные письма о том, как я хочу увидеть мир за горами.

Я прислушивалась к биению собственного сердца. Оно стучало как птица, попавшая в силок. Каждый удар отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев.

То, что я задумала? Это безумие.

Но иного пути не было. Потому что то, что я чувствовала, когда прикасалась к ране Матвея… это была не просто боль.

Я вспомнила тот день, когда впервые поняла, что со мной что-то не так. Мне было лет шесть. Соседский мальчишка, Ванька, упал с забора и разбил колено в кровь. Он орал так, что слышала вся деревня. Я подбежала, села рядом и просто положила ладонь ему на ногу. Не знаю зачем ‒ просто захотелось, чтобы ему стало легче. И он затих. Перестал плакать, только шмыгал носом и смотрел на меня круглыми глазами. А бабушка, которая вышла на шум, стояла в дверях и смотрела на меня так, будто увидела привидение.

Я могла положить руку на горячий лоб больного и ощутить, как жар отступает под ладонью. Могла шепнуть испуганной лошади одно слово, и дрожь в ее боках стихала. Могла сидеть рядом с умирающим псом и чувствовать, как уходит его боль, а вместе с ней ‒ и мои силы, но это было неважно. Важно было, что он уходил тихо, без мучений.

Бабушка называла это Умиротворением ‒ редким даром успокаивать боль там, где другие бессильны.

Она учила меня с тех пор. Каждый вечер, когда остальные дети уже спали, мы сидели с ней на крыльце, и она рассказывала. О том, что дар ‒ это не игрушка. Что нельзя лечить всех подряд, потому что чужая боль имеет свойство прилипать. Что нужно уметь отпускать тех, кого уже не спасти, иначе сойдёшь с ума. Она говорила, а я слушала и не понимала до конца. Понимаю только сейчас.

‒ Дар ‒ это не благословение, детка, ‒ сказала она однажды, когда я вылечила котёнка с перебитой лапой. ‒ Это ответственность. Ты будешь чувствовать то, что другие не чувствуют. Видеть то, что другие не видят. И иногда это будет невыносимо.

‒ А как же ты? ‒ спросила я тогда. ‒ Ты же справляешься.

Она улыбнулась той своей грустной улыбкой, которая значила: «Не задавай лишних вопросов». И ничего не ответила.

Но с Белой Тенью все было иначе. Его боль была подобна буре, запертой в клетке. Когда я коснулась обмороженной ноги Матвея, в меня ударила волна этого чужого мучения. Я не просто почувствовала холод ‒ я ощутила источник этого холода. Боль, которая была настолько сильна, что вырывалась наружу ледяным дыханием. Одиночество, пронзающее острее, чем лед. И ярость. Слепую, отчаянную ярость загнанного зверя.

Это не было злом. Это была агония, превратившаяся в оружие.

Я закрыла глаза и снова попыталась вызвать в памяти то ощущение. Холод. Пустота. И где-то глубоко внутри ‒ крошечная искорка чего-то живого, что отчаянно цеплялось за существование. Эта искорка звала меня. Просила о помощи. Кричала так, что у меня до сих пор звенело в ушах.

Охотники искали чудовище. Но я, прикоснувшись к его боли, ощутила живое существо. И мой дар, всегда направленный на успокоение, восставал против мысли об убийстве. Это было бы все равно, что убить больного в горячке, чтобы остановить его бред.

Я тихо поднялась с постели. Доски под ногами предательски скрипнули ‒ та самая, третья от двери, которая всегда скрипела, сколько себя помню. Я замерла, прислушиваясь. За стеной продолжало ровно сопеть Лина. Никто не проснулся.

В свете луны, пробивавшемся сквозь ставни, собрала свою торбу: пол хлеба, кусок сыра, фляга с водой. Пучок успокаивающих трав. Запасная рубаха. Кремень для огня. Верёвка. И нож. Тяжелый, с деревянной рукоятью, которую я сжимала так, что пальцы побелели. Я ненавидела его вес, его холодную сталь. Но ночной лес был не менее опасен.

Я остановилась у кровати Лины, поправила одеяло. Она спала, раскинув руки, как ребёнок, которым и была. Её лицо в лунном свете казалось совсем маленьким, беззащитным. Я наклонилась и поцеловала её в лоб ‒ легко, чтобы не разбудить. Губы коснулись тёплой кожи, и у меня защипало в глазах.

Прости меня, маленькая. Прости, что не попрощалась по-настоящему. Прости, если не вернусь. Будь счастлива. Живи за нас двоих.

Потом я подошла к двери родительской спальни. Прижалась лбом к холодному дереву, слушая, как отец похрапывает, а мама что-то бормочет во сне. Обычные, мирные звуки. Я представила их лица ‒ отцовские морщины у глаз, мамины седые пряди, которые она так тщательно закрашивала отваром луковой шелухи. Представила, как они проснутся утром, войдут в мою комнату и увидят пустую постель.

Я не могла написать им письмо. Не могла объяснить. Они бы не поняли. Или поняли бы ‒ и тогда попытались бы остановить. А я не могла позволить им сделать этот выбор за меня.

‒ Простите, ‒ прошептала я в темноту. ‒ Я должна.

Дверь скрипнула, когда я вышла в прохладную ночь. Воздух был чист и свеж, пахло хвоей и влажной землей. Я остановилась на пороге, вдыхая этот запах так, будто видела его в последний раз. Запах дома. Запах детства. Запах всего, что я оставляла позади.

Деревня спала. Тёмные силуэты домов, редкие огоньки в окнах ‒ кто-то не мог уснуть, как и я. Где-то залаяла собака, и тут же ей ответили другие ‒ цепь звуков прокатилась по ночному воздуху, напоминая, что охотники всё ещё здесь, всё ещё караулят. Но их посты были на другом конце деревни, у дороги в горы. А я шла через лес.

Я обошла деревню по задворкам, прячась в тени домов, и скользнула в темноту леса.

На опушке я обернулась. В последний раз посмотрела на знакомые силуэты ‒ нашу крышу, трубу, из которой всё ещё вился лёгкий дымок (мама всегда подкладывала дрова перед сном, чтобы утром было тепло). На покосившийся забор, который отец всё собирался починить, да руки не доходили. На колодец, у которого мы с Линой любили сидеть летними вечерами.

