Джозеф Джебелли
Займись ничем. Система долгосрочной продуктивности

Оригинальное название:

The Brain at Rest. Why Doing Nothing Can Change Your Life

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © Joseph Jebelli 2025

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «МИФ», 2026

* * *

Введение. Отдыхающий мозг

Что происходит с мозгом, когда нам кажется, что мы ничего не делаем

В шесть лет Абульфаз впервые понял смысл персидского слова kār – работа. Он стоял возле матери под сводчатыми проходами тегеранского Гранд-Базара и уже тогда осознавал, что работа – это нечто важное. Благородное.

«Kār tāj ast, – говорила мать. – Труд делает человека королем»[1].

Все вокруг занимались делом. Торговцы продавали фрукты и орехи, обувь ручной работы, вкуснейшие специи, деревянные счеты и великолепные домотканые персидские ковры. На мягких подушках, скрестив лодыжки, сидели старики, потягивали чай с кусочком сахара и рассказывали истории о персидских царях и поэтах.

Однажды, когда Абульфаз подрос, он услышал храп отца – тот лег вздремнуть днем. Мальчику захотелось его разбудить; он подошел к двери спальни и потянулся к ручке, но мама преградила ему путь. Она строго посмотрела на сына: он до сих пор помнит ее суровый взгляд. «Esterāhat kherad ast, – твердо проговорила она. – Отдых – источник мудрости».

Прошло пятнадцать лет. Абульфаз сидит в маленькой офисной кабинке в небоскребе на окраине Бристоля в Англии. Как многие его соотечественники, в 1980-е он эмигрировал из Ирана и стал частью большой иранской диаспоры в Великобритании. Имея склонность к математике, выучился на программиста, нашел работу по специальности, женился, завел двоих детей и поставил себе цель: жить так, чтобы семья в Иране им гордилась.

Целыми днями Абульфаз стучал по клавиатуре, перекладывал бумажки и не мог отделаться от ощущения, что за ним следят. Взаимодействие между сотрудниками в компании было минимальным и ограничивалось краткими сообщениями по электронной почте и непродолжительными безличными собраниями. В Иране во время перерывов принято собираться за чаем и делиться друг с другом историями из жизни; здесь же Абульфаз в одиночестве ходил к торговому автомату или обменивался парой слов с коллегами возле чайника на тесной кухне. Этот новый мир был продуктивным… и безрадостным.

Время тянулось медленно, недели превращались в месяцы, а месяцы – в годы. Вскоре удушающее однообразие и бесконечный поток рабочих задач сказались на психическом здоровье Абульфаза, привели к стрессу и выгоранию. Мечта о лучшей жизни в Англии наяву обернулась кошмаром. Переломный момент наступил в ничем не примечательный день через двадцать лет после начала карьеры. Тогда Абульфаз – а я рассказываю о своем отце – рано вернулся домой после очередного монотонного и утомительного рабочего дня. Мне было четырнадцать лет, и как только он переступил порог, я почуял неладное.

Вместо привычной усталой улыбки его лицо выражало страх и глубокую печаль. Дальше все было как в тумане, но я впервые слышал, чтобы отец так кричал. Доведенный до отчаяния, растерянный, пребывающий в глубочайшей депрессии, он выплеснул свое недовольство на мать. Она пыталась его успокоить, хотя и сама страдала от выгорания на работе.

– Тебе просто нужно отдохнуть, Аб, – сказала она сквозь слезы.

– Да я даже отдыхать разучился, – выпалил отец.

Раздался грохот.

Сейчас мне стыдно в этом признаваться, но тогда я так испугался, что схватил велосипед и бросился прочь из дома. На следующий день отец уволился с работы, чтобы больше туда никогда не вернуться. Ему поставили диагноз «тяжелое депрессивное расстройство», причиной которого, по мнению врачей, скорее всего, стало выгорание и переутомление. Врач выписал таблетки и посоветовал как следует отдохнуть. До сих пор отец спит до полудня, практически не разговаривает, почти ничего не делает и просто пытается пережить каждый наступающий день. Этого не случилось бы, если бы он принял всерьез не только первую поговорку матери, но и вторую: да, труд делает человека королем, но отдых – источник мудрости.

Я сам далеко не сразу осознал важность отдыха.

Я работал научным сотрудником Вашингтонского университета и целыми днями проводил лабораторные эксперименты, писал статьи и руководил студенческой практикой. Мой рабочий день заканчивался в семь часов вечера; после этого я тут же шел в ближайшую кофейню и до десяти-одиннадцати вечера составлял заявки на гранты и писал первую книгу. Я уставал, а цели, которые ставил, всегда казались недостижимыми. Ощущение разбитости и усталости стало моим постоянным спутником.

Теперь я понимаю, что взваливал на себя непосильные обязанности, потому что был «достигатором» и испытывал из-за этого невероятное внутреннее давление. Счастья мне это не приносило; более того, я был несчастен. Но в тот период моей жизни все ныне устаревшие формулировки казались очень актуальными. Мне казалось, что, если бежать быстрее, все получится: чем усерднее я буду трудиться, тем ближе успех.

