Айрат Хайруллин
Пока играет музыка

I.

Рустем переставил кружку с левого края стола на правый, потом – снова на левый, и сказал:

– Я, честно говоря, не понимаю, зачем ты это сделал.

Мы сидели в «Берёзке» – не в той советской, которую помнили наши родители с её валютными призраками, а в новой, с деревянными панелями и QR-кодами вместо меню, притулившейся у набережной Белой под навесом из поликарбоната, который летом даёт тень, а осенью просто гремит, как всё, что притворяется защитой. Ноябрь в Уфе – это не зима и не осень, это отдельный климатический ад с температурой плюс два и горизонтальным дождём, в котором есть что-то декларативное: мир решил мокнуть – и мокнет последовательно, без компромиссов. Белая уже стояла тёмная, почти чёрная, и огни проспекта дрожали в ней длинными оранжевыми полосами – как будто город пытался расписаться в чём-то важном и не мог подобрать слова.

Я смотрел на эти полосы.

– Ты про деньги? – спросил я наконец.

– Про деньги, – сказал Рустем. – Про пять тысяч. Которые ты копил полтора года.

– Она вернёт.

Рустем поднял кружку. Поставил обратно. Промолчал – и это его молчание весило, пожалуй, ровно столько же, сколько и те злополучные тысячи: плотно, ощутимо, с полным пониманием ситуации.

За окном прошла женщина с экосумкой, на которой было написано «I am not a plastic bag». Это было очень актуально, очень осознанно и совершенно не помогало.

– Слушай, – сказал я, – ты меня пустил пожить или чтобы допрашивать?

– Я тебя пустил пожить, – согласился Рустем. – Но ты живёшь у меня уже семь месяцев.

Электросамокат у входа всхлипнул, отключившись от зарядки. Официантка поправила наушник и сделала вид, что не слышала ни слова из нашего разговора. Она была профессионал своего дела.

II.

Семь месяцев назад Рустем открыл дверь и долго смотрел на меня – на меня, на мою сумку, на сумку снова, потом опять на меня, как смотрят на уравнение, в котором все данные известны, но ответ почему-то не сходится. Мы виделись на редакционных летучках раз в квартал, выпили вместе, может быть, три раза за всю жизнь и обменялись номерами телефонов по случаю какого-то корпоратива, который никто из нас так и не посетил. Рустем работал корректором, потом ушёл на фриланс, потом, кажется, занялся переводами с турецкого и немного с татарского. Во всяком случае, у него была однушка в Черниковке с книжными полками до потолка и тихим, почти монашеским бытом – именно тот случай, когда человека можно понять по тому, как он обустроил пространство вокруг себя. Полки были заставлены так плотно и так без системы, что книги казались не коллекцией, а живым организмом, который сам решал, где ему расти, и никого не спрашивал.

– Мне некуда, – сказал я прямо с порога. – Буквально некуда.

Он посторонился и пропустил меня внутрь.

Вот и всё. Никаких вопросов, никаких «ну давай разберёмся», никакого «объясни мне ситуацию». Он просто посторонился – и этим жестом, этим молчаливым отодвиганием себя в сторону, сказал мне что-то такое, чего я тогда ещё не был готов услышать и что понял значительно позже.

Я бросил сумку в углу прихожей и прошёл на кухню.

– Чай? – спросил он из коридора.

– Да, – сказал я. И добавил, потому что надо же было что-то добавить: – Спасибо.

– Не за что, – ответил Рустем. И это тоже было правдой – в том абсолютном смысле, в котором за некоторые вещи не благодарят, потому что они не предполагают благодарности.

Потом я узнал, что за два дня до моего звонка он отвёз мебель бывшей жены – разобранную, в картонных коробках. Что до этого они делили квартиру девять месяцев, и всё это время он ходил по комнате, где стояла её часть шкафа, её кресло, её фиолетовый горшок с засохшим папоротником, который она так и не забрала. Что, когда он мне открыл дверь, в квартире было пусто и, наверное, очень тихо – той особенной тишиной, которую оставляют после себя люди, а не просто вещи.

Он мне не рассказывал об этом сам. Я догадался по тому, как он смотрел иногда на угол комнаты, где – судя по вдавленностям на паркете – стояло кресло. Паркет хранил память о том, что на нём стояло.

III.

Алину я встретил в марте, на набережной – той же самой набережной, где мы теперь сидели с Рустемом и пили остывающий капучино, который уже утратил всякую связь с кофе и существовал как самостоятельный философский факт. Март в Уфе – это когда снег уже чёрный, но не сдаётся, и по тротуарам текут маленькие бурные реки, и все ходят, глядя под ноги. Все, кроме неё.

Она стояла и смотрела на воду. У её ног сидел белый шпиц размером с хорошую шапку и с достоинством смотрел туда же. Это было странно и красиво – два существа, большое и маленькое, оба смотрят на реку с одинаковым выражением лёгкого превосходства над обстоятельствами.

Шпица звали Огурец.

Я узнал это потому, что споткнулся о бордюр – в точности так, как это описано в плохих романах, с той разницей, что плохие романы хотя бы делают из этого что-нибудь красивое, – и чуть не упал, и она оглянулась, и я сказал что-то вроде «извините, не смотрел под ноги», хотя извиняться было не перед кем, кроме собственной неловкости. Она улыбнулась. Огурец поднял голову и посмотрел на меня с нескрываемым скепсисом опытного человека.

– Это Огурец, – сказала она.

– Серьёзно? – сказал я.

– Он сам выбрал.

Мне было двадцать восемь. Ей, наверное, тридцать пять. Она носила пальто цвета мокрого асфальта и шарф, который явно стоил столько же, сколько мой ноутбук. Это был не её мир – или это был её мир, а не мой; я, впрочем, тогда ещё не понял разницы, поскольку был слишком занят тем, что делал вид, будто она несущественна.

Мы пили кофе в «Берёзке» – вот именно здесь, за этим столиком или очень похожим, который, судя по всему, специализировался на разговорах, из которых ничего хорошего не выходило, но выходило что-то важное. Она рассказывала про дизайн-студию, про клиентов, которые хотят «чтоб было дорого, богато и чтоб логотип побольше». Я рассказывал про редакцию, которую закрыли в январе, про колонки, которые больше никому не нужны, про то, что, в принципе, можно писать для телеграм-каналов, но это, конечно, не то. Я говорил это с лёгкой иронией, чтобы она не подумала, что мне плохо. Мне было плохо.

Она переложила телефон из правого кармана в левый – просто так, без причины. И спросила:

– А о чём ты писал?

– О том, что происходит, – сказал я.

– И что происходит?

Я посмотрел в окно на Белую.

– Ничего хорошего, – сказал я. – Но читателям нравится.

Она засмеялась. Огурец под столом вздохнул, как человек, который слышал эту шутку уже много раз и давно сделал выводы.

Мы виделись потом ещё несколько раз – всегда как будто случайно, хотя случайного в этом было ровно столько, сколько я сам допускал. Она писала поздно вечером: «видела сегодня на реке цаплю, ты такое любишь?» – и я отвечал, что люблю, хотя про цаплю раньше думал примерно никогда. Потом она присылала фотографию – цапля стояла в воде с таким видом, будто сама является частью ландшафта, а всё остальное – временное и недоразумение. Я отвечал что-нибудь умное. Она ставила сердечко.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.