Всё это было моим. Всё это я оставляла. Сердце колотилось где-то в горле. Я была одна. Против охотников. Против неизвестности. Против существа, чья боль могла сокрушить меня.

Но я шла. Потому что, если я не попытаюсь его успокоить, его убьют. И тогда эта невысказанная боль, этот крик, навсегда останется шрамом на сердце мира ‒ вечным упреком мне и моему дару.

Лес принял меня в свои объятия. Темнота сомкнулась за спиной, и я перестала видеть деревню. Остались только деревья, луна и дорога вперёд.

Я шла.

Глава 5

Последний дом деревни остался позади, поглощенный ночью. Я стояла на краю леса, где знакомый мир заканчивался, и начиналось нечто иное. Ветер, доносивший из-за спины запах дыма и домашнего очага, теперь был полон влажной хвоей и тайной.

Я сделала шаг под сенью вековых елей, и темнота сомкнулась надо мной, как вода. В первые же мгновения я поняла, насколько глупо было думать, что я знаю этот лес. Днём он был другим ‒ дружелюбным, знакомым, полным птичьего гомона и солнечных пятен на мху. Ночью же каждая ветка превращалась в хищную лапу, каждая тень ‒ в притаившегося зверя.

Я шла по старой оленьей тропе, той самой, что вела в Высокогорье. Ноги помнили каждую кочку, каждый поворот ‒ я ходила здесь с отцом за целебными травами. Тогда он всегда шёл впереди, широкоплечий, надёжный, и я знала ‒ что бы ни случилось, он защитит. Сейчас впереди была только темнота.

Теперь я шла одна, и дорога домой была закрыта.

Ветка хлестнула по лицу, оставив на щеке саднящий след. Я вытерла кровь тыльной стороной ладони и пошла дальше. Останавливаться нельзя ‒ охотники выступят на рассвете, а значит, у меня есть только ночь.

Каждый шорох заставлял меня замирать, сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на всю округу. Ветка хрустнула справа, я прижалась к шершавой коре сосны, затаив дыхание. Из темноты выпорхнула сова, бесшумно взмахнув крыльями. Я выдохнула, чувствуя, как дрожь пробегает по рукам.

Это всего лишь лес, ‒ твердила я себе. Тот самый лес, что ты знаешь с детства.

Но он был другим ночью. Холодный пот выступил на спине. Я крепче сжала рукоять ножа, понимая, насколько смешной и бесполезной была эта железная безделушка против настоящей опасности.

Я шла, ориентируясь по памяти и по слабому мерцанию звезд сквозь разрывы в кронах. С каждым шагом деревья редели, а воздух становился холоднее и тоньше. Ноги начинали гореть от подъёма, в лёгких закололо. Я поднималась выше. Запах хвои постепенно вытеснялся ароматом горных трав и камня, промытого дождями.

Наконец я вышла из лесной чащи на каменистый склон. Позади, внизу, в черной чаше долины, тускло светились редкие огоньки деревни ‒ такие маленькие и беззащитные. Я смотрела на них и пыталась угадать, который наш. Наверное, вон тот, чуть левее. Или правее. С высоты все дома были одинаковы.

А впереди вздымались темные громады гор, безмолвные и величавые. Где-то там, среди этих каменных исполинов, скрывался Он.

Ветер здесь был сильнее, он свистел в ушах и забирался под одежду ледяными пальцами. Я натянула капюшон и, обняв себя за плечи, двинулась вдоль узкой тропы, вьющейся по краю обрыва. Каждый камень, сорвавшийся из-под ног и с грохотом катившийся в пропасть, заставлял мое сердце замирать.

Я не смотрела вниз. Смотреть вниз нельзя ‒ можно не удержаться и полететь следом за камнями. Я смотрела только вперёд, на тропу, на следующий шаг, на выступ, за который можно ухватиться.

Тропа вывела меня к небольшому плато, поросшему жесткой травой и карликовыми соснами. Ноги подкосились, и я едва не рухнула прямо там, где стояла. Нужно было согреться и восстановить силы. Я прислонилась спиной к каменной глыбе, чувствуя, как дрожь в коленях наконец начинает утихать. Глаза сами собой закрылись от усталости. Я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и в этот миг почувствовала…

Тишину.

Не обычную лесную тишину, полную шёпота и шорохов, а абсолютную, бездонную. Как будто мир затаил дыхание. Это длилось всего мгновение ‒ но в это мгновение я перестала слышать даже собственное сердце. Потом из самой глубины этой тишины возник едва уловимый шум ‒ не звук, а скорее вибрация, исходившая из-под земли, наполняя кости тяжёлым, мерцающим теплом.

Я не могла пошевелиться. Не потому, что боялась ‒ просто тело перестало слушаться. Этот гул проникал в каждую клетку, в каждый сустав, в самую глубину, где живут страхи и надежды. Я почувствовала, как камень за моей спиной будто ожил, от него в моё тело потекла странная, древняя сила.

«Не бойся, Дитя Тишины».

Голос прозвучал не в ушах, а прямо в сознании ‒ низкий, как грохот обвала, и в то же время спокойный, как глубина каменного пласта.

Я хотела открыть глаза, но не смогла. Вместо этого я провалилась куда-то вглубь, в самое сердце горы. Вокруг не было ни света, ни тьмы ‒ лишь ощущение несокрушимой твёрдости и безмерного возраста.

«Ты пришла к Нему. К Белой Тени, что жалит собственный хвост».

Образы вспыхнули в моем разуме: я увидела великолепного белого дракона, запертого в кольце его собственного ледяного пламени. Он метался, причиняя боль себе и всему вокруг, а из его крыла сочилась черная, как смоль, кровь. Я физически ощутила этот ледяной огонь, эту агонию существа, которое не может умереть, но и жить больше не в силах.

«Он не знает покоя. Его боль эхом отдается в Моих камнях. Ты несешь в себе тишину, малая Умиротворительница. Но хватит ли ее, чтобы погасить бурю?»

Я пыталась ответить, спросить, но была лишь песчинкой перед этой неумолимой силой.

«Иди. Слушай не только его боль, но и ее причину. И помни ‒ иногда рана заживает лишь тогда, когда ее вскроют».

Я хотела спросить, что это значит, но голос уже исчезал, таял, как утренний туман.

Я дернулась и открыла глаза, снова оказавшись на холодном плато. Я сидела, тяжело дыша, и смотрела на свои руки. Они дрожали. Всё тело дрожало ‒ то ли от холода, то ли от пережитого. Я поднялась на ноги и обнаружила, что небо на востоке начало светлеть. Рассвет приближался.

Но в ушах, вернее, в самой моей душе, звучало эхо того голоса. Я поняла, что только что говорила с самим Хранителем гор. И что теперь у меня есть не только мой дар и моя решимость. У меня есть его слова. И, кажется, его благословение. Пусть и такое загадочное, что впору с ума сойти.

Я зашагала дальше, вверх по тропе. Где-то там, в темноте, ждал Он. А за моей спиной поднималось солнце, которое должно было стать для него последним, если я не успею.

Глава 6

Эхо голоса Хранителя все еще звенело в костях, когда я поднялась на ноги. Я сделала шаг и чуть не споткнулась ‒ ноги казались чужими, будто я только что заново училась ходить. В ушах всё ещё гудел тот голос, глубокий, как жерло вулкана. Но странное дело ‒ я не боялась. Наоборот, появилось ощущение, что горы теперь не просто камни, а… живые. Они дышали. Они смотрели. И, кажется, они были на моей стороне.

«Или просто наблюдают, как я тут развлекаюсь», ‒ мелькнула шальная мысль. ‒ «У них тут развлечений мало, видимо».

Ладно, Хранитель, спасибо за поддержку, ‒ мысленно поблагодарила я, перелезая через очередной валун. ‒ Но мог бы и карту подкинуть. Или фонарик. Или, на крайний случай, пару лишних ног.

Размышлять о загадочных изречениях древних сил мне помешал вполне конкретный звук: лязг металла и тяжёлые шаги. Много шагов. Я мгновенно шмыгнула в расщелину между двумя валунами, прижавшись к холодному камню и затаив дыхание.

Из-за поворота вышли они. Охотники. Шестеро. Они шли быстро и целенаправленно, не скрывая своего присутствия. В свете поднявшейся луны я разглядела их лица ‒ сосредоточенные, безжалостные.

Предводитель, как всегда, с каменным лицом. За ним только пятеро. Я вглядывалась в их лица, пытаясь запомнить. Вот этот, молодой, светловолосый, всё время оглядывается ‒ нервный. А этот, коренастый, с лицом, которую явно не раз перепахивали кулаками, ‒ похож на того, кто будет пытать пленных просто потому, что больше нечем заняться. А вон тот, в конце…

Я присмотрелась. Парень, совсем ещё мальчишка, лет семнадцати. Он шёл, опустив голову, и мне показалось, что он что-то шепчет. Молится? Или просто разговаривает сам с собой от страха?

‒ …сигнал был отсюда, ‒ донесся обрывок фразы предводителя. ‒ Не может быть далеко.

Молодой нервно дёрнул плечом:

‒ А если это ловушка?

‒ Для кого? Для нас? ‒ хмыкнул коренастый. ‒ Это зверь, мальчик. У них мозгов не хватит ловушки ставить.

«Ох, как же вы ошибаетесь», ‒ подумала я, вжимаясь в камень. ‒ «И мозги у него есть. И, кажется, он вас ненавидит сильнее, чем вы его».

Они уже здесь. Они нашли его след. Или… мой? Нет, они шли выше, в самое сердце Высокогорья. Но почему? До рассвета еще есть время.

Я прижалась к камню, чувствуя, как холод пробирается под куртку. И вдруг снова, слабее, чем в прошлый раз, но явственно ‒ тот самый гул. Только теперь он был другим. Тревожным. Предупреждающим. Будто сама гора говорила: «Они здесь. Они близко. Торопись».

Охотники скрылись за следующим выступом скалы, и я выдохнула. У меня не было ни секунды, чтобы медлить.

Я выбралась из укрытия и, уже не таясь, побежала по тропе, но не за ними, а в сторону, вверх по крутому осыпному склону. Я должна была обогнать их. Должна была найти Его первой.

Камни скользили под ногами, холодный ветер хлестал по лицу. Я летела вверх, цепляясь за выступы, срываясь, обдирая ладони в кровь, снова цепляясь. Я лезла, чувствуя, как горят мышцы, как лёгкие разрываются от нехватки воздуха. Я больше не боялась ни темноты, ни высоты. Во мне горел только один страх ‒ страх опоздать.

И тут нога соскользнула.

Мир перевернулся. Я на мгновение повисла на одной руке, вцепившись в острый выступ, а подо мной ‒ темнота, и даже дна не видно. Сердце ухнуло в пятки и оттуда заорало благим матом.

‒ Ну уж нет, ‒ прохрипела я, подтягиваясь на дрожащих руках. ‒ Я не затем всю ночь перла, чтобы сверзиться в пропасть за сто метров до цели. Это было бы глупо даже по моим меркам.

Я вскарабкалась на уступ и рухнула на него, тяжело дыша. Руки тряслись. Колени тряслись. Даже, кажется, ресницы тряслись. Но я была жива.

И тогда я увидела его.

Не его самого, а след. Полосу инея, тянущуюся по чёрному камню. Воздух над этим местом дрожал, как над раскалённым железом, но был ледяным. Я протянула руку и отдёрнула ‒ пальцы обожгло холодом. Но не просто холодом. Это была его боль. Физически проявленная, замораживающая всё на своём пути.

Я опустилась на колени и провела ладонью над инеем, не касаясь. И меня накрыло.

Волна отчаяния была такой плотной, что я едва не захлебнулась. Одиночество ‒ нет, даже не так: абсолютная, космическая пустота, в которой не осталось никого. И ярость. Слепая, красная, выжигающая всё вокруг. Но под ними, глубоко-глубоко, билось что-то другое. То самое, что я почувствовала в ране Матвея. Искра. Живая, отчаянная, цепляющаяся за существование.

Он был здесь. И он страдал. Так, как я не могла даже представить.

Я подняла голову, глядя на узкую расщелину в скале, откуда тянулась ледяная полоса.

Вход был узким, почти незаметным ‒ если бы не этот иней, я бы прошла мимо. Значит, он специально выбрал это место. Спрятался. Забился в самую глубину, как раненый зверь.

А сзади, с тропы, уже доносились голоса охотников. Они приближались. Я слышала, как коренастый матерится на камни, как молодой нервно переспрашивает, туда ли они идут.

У меня не было выбора. Или почти не было.