Неудивительно, что такой образ жизни негативно сказался на моем психическом и физическом здоровье. Память, концентрация внимания, творческие и когнитивные способности ослабевали день ото дня. Я с трудом решал задачи, для которых меня, собственно, и наняли на работу. Из-за повышенной тревожности днем я не мог сосредоточиться на работе, а по ночам – уснуть. Резко снизилась энергия: я стал быстро уставать и раздражаться по любому поводу. Иммунная система ослабла, что привело к частым простудам и головным болям. Со стороны казалось, что я успешный человек, тогда как на деле я превращался в развалину.

Шли годы, и стало ясно, что я не смогу бесконечно поддерживать такой рабочий темп. Как и отец, я был близок к эмоциональному выгоранию и серьезному расстройству психического здоровья. Мозг посылал сигналы SOS, и я понял, что пора к нему прислушаться.

Я решил работать меньше. Перестал задерживаться допоздна и доказывать окружающим, какой я молодец. Перестал работать во время болезни, просто чтобы продемонстрировать свою преданность делу. Оставил попытки произвести на людей хорошее впечатление, посчитав, что большинству все равно и они не замечают моих усилий. Постепенно я избавился и от комплекса отличника, и от достигаторства, а потом и вовсе решил уйти из научной сферы и посвятить себя писательству.

Благодаря более спокойному отношению к работе здоровье значительно улучшилось. Сейчас я лучше сплю, ко мне вернулась энергия, я гораздо реже болею. Более того, повысилась способность к концентрации, решению задач, творческая энергия и писательский запал. В это трудно поверить, но я еще никогда не работал столь продуктивно и результативно.

Я понял, что отдых – ключ к здоровью и продуктивности. Но почему и как это происходит? Есть ли научное обоснование любимой бабушкиной поговорки «Отдых – источник мудрости»? Вооружившись знаниями в области нейробиологии и печальным семейным опытом взаимоотношений с работой, я стал изучать нейробиологические основы отдыха и сделал несколько удивительных открытий.

На протяжении всей истории люди превозносили пользу отдыха. В перерывах между научными изысканиями и написанием трудов Чарльз Дарвин ходил на рыбалку и много отдыхал. Майя Энджелоу продвигала идею «дня отдыха», посвященного принятию ванн, прогулкам и передышкам на скамейках в парке («чтобы понаблюдать за таинственным миром муравьев и кронами деревьев»). Карл Маркс много работал, но верил, что отдых приведет к расцвету творческих способностей. Джейн Остин, Вирджиния Вулф и Джорджия О’Кифф ценили расслабление и свободное время. По слухам, гений-созерцатель Леонардо да Винчи часами смотрел на «Тайную вечерю», добавлял один-единственный мазок и уходил.

Нам всю жизнь втолковывали, что бездеятельность – это потакание своим желаниям, беспринципность и даже безответственность. И всегда это – противоположность успеха. Но что, если я скажу: люди часто преуспевают не вопреки своей бездеятельности, а благодаря ей? Что, если я скажу: отдых – отнюдь не потакание себе и не праздное времяпрепровождение, а ключ к процветанию?

В этой книге я продемонстрирую пользу ничегонеделания для мозга и объясню механизм активации важнейшей нервной сети, без которой немыслимо поддержание нормального психического и физического здоровья. Эта сеть «включается», только когда мы перестаем выполнять задачи. В нейробиологии она называется сетью пассивного режима работы мозга или нейронной сетью оперативного покоя (default mode network, DMN).

Эта цепочка нейронов (клеток мозга, которые взаимодействуют посредством электрических и химических сигналов) отвечает за праздные размышления, «витание в облаках», рефлексию и мысли о будущем. Цепочка с веерной структурой находится в лобной, теменной и височной долях. Важно отметить, что сеть оперативного покоя активна, лишь когда мы не сосредоточены на выполнении сложной задачи и мыслительная деятельность не связана с нашим непосредственным окружением. Другими словами, когда ум просто «блуждает».

Активация сети оперативного покоя повышает интеллект и творческие способности, способствует социальной эмпатии и долгосрочной продуктивности. Это благоприятно сказывается на здоровье и служит профилактикой заболеваний мозга. Можно сказать, что это тайная суперсила, которая помогает зарядить и восстановить переутомленный ум. Это новое понимание механизма работы мозга удивительно. Оно способствует продуктивности и позволяет переосмыслить само слово «думать».

Чтобы вы поняли, как работает сеть оперативного покоя, расскажу вам про два исследования. Группе из восьмидесяти человек предложили выбрать лучший автомобиль из четырех на основе различных характеристик. Половине участников выделили пять минут, чтобы они сосредоточились на этой задаче; другой половине предложили расслабиться, отдохнуть и подумать о чем-то, не связанном с заданием. После пятиминутного перерыва исследователи из Амстердамского университета обнаружили, что участники из второй группы гораздо лучше справились с заданием и решили задачу более эффективным способом. Во втором исследовании ученых из Стэнфордского университета приняли участие пятьдесят два врача и медсестры, работающие в двенадцатичасовую ночную смену. Половину участников попросили вздремнуть сорок минут. Их коллеги из второй группы испытуемых работали непрерывно. Исследователи обнаружили, что немного отдохнувшая группа лучше справлялась с тестами на концентрацию внимания и медицинскими симуляциями, такими как установка катетера виртуальному пациенту. Выходит, ничегонеделание привело к более качественному результату.

Точно неизвестно, сколько времени необходимо для активации сети оперативного покоя. Однако мы знаем, что при выполнении так называемого теста на причинно-следственные связи, в ходе которого участники должны перечислить как можно больше последствий одной ситуации, те, кому перед тестом дали отдохнуть двадцать минут, демонстрируют лучший результат. Это верно, даже если отдых длился всего десять минут. (Пример теста на причинно-следственные связи: ответьте на вопрос «Что будет, если у людей исчезнет потребность во сне?» Варианты ответов: они смогут больше работать, избавятся от усталости, перестанут пользоваться будильниками и так далее.) Доказано, что после тридцатиминутного отдыха люди эффективнее решают задачи, в том числе связанные с пространственным мышлением и словесными рассуждениями – от задач на проценты до перечисления слов на букву «К». Но самое убедительное научное доказательство пользы отдыха – это, пожалуй, недавний метаанализ (обзор десятков или сотен исследований), согласно которому 73% всех исследований, связанных с эффективностью решения задач, подтверждают положительное влияние не только получасового, но и более длительного отдыха – от четырех до двадцати четырех часов. Вырисовывается общая закономерность: чем дольше мы отдыхаем, тем лучше для мозга.

Основы для этого удивительного открытия еще в начале XX века заложил французский ученый-энциклопедист Анри Пуанкаре. Невозможность решить уравнения нередко вызывала у него фрустрацию, и Пуанкаре отходил от рабочего стола проветрить голову. Он гулял по лесу или по пляжу в солнечный день, позволяя мыслям блуждать. Будучи по природе философом, Пуанкаре всегда проявлял любопытство к механизмам работы мозга и часто рассказывал друзьям и коллегам, как пришел к тем или иным выводам. В свободное от научных занятий время – а Пуанкаре изучал множество разных предметов от физики, математики и электромагнетизма до астрономии и геологии – он предавался праздным размышлениям, освобождая разум для изучения новых идей.

Вскоре Пуанкаре пришел к выводу, что во время отдыха решения уравнений приходят сами собой, внезапно и, казалось бы, из ниоткуда. Пуанкаре настолько поразила эта мысль, что он погрузился в ее изучение: часами бесцельно катался в автобусах, бродил по проселочным дорогам, а иногда просто глядел на лес за окном. Свои впечатления он описывал в дневнике и об одном из них вспоминает особенно ярко. Он пытался решить сложное уравнение, и к нему пришло озарение: «Разочарованный неудачей, я отправился на побережье на несколько дней и переключился на мысли о другом. Однажды утром, когда я прогуливался у утеса, меня посетила лаконичная, внезапная и абсолютно определенная мысль». Пуанкаре не понимал механизма этого таинственного процесса, но догадывался, что тот как-то связан с бессознательным человека. Пуанкаре воодушевился и решил поделиться открытием с коллегами на 4-й ассамблее Парижского психологического общества 8 июня 1908 года. Он считал, что этот феномен важен для изучения не только математики, но и всех дисциплин. Он назвал его внезапным озарением.

Пуанкаре жил в XIX веке во Франции, поэтому у него было мало возможностей для научного изучения этого явления; его доказательства сводились к самонаблюдению, интуиции и догадкам. Наука не может опережать свое время, а современники Пуанкаре руководствовались рационализмом: философской традицией, которая делает упор на логику, разум и, главное, на эмпирические данные. Поэтому научное сообщество скептически отнеслось к находкам Пуанкаре.

Тем не менее совсем скоро ученые осознали значение его открытий. В 1929 году немецкий психиатр Ханс Бергер доказал, что мозг постоянно занят, даже когда человек отдыхает. Он прикреплял набор датчиков на кожу головы и регистрировал активность мозга. Так Бергер изобрел метод, который до сих пор используют в науке и медицине: электроэнцефалограмму (ЭЭГ). Бергер обнаружил, что активность человеческого мозга, измеряемая электрическими сигналами, не уменьшалась, когда человек прекращал выполнять задачу. Неврологи того времени сочли это невозможным, поэтому к выводам Бергера, как и к теории Пуанкаре, отнеслись скептически.

Однако к 1950-м годам исследователи поняли, что игнорировать новые открытия больше невозможно. Американский нейробиолог Луи Соколофф обнаружил, что метаболизм мозга (химические реакции, которые обеспечивают нас энергией) остается неизменным, когда человек переходит от режима отдыха к решению математических задач, – другими словами, в режиме отдыха мозг тоже активен. Затем в 1970-е шведский нейробиолог Дэвид Ингвар сделал шокирующее открытие, которое мы до сих пор пытаемся понять. Он показал, что кровоток в лобной доле, отвечающей за высшую мыслительную деятельность, в том числе интеллект, память и внимание, максимален не во время работы, а во время отдыха. Это противоречило не только существовавшим на тот момент научным представлениям, но и элементарному здравому смыслу. Как может ничегонеделание требовать больше энергии, чем деятельность?

Я заинтересовался сетью оперативного покоя во время учебы в аспирантуре Университетского колледжа Лондона. Мы с коллегами организовали дискуссионный клуб и раз в неделю два часа отважно и оживленно критиковали какой-нибудь научный труд. Это было священное для нас времяпрепровождение, в ходе которого мы раз за разом убеждались в незыблемости науки: если нам не удавалось найти изъян в проанализированных данных, мы делали вывод, что перед нами хороший научный труд.

На одной такой встрече мой научный руководитель показала нам исследование по нейровизуализации. В нем использовалась фМРТ (функциональная магнитно-резонансная томография) для изучения активности мозга при решении задач (выполнении теста на словесную память) и в состоянии покоя. Как и во всех исследованиях с использованием нейровизуализации, во время решения задач участки мозга испытуемых вспыхивали, как город ночью. Но была одна проблема. Сигналы в подобных исследованиях генерируются после вычитания фонового сигнала, иначе обнаружить специфическую активность мозга невозможно. Это не означает, что фМРТ-исследования не годятся в качестве научного метода, но точность многих из них оставляет желать лучшего. И именно «фоновый шум», в случае с мозгом включающий также сеть оперативного покоя, может быть ключом к пониманию глубочайших тайн разума.

Я помню, как заметил это и спросил, согласна ли научный руководитель с моим наблюдением. Если да, то как это влияет на фундаментальные представления о работе мозга? Поскольку дело происходило на встрече дискуссионного клуба, профессор переадресовала мне мой же вопрос: «А как, по-твоему, это характеризует наше фундаментальное понимание работы мозга?» Чувствуя, что научный руководитель меня испытывает, и немного нервничая, я ответил, что подобный метод изучения мозга проблематичен: ведь мы обращаем внимание только на участки, которые «вспыхивают». Это дает данные о том, что на поверхности, и даже позволяет сделать интересные наблюдения, но не позволяет достичь глубокого понимания механизмов работы мозга. Разрешение снимков с томографа составляет 1–2 мм. Это очень мало, ведь на участке площадью 1–2 мм сосредоточены сотни тысяч нейронов. Рассматривать такие снимки – все равно что, пролетая над городом, обращать внимание на освещенные районы и гадать, чем там занимаются люди и разговаривают ли они по телефону с жителями центральных районов. А вот что действительно интересно, так это то, чем занят мозг в состоянии покоя. Интересно изучить тот самый фоновый шум. Тогда мы гораздо лучше поймем работу мозга.

На мой ответ научный руководитель улыбнулась. Кажется, она была довольна моей смелостью: ведь наш дискуссионный клуб ставил целью развитие не только научных способностей, но и уверенности в себе. «Все это верно, – прокомментировала она. – Поскольку эти исследования трудно интерпретировать, они представляют собой лишь один из многих инструментов. И ты прав насчет фонового шума мозга: мы должны понять, что он означает».

Я запомнил эти слова и отчасти именно благодаря им решил погрузиться в изучение «фонового шума» и влияния праздных размышлений на рождение новых идей. Правда, тогда я еще не догадывался, к каким революционным изменениям в моей жизни это приведет.

Вернемся в 2009 год. Прошло десять лет с тех пор, как у отца случился нервный срыв и ему диагностировали тяжелую депрессию. Я вхожу в родительский дом в Бристоле; меня окутывает знакомый аромат персидских специй и лилий, которые мать всегда ставит в коридоре. Послеполуденное солнце светит в окно кухни, освещая фигуру отца. Он лежит на диване, свернувшись калачиком и подобрав ноги, как беззащитный ребенок. Он спит глубоко и слишком долго; гиперсомния дает временную передышку от депрессии, в которую он погружен бо́льшую часть дня.

Я тихо опускаю сумку и включаю чайник. Иногда единственное, что можно сделать, – заварить чай. Я сажусь за кухонный стол, потягиваю чай и наблюдаю за отцом. Тот приоткрывает глаза и тихо ворчит.

– Как ты, папа? – почти шепотом спрашиваю я.

– О, привет, Джозеф… Я в порядке, – хрипло и вяло отвечает он.

– Хочешь чаю?

– Давай.

Как черепаха, вылезающая из панциря, он потягивается и шаркает к столу, чтобы принять лекарства (антидепрессанты и нейролептики в низкой дозировке). Он двигается медленно, с усилием, будто его состояние физически на него давит. Мы говорим об Иране и родителях отца – вернее, говорю я. Отец кивает и слабо улыбается, его глаза подергиваются поволокой – ему сложно поддерживать даже такой простой разговор. Я вижу это и оставляю его под предлогом, что мне надо прибираться в доме. Отец снова засыпает.

Я брожу по знакомым комнатам и вспоминаю, каким отец был раньше. В молодости он был полон сил, на любой случай у него находилась идея или мнение. Рассуждая об Англии и Западе, он подмечал моменты, которые другие совершенно упускали из виду. Я помню наши поездки на машине, когда он включал персидскую музыку и подпевал на фарси, одной рукой сворачивая папиросу на колене. Помню празднование персидского Нового года, когда он танцевал по несколько часов кряду. Ему нравилось жить в Бристоле, и, возможно, все было бы хорошо, если бы он не сгорел на работе.

Прибравшись в доме, я возвращаюсь на кухню, сажусь напротив отца и читаю. Иногда посматриваю на него, вижу, как поднимается и опускается его грудь. Трудно поверить, что этот человек и мой отец, которым я в детстве так восхищался, – одно и то же лицо. Я долго возмущался, что он так рано прекратил работать, взвалив все обязанности по содержанию семьи на мать. Ей пришлось работать за двоих. Но потом я понял, что некоторые люди нуждаются в отдыхе больше других.

Часть первая. Работа

В наши дни трудно ничего не делать. Современная культура не поощряет отдых, а развитые технологии лишь усугубляют ситуацию: из-за смартфонов практически невозможно по-настоящему отключиться от всего. И все же, хотя с вышесказанным не поспоришь, начав писать эту книгу, я решил отдыхать чаще. Жизнь коротка, и, как вы вскоре убедитесь, перегрузки неблагоприятно сказываются на интеллекте, творческих способностях и здоровье. В нашем обществе существует культ краткосрочной продуктивности, и всякий, кто выбирает отдых, кто находит в себе смелость освободиться от оков труда, становится настоящим бунтарем.

Я вовсе не призываю отказаться от амбиций или пренебрегать важными проблемами. Я не противник продуктивности как таковой. Моя цель – научно обосновать преимущества отдыха и активации сети оперативного покоя, которая, как ни парадоксально, в результате способствует большей эффективности и продуктивности. Прочитав эту книгу, вы поймете, почему перерывы в работе – не роскошь, а необходимость. Именно в эти спокойные моменты появляется ясность, решаются проблемы, и мы находим в себе силы и мудрость изменить не только свою жизнь, но и мир вокруг.

Как человек, лишь пытающийся излечиться от трудоголизма, я нечасто позволяю себе бездельничать. Однако, приступая к работе над этой книгой, пообещал себе, что буду сам следовать своим рекомендациям.

И первое, что я решил сделать, – избавиться от смартфона. В нем полно ненужных мне приложений, а стресс от постоянной проверки сообщений потихоньку сводит меня с ума. Раньше я прекрасно справлялся без этого карманного монстра. Когда мне нужно было проверить почту или посмотреть новости, я поступал, как каждый из нас до эпохи смартфонов: садился за компьютер в определенное время дня. Честно говоря, я рад избавиться от постоянного потока новостей: я считаю, что быть в курсе мировых событий важно, но не круглосуточно и не перед сном. Немногие решатся полностью отказаться от смартфонов, но мои практические советы помогут каждому.

Следующий шаг: каждый день выделять время для безделья. Я только начал эту практику, но уже полюбил ее. Мне нравится смотреть на облака и размышлять о том о сем, гулять по лесу, наслаждаясь безмятежностью природы, даже смотреть в одну точку и ни о чем не думать. Я поставил себе цель изучить как можно больше способов давать мозгу отдых. Я установил для себя дополнительный перерыв – полчаса в день, рассчитывая в дальнейшем увеличить его до часа. В ходе работы над книгой, возможно, я увеличу его еще, но пока хватит и этого. Я понимаю, как непросто будет активизировать сеть оперативного покоя, но уверен, что мой мозг меня за это поблагодарит.

Кому-то будет трудно поверить, что ничегонеделание играет столь важную роль. Однако достаточно взглянуть на пагубную одержимость общества краткосрочной продуктивностью и сопутствующий ее стресс, а как следствие, эмоциональное выгорание, тревогу и психосоматические расстройства, и мы поймем, что эти исследования критически необходимы. Для ученых-нейрофизиологов сеть оперативного покоя – пожалуй, самое удивительное, загадочное и противоинтуитивное открытие. И у него же наибольший потенциал в плане влияния на здоровье и мышление.

Наука и суровые жизненные примеры вроде случившегося с моим отцом однозначно свидетельствуют: мы работаем слишком много. Пора восстановить баланс. Поэтому в первую очередь давайте рассмотрим самую большую угрозу для сети оперативного покоя: режим перегрузки.

1. Смертельная опасность режима перегрузок. И его противоядие – сеть оперативного покоя

Не стоит платить за успех эмоциональным выгоранием.

Арианна Хаффингтон

В 2022 году на Рождество немецкий врач по имени Йенс Фелль прогуливался с семьей по побережью Уэльса и любовался красивыми замками, лесами и морскими утесами пролива Менай. Внезапно он поскользнулся на камне и сломал ногу. От острой боли Фелль потерял сознание.

Открыв глаза, он увидел, как над ним хлопочут жена и дочь и отчаянно пытаются помочь. При падении Фелль порвал бедренные мышцы и вывихнул лодыжку. Его медленно подняли и доставили в больницу; боль затуманила ему рассудок.

Врачи сообщили, что восстановление займет не менее полугода, и запретили заниматься чем-либо, помимо отдыха и физиотерапии. Для человека, который обожал работу и вел активный образ жизни, это была ужасная новость.

В период восстановления у Йенса появилось достаточно времени на размышления. Он вспомнил, как перегружал себя работой в месяцы перед травмой и как это привело к ухудшению памяти, концентрации и координации. Ему стало сложнее проводить точную диагностику. Один коллега называл его «неугомонным», намекая, что Йенс работает на износ. Друзья и родственники неоднократно говорили, что он выглядит измотанным.

