Арон Родович
Имперский Детектив Крайонов. Том IV

Глава 1

Я посмотрел на ворота и понял, что у меня проблема.

Кованые, высокие — метра три, может больше. Когда-то, лет сто или двести назад, кто-то вложил в них душу: витые прутья, чугунные листья, завитки, перекладина с узором, который я не мог разобрать — ржавчина и мох сделали свою работу. Створки массивные, тёмные от времени, притёртые друг к другу без зазора. Цепь обмотана вокруг прутьев в три оборота и стянута замