Катрин Лучезарная
Та, что пела на болоте

Пролог. Болотный свет

Деревня Ключи стояла на семи холмах, окружённая лесами, полями и слухами. Самым старым и самым страшным слухом было болото за Чёрным ручьём. Говорили, что там водятся не просто черти и трясины, а нечто иное, древнее, что помнит ещё те времена, когда первые люди только учились добывать огонь. Но никто не ходил туда проверять. Даже самые отчаянные охотники обходили стороной эту хлябь, полную гнилых пней и тумана.

Но иногда, в те редкие ночи, когда луна вставала полной и низкой, из-за болота доносился звук. Не вой, не плач, а пение. Тихий, тоскливый, такой чистый и прекрасный девичий голос, что у мужиков, случайно его слышавших, сердце щемило до слёз, а жёны потом ревновали к неведомой сопернице ещё месяц.

Звали это явление Кикиморой. Считали нечистью, наваждением, грехом. И запрещали даже думать об этом.

В деревне Ключи жил кузнец Пахом. Мужик он был крепкий, хозяйственный, с руками, полными мозолей, и с душой, закалённой в горне, как добрый клинок. Жена его, Марфа, была под стать – дородная, властная, державшая дом в кулаке. Росли у них три сына.

Старшие, Тарас и Семён, вышли в отца с матерью: коренастые, грубоватые, с тяжёлым взглядом и быстрыми кулаками. Помогали в кузне, славились силой, но и крутым нравом. Девки в деревне их побаивались, хотя и засматривались – женихи завидные.

А младший, Василий, уродился не в семью. Худой, светловолосый, с глазами такими синими и чистыми, что соседи иногда крестились, глядя на него – не подменили ли, мол, в детстве. Силы в руках особой не было, зато была чуткость непонятная. Он слышал то, чего не слышали другие: как трава растёт, как земля под утро вздыхает, как вода в ручье шепчет. Мог зайти в лес и вернуться с полными корзинами грибов там, где другие ничего не находили. Мог унять лошадиный испуг одним прикосновением. И смотрел на мир не как на добычу, а как на… живое существо.

Отец не корил его за мягкость – в кузне и для тонкой работы руки нужны. Но братья насмехались постоянно. «Васюха-бабий угодник», «Васюха-травник», «дурак святой». Вася терпел. Он умел терпеть. Он умел ждать.

Той весной случилась беда. Дочь мельника, Аленка, пошла за клюквой на болото и не вернулась. Искали три дня, обошли все топи – ни следа. Решили, утонула. Мельник запил, мельница встала, вся деревня загудела – не к добру это, не к добру.

Василий той ночью не спал. Он лежал на полатях и слушал, как за стеной свистит ветер. А потом услышал иное. То самое пение. Оно долетало до самой околицы, хотя ветер дул с севера, а болото было на юге. Голос был тонкий, жалобный, и в нём слышалась такая тоска, что у Василия сжалось сердце.

Он встал, накинул зипун и, стараясь не скрипеть дверью, вышел в ночь.

Луна была полной. Трава под ногами блестела от росы. Василий шёл на голос, как завороженный. Он пересёк Чёрный ручей по старому, шаткому лазу, миновал опушку и вступил в край, куда не ступала нога деревенского жителя уже много лет.

Здесь воздух был влажным и тяжёлым, пахло тиной и багульником. Туман стелился по земле белыми космами. А пение становилось всё громче, всё отчаяннее. И вдруг оборвалось.

Василий замер. Он стоял на краю небольшой поляны, где изо мха торчали коряги, похожие на скрюченные пальцы. А на самой большой коряге, у самой воды, сидела Она.

Она была прекрасна. Не той деревенской, румяной красотой, а иной, пугающей и притягательной. Длинные, русые волосы спадали на плечи, спутанные, с вплетёнными в них болотными огоньками. Кожа была бледной, почти светящейся в лунном свете. Глаза – огромные, зелёные, с вертикальными зрачками, как у лесной кошки. Одежда – истлевшее, когда-то белое платье, изодранное в лохмотья.

Она смотрела на него без страха, с каким-то болезненным любопытством.

– Ты слышишь меня, – сказала она, и голос её был тем самым, что он слышал из деревни. – Ты первый, кто пришёл.

Василий не мог вымолвить ни слова. Он смотрел на неё, и в груди его разгоралось что-то странное, неведомое доселе. Не страх, не похоть, а острая, щемящая жалость, смешанная с восторгом.

– Ты… Аленка? – прошептал он наконец.

– Была, – горько усмехнулась она. – Теперь я… здешняя. Кикимора болотная. Нечисть. Тварь. Меня надо гнать, бить, убить осиновым колом, если сможешь. – В её голосе не было вызова. Была усталость.

– Зачем ты поёшь? – спросил Вася.

– Чтобы не забыть, что была человеком, – ответила она. – Чтобы хоть кто-то знал, что я не просто сгинула. Чтобы… – она замолчала, отвернулась. – Иди домой, пока не пропал. Я не хочу тебе зла. Но моя природа… она может.

Василий не ушёл. Он сделал шаг вперёд, прямо по мокрому мху, приблизился к ней почти вплотную. Протянул руку, но не коснулся. Только заглянул в эти страшные, прекрасные зелёные глаза.

– Как тебя звать теперь? – спросил он.

Она удивлённо посмотрела на него. Потом тихо ответила:

– Меня зовут… как и прежде. Аленой. Только люди забыли.

В этот миг луна скрылась за облаком. Туман сгустился, и видение исчезло. Когда свет вернулся, на коряге никого не было. Только тихо колыхалась вода, да где-то вдали вновь разнеслась тоскливая, прекрасная песня.

Василий вернулся домой под утро, мокрый, продрогший, но с таким огнём в груди, который не могло погасить никакое болото. Он знал, что завтра, как только стемнеет, пойдёт туда снова. Потому что там, среди трясин и туманов, ждала та, которую он только что обрёл и уже не мог потерять.

Глава 2. Тайные тропы

День тянулся нестерпимо долго. Василий ворочал угли в горне, подавал отцу тяжёлые молоты, чинил сбрую – и всё это словно во сне. Перед глазами стояли зелёные глаза с вертикальными зрачками, в ушах звенел тот самый голос, а в груди жгло странное, сладкое беспокойство.

– Ты чего сегодня, как варёный? – рявкнул Тарас, пихая брата плечом. – Мечтаешь, поди, о мельничихе? Так она теперь небось уже на том свете с русалками хороводит.

Семён противно захихикал. Отец Пахом метнул строгий взгляд на старших, но Василия не стал расспрашивать. Тот всегда был себе на уме, авось само пройдёт.

Но не проходило.

Едва солнце коснулось макушек леса, Вася засобирался во двор – дров наколоть, воды принести, дел по хозяйству всегда хватало. А сам краем глаза следил, когда мать уйдёт в хлев, а братья засядут ужинать. Как только вечерний туман пополз по низинам, он незаметно скользнул за околицу и был таков.

На этот раз он шёл смелее. Тропу к болоту он запомнил хорошо – она сама ложилась под ноги, будто вела его. Туман стлался гуще вчерашнего, но среди белой пелены, то и дело вспыхивали бледные огоньки – болотные свечи. В деревне говорили, что это души утопленников блуждают. Вася не боялся. Он чувствовал, что здесь его не тронут.

Алёна ждала его на том же месте – на коряге у тёмной воды. Но теперь она не пела, а сидела неподвижно, подобрав под себя босые ноги, и смотрела на отражение луны в болотной глади.

– Ты пришёл, – сказала она без удивления. – Я думала, приснится.

– Не приснилось, – ответил Вася, присаживаясь на соседний пень. Мох под ним был сырым, но он не чувствовал холода. – Я всё думал о тебе. Как ты тут одна… в темноте.