«Я думал, что у меня стресс, – сказал мне Йенс. Мы встретились с ним в его комнате, откуда он практически не выходил три месяца. – Я не считал это эмоциональным выгоранием». Но это было не что иное, как эмоциональное выгорание, о котором Йенс знал не понаслышке. В дополнение к своим основным врачебным обязанностям он работал в трудовой комиссии и раз в год проводил собеседования с коллегами, опрашивая их о нагрузке и требованиях. Картина складывалась не из приятных. «За последние несколько лет уровень эмоционального выгорания в секторе здравоохранения резко возрос, – рассказал Йенс. – Эмоциональная, когнитивная и административная нагрузка на врачей огромна, а ведь мы работаем в высоко дисфункциональной системе. Недовольство неизбежно, и многие начинают искать счастье, удовольствие и смысл жизни не в работе, а где-то еще».

Тридцать восемь процентов современных врачей согласны, что страдают от выгорания, депрессии или того и другого. Более половины медицинских работников сообщают о симптомах эмоционального выгорания, таких как стресс, усталость, социально не одобряемое поведение, сердечно-сосудистые заболевания. «Так быть не должно, – заметил Йенс, – иначе врачам будет нечего дать пациентам».

Беда Йенса – всего лишь один из примеров глобальной пандемии, которую замалчивают и игнорируют правительства всех стран. Речь о пандемии рабочих перегрузок. Я называю это пандемией, потому что режим перегрузки в буквальном смысле убивает огромное количество людей. И как и при других заболеваниях, статистика этой пандемии неутешительна.

Рассмотрим ситуацию на моей родине, в Великобритании. В 2023 году 1,8 миллиона человек сообщили, что заболели из-за работы, 875 тысяч сообщали о стрессе, депрессии или тревожности, вызванном работой, 473 тысячи – о случаях заболевания опорно-двигательного аппарата, 561 тысяча – о производственных травмах (не смертельных), 12 тысяч умерли от полученных на работе легочных заболеваний и 135 – от несчастных случаев на производстве. Сильнее всего страдают работники государственного сектора, особенно медсестры, врачи, учителя, соцработники и железнодорожники. Частный сектор не сильно отстает от государственного: здесь в группе риска банкиры, консультанты, частные предприниматели, сотрудники производства, гостиничный персонал. Поощрение трудоголизма в одном лишь 2022 году обошлось британской экономике в 20,7 миллиарда фунтов стерлингов, и в ближайшие годы этот показатель, скорее всего, вырастет.

В мировом масштабе картина еще хуже. Продолжительность рабочего времени, доходящая до пятидесяти пяти часов в неделю, становится причиной 745 тысяч смертей в год, что на 29% больше, чем в 2000 году. Годами люди изнуряют себя работой, а после умирают от инсультов, сердечно-сосудистых и легочных заболеваний и реже – несчастных случаев на производстве. Генеральный директор Всемирной организации здравоохранения Тедрос Аданом Гебреисус назвал продолжительный рабочий день «главным фактором риска в сфере труда». Лечение ментальных заболеваний, таких как депрессия и тревожность, – ежегодно обходится мировой экономике в 1 триллион долларов. К 2030 году, по прогнозам ученых, эти расходы достигнут 16 триллионов, что в три раза превысит расходы на финансирование здравоохранения во всех странах с низким и средним уровнем дохода.

И лучше, к сожалению, не становится. Девять процентов населения земного шара, в том числе дети, работают сверхурочно. Прогресс как будто обернулся вспять: хуже всего приходится миллениалам – 59% из них работают сверх нормы, за ними следуют зумеры (58%), поколение X (54%) и бэби-бумеры (31%). Что касается субъективного ощущения счастья, трое из пяти сотрудников жалуются на отсутствие интереса, мотивации и энергии, 36% – на когнитивную усталость, 32% – на эмоциональное истощение и 44% – на физическую усталость. С 2019 года эти цифры увеличились на 38% – это не может не вызывать беспокойства. Хотя условия труда действительно улучшились, в плане эмоционального выгорания и усталости произошел огромный откат.

«В наше время просто работать уже недостаточно, – говорит Йенс. – Быть “достаточно хорошим” уже не годится. Нужно выкладываться до последней капли. От нас ожидают невозможного». Эти ожидания возникли не на пустом месте. На протяжении всей истории человечества труд считали делом коллективным, вовлекающим всех членов группы. Считалось, что каждый должен добросовестно выполнять свою работу. «Успокойся и работай дальше».

Большинство предприятий по-прежнему руководствуются этой философией, тщательно распределяя задачи для повышения эффективности и полагая, что работник счастлив, пока ему платят. Человеческим чувствам, мотивации и индивидуальности при этом не придают значения. Йенс называет это нелепым. «К человеку предъявляют требования, но кто позаботится о самом человеке? Мы ждем, что о нас будут заботиться дома, но этого недостаточно. Забота нужна человеку и на рабочем месте». Йенса особенно беспокоит растущее число вакансий с высокими требованиями и таким же высоким уровнем контроля: это стрессовые позиции, как правило, с низкой оплатой труда и невозможностью влиять на рабочий процесс. Именно на таких должностях сотрудники подвержены высокому риску сердечно-сосудистых заболеваний (от гипертонии до инсульта).

Термин «выгорание», популяризированный в 1970-х годах психологом Гербертом Фройденбергером, представляется проблематичным. Он фокусируется на конечном результате, а не на процессах и причинах, которые привели к нему – фактически к полному уничтожению («выгореть» подразумевает, что от выгоревшего субъекта или объекта ничего не осталось). В языке даже не существует подходящего определения тому, что с нами происходит.

В 2015 году, когда отцовскую депрессию удалось отчасти взять под контроль, я начал всерьез опасаться за мать – еще более экстремального трудоголика.

Это случилось в обычный четверг. Мать, как всегда, проснулась до рассвета, собрала документы и отправилась на работу в свой детский сад, который открыла с нуля. День начался с собрания персонала: мать убедилась, что все готово к началу рабочего дня, когда родители приведут детей. Она проверила ясли, помещения средней группы на другом этаже и этаж для дошкольников и пошла в свой кабинет. Она делала это уже тысячи раз. Ее мозг работал на автопилоте.

Через несколько часов, когда утренняя суета улеглась и дети играли в саду под бдительным присмотром воспитателей, мама пошла на почту отправить посылку. Выйдя из почтового отделения, она заметила через дорогу магазин оптики. Ее уже несколько недель беспокоил правый глаз; она подносила к нему руку и с трудом могла разглядеть свой мизинец. Мы все умоляли ее проверить зрение, но она всегда отвечала одно: «Я слишком занята. Мне некогда. Я скоро этим займусь, обещаю».

Окулист осмотрел ее глаза, остановил прием и немедленно отправил ее в больницу. Диагноз означал для нее конец привычной жизни: ей диагностировали отслоение сетчатки с семью разрывами. Врач объяснил, что главными отягощающими факторами заболевания были чрезмерные нагрузки на работе и хронический стресс.

На текущий момент мама полностью ослепла на один глаз и с трудом справляется с простыми задачами, которые когда-то делала на автомате. Она наливает чай в чашку, а он проливается на стол. Подниматься и спускаться по лестнице приходится со скоростью улитки, чтобы не упасть. Мать больше не может носить детей вверх-вниз по лестнице, что очень огорчительно для человека, всю жизнь проработавшего воспитателем. Даже работа за компьютером усложнилась из-за того, что единственный здоровый глаз очень быстро устает.

Однако лечащий врач матери больше тревожится не из-за ухудшения зрения, а из-за чрезвычайно высокого кровяного давления – 240/180. Такое давление может вызвать сердечный приступ или инсульт, то есть само по себе становится опасностью для жизни. Мать должна постоянно принимать лекарства, снижающие давление, но она иногда забывает, опять же, из-за чрезмерных нагрузок на работе. Лечащий врач часто присылает сообщения с просьбой выслать ему данные по давлению на текущий день. Что мы только ни делали, чтобы убедить маму уйти с работы или хотя бы не перерабатывать. Наш типичный разговор выглядит так:

– Мама, пожалуйста, – умоляю я, – так больше продолжаться не может. Такими темпами ты не доживешь до внуков!

– Я в порядке, – упрямо отвечает она. – А ты что хочешь, чтобы я целыми днями сидела перед телевизором?

– Ты не в порядке, и врачи постоянно тебе об этом напоминают! Неужели ты не можешь брать выходной хотя бы по пятницам?

– Я нужна на работе, – отвечает она. – Больше ничего знать не хочу.

Спустя годы умственных перегрузок и пренебрежения сетью оперативного покоя мама разучилась отдыхать. Ее идентичность настолько тесно связана с работой, что сама мысль об отдыхе кажется невыносимой. Сейчас ей шестьдесят восемь, и, честно говоря, я беспокоюсь, что до семидесяти она не доживет.

В японском языке есть слово кароси, означающее «смерть от работы». Первый известный случай кароси относится к 1969 году, когда 29-летний сотрудник службы доставки крупнейшей японской газеты внезапно скончался от инсульта. Этот случай не привлек внимание общественности, но в конце 1980-х умерли несколько молодых руководителей, не имевших серьезных проблем со здоровьем. Постепенно стала вырисовываться картина: жертвами кароси, по-видимому, становились те, кто работал по шестьдесят и более часов в неделю в течение более восьми недель подряд, что для японской корпоративной культуры стандартная практика. Когда отрицать эпидемию стало бессмысленно, группа обеспокоенных юристов и врачей организовала «горячие линии кароси» для всех, кто переживал из-за этого состояния. Сотрудники горячих линий полагали, что уставшие сотрудники начнут обрывать телефон, но большинство звонков поступало от жен сотрудников, умерших от кароси. Эти люди умирали без видимых симптомов. Большинство из них до последнего момента не догадывались, что работают слишком много. В наши дни официальная статистика гласит, что в Японии от кароси умирают 400 человек в год: причиной смерти становится инсульт, сердечный приступ или самоубийство. Однако эксперты считают, что реальная цифра близка к 20 тысячам человек в год – столько же человек погибло в результате сильнейшего за всю японскую историю землетрясения и цунами.

«Мы слишком себя загоняем, – говорит Махам Стэнион, врач и доцент Медицинского университета Фукусимы в Японии. – Кароси может случиться с представителем любой профессии».