‒ Ладно, Хранитель, ‒ прошептала я, глядя на расщелину. ‒ Если ты там, присмотри за мной. А если нет ‒ ну, хоть камнем прикрой, если что.

Я сделала глубокий вдох, и шагнула в расщелину, навстречу Белой Тени.

Внутри было темно. И холодно. И пахло… пахло смертью. Но я пошла дальше. Потому что где-то там, в этой темноте, кто-то ждал помощи. Даже если сам об этом ещё не знал.

Глава 7

Расщелина оказалась узким тоннелем. Я шла, согнувшись чуть ли не пополам, то и дело, задевая плечами шершавые стены. С каждым шагом они сжимались, будто пещера пыталась меня выплюнуть ‒ или, наоборот, переварить. С каждым шагом ледяной холод становился всё пронзительнее, а тот самый гул ‒ всё громче, наполняя голову и заставляя вибрировать зубы. Я никогда не думала, что зубы вообще могут вибрировать. Оказалось, могут. И это настолько мерзко, что хочется выплюнуть их все и идти дальше беззубой.

Воздух густел, им было тяжело дышать, будто я вошла не в пещеру, а в самое сердце метели. «Или в морозилку великана», ‒ подумала я, пытаясь отдышаться. ‒ «Интересно, у них там продукты хранятся? Или просто дракон в качестве запаса на зиму?»

И вдруг стены расступились.

Я вывалилась из тоннеля в небольшой грот и замерла, забыв, как дышать.

Лунный свет, проникавший через отверстие в своде, падал на фигуру в центре пещеры. Я видела много удивительных вещей в своей жизни. Например, как тётя Зоря одной рукой держит кипящий котёл, а другой лупит ухватом зазевавшегося кота. Но это… это было совсем другое.

Он лежал, подогнув под себя мощные лапы, и даже в этой позе поражал своими размерами. Я рядом с ним выглядела бы как мышь рядом с коровой.. Длинные, изящные рога венчали голову, а по спине тянулся гребень из кристаллических шипов.

Он был прекрасен. Это слово вертелось в голове, но казалось слишком мелким, слишком человеческим для того, что я видела. Он был… самим воплощением гор. Холодным, величественным и смертельно опасным.

А потом я опустила взгляд ниже, и всё это величие разбилось о реальность.

От его левого крыла исходило то самое ледяное сияние. Глубокая рана на плече, из которой сочился не кровь, а сгустки тёмного, почти чёрного света. Именно они, застывая, превращались в тот самый обжигающий холод, что покрывал инеем пол пещеры. Он дышал тяжело и прерывисто, и с каждым выдохом из его груди вырывался низкий, мучительный рык.

Охотники были правы. Он был Осквернен. Но они ошибались, думая, что это сделало его злым.

Я стояла на пороге. Мой разум кричал: «Беги! Он опасен! Он убьёт тебя, даже не заметив!» Мой дар бушевал внутри, требуя унять его агонию.

Я застыла между двумя этими голосами, как муха между двумя стёклами.

И в этот момент его глаза открылись.

Они были не красными, не злыми. Они были цвета полярного сияния ‒ бледно-зеленые, сияющие собственным светом, полные бездонной, немой муки. Его взгляд упал на меня.

Он лишь издал тихий, гортанный звук. Звук такого отчаяния, что у меня сжалось сердце. Это прекрасное существо было загнано в угол, истерзано болью, и теперь в его убежище вошёл ещё один враг.

«Он думает, что я с ними, ‒ поняла я. ‒ Что я такая же. Что я пришла его добить».

Я медленно, очень медленно подняла руки, показывая, что они пусты.

‒ Я не причиню тебе вреда, ‒ прошептала я, и мой голос прозвучал неуверенно в ледяной тишине пещеры.

Я и сама не была до конца уверена. Не в том, что не причиню ‒ в том, что он мне поверит. Я бы на его месте не поверила.

Ему можно верить? Не знаю.

Но выбора у него нет.

Его глаза сузились. Он попытался приподняться, но рана вспыхнула тёмным светом, и он с глухим стоном рухнул обратно, выдохнув облако ледяной пыли. Отчаяние в его взгляде сменилось яростью.

Он собирался убить меня. Прямо сейчас. Потому что больше ничего не оставалось.

И я поняла, что слова здесь бессильны.

Я закрыла глаза, отбросила весь страх и позволила своему дару взять верх.

Волна леденящего ужаса обрушилась на меня. Это было в тысячу раз сильнее, чем у Матвея. Всепоглощающая боль, разрывающая плоть изнутри. Гнетущее одиночество. Ярость на весь мир, на свою слабость, на тех, кто это сделал. Темная, липкая магия, пульсирующая в ране, пожирающая его самого.

Я зашаталась, едва удерживаясь на ногах. Это было невыносимо. Я чувствовала, как мое собственное тело немеет, как холод проникает в самые кости.

Но я не отступала.

Я протянула к нему руку ‒ не физически, а всем своим существом. Я послала ему не слова, а чувство. Чувство тишины, которую я несла. Безмолвное обещание покоя. Я не пыталась подавить его боль. Я просто была с ним в ней.

«Я здесь, ‒ думала я, проваливаясь в этот ледяной океан. ‒ Я с тобой. Ты не один».

Его ярость дрогнула. В тех сияющих глазах мелькнуло недоумение, затем ‒ сомнение. Он почувствовал, что я не борюсь с ним. Что я… понимаю.

«Кажется, работает», ‒ успела подумать я, прежде чем реальность снова напомнила о себе.

‒ Здесь! Я нашёл логово!

‒ Вот же… ‒ выдохнула я, но договорить не успела.

Глава 8

Время замерло.

У входа в пещеру стояли они. Шесть теней с натянутыми луками, шесть стрел с арканитовыми наконечниками, нацеленных в центр грота. Они смотрели на нас ‒ на огромного, искалеченного дракона и на меня, стоящую между ними в нескольких шагах от него.

Я видела их лица ‒ окаменевшие от непонимания. Они ожидали найти чудовище, а нашли… это. Раненого зверя и сумасшедшую девчонку.

‒ Отойди от твари, девчонка! ‒ крикнул предводитель, его голос был жёстким, но в глазах мелькнуло что-то, кроме ярости. Растерянность. Он не знал, как реагировать. В его учебниках для охотников такой сцены явно не было.

Это был мой единственный шанс.

Я медленно, очень медленно подняла руку, жестом останавливая их. А потом сделала то, от чего у меня самой чуть сердце не остановилось ‒ повернулась к дракону спиной.

За спиной я чувствовала его дыхание. Тяжёлое, прерывистое, обжигающе-холодное. Каждый выдох отдавался вибрацией в камнях под ногами. И ещё я чувствовала его взгляд ‒ ледяной, пронзительный, полный недоверия и… чего-то ещё. Может быть, надежды?

‒ Он не нападет, ‒ мой голос прозвучал хрипло, но громко, разносясь по гроту. Я смотрела в лица охотников. ‒ Я могу помочь. Дайте мне время.

‒ Помочь? ‒ Это был тот самый молодой, светловолосый, что нервничал на тропе. Сейчас его лицо перекосило от ненависти. ‒ Он искромсал старика! Он Оскверненный! Ты что, не видишь?

‒ Я вижу его боль! ‒Я почти кричала, срывая голос. ‒ Эта рана… она пожирает его изнутри! Он не контролирует это!

‒ Сумасшедшая, ‒ холодно произнес предводитель. Его лук не дрогнул. ‒ Отойди. Последнее предупреждение.

Я видела, как его палец белеет на тетиве. Видела, как другие охотники тоже готовятся к выстрелу.

«А вдруг они правы? ‒ кольнуло где-то в глубине сознания. ‒ Вдруг я ошибаюсь? Вдруг он сейчас…»

Я отогнала эту мысль. Потому что если я сейчас усомнюсь, умрут все. И я, и он, и, возможно, они ‒ дракон просто так не сдаться.

И в этот миг за моей спиной раздался низкий, гортанный рык. Не яростный, а… предупреждающий. «Не трогайте её», ‒ говорил этот рык. ‒ «Она моя». Или, может, «она под моей защитой»? Я не знала драконьего языка, но смысл уловила.

‒ Нет! ‒ закричала я, но было уже поздно.

Предводитель скомандовал: «Огонь!»

Все произошло за долю секунды. Полдюжины стрел сорвались с тетив.

Я зажмурилась, ожидая удара. В себя, в него ‒ неважно. Сейчас будет больно.

Но вместо этого огромная белая лапа обхватила мою талию, прижав к чешуйчатой груди. Свет луны, фигуры охотников, стены пещеры ‒ всё смешалось в калейдоскопе. Я вскрикнула от неожиданности, чувствуя, как чудовищная сила сжимает меня, но не калечит. «Аккуратный какой», ‒ мелькнула шальная мысль. ‒ «Прямо мамочка с младенцем».

Раздался оглушительный рёв, от которого задрожали стены пещеры. Дракон, прижимая меня к себе, взметнулся вверх, к отверстию в своде. Ледяные осколки и камни посыпались вниз на охотников. Я мельком увидела их испуганные, запрокинутые лица, прежде чем мы вырвались из грота в холодное ночное небо.

Ветер свистел в ушах. Земля ушла из-под ног, превратившись в чёрную бездну, усеянную крошечными огоньками деревни. Я висела в его лапе, и это было… странно. Лапа была холодной, но не ледяной ‒ скорее, как камень, нагретый солнцем за день. И она не сжимала меня, а именно держала, будто я была чем-то бесконечно ценным и хрупким.

Сердце бешено колотилось, в горле стоял ком. «Я лечу, ‒ подумала я. ‒ Я реально лечу. На драконе. В его лапе. Как какая-то добыча. Только добычу обычно не прижимают к груди так бережно».

Я обернулась и увидела его голову так близко, как никогда. Его глаза, полные боли и решимости, были прищурены от напряжения полёта. Из раны на плече, куда, как я теперь видела, вонзилась одна из стрел, сочилась тёмная энергия, смешиваясь с ледяным сиянием.

«Он меня спасает, ‒ осознала я с опозданием. ‒ Этот огромный, раненый, загнанный зверь, которого все хотят убить, ‒ он спасает меня».

И тогда до меня дошла вся нелепость и ужас ситуации. Я была в лапах у Белой Тени.

Того, кого я пришла спасти. И теперь он спасал меня.

А внизу, на земле, огоньки деревни таяли в ночи, становясь всё меньше и меньше, пока не исчезли совсем.

«Ну, Элира, ‒ сказала я себе, глядя, как исчезает последний огонёк. ‒ Ты хотела приключений? Кажется, ты их получила. По полной программе».

Глава 9

Ветер свистел в ушах, вырывая слёзы. Я висела в его лапе, вжавшись в чешую, и отчаянно пыталась не смотреть вниз. Потому что внизу была пропасть. А в пропасти ‒ острые камни. А на камнях ‒ мои потенциальные останки.

От его тела шёл мерный, мощный гул ‒ как от огромной печи, только вместо тепла ‒ вибрация. И холод. Проклятый холод, пробирающий до костей. От негу тянуло ледяной магией, и я чувствовала её даже сквозь одежду.

Мы летели недолго ‒ слишком слаб он был. Его крылья били по воздуху неровно, с надрывом, и вскоре он начал снижаться, заходя на посадку в узкое, скрытое от посторонних глаз ущелье.

«Хоть бы не разбиться, ‒ подумала я, глядя, как приближаются скалы. ‒ Хоть бы не разбиться, хоть бы не…»

Приземление было тяжёлым. Он рухнул. Без вариантов. Просто сложился и проехался грудью по камням, вздымая тучи пыли и щебня. Я бы восхитилась его выносливостью, если бы не висела в его лапе, которую трясло, как в лихорадке.

Лапа разжалась, и я вывалилась на сырую гальку, откатываясь в сторону и судорожно хватая ртом воздух. Руки и ноги тряслись, в голове гудело, а перед глазами всё плыло. Я лежала на холодных камнях и пыталась вспомнить, как вообще дышать ‒ это же просто, да? Вдох-выдох, вдох-выдох…

Он лежал, тяжело дыша, пар клубился от его ноздрей в ледяном воздухе. Арканитовая стрела торчала в его плече, и тёмная энергия пульсировала вокруг неё, заставляя его мускулы непроизвольно дёргаться. Он смотрел на меня. Глаза, ещё недавно сиявшие, как два ледяных солнца, теперь потускнели и смотрели с усталой, хищной настороженностью.

Он спас меня, но я оставалась человеком. Членом того вида, что принёс ему эту боль.