– Я не одна, – горько усмехнулась Алёна. – Со мной кикиморы, водяные, русалки. Только они не люди. Им не расскажешь, как пахнет свежий хлеб, как мать звала к ужину, как хотелось замуж… – Она запнулась, отвернулась.

– А зачем ты пошла на болото? – тихо спросил Вася. – Все говорят – за клюквой. Но клюкву собирают по осени, а весной тут только трясина.

Алёна долго молчала. В темноте её лицо казалось высеченным из лунного камня.

– За цветком, – прошептала она. – Говорят, в ночь полнолуния на болоте расцветает огненный цвет. Если его сорвать и принести домой, он приманит суженого. Самая красивая девушка в округе выйдет замуж за самого лучшего парня. Глупая я была, деревенская дура. Поверила бабкиным сказкам.

– И что? Нашла цветок?

– Нашла. – В её голосе послышались слёзы. – Только это был не цветок. Это была ловушка. Дух болотный, старый, злой. Он принял облик огня, заманил меня в самую топь, а когда я стала тонуть – предложил сделку. Жизнь в обмен на душу. Навсегда остаться здесь, хранительницей трясин. Я согласилась. Я не хотела умирать. А теперь… теперь я и не живая, и не мёртвая. Так, серединка на половинку.

Василий слушал, и сердце его разрывалось от жалости.

– А если… если я сорву этот цветок? Настоящий? – спросил он вдруг.

Алёна подняла на него изумлённые глаза.

– Дурачок. Цветок – это обман. Его нет. Есть только он – Хозяин болот. Он меня не отпустит. Я его собственность.

– А если договориться с ним?

– С духом? – Она горько рассмеялась. – Ты смешной. Люди с нечистью не договариваются. Её либо боятся, либо изгоняют. Либо служат ей, как я. Другого не дано.

– Но ты же человек, – упрямо сказал Вася. – Ты помнишь, как пахнет хлеб. Значит, в тебе ещё есть душа. Значит, можно что-то сделать.

Алёна посмотрела на него долгим, странным взглядом. В зелёных глазах мелькнуло что-то тёплое, почти живое.

– Зачем тебе это? Я для тебя – чужой человек. Даже не человек уже. Тьфу, нечисть болотная. В деревне скажут – с ума сошёл, проклянут, изгонят.

– А мне всё равно, – просто ответил Вася. – Ты красивая. И грустная. И поёшь так, что сердце заходится. Я не могу просто уйти и забыть.

В этот миг луна вышла из-за облака, осветив поляну серебряным светом. Алёна, словно не веря себе, протянула руку и коснулась его щеки. Её пальцы были холодными, как лёд, но Василий не отшатнулся.

– Ты не боишься? – прошептала она.

– Нет.

– А зря. Во мне теперь сила болотная. Я могу заворожить, утопить, затянуть в трясину. Сама не захочу, а сила поведёт. Иногда я просыпаюсь и не помню, кто я. Только голос Хозяина в голове. Он говорит: "Топи их, топи, они все враги".

– Но ты же помнишь сейчас.

– Сейчас – да. Рядом с тобой – помню. Ты как… живой огонь. Прогоняешь туман.

Они сидели молча, глядя друг на друга. Ночь текла медленно, как болотная вода. Где-то ухнула сова, плеснула рыба, зашуршал камыш. Но здесь, на поляне, было тихо и странно покойно.

Перед рассветом Алёна вдруг встрепенулась.

– Уходи. Скоро взойдёт солнце. Днём я сплю, превращаюсь в корягу, в тину. Не хочу, чтобы ты видел меня такой.

– Я приду завтра, – сказал Вася, поднимаясь.

– Не надо. Опасно. Хозяин может почуять.

– Приду.

Она не ответила. Только когда он уже скрылся в тумане, донеслось тихое:

– Приходи…

Утром Вася вернулся в деревню, когда первые петухи только начали перекликаться. Он был мокрый по пояс, в тине, с диким блеском в глазах. У околицы его перехватил Семён, возвращавшийся с ночного – они с братом рыбу тайком ловили в неположенном месте.

– Ты где шлялся, лешак? – присвистнул он, разглядев Васю. – На болоте был? Сдурел? Там же кикимора!

– Нет там никого, – буркнул Вася, отводя глаза. – Заблудился просто.

Семён не поверил. В его маленьких, колючих глазках зажглось нехорошее любопытство. Он промолчал, но про себя отметил: за младшим братом надо последить. Чует его сердце – встрял Васька в какую-то историю. А истории в их семье лишние никому не нужны.

Глава 3. Материнское сердце

Василий прокрался в избу, когда мать уже хлопотала у печи. Марфа, женщина с острым взглядом и ещё более острым чутьём, подозрительно оглядела младшего сына.

– Где был? – спросила коротко, не оборачиваясь от горшков.

– На реку ходил, – соврал Вася, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Рыбу смотрел, где перемёт ставить.

– Рыбу он смотрел, – фыркнула Марфа. – А чего порты мокрые по самый пояс? В росе, что ли, купался?

– Туман нынче густой, матушка. Весь вымок, пока бродил.

Марфа ничего не ответила, но, когда Вася прошмыгнул на полати, она долго смотрела ему вслед. Сын что-то таил. А она, как любая мать, чувствовала это сердцем. Но лезть с расспросами не стала – всему своё время.

День снова потянулся мучительно долго. Вася работал, не покладая рук, пытаясь заглушить беспокойство. Но мысли, то и дело возвращались к болоту, к зелёным глазам и холодным пальцам, коснувшимся его щеки. Он вспоминал голос Алёны – и сердце замирало.

К вечеру он заметил, что Семён за ним следит. Старший брат не подходил, не заговаривал, но, то и дело бросал колючие взгляды из-под насупленных бровей. Василий понял: надо быть осторожнее.

Он переждал до полной темноты. Дождался, пока отец захрапит на своей половине, братья угомонятся на полатях, мать притихнет за занавеской. И тогда, как тень, скользнул в ночь.

Луна ещё не взошла. Туман стоял такой густой, что в двух шагах ничего не было видно. Но Вася шёл уверенно – ноги сами находили тропу. Казалось, сам лес вёл его, раздвигал перед ним ветки, подстилал мох, чтобы не провалиться в топь.

Алёна ждала его на поляне. Но сегодня она была не одна.

Рядом с ней, на коряге, сидело нечто. Маленькое, горбатое, покрытое тиной и водорослями. Из твари торчали длинные, костлявые руки с когтями, а глаза горели в темноте красными угольками.

– Осторожно, – тихо сказала Алёна, поднимаясь. – Это Кикимор. Мой… сторож. Хозяин приставил.

Тварь зашипела, скаля пасть, полную мелких, острых зубов.

– Человек пришёл, – проскрипела она голосом, похожим на скрежет сухих веток. – Чужа-а-ак. Топи-и-ить?

– Не тронь! – Алёна шагнула вперёд, заслоняя Васю. – Он свой.

– Свой? – Кикимор склонил голову набок, разглядывая парня. – У людей нет своих на болоте. Люди – враги. Люди палки носят, огонь жгут, осину рубят.

– Он не такой. Уходи. Я приказываю.

Тварь нехотя сползла с коряги, но, прежде чем скрыться в тумане, бросила на Васю долгий, предупреждающий взгляд.

– Хозяин узнает, – прошелестела она. – Хозяин всё видит.

Когда Кикимор исчез, Алёна обессиленно опустилась на мох.

– Ты зачем пришёл? Я же просила! Теперь он доложит. Хозяин придёт. И тогда…

– И тогда что? – Вася присел рядом, взял её холодные руки в свои. – Пусть приходит. Я хочу с ним говорить.

– Говорить? – Алёна горько усмехнулась. – Ты не понимаешь. Это не человек. Это древняя сила, ровесница этих трясин. Он не слушает, он берёт. Ты станешь либо его добычей, либо его слугой. Третьего не дано.

– А если у него есть слабость? – не унимался Вася. – Всё, что живёт, всё чего-то боится. Или что-то любит. Даже нечисть.

Алёна посмотрела на него с удивлением.

– Ты странный. Самый странный человек, которого я встречала.

– Может, поэтому я тебя и нашёл? – улыбнулся Вася.

Впервые за всё время на её губах мелькнуло подобие улыбки. Печальной, робкой, но настоящей.

– Ты бы ушёл, – прошептала она. – Пока не поздно. Я не хочу, чтобы ты пострадал из-за меня.

– Не уйду.

Они сидели, молча глядя, как в тумане загораются бледные огоньки. Где-то далеко заухал филин, плеснула рыба. Алёна положила голову ему на плечо, и он чувствовал, как от неё исходит холод, но не ледяной, а какой-то живой, трепетный.

– Расскажи мне о себе, – попросила она тихо. – О жизни, о людях. Я почти забыла, как это – быть среди живых.

И Вася рассказывал. О кузнице, о братьях, об отце с матерью, о деревенских праздниках, о запахе свежего хлеба и вкусе парного молока. Он говорил, а она слушала, и в её зелёных глазах загорались искорки памяти.

– Я помню, – шептала она. – Помню, как мать пекла пироги с черникой. Как мы с подружками венки плели на Ивана Купалу. Как в первый раз влюбилась… в проезжего молодца. Глупая была, думала, что он вернётся. Не вернулся.

– А теперь? – спросил Вася, замирая.

– Теперь… не знаю. Теперь во мне только холод и тоска. И ты. Ты пришёл – и холод отступил. Ненадолго, но отступил.

Луна поднялась высоко, осветив поляну призрачным светом. И вдруг воздух вокруг них задрожал. Вода в болоте забурлила, туман заклубился чёрными космами. Алёна вскочила, лицо её исказилось страхом.

– Уходи! Скорее! Он идёт!

Из глубины болота, из самой чёрной трясины, поднималось Нечто. Огромное, бесформенное, состоящее из тины, коряг и гниющих водорослей. В его глубине горели два огромных жёлтых глаза, полных древней, равнодушной злобы.

– Алёна-а-а, – пророкотал голос, от которого задрожала земля. – Ты ослушалась-а-а. Ты привела человека-а-а. Ты забыла-а-а, кто ты тепе-е-ерь?

Вася встал, заслоняя девушку собой. Сердце колотилось где-то в горле, но он заставил себя смотреть прямо в эти жёлтые глаза.

– Не тронь её! Это я пришёл сам! Я хочу говорить с тобой!

Гулкий, страшный смех прокатился над болотом.

– Говори-и-ить? Человек хочет говори-и-ить с Хозяином? Да ты смеш-ш-шной, человече. Я не говорю. Я беру. Я топлю. Я превращаю живых в мёртвых, а мёртвых – в слуг. Хочешь стать моим слугой, человече?

– Нет. Я хочу выкупить её.

Тишина повисла над болотом. Даже ветер замер. Хозяин, казалось, был озадачен.

– Выку-у-упить? – переспросил он медленно. – Ты смеешь предлагать мне выкуп за мою собственность?

– Она не твоя собственность. Она человек. А ты украл её душу обманом.

Глаза Хозяина вспыхнули ярче. Болотная масса всколыхнулась, выбрасывая щупальца тины. Алёна вскрикнула, но Вася не двинулся с места.

– Храбрый, – прошипел Хозяин. – Или глупый. Зачем она тебе, человек? Что ты готов отдать за неё?

Василий глубоко вздохнул. Он не знал, что ответить. Но слово вырвалось само, из самой глубины сердца:

– Всё. Свою жизнь. Свою душу. Себя всего. Отпусти её – и я стану твоим слугой вместо неё.

Алёна ахнула, рванулась к нему, но невидимая сила отбросила её обратно.

– Нет! Не смей! Вася, не смей!

Хозяин молчал долго. Потом захохотал – страшно, гулко, так, что с деревьев посыпалась листва.

– Инте-е-есно, – пророкотал он. – Давно мне так интересно не бы-ы-ыло. Что ж, человече, я подумаю. Приходи завтра в полночь. Я скажу тебе свой ответ. А сейчас – убирайся. И ты, Алёна, – в трясину. До завтрашней ночи чтобы ни один из вас не смел показываться мне на глаза.

Болото всколыхнулось, и чудовище начало медленно погружаться обратно в чёрную воду. Через минуту на поверхности остались только расходящиеся круги да тихий плеск.

Василий стоял, не в силах пошевелиться. К нему подбежала Алёна, схватила за руки.

– Зачем? Зачем ты это сделал?! Ты не представляешь, что это значит! Он согласится! Он обязательно согласится! Он любит такие игры! Ты станешь таким же, как я, или хуже – тварью болотной, без памяти, без души!

– Значит, будем вместе, – тихо сказал Вася. – Ты и я. Две твари болотные.

Алёна разрыдалась, уткнувшись лицом ему в грудь. Слёзы её были холодными, но Васе казалось, что они жгут огнём.

– Я не позволю, – прошептала она сквозь рыдания. – Лучше я сама навеки в трясину, чем ты из-за меня пропадёшь.

– Поздно отступать, – ответил Вася, гладя её по спутанным волосам. – Я тебя нашёл. И не отдам.

Они простились на рассвете. Вася побрёл домой, разбитый, но счастливый той странной, отчаянной радостью, которая бывает только у тех, кто нашёл свою судьбу – пусть даже самую страшную.

А в деревне его уже ждали. Семён не спал всю ночь, следил за околицей. И когда младший брат, мокрый и счастливый, вышел из тумана, Семён усмехнулся злорадно.

– Попался, голубок, – прошептал он. – Завтра же всё отцу расскажу. И матери. Пусть знают, с кем их Васенька ночами водится. С кикиморой болотной!

В его маленьких глазах горел недобрый огонь. Старший брат не любил, когда кто-то нарушал деревенские порядки. А младший – тем более.

Глава 4. Семейный совет

Василий вернулся домой затемно, но спать не ложился. Он сидел на лавке, тупо глядя в стену, и думал только об одном: что скажет завтра Хозяин болота. В голове крутились слова Алёны: «Он согласится! Он обязательно согласится!» Значит, завтра в полночь его жизнь может измениться навсегда. И он уже знал свой ответ.

Утром в избе было шумно. Мать гремела ухватами, отец собирался в кузню, братья лениво выползали из-за печи. А Семён смотрел на Васю с таким видом, будто кота, сметану укравшего, застал.

За завтраком тишина лопнула.

– Батюшка, – начал Семён, отодвигая пустую миску, – а я вчерась ночью Васю видал.

Пахом поднял голову от стола. Марфа замерла с половником в руках.

– Где видал? – нахмурился отец.

– На болото он ходил. К кикиморе той самой, про которую вся деревня гудит. Я своими глазами видел – из тумана вышел, мокрый по пояс, счастливый, как жених после свадьбы.

Василий побелел. Он сжал ложку так, что костяшки пальцев побелели.

– Врёшь, – тихо сказал он.

– А пойдём к околице, следы покажу? – осклабился Семён. – Ты по росе шёл, следы-то остались. От самой деревни до Чёрного ручья. Думал, никто не увидит?

Тарас присвистнул. Отец медленно поднялся из-за стола. Он был мужик крепкий, но отходчивый, однако сейчас в его глазах загорелся недобрый огонь.

– Это правда, сын? – спросил Пахом глухо.

Василий молчал. Он не умел врать отцу. Никогда не умел.

Марфа вдруг выронила половник. Грохот упавшей посуды прозвучал как выстрел.

– Господи Иисусе, – прошептала она, хватаясь за сердце. – Ты что ж это удумал, Васька? К нечисти повадился? Опозорить нас хочешь на всю округу?

– Она не нечисть, – вырвалось у Василия. – Она девушка. Аленка, дочь мельникова. Она жива! Её прокляли, она там страдает, а вы тут…

– Цыц! – рявкнул Пахом, ударив кулаком по столу так, что миски подпрыгнули. – Молчи, дурень! Нечисть она и есть нечисть! Мельничиха сгинула, и поминать её надо как положено, а не с болотной тварью якшаться!

– Она не тварь! – Василий вскочил, глаза его горели. – Я её видел, я с ней говорил! Она помнит, как хлеб пахнет, как мать пироги пекла! У неё душа есть, хоть вы там что хотите говорите!

Тишина повисла в избе. Даже мухи перестали жужжать.

– Душа, – медленно повторил Тарас, переглянувшись с Семёном. – Слыхали? У кикиморы душа. А ты, братец, видать, влюбился в неё, как кот в мартовскую кошку.

Семён противно захихикал.

Пахом шагнул к сыну. Удар был тяжёлым – Василий отлетел к стене, из разбитой губы потекла кровь.

– Запомни, щенок, – прошипел отец, нависая над ним. – Нет там никакой девушки. Есть болотная нежить, которую извести надо. И если я ещё раз узнаю, что ты на болото ходишь – своими руками привяжу к телеге и увезу в монастырь, чтоб бесов из тебя выгоняли. Понял?

Василий молчал, глядя в пол. Кровь капала на грязные доски.

– Я спросил: понял?!

– Понял, – выдавил он сквозь зубы.

– То-то же. – Пахом выпрямился, тяжело дыша. – Семён, Тарас – глаз с него не спускать. Если на ночь глядя дёрнется – вяжите и в подпол до утра. Марфа, собери ему узел. Завтра с утра в город поедет, к дядьке Прохору, поживёт там до осени. Подальше от греха.

– Нет! – вырвалось у Василия. – Не поеду я!

– Поедешь, – отрезал отец. – Или ноги переломаю и сам отвезу. Выбирай.

Мать заплакала, уткнувшись в фартук. Семён с Тарасом довольно переглянулись. Василий сидел на полу, раздавленный, уничтоженный.

Ночью он не спал. Лежал на полатях, глядя в потолок, и слушал, как братья перешёптываются в углу, карауля его. Через маленькое оконце лился лунный свет. Тот самый свет, при котором она сидела на коряге и пела свои тоскливые песни.

«Я приду», – обещал он ей.

Но как прийти, если за ним следят в четыре глаза? Как выполнить обещание, если завтра на рассвете его увезут за тридевять земель?

Василий закрыл глаза. И в темноте, на границе сна и яви, он услышал её голос. Тонкий, печальный, он проникал прямо в душу:

– Вася… Вася… Я жду тебя… Сегодня полночь… Если не придёшь – он заберёт меня навсегда… Сделает бездушной тварью… Вася…

Он сел на полатях, обливаясь холодным потом. Сердце колотилось, как бешеное.

Голос смолк. Но он слышал его. Совершенно точно слышал.

Василий посмотрел в угол, где дежурили братья. Семён дремал, привалившись к стене. Тарас клевал носом, но, то и дело вскидывался, оглядывая избу.

Выхода не было. Или почти не было.

Василий осторожно, стараясь не скрипеть, сполз с полатей. Нашарил в темноте старый отцовский тулуп, накинул на плечи. Потом подошёл к печи, где стоял ухват – тяжёлый, железный.

Он не хотел делать это. Но выбора не оставалось.

Удар был точным и страшным. Тарас охнул и сполз на пол, обмякнув. Семён открыл рот, чтобы закричать, но Василий уже навалился на него, зажимая рот ладонью.

– Тихо, – прошептал он, глядя брату в глаза. – Я не хочу тебя убивать. Но если ты крикнешь – я ударю. Понял?

Семён бешено закивал, косясь на ухват в руке брата.

– Я ухожу. Насовсем может. Скажешь отцу – сам виноват. Прости, если можешь.

Он разжал ладонь, и Семён судорожно вдохнул воздух. Кричать он не решился – взгляд у Василия был такой, что не закричишь.

– Ты… ты пропадёшь, – просипел Семён. – Из-за кикиморы пропадёшь. Дурак.

– Может, и пропаду. Но сначала попытаюсь.

Василий выскользнул в сени, потом во двор. Луна стояла высоко, заливая всё серебряным светом. Он перекрестился на всякий случай, хотя и не знал, помогает ли крест тому, кто идёт к нечисти.

И побежал. К болоту. К ней. Навстречу своей судьбе, какой бы она ни была.

А позади, в избе, зашевелился очнувшийся Тарас, держась за разбитую голову. Семён трясущимися руками зажигал лучину.

– Батюшка! – заорали они в два голоса. – Батюшка, Васька сбег! На болото подался!

Пахом вскочил с постели, натягивая порты. Марфа заголосила, причитая.

– Собирайтесь! – рявкнул кузнец. – Мужиков созывайте, вилы берите, факелы! Живо! Пока он там с ума не сошёл окончательно! А эту тварь болотную – изведём под корень!

В деревне зажглись огни, залаяли собаки, застучали калитки. Мужчины выходили из домов, хватали кто вилы, кто топоры, кто просто колья. Гул голосов нарастал, превращаясь в звериный рык толпы.

А Василий бежал через лес, спотыкаясь о корни, раздирая лицо ветками. Он слышал за спиной шум погони и молился только об одном: успеть. Успеть предупредить её. Успеть сделать выбор, прежде чем они ворвутся на болото со своим слепым, жестоким гневом.

Глава 5. Выкуп

Василий вылетел на поляну, когда луна уже поднялась в зенит. Он запыхался, сердце готово было выпрыгнуть из груди, но, увидев Её, замер.

Алёна стояла на том же месте – у коряги над тёмной водой. Но теперь она была не одна. Вокруг неё клубился чёрный туман, а из трясины поднималась огромная, бесформенная фигура Хозяина. Его жёлтые глаза горели в темноте, как два проклятых солнца.

– Я пришёл, – выдохнул Вася, делая шаг вперёд.

– Пришёл, – прошелестел Хозяин. – А сзади тебя люди идут. Много людей. С огнём и железом. Хотят моё болото жечь, а мою слугу – убивать.

Алёна вздрогнула, повернулась к Васе. В её зелёных глазах плескался ужас.

– Ты привёл их?

– Нет! – Вася шагнул ближе. – Я сбежал от них! Они сами… брат увидел, отцу донёс. Они хотят… они убьют тебя.

– Убьют, – подтвердил Хозяин с леденящим спокойствием. – Если успеют. Но я не позволю жечь мои владения. Я их утоплю. Всех до единого. Твоих отца, мать, братьев, соседей – всех. Болото примет их с радостью.

– Нет! – выкрикнул Вася. – Не тронь их! Это я во всём виноват! Я приходил, я говорил с ней, я ослушался!

– Ты, – согласился Хозяин. – Но мне всё равно, кто виноват. Мне важно, кто заплатит.

Вокруг них забурлила вода. Из трясины начали подниматься тени – мутные, полупрозрачные фигуры утопленников. Они тянули руки к лесу, откуда уже доносился шум толпы и мелькание факелов.

– Останови их, – прошептала Алёна, глядя на Васю. – Прошу тебя. Не дай им войти в болото. Он их не пощадит.

– Как? – Вася оглянулся на огни, приближающиеся сквозь лес. – Они не слушают меня. Они хотят крови.

– Тогда выбирай, человече, – пророкотал Хозяин. – Ты хотел выкупа. Я даю тебе выбор. Оставайся здесь, со мной, навеки. Стань моим слугой, как она. А я отпущу твоих людей с миром. Не трону ни одного. Или уходи к ним, спасай себя, а я утоплю всех, кто посмеет ступить на мою землю. Вместе с ней.

Вася посмотрел на Алёну. Она стояла, бледная, с глазами, полными слёз. Её губы беззвучно шептали: «Не надо… не делай этого…»

А сзади уже слышались голоса:

– Вон он! Васька! Стоит у трясины!

– А ну, братцы, жги нечисть!

Вася глубоко вздохнул. В груди что-то оборвалось и поплыло. Он знал, что выберет. Знал с того самого момента, как впервые увидел эти зелёные глаза.

– Я остаюсь, – сказал он громко, чтобы слышали все – и Хозяин, и толпа, и Алёна. – Я отдаю себя. За неё. И за них. Только не трогай никого.

Толпа замерла на опушке. Кто-то ахнул, кто-то выругался. Отец Пахом, вышедший вперёд с топором в руке, замер, глядя на сына.

– Ты что творишь, дурак?! – заорал он. – Отринь бесовщину! Иди сюда!

– Прости, батюшка, – Вася обернулся к нему. – Не могу. Я люблю её. И будь что будет.

Хозяин болота захохотал – страшно, гулко, так, что задрожали деревья.

– Любит! Слышали? Человек любит нечисть! О, давно я так не веселился! Что ж, человече, ты сделал выбор. Добро пожаловать в моё царство!

Чёрный туман рванулся к Васе, обвивая его ноги, руки, грудь. Стало холодно, невыносимо холодно, как будто сама смерть целовала его в губы. Он чувствовал, как уходит тепло, как затухает огонь в груди, как сознание начинает таять.

– Вася! – закричала Алёна, рванувшись к нему. – Не смей! Я не позволю!

Она вцепилась в него, пытаясь вырвать из лап тумана. Её глаза горели зелёным огнём, и вдруг этот огонь начал перетекать в него – тёплый, живой, отчаянный.

– Что ты делаешь, глупая?! – взревел Хозяин. – Ты отдаёшь ему свою силу! Ты погаснешь!

– Пусть! – крикнула Алёна, не отпуская Васю. – Лучше погаснуть, чем видеть, как он гибнет из-за меня!

Туман заклубился, зашипел. Две силы: его холодная, мёртвая, и её последняя, живая – схлестнулись в поединке. Вася чувствовал, как боль пронзает каждую клетку, но вместе с болью приходило что-то ещё. Свет. Тепло. Её любовь, отданная ему без остатка.

А в следующее мгновение произошло неожиданное. Из леса, разрывая тьму, вылетело что-то яркое, обжигающее. Это был крест – простой деревенский крест, который держала в руках Марфа. Она шла впереди мужиков, бледная, но с горящими глазами, и выкрикивала молитву так, что дрожали листья.

– С нами Бог! Разумейте, языцы, и покоряйтеся, яко с нами Бог!

Следом за ней запели другие бабы, подхватывая слова. И этот хор, нестройный, но мощный, ударил по болоту, как удар колокола.

Хозяин взревел, заметался. Чёрный туман начал рассеиваться. Жёлтые глаза потускнели.

– Не-е-ет! Ваше тепло… ваша вера… она жжёт меня!

– А ну, мужики, не отставай! – заорал Пахом, и толпа, ободрённая, ринулась вперёд, размахивая топорами и вилами.

Хозяин болота, издав последний отчаянный вопль, начал погружаться в трясину. Вода забурлила, выплеснулась чёрной жижей – и через минуту всё стихло. Только круги расходились по глади, да тихо шелестел камыш.

Василий стоял на коленях, обнимая Алёну. Она была почти прозрачной, её кожа светилась в темноте призрачным светом. Но она смотрела на него и улыбалась.

– Живой… – прошептала она. – Ты живой…

– А ты? – он коснулся её щеки дрожащей рукой. – Ты почти… почти растаяла.

– Я отдала тебе то, что оставалось от души, – тихо ответила она. – Теперь я… пустая. Скоро стану настоящей кикиморой. Без памяти, без чувств. Ты спас меня от Хозяина, но не спас от проклятия.

– Нет, – раздался сзади старческий голос.

Все обернулись. На краю поляны стояла бабка Агафья – самая старая женщина в деревне, про которую говорили, что она знается с травами и помнит заговоры ещё от прадедов.

– Не пустая она, – сказала Агафья, опираясь на клюку. – Я вижу. Она отдала силу, но не душу. Душа её – в тебе, парень. В твоём сердце. И пока ты жив, пока любишь её, она не исчезнет.

Алёна подняла на неё удивлённые глаза.

– Что же мне делать? Как жить?

– А ты не одна теперь, – усмехнулась старуха. – Вы двое – одно целое. Ты будешь её памятью, её светом, её теплом. А она будет твоей защитой от всякого лиха. Только вместе вы сильны. Врозь – пропадёте.

Толпа молчала, переваривая услышанное. Пахом шагнул вперёд, глядя на сына и на ту, что сидела у его ног, всё ещё светящаяся, всё ещё странная, но уже не пугающая.

– Что ж, – сказал он тяжело. – Видать, такова судьба. Не нам с тобой, старая, спорить. – Он посмотрел на Алёну. – Ты, девка, если и впрямь в сына моего влюблена, а не бесовским наваждением, – живи. Только, чур – людям не вредить, скотину не пугать, в избу входи, как положено, через порог, а не через трубу.

Кто-то нервно хихикнул. Марфа всхлипнула, утирая слёзы фартуком.

– Батюшка, – прошептал Вася, не веря своим ушам. – Ты…

– Помолчи, – отрезал Пахом. – Завтра поговорим. А сейчас – ведите их обоих в деревню. Бабка Агафья, займёшься ею? Чтоб к утру оклемалась, если сможет.

Старуха кивнула, подходя к Алёне.

– Вставай, касатка. Не на болоте теперь – дома будешь. Поглядим, что с тобой делать.

Алёна, поддерживаемая Васей, поднялась на ноги. Она была слаба, как новорождённый котёнок, но в глазах её, зелёных, всё ещё чуть светящихся, теплилась жизнь. Настоящая, человеческая жизнь.

Толпа расступилась, пропуская их. Кто-то крестился, кто-то отводил глаза, кто-то качал головой. Но никто не посмел остановить.

Так, под звёздами, среди болотных огоньков и запаха тины, началась их новая, общая жизнь. Трудная, странная, но – своя.

А в трясине, глубоко на дне, затаился Хозяин. Он был ранен, ослаблен, но не уничтожен. Жёлтые глаза горели в кромешной тьме, и в них светилась ненависть, смешанная с терпением. Древняя тварь умела ждать.

Глава 6. Чужая среди своих

В избе Пахома было тесно, душно и тревожно. Алёну уложили на лавку у печи, прикрыв старой шубой. Бабка Агафья хлопотала вокруг неё с травами и шёпотом, а Вася сидел рядом, держа её за руку, и боялся даже моргнуть – вдруг исчезнет.

Марфа металась по избе, то принималась месить тесто, то бросала, то начинала мыть и без того чистую посуду. Пахом сидел за столом, набычившись, и молчал. Тарас с Семёном забились в угол и злобно поглядывали на брата и его "нечисть".

За окном уже светало. Деревня гудела, как растревоженный улей. Соседки то и дело забегали "проведать", но на самом деле – поглазеть на чудо. Марфа выставляла их вон с неожиданной для её дородности резвостью.

– Хватит глазеть! Ишь, цирк устроили! Идите, бабы, по домам, у вас своё хозяйство!

– А что, Марфуша, правда, что ли, кикимора? – не унималась бойкая соседка. – Не боишься, что она тебя ночью-то…

– У меня Бог в душе, а крест на шее, – отрезала Марфа. – И у неё, гляди, тоже крест будет. А ну, пошли!

К вечеру бабка Агафья выпрямилась, разминая поясницу.

– Жива будет, – объявила она. – Только слабая очень. Силу свою почти всю отдала, чтоб парня спасти. Теперь она как дитя малое: что скажете, то и будет. Память у неё… того… плавает. Помнит не всё. Но главное помнит: его, Васю. И любит.

Алёна открыла глаза. Зрачки были обычными, круглыми – зелень почти исчезла. Только лёгкое свечение в глубине напоминало о её болотном прошлом.

– Вася, – прошептала она, увидев его. – Ты здесь.

– Здесь, – он сжал её ладонь. – Я никуда не уйду.

– А где я?

– Дома. У меня. В избе.

Алёна огляделась – недоверчиво, испуганно. Увидела суровое лицо Пахома, заплаканные глаза Марфы, злые взгляды братьев. Сжалась.

– Не гоните, – тихо попросила она. – Я всё сделаю. Работать буду. Нечистить… не буду, не бойтесь.

Пахом крякнул, встал.

– Работать, говоришь? А что ты умеешь, девка? Кроме как песни на болоте петь?

– Я… – Алёна задумалась, морща лоб. – Я прясть умела. И вышивать. И стряпать… Мать учила… Только… забыла, кажется.

– Забыла она, – буркнул Семён из угла. – Удобно. Может, ты и людей резать забыла, когда голод накатит?

– Цыц! – прикрикнул Пахом. – Я сказал – жить будет. Значит, жить. А ты, Семён, если рот не закроешь – сам на болото пойдёшь, кикиморой станешь. Может, поумнеешь.

Семён обиженно замолчал, но взгляд его остался недобрым.

Вечером, когда Алёна задремала, в избе состоялся тихий семейный совет. Говорили шёпотом, чтобы не разбудить.

– Не примет её деревня, – сказала Марфа, вытирая глаза. – Затравят. У нас и так соседи косо смотрят.

– А мы не спросим, – отрезал Пахом. – Моя изба – мой закон. Кому не нравится – пусть в лес идёт, землю грызёт. А мы как-нибудь… Она девка тихая, видать. И Васю нашего спасла. За это многое простить можно.

– Она силу свою отдала, – задумчиво проговорила бабка Агафья, прихлёбывая взвар. – Не всякую силу, а ту, что от проклятия была. Теперь она почти человек. Почти. Но чуть-чуть осталось. Та чуточка, что от болота. Она может то, что люди не могут. Травы чуять, воду видеть насквозь, зверя понимать. И… погоду чуять. И болезни. Если её научить – польза может быть. Великая польза.

– Ведьма, что ли? – насторожился Пахом.

– Не ведьма, а знахарка. Как я. Только у меня – опыт да молитва, а у неё – нутро. Если добром направить – людям помогать станет. Тогда и примут.

Василий, молчавший всё это время, поднял голову.

– Я научу. Я с ней рядом буду. И вы, баб Агафья, помогите. А братья… – он посмотрел на Тараса и Семёна, которые делали вид, что спят. – Братья пусть злость свою придержат. Не ровен час – самим помощь понадобится.

Семён приоткрыл глаз, хотел огрызнуться, но Пахом так зыркнул, что он передумал.

Так и порешили. Алёна остаётся в избе, живёт как приёмная дочь, а там – как Бог даст.

Но в ту же ночь, когда все уснули, Алёна вдруг открыла глаза. Она смотрела в потолок, и зелень в её зрачках снова зажглась – тускло, тревожно.

Она слышала. Слышала далёкий, глухой голос, идущий из самой глубины болота:

– Ты думаешь, ушла, глупая? Нет. Я в тебе. Я всегда буду в тебе. И однажды ты вспомнишь, кто ты. И придёшь ко мне сама. Я подожду.

Алёна зажмурилась, зажала уши руками, но голос звучал внутри, не снаружи. Она знала: Хозяин не простил. Не отпустил. И рано или поздно ему придётся ответить.

Рядом заворочался Вася, спавший на полу возле её лавки. Во сне он улыбался чему-то. Алёна посмотрела на него – и страх отступил. Ради него она выдержит всё.

За окном занимался рассвет. Первый день её новой, человеческой жизни начинался.

Глава 7. Первый день

Солнце поднялось над Ключами яркое, весеннее, словно сама природа решила благословить этот странный, непривычный день. Алёна проснулась от запаха свежего хлеба – Марфа уже хлопотала у печи, поглядывая на неё с настороженным любопытством.

– Ну, вставай, коли жива, – буркнула она, не оборачиваясь. – Вода в рукомойнике, рушник там же. Умывайся да за стол.

Алёна села, придерживая шубу. В избе было тепло, светло, пахло сдобой и травами. Так пахло когда-то в её собственном доме, на мельнице. Сжалось сердце.

Вася уже был на ногах. Он подошёл, помог ей встать, поддерживая за локоть.

– Не бойся, – шепнул. – Я рядом.

Умылась Алёна холодной водой, глядя на своё отражение в жестяном тазу. Лицо было бледным, под глазами тени, но глаза – обычные, человеческие. Только если приглядеться, в глубине зрачков мерцала едва заметная зелень. Она убрала волосы под платок, который дала Марфа, и вышла к столу.

Завтракали молча. Пахом строгал хлеб, макал в соль, не поднимая глаз. Тарас и Семён сидели напротив, исподлобья разглядывая Алёну. Та опускала взгляд, боясь встретиться с ними.

– Ешь давай, – Марфа поставила перед ней миску с кашей. – Худая-то какая, кожа да кости. Болотная еда, видать, не больно сытная.

– Спасибо, – тихо сказала Алёна и взяла ложку.

Каша была вкусной, горячей, с маслом. Алёна ела медленно, стараясь не чавкать, как учила мать. И вдруг слёзы потекли сами – от вкуса, от тепла, от того, что она снова сидит за человеческим столом, ест человеческую еду.

– Ты чего? – нахмурился Пахом.

– Ничего… – она утёрлась рукавом. – Вкусно очень. Спасибо.

Марфа отвернулась, но Вася заметил, как мать быстро смахнула слезу.

После завтрака Пахом ушёл в кузню, братья отправились по хозяйству. Василий должен был помогать отцу, но остался с Алёной – мать велела приглядывать.

– Пойдём во двор, – сказал он. – Воздухом подышишь.

Во дворе кудахтали куры, возилась в закуте свинья. Алёна жадно вдыхала запах сена, навоза, дыма из трубы – всё это было таким родным, таким забытым.

– Я помню, – прошептала она. – У нас на мельнице тоже куры были. И гуси. И корова Зорька… Где они теперь?

– Не знаю, – тихо ответил Вася. – Мельница твоя стоит. Мельник… отец твой… он запил сильно. Не выходит из избы. Соседи таскают ему еду, а то бы помер.

Алёна вздрогнула.

– Батюшка… он жив? Можно мне к нему?

– Погоди, – остановил её Вася. – Рано. Дай людям привыкнуть. Да и сам он… если увидит тебя такой, может не пережить. Помни, кто ты теперь. Для него ты – утопленница, покойница. Явление с того света.

Алёна опустила голову.

– Ты прав. Я не думала. Я вообще… многого не думаю теперь. В голове туман. То помню, то забываю.

– Ничего, – улыбнулся Вася. – Бабка Агафья сказала, со временем пройдёт. Главное – мы вместе.

Она посмотрела на него – такого простого, такого живого, с синими глазами и доброй улыбкой. И в груди снова разлилось тепло.

– Как ты меня любишь? – спросила вдруг. – Я же… почти не человек. Может, и вовсе не человек.

– А мне всё равно, – ответил он просто. – Ты – это ты. Другой нет.

Они сидели на завалинке, грелись на солнышке, и впервые за долгое время Алёна чувствовала себя почти счастливой.

Но счастье длилось недолго.

К полудню к избе подошла группа баб – соседок. Впереди шла Дарья, известная сплетница и наушница.

– Марфа! – крикнула она ещё с калитки. – Выходи! Разговор есть!

Марфа вышла на крыльцо, уперев руки в боки.

– Чего надо?

– А того надо, – Дарья ткнула пальцем в сторону Алёны. – Чтоб ты эту нечисть со двора убрала! Нечего ей среди людей делать! Напустит порчу на деревню, скотина дохнуть начнёт, дети болеть!

За ней загалдели остальные:

– Верно! Гони её!

– Не место кикиморе в Ключах!

– Пока беду не накликала!

Марфа слушала, сжимая губы. Потом шагнула вперёд, и бабы невольно попятились – дородная кузнечиха была внушительной.

– Вы, бабы, охренели, что ли? – рявкнула она. – Кто вам сказал, что она нечисть? Девка она, мельничихина дочь, Алёнка. Чудом спаслась, еле живая. А вы – гнать! Совесть у вас есть?

– А глаза у неё, – пискнула какая-то молодуха. – Зелёные, светятся!

– У меня тоже зелёные, – отрезала Марфа. – И что теперь, меня тоже гнать? А ну, брысь с глаз моих, пока мужиков не позвала! Они вам быстро объяснят, где чьё место!

Бабы зароптали, но спорить с кузнечихой не решились. Попятились к калитке, но Дарья бросила на прощание:

– Поглядим, Марфа, что ты запоёшь, когда твоя нечисть всю деревню перетравит! Тогда сама прибежишь просить помощи!

Когда они ушли, Марфа тяжело выдохнула и вернулась в избу. Алёна сидела ни жива, ни мертва.

– Не бойся, – буркнула Марфа. – Я их знаю, покричат да отстанут. Главное – мужиков не подпускать. А мужики у меня вон какие, – она кивнула на подходящих от кузни Пахома и сыновей. – С ними не забалуешь.

Пахом, узнав в чём дело, только рукой махнул.

– Бабьи разборки. Перебесятся. Ты, Алёна, лишний раз на люди не кажись. Посиди пока в избе, помоги Марфе по хозяйству. А там видно будет.

День тянулся медленно. Алёна помогала Марфе – мыла посуду, подметала пол, носила воду. Руки слушались плохо, но она старалась изо всех сил. Марфа поглядывала на неё, но молчала.

Вечером, когда стемнело, Алёна вышла на крыльцо подышать. Вдруг ветер донёс запах – сырой, болотный, такой знакомый. И вместе с ним – шёпот:

– Не задерживайся там, Алёна. Возвращайся. Здесь твой дом. Здесь твоя сила. Они всё равно не примут тебя. А я приму.

Она зажала уши, но голос звучал внутри.

– Нет, – прошептала она. – Не вернусь. Ни за что.

– Вернёшься. Куда ты денешься.

В этот момент дверь отворилась, вышел Вася.

– Ты чего тут? Замёрзла? Иди в избу.

Алёна обернулась, и он увидел её лицо – бледное, испуганное, с горящими зелёным глазами.

– Что? Что случилось?

– Ничего, – быстро сказала она, пряча глаза. – Показалось.

Но Вася не поверил. Он обнял её, чувствуя, как она дрожит.

– Я с тобой, – сказал он. – Что бы ни было. Вместе.

Она кивнула, прижимаясь к нему. Но в душе поселился холод. Хозяин не отпускал. Он ждал. И она знала – это только начало.

Глава 8. Знахарка

Неделя пролетела как один долгий, тревожный день. Алёна привыкала к жизни в избе, к работе, к запахам, к людям. Марфа поначалу сторонилась её, но постепенно начала приглядываться – девка оказалась старательной, тихой, не жаловалась, делала всё, что велят. Даже Тарас с Семёном перестали огрызаться, хотя косились по-прежнему.

Но главное – Алёна начала замечать странные вещи. Она вдруг поняла, что чувствует, когда у Марфы заболит поясница, ещё до того, как та пожалуется. Что знает, какая трава поможет соседской корове, которая занемогла. А однажды, когда у Семёна распухла рука после неудачного удара молотом, она, не думая, приложила к ране лист подорожника, смешанный с какой-то травой, и наутро опухоль спала.

– Ты как это сделала? – подозрительно спросил Семён, разглядывая почти здоровую руку.

– Не знаю, – растерялась Алёна. – Просто… рука сама потянулась.

Слух об этом быстро разнёсся по деревне. Бабы, ещё вчера требовавшие выгнать "нечисть", теперь начали исподтишка заглядывать во двор – то одна, то другая. Сначала просто глазели, потом стали подходить с вопросами.

– А правда, что она хворь снимает?

– А правда, что она травы знает?

– А пусть на моё дитя поглядит – кашляет который месяц, никакие снадобья не берут.

Марфа поначалу гнала их прочь, но Алёна попросила:

– Пустите, тётя Марфа. Я попробую. Вдруг помогу?

– Дура ты, – ворчала Марфа, но не препятствовала.

И Алёна помогала. Она брала больного ребёнка на руки, закрывала глаза, и перед ней словно раскрывалась картина – где болезнь засела, чем её выгнать. Иногда она просто шептала слова, которые приходили сами, иногда давала травы, которые указывала какая-то внутренняя сила.

Ребёнок перестал кашлять. У старухи, мучившейся ломотой в суставах, через два дня прошла боль. Парень, поранивший ногу косой, удивился, как быстро затянулась рана.

Слава об Алёне росла. И вместе с ней росло иное – подозрение. Старухи, ходившие к бабке Агафье, начали роптать: "Колдовство это, не иначе. Нечистая сила помогает".

Агафья только усмехалась в ответ:

– Колдовство не колдовство, а польза людям. И не вам, старым ведьмам, судить, кто как лечит.

Но в деревне уже зрело недовольство. Дарья, та самая сплетница, ходила по дворам и шептала:

– Видали? Кикимора-то наша знахаркой заделалась. Людей пользует. А вы подумайте: откуда у неё сила? Не иначе как Хозяин болотный помогает. Он её на люди послал, чтоб через неё нам порчу напускать. Всё, что она делает, – отрава одна!

И находились те, кто верил.

Однажды вечером к избе пришёл мельник – Алёнин отец. Его привела соседка, потому что сам он едва держался на ногах. Борода свалялась, одежда висела лохмотьями, от него разило перегаром так, что даже привыкшая ко всему Марфа поморщилась.

– Где она? – прохрипел мельник, вваливаясь в сени. – Где дочь моя?

Алёна вышла из избы и замерла. Перед ней стоял не тот крепкий, весёлый мужик, что катал её на телеге и учил определять погоду по облакам. Это был сломленный, больной старик.

– Батюшка… – прошептала она, шагнув к нему.

Мельник взглянул на неё и отшатнулся. В глазах его мелькнул ужас.

– Ты… ты не дочь моя… – забормотал он, пятясь. – Дочь моя утопла… А ты… глаза зелёные… нечисть… бесовское отродье…

– Батюшка, это я! Алёна! – она протянула руки, но он закричал и выбежал вон, чуть не сбив с ног подвернувшегося Семёна.

Алёна стояла, глотая слёзы. Вася подошёл, обнял её за плечи.

– Не надо, – тихо сказал он. – Он не в себе. Опомнится – поймёт.

– Не поймёт, – выдохнула Алёна. – Я для всех теперь чужая. Даже для него.

Той ночью ей снова приснился Хозяин. Он стоял по пояс в чёрной воде, протягивал к ней руки, поросшие тиной, и пел – ту самую песню, что когда-то заманила её в болото.

– Вернись, Алёна. Здесь твой дом. Здесь тебя никто не отвергнет. Здесь ты будешь царицей. А там, у людей, ты всегда будешь чужой. Всегда будешь одна.

Она проснулась в холодном поту. Рядом, как всегда, спал Вася – на полу, у её лавки. Протянула руку, коснулась его волос. Он пошевелился, открыл глаза.

– Что? Опять?

– Опять, – прошептала она. – Он зовёт.

Вася сел, взял её за руку.

– Не слушай. Ты здесь. Со мной.

– А долго ли? – горько спросила она. – Люди меня боятся. Отец отрёкся. Братья твои терпят только потому, что батюшка велит. Долго ли ты выдержишь?

– Всю жизнь выдержу, – твёрдо сказал Вася. – И не только выдержу – в церковь тебя отведу, повенчаюсь. Будешь моей женой. И никто не посмеет слова поперёк сказать.