В японской культуре работа формирует идентичность. Согласно старой феодальной системе, просуществовавшей с XII по XIX век, наиболее продуктивные члены общества принадлежали к более высокому социально-экономическому классу. Возглавляли иерархию самураи (при необходимости они жертвовали жизнью), за ними следовали фермеры, ремесленники и торговцы. Последствие этой системы для современных японцев – так называемая взаимозависимая самооценка: представление японца о себе зависит от окружения, и это формирует особое групповое сознание, которое японцы называют сюдан исики.

«Мой начальник часто отзывается о западном представлении о работе как о чем-то ужасном, – объясняет Махам. – Но в Японии общество одобряет сверхурочный труд. Сюдан исики влияет на людей. Если я решу уйти с работы раньше вас, я говорю: “Извините, что ушла раньше”, а на Западе мы бы сказали: “Жаль, что тебе приходится задерживаться”. В результате преданность компании приравнивается к преданности коллективу, а преданность – это безопасность. О последствиях переутомления никто не думает».

Махам помнит, как важно задействовать сеть оперативного покоя и противостоять кароси. Она гуляет, вяжет, готовит и проводит много времени на природе – в Японии она прекрасна. «Я стараюсь сосредоточиться на чем-то одном и раствориться в этом. Не думаю ни о чем конкретном. Просто смотрю на деревья и размышляю. Наверно, так я задействую сеть оперативного покоя».

– И что вы при этом чувствуете? – спросил я.

– Что продуктивно провожу время. Мне кажется, будто я вовлечена в некий процесс. Нет ощущения, что я зря теряю время.

Слушая Махам, я испытывал шок и грусть, но вскоре заметил, что на первый план в моем сознании выходит другая эмоция: гнев. Во мне закипало возмущение. Я не понимал, почему никто ничего не предпринимает. Я читал множество печальных историй о кароси по всему миру. 21-летнего лондонца Морица Эрхардта нашли мертвым в своей квартире после того, как он отработал три ночные смены подряд в филиале Банка Америки «Меррилл Линч». Чхэ Су Хонг, поставщик продуктов питания из южнокорейского Сеула, умер в офисе; коллеги нашли его на полу. Аналитик «Голдман Сакс» из «Сан-Франциско Сарвшрешт Гупта» работал по сто часов в неделю, а потом его тело обнаружили на автостоянке возле дома. И это лишь несколько случаев. На самом деле их намного больше. Самое страшное в пандемии кароси – что, в отличие от пандемий, вызываемых вирусами и бактериями, невозможно отследить контакты и нет стратегии контроля за распространением инфекции. Мы все переносчики. Мы все в группе риска.

Работодатели часто говорят об изменении трудовой культуры. Современные офисы – минималистичные спокойные пространства с мягкими диванами, абстрактным искусством, приглушенным освещением и живыми растениями. В некоторых даже проводятся бесплатные занятия медитацией, оплачивается абонемент в тренажерный зал, организованы зоны отдыха. Все это прекрасно, но не решает глубинную проблему. Ведь сотрудникам на самом деле нужен индивидуально организованный отдых, причем всем – разное количество. На практике следовало бы опросить сотрудников, какой отдых они считают правильным и сколько свободного времени им необходимо, и с учетом этих потребностей поменять структуру организации труда. Критики могут возразить, что компании стремятся к максимизации прибыли, а отдых и прибыль всегда противоречат друг другу. Поэтому, когда начальство велит задержаться после работы, нам, подчиненным, остается лишь с этим смириться.

Скажем прямо: это ненаучная чушь. Для начала расхожее правило «чем больше затрат, тем лучше результат» просто не работает. В одном исследовании консультантов выяснилось, что менеджеры не заметили разницы между консультантами, которые работали по восемьдесят часов в неделю, и теми, кто притворялся, что работает так много. Существует еще один стереотип, что чем усерднее мы трудимся, тем выше прибыль, однако десятки исследований показали, что переутомление сотрудников неблагоприятно влияет на прибыль. Лишая сотрудников времени для отдыха и возможности активировать сеть оперативного покоя, мы ставим под угрозу основные навыки, важные в любой профессии: планирование и организацию, суждение и восприятие, решение задач и критическое мышление. Эффект домино на экономику огромен: при низкой вовлеченности повышается частота ошибок и несчастных случаев на рабочем месте; люди чаще увольняются, возникает большая текучка; корпоративная культура психологически давит на людей, растут затраты на медицину, страдает репутация компаний – и все это в итоге приводит к снижению долгосрочной продуктивности и ухудшению результата. Что бы вы ни думали о балансе работы и отдыха, никто не станет спорить, что разрушать экономику – плохая идея.

Меньше всего мне хотелось, чтобы Йенс или Махам столкнулись с кароси. Я бы никому такого не пожелал. Поэтому я решил, что отныне буду делиться открытиями, сделанными в ходе работы над этой книгой, и помогу Йенсу, Махам и остальным внедрить мои рекомендации в повседневную жизнь. Я помогу им совладать с разрушительным эффектом работы с помощью новых удивительных научных открытий об отдыхе и сети оперативного покоя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Дословно: труд – это корона (фарси).

Вернуться