«Логично, ‒ подумала я, с трудом поднимаясь на ноги. ‒ Я бы на его месте тоже не бросилась доверять первой встречной. Даже если эта встречная пыталась меня спасти».

Я медленно поднялась на ноги, отряхиваясь. Руки дрожали, колени подкашивались, но я заставила себя выпрямиться.

‒ Мне нужно вытащить стрелу, ‒ сказала я тихо, делая шаг вперёд.

Глухой предупреждающий рык прокатился по ущелью, и он приподнял голову, оскалив клыки. Ледяной иней тут же тронул камни вокруг него. «Стой на месте», ‒ говорил этот рык. ‒ «Ещё шаг ‒ и ты следующая».

Я замерла, подняв руки в умиротворяющем жесте.

‒ Я понимаю. Ты не доверяешь мне. Но эта стрела… она убивает тебя. Я чувствую это.

«Она в тебе, ‒ мысленно добавила я. ‒ Она жрёт тебя изнутри, как червяк жрёт яблоко. Только ты не яблоко, а я не садовник с секатором».

Его рык стих, но напряжение не спало. Он смотрел на меня, и я чувствовала, как мой дар пытается пробиться сквозь его боль, сквозь недоверие, сквозь всё.

‒ Они нас найдут, ‒ продолжала я, всё так же тихо, но настойчиво. Я жестом указала на небо. ‒ Твоя рана ‒ как маяк для них. Если ты хочешь жить… если мы хотим выжить… ты должен позволить мне помочь.

Я сделала ещё один маленький, осторожный шаг. Он напрягся, и я почувствовала, как холодная волна его боли и недоверия бьёт в меня, пытаясь оттолкнуть. Я вдохнула и пропустила её через себя, не сопротивляясь, просто принимая её как факт.

«Больно, ‒ подумала я. ‒ Очень больно. Но терпимо. А ему ‒ в тысячу раз хуже».

‒ Я не причиню тебе вреда, ‒ прошептала я, и на этот раз в голосе не было неуверенности. Это была клятва.

Я протянула руку, не к нему, а к его ране, медленно, давая ему время отпрянуть, атаковать или просто принять мое решение.

Он следил за каждым моим движением, его могучая грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. В его глазах бушевала война ‒ древний инстинкт, приказывающий не подпускать врага, и крошечная, едва теплящаяся искра чего-то другого.

«Ну, давай, ‒ мысленно подбадривала я его. ‒ Решайся. Я понимаю, что я человек, что от людей одни проблемы, но я реально хочу помочь. Честно. Ну, посмотри на меня, я же безоружная, глупая, замёрзшая… Кому я могу навредить?»

Мои пальцы почти касались древка стрелы. Воздух потрескивал от магии, исходящей от арканита.

Он закрыл глаза. Глубокий, сдавленный стон вырвался из его глотки, и его огромная голова бессильно упала на камни. Это была не капитуляция. Это была авантюра. Отчаянная ставка на то, что в одном из тех, кого он научился ненавидеть, осталась капля милосердия.

«Я не подведу тебя, ‒ пообещала я ему молча. ‒ Кем бы ты ни был, что бы ни случилось дальше ‒ я сделаю всё, чтобы ты выжил».

Я обхватила пальцами древко стрелы, чувствуя, как отвратительная энергия арканита жжёт кожу. Ощущение было такое, будто я схватилась за раскалённую кочергу, которую перед этим обмакнули в ледяную воду. Противно, больно и хочется выть.

‒ Сейчас будет больно, ‒ предупредила я его, ‒ Очень больно. Так, что ты, возможно, захочешь меня убить. Постарайся, чтобы это не случилось.

Глава 10

Мои пальцы обхватили древко стрелы. Дерево было холодным и неестественно гладким, а от арканитового наконечника исходила противная, гудящая вибрация, которая отзывалась тошнотой под ложечкой.

Пальцы начало покалывать, потом они онемели, и онемение поползло вверх по руке, к запястью. Я представила, как эта дрянь расползается по моему телу, и меня передёрнуло.

Я глубоко вдохнула, собираясь с духом. Второй рукой я уперлась ладонью в его чешую рядом с раной. Я закрыла глаза, и позволила своему дару течь свободно.

Тишина. Не пустота, а густой покой, как в сердцевине старого леса. Я направила его в точку под своей ладонью, пытаясь создать островок стабильности в этом бедламе его боли.

‒ Сейчас, ‒ выдохнула я. ‒ Не подведи, Элира.

И рванула стрелу на себя.

Звук был такой, будто я выдирала корень зуба у медведя. Только зуб был размером с мою руку. Он взревел ‒ чистая, невыносимая агония. Я почувствовала, как ледяное дыхание сдавило мне лёгкие, а чешуйки под ладонью впились в кожу. Он инстинктивно пытался отбросить меня, источник этой новой, ослепляющей боли.

Но я не отступила. Я вжалась в него, вцепилась в него, как клещ, и продолжала лить в него эту дурацкую тишину. Я не боролась с болью. Я просто была в ней, принимая её в себя, становясь якорем в его хаосе.

Дрожь, пробежавшая по его телу, стала меньше. Он не расслабился ‒ это было невозможно, ‒ но перестал бороться.

Я отбросила проклятую стрелу прочь. Она с сухим треском отскочила от камней, и тут же тёмная энергия вокруг раны вспыхнула с новой силой, будто лишённая инородного тела, сдерживавшего её. Из раны хлынули сгустки чёрного света, которые, падая на землю, тут же покрывали её мёртвым, хрустящим инеем.

«Ох ты ж…» ‒ только и успела подумать я, прежде чем инстинкты взяли верх.

Я прижала обе руки к ране.

Волна боли ударила в меня с такой силой, что у меня потемнело в глазах. Тёмная магия впивалась в моё сознание, пытаясь найти новую жертву. Я ощутила вкус железа и пепла на языке, в носу встал запах гниющей плоти.

Я застонала, едва удерживаясь на ногах. Я чувствовала, как моё собственное «я» растворяется в этом хаосе.

Я дышала. Вдох ‒ принимаю его боль. Выдох ‒ отдаю ему покой. Вдох ‒ его ярость. Выдох ‒ моё спокойствие. Как будто мы танцевали, только танец был на грани смерти.

Мир сузился до тёмной раны под моими ладонями и до моего собственного, сбившегося дыхания.

«Долго ещё? ‒ думала я, проваливаясь в этот круговорот. ‒ Я сейчас просто растворюсь тут».

Но постепенно, очень постепенно, что-то начало меняться.

Чёрный свет из раны стал слабеть. Его пульсация замедлилась. Ледяной иней вокруг перестал расползаться. А главное ‒ тот чудовищный гул в моей голове начал стихать, сменяясь на глухое, измученное, но уже не такое безумное биение.

«Кажется, работает», ‒ успела подумать я, прежде чем рискнула открыть глаза.

Рана всё ещё была ужасна. Но теперь из неё сочилась обычная, алая кровь, смешиваясь с остатками тёмной энергии. Сама энергия больше не выглядела живой и агрессивной ‒ она была похожа на умирающий дым.

Дракон лежал без движения, его дыхание было глубоким и ровным. Его глаза были закрыты. Только глубокая, беспросветная усталость.

«Устал, ‒ поняла я. ‒ Просто устал. Как и я».

Я убрала руки. Они онемели и дрожали. Я попыталась встать, но ноги отказались слушаться. Пришлось ползти. На четвереньках. Очень жалкое зрелище, если бы кто-то смотрел. Хорошо, что единственный зритель был в отключке.

Я рухнула на землю, прислонившись спиной к холодному камню. Силы покинули меня. Перед глазами плыли круги, к горлу подкатывала тошнота, а руки тряслись так, будто я только что разгрузила телегу с углём.

Я сделала это. Я не сбежала и не сломалась.

«Ну вот, ‒ подумала я, чувствуя, как веки тяжелеют. ‒ Я подружилась с драконом. Мама будет в шоке. Если я, конечно, когда-нибудь вернусь домой».

Глава 11

Первым, что я ощутила, было иссохшее горло ‒ язык прилип к нёбу, и казалось, что я не пила минимум неделю. Вторым ‒ холод. Камень под щекой был ледяным, и всё тело затекло от неудобной позы.

Я лежала, свернувшись калачиком на галечном берегу, всё ещё ощущая на губах привкус пепла, оставшийся от тёмной магии. Сон был не сном, а памятью. Не моей.

Я видела его. Во сне он был другим. Не огромным и страшным, а… гордым. Счастливым. Он сидел на уступе скалы, в лунном свете, что окрашивал его белые рога в серебро. И он был не один. Рядом с ним лежала другая, меньшая по размерам, с чешуёй цвета ночного неба. И в воздухе висело чувство, которое я никогда не связывала с драконами ‒ мир. Спокойствие.

А потом всё это разбилось. Тот самый уступ, где они лежали, теперь был пуст. А он, дракон, летел сквозь пелену дыма и боли, в его спину впивались арканитовые стрелы. Он падал в ущелье, и последнее, что он видел, прежде чем тьма поглотила его, ‒ это далёкий, холодный огонёк в горах. Лагерь охотников.

Я открыла глаза. Рассвет только-только начинал размывать звезды на востоке. Я повернула голову. Он лежал там же, где и уснул, но теперь его глаза были открыты и дракон смотрел на меня. В его взгляде не было ни ярости, ни страха. Только вопрос. И усталое, настороженное ожидание.

Я медленно поднялась, чувствуя, как ноют все мышцы. Каждое движение давалось с трудом, будто я не спала, а разгружала телегу с камнями. Подошла к нему, остановившись в нескольких шагах. Его дыхание было ровным, но рана всё ещё сочилась.

‒ Мне снился сон, ‒ тихо сказала я. ‒ Ты летал. И… ты был не один.

Его глаза сузились. Он не рычал, но всё его тело напряглось.

‒ Тебя ранили. ‒ Я сделала паузу, подбирая слова. ‒ Они… они убили ту, что была с тобой?

Он отвернулся. Короткий, резкий кивок ‒ и в этом жесте было столько боли, что у меня сжалось сердце.

«Вот оно что, ‒ поняла я. ‒ Он потерял всё».

Я сделала шаг ближе. Теперь между нами не было даже метра.

‒ Меня зовут Элира, ‒ сказала я. Потом, глядя прямо в его глаза, я послала ему тот самый образ, то самое чувство из сна. Тепло. Признание. И вопрос. ‒ А тебя? Как твоё имя?

Он замер. Его огромная голова чуть склонилась набок. В его глазах вспыхнуло изумление, затем ‒ глубокая, невыразимая печаль. Он закрыл глаза, и мне показалось, что всё его могучее тело содрогнулось от этого прикосновения к прошлому.

В моём сознании, тихо-тихо, как первый луч солнца, коснувшийся льда, возникло оно. Имя. Его имя. Образ белого дракона на фоне луны.

Каэлан.

Я улыбнулась. Это была слабая, усталая улыбка, но, кажется, самая искренняя за всю мою жизнь.

‒ Каэлан, ‒ повторила я вслух, закрепляя это знание между нами.

Он медленно, очень медленно кивнул.

«Каэлан, ‒ мысленно повторила я, пробуя имя на вкус. ‒ Красивое. Подходит ему. Жаль только, что знакомство у нас вышло такое… драматичное».

Я посмотрела на восток, где небо уже начинало розоветь. Новый день начинался. И у этого дня было имя.

Глава 12

Рассвет разлился по ущелью золотым сиянием, но холод всё ещё цепко держал камни. Я сидела, разминая онемевшие пальцы ‒ они хрустнули с таким звуком, будто я ломала сухие ветки. Изо рта вырывался пар, и я машинально подумала, что хорошо бы развести костёр, но сейчас было не до того.

Я смотрела на Каэлана. Его рана всё ещё сочилась, и каждый вздох давался ему с видимым усилием. Огромный, могучий, а дышит как загнанный конь после долгой скачки.

‒ Каэлан, ‒ позвала я его, и он повернул ко мне свою огромную голову. В его глазах уже не было слепой ярости, лишь усталая ясность и вопрос. ‒ Нужно обработать рану. И найти тебе еду. Я попробую помочь. Дальше так нельзя.

Он внимательно смотрел на меня, и я почувствовала легкий, едва уловимый толчок в своём сознании ‒ не слово, а вопросительное ощущение. Он спрашивал, как.

‒ Я поищу травы, ‒ объяснила я, жестом показывая на склоны ущелья. ‒ Очищу рану. А потом… нам нужно будет уходить отсюда. Они нас найдут.

При этих словах его глаза сузились, а ноздри дрогнули, словно он снова учуял запах охотников. Он коротко, решительно кивнул, соглашаясь с последним.

Я осторожно приблизилась к его крылу.

‒ Можно?

Он не отстранился, лишь следил за моими движениями. Я осмотрела рану. Тёмная магия отступила, но края раны покраснели и горячели под пальцами. Нужны были противовоспалительные травы и что-то, чтобы остановить кровь. Я знала, что искать.

‒ Я ненадолго, ‒ пообещала ему и направилась к ближайшему склону.

Я собирала корни и листья, руки работали сами, а вот глаза и уши ‒ на полную катушку. Каждое дуновение ветра, каждый шорох заставлял меня вздрагивать. Я постоянно оглядывалась на Каэлана. Он лежал неподвижно, но его глаза, как два бледных маяка, неотрывно следили за мной.

«Надеюсь, он не решит, что я собираю ему букет на прощание».

И вдруг я почувствовала это снова. Лёгкую дрожь под ногами. Едва уловимую вибрацию, идущую от камней. Она была похожа на прикосновение Хранителя, но на этот раз в ней не было спокойствия. Предупреждение.

Я замерла, прижав к груди пучок собранных трав. Каэлан тоже поднял голову, его тело напряглось.

Мы оба поняли.

Я бросилась обратно к нему, чуть не споткнувшись о собственные ноги.

‒ Они идут, ‒ выдохнула я, падая перед ним на колени. ‒ Мы должны уходить. Сейчас же.

Он попытался расправить крылья, но рана на крыле дёрнула его обратно, и он с глухим стоном отпустил его обратно. Лететь он и правда, не мог. Это читалось в его отчаянном взгляде.

«Не может, ‒ поняла я. ‒ Совсем не может».

Глазами он показал на узкий проход в дальнем конце ущелья ‒ единственный путь, кроме того, откуда мы пришли.

‒ Туда? ‒ спросила я.

Он кивнул.

‒ Сможешь идти?

Он снова кивнул, но в этом кивке была вся горечь его нынешней слабости. Это будет медленно. Очень медленно.

«Мы не успеем», ‒ подумала я, но вслух ничего не сказала.

Сверху, с гребня ущелья, донесся отдалённый, но чёткий голос: «Следы ведут сюда!»

У нас не было выбора.

‒ Пошли, ‒ прошептала я, вставая и глядя на него с решимостью, которой сама не чувствовала. ‒ Я помогу.

Каэлан издал короткий, хриплый звук, очень похожий на смех, хотя я не была уверена, что драконы вообще умеют смеяться, и начал подниматься. Это было тяжело. Каждое движение отзывалось в его ране. Я шла рядом, готовая подставить плечо, хотя понимала, что от моей помощи мало толку.

«Я даже лапу его не подниму, ‒ с отчаянием думала я. ‒ Что я вообще могу? Травки собирать? Да кому они нужны, если нас сейчас поймают?»

Мы двинулись вглубь ущелья, оставляя за собой широкий, кровавый след на камнях.

Сзади снова послышались голоса. Ближе. Гораздо ближе.

«Погоня началась», ‒ эхом отозвалось в голове.

Глава 13

Мы медленно, тяжело продвигались вглубь ущелья. Каждый шаг Каэлана был пыткой. Он волочил своё огромное тело, прижимая раненое крыло к боку, и при каждом шаге я слышала, как хрустят его суставы. Кровь капала на камни, оставляя за нами тёмный, страшный след.

Сквозь стиснутые зубы вырывалось хриплое, прерывистое дыхание, больше похожее на стоны. Я шла рядом, и мне казалось, будто я слышу, как боль пульсирует в его огромном теле с каждым его мучительным шагом.

Голоса охотников доносились уже совсем близко, эхом отражаясь от каменных стен. Они были, возможно, в трёх-четырёх поворотах позади.

‒ Держись, ‒ прошептала я, бессмысленно поглаживая его шею, единственное место, до которого могла дотянуться. Мои пальцы прикасались к холодной, твёрдой чешуе. Она была гладкой, как отполированный камень, и такой же холодной.

И тут он остановился. Перед нами была, казалось бы, сплошная скала, усыпанная осыпью. Но Каэлан, тяжело дыша, упёрся мордой не в камень, а в нагромождение огромных, поросших мхом валунов, заваливших часть стены ущелья. Между ними зиял чёрный провал. Настоящий проход, достаточно широкий, чтобы в него могла въехать повозка, и высокий ‒ в три моих роста.

Каэлан издал короткий, хриплый звук и толкнул меня в сторону прохода носом ‒ иди.

‒ Туда? ‒ мысленно уточнила я, посылая ему образ тёмного входа.

В ответ пришла резкая, тревожная вспышка ‒ да, быстро!

Я кивнула и, не раздумывая, шагнула под свод. Внутри пахло сыростью, вековой пылью и чем-то ещё… металлическим? Тьма была такой густой, что хоть глаз выколи. Я сделала несколько шагов, выставив руки вперёд, чтобы не врезаться лбом в стену.

Я обернулась. Каэлан уже вползал внутрь, и пещера вдруг не показалась такой уж огромной. Его плечи почти касались стен, а могучий череп приходилось держать низко, чтобы не задеть свод. Он был как корабль, втиснутый в узкий канал.

Он прошёл несколько метров и рухнул на каменный пол, забитый обломками. Пыль взметнулась столбом. Он лежал, тяжело и шумно дыша, закрыв глаза.

«Всё, ‒ поняла я. ‒ Дальше он не сможет.»

А снаружи уже слышались отрывистые команды и топот. Они нашли наше убежище.

Паника, острая и холодная, сжала мне горло. Я выглянула. Охотники были в сотне шагов, как раз на том месте, где мы стояли недавно. Сейчас они увидят вход!

Я замерла, не зная, что делать. Бежать? Прятаться? Молиться?

Внезапно Каэлан приподнял голову. Его глаза, горящие лихорадочным светом, уставились на груду камней у входа. Из его пасти вырвался не рев, а сдавленный, напряжённый звук. Воздух вокруг камней задрожал, и на них, с тихим шипением, намёрз толстый слой инея. Лёд скрепил валуны, превратив проход в подобие арочной, сверкающей стены. Теперь снаружи это выглядело как сплошная ледяная заплата на скале.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.