Алёна изумлённо посмотрела на него.

– Ты… ты что? С ума сошёл? На мне жениться? На кикиморе?

– На Алёне, – поправил он. – На той, кого люблю.

Наутро Вася объявил отцу о своём решении.

Пахом долго молчал, потом сплюнул.

– Жениться? На этой? Ты головой ударился?

– Не ударился. Люблю её. И она меня. А большего и не надо.

– А люди? – подал голос Семён. – Что люди скажут?

– А плевать я хотел на людей, – отрезал Вася. – Мне с ней жить, не с ними.

Марфа всплеснула руками, но промолчала. Пахом набычился, но спорить не стал. Видно было, что в глубине души он уважал упрямство младшего сына.

– Ладно, – буркнул он. – Живите. Только венчаться идите к батюшке в соседнее село. Наш поп ни за что не согласится. Да и вам спокойнее будет.

Так и решили.

Через три дня, одевшись по-праздничному, Вася и Алёна отправились в дорогу. За ними увязалась бабка Агафья – свидетельницей, да и мало ли что.

Дорога шла через лес, мимо болота. Когда они проходили мимо знакомой тропы, Алёна замедлила шаг. Из глубины трясины донёсся тихий, тоскливый стон.

– Уходишь? Совсем? Не вернёшься?

Она сжала руку Васи и пошла дальше, не оглядываясь.

В церкви их встретили настороженно. Молодой поп, отец Алексей, долго всматривался в Алёну, словно пытаясь разглядеть невидимое. Но Агафья шепнула ему пару слов, и он кивнул.

Венчание было тихим, почти тайным. Горели свечи, пахло ладаном, и Алёна чувствовала, как с каждым словом молитвы что-то меняется внутри неё. Болотная тоска отступала, уступая место тёплому, светлому покою.

Когда их троекратно обвели вокруг аналоя, она подняла глаза на иконы и впервые не почувствовала страха. Лики святых смотрели на неё строго, но милостиво.

– Жена моя, – прошептал Вася, надевая кольцо ей на палец.

– Муж мой, – ответила она, и слёзы счастья покатились по щекам.

На обратном пути они снова проходили мимо болота. И снова раздался голос Хозяина – но теперь в нём звучала не тоска, а глухая, древняя ярость.

– Ты моя! Ты моя навеки! Никакой поп тебя не отмолит! Я верну тебя! Слышишь? Верну!

Вокруг них забурлила вода, зашевелились коряги. Агафья быстро зашептала молитву, Вася прижал Алёну к себе, и вдруг из-за туч выглянуло солнце, ударило лучами прямо в трясину. Болото зашипело, дым повалил, и голос смолк, оборвавшись на полуслове.

– Не боись, – сказала Агафья. – Таинство венчания – великая сила. Теперь вы одно целое. Его тьме труднее будет до тебя добраться. Но всё равно – будьте начеку.

В избе их ждали с угощением. Марфа, хоть и ворчала, испекла пирог, Пахом выставил бутыль домашней настойки. Даже Тарас с Семёном, поддавшись общему настроению, чокнулись с братом и его молодой женой.

– Ну, живите, – крякнул Пахом. – Дом у нас один. Места всем хватит. А там… как Бог даст.

Алёна сидела за столом, прижимаясь к Васе, и чувствовала себя почти счастливой. Почти – потому что в самой глубине души всё ещё теплился страх. Хозяин не простит. Он будет ждать. И однажды придёт.

Но сегодня был её день. День, когда она стала человеком не только по крови, но и по Божьему благословению.

За окном смеркалось. На болоте зажглись бледные огоньки. А в избе, под образами, сидела молодая семья и строила планы на будущее. Такое зыбкое, такое неверное – но такое родное.

Глава 9. Медовый месяц на острие ножа

Первая неделя после венчания пролетела как сладкий сон. Вася и Алёна почти не расставались: вместе работали, вместе ели, вместе сидели вечерами на завалинке, глядя на закат. Марфа, глядя на них, вздыхала – то ли умилённо, то ли тревожно.

– Любовь-то у них какая, – шепнула она мужу. – Прямо на глазах расцветает. Аж боязно.

– От судьбы не уйдёшь, – философски ответил Пахом. – Значит, так надо.

Но за внешним спокойствием зрели тучи.

Во-первых, Семён и Тарас. Они делали вид, что смирились, но Алёна кожей чувствовала их недобрые взгляды. Особенно когда Вася отлучался в кузню, а она оставалась одна во дворе. Братья проходили мимо, цепляли плечом, бросали колкие замечания:

– Ну что, кикимора, не тянет обратно в болото?

– Слышь, Алёна, а правда, что вы, нечисть, детей крадёте?

Алёна молчала, опускала глаза и уходила в избу. Рассказывать Васе не хотелось – зачем ссорить братьев? Но однажды Тарас, выпив лишнего, полез к ней с грязными намёками. Пришлось применить то, что осталось от болотной силы – она просто посмотрела ему в глаза, и в её зрачках вспыхнул зелёный огонь.

Тарас отшатнулся, побелел, перекрестился и больше не приставал. Но Семёну рассказал, и они стали поглядывать на неё с настоящей ненавистью.

Во-вторых, деревня. Слухи о чудесных исцелениях разнеслись далеко, и к избе потянулись люди не только из Ключей, но и из окрестных селений. Кто за помощью, кто просто поглазеть. Но были и те, кто приходил с камнями за пазухой.

Однажды вечером, когда Пахом с сыновьями были в кузне, а Марфа ушла к соседке, у калитки собралась толпа. Человек десять, во главе с Дарьей и каким-то мужиком из соседней деревни, известным своей жестокостью.

– Выходи, нечисть! – заорали они. – Покажись! Поглядим, что ты за жена кузнецова!

Алёна вышла на крыльцо, бледная, но с высоко поднятой головой. В руке она сжимала крестик, который Вася повесил ей на шею в день венчания.

– Чего вам надо?

– А надо, чтоб ты убиралась отсюда! – выкрикнула Дарья. – Не место тебе среди людей! Тьфу, окаянная!

Мужик шагнул вперёд, сжимая кол.

– Я такие штуки знаю, – прорычал он. – Меня бабка учила, как нечисть выкуривать. Хочешь попробовать?

Алёна почувствовала, как внутри закипает злость. Нет, не человеческая – древняя, болотная. Та, что осталась от Хозяина. Глаза её вспыхнули зелёным, воздух вокруг задрожал, и из-под крыльца пополз туман.

– Убирайтесь, – сказала она голосом, в котором звучало эхо трясины. – Пока я вас не заставила.

Толпа попятилась. Кто-то взвизгнул, кто-то выронил кол. Но мужик, хоть и побледнел, не отступал.

– Ага! – заорал он. – Видали? Она силу свою показывает! Нечисть и есть!

Он размахнулся колом, но в этот момент калитка распахнулась, и во двор влетели Пахом с сыновьями. Василий – впереди всех, с молотом в руке.

– А ну, стоять! – рявкнул Пахом так, что у мужика кол из рук выпал. – Это что за сходбище у моего дома? Кто позволил?

– Твоя невестка, кузнец, нечисть болотная! – заголосила Дарья. – Мы её изводить пришли, чтоб деревню не портила!

– Моя невестка – жена моего сына, венчанная в церкви! – отрезал Пахом. – А вы – шваль деревенская, что к моему дому с кольями припёрлись. А ну, брысь отсюда, пока я вас самих не извёл!

Толпа, почуяв серьёзность намерений кузнеца, начала рассасываться. Дарья уходила последней, злобно шипя:

– Погоди, Пахом, наплачешься ещё! Нечисть своё возьмёт!

Когда они скрылись, Вася подбежал к Алёне. Она стояла на крыльце, дрожа всем телом, и глаза её всё ещё горели зелёным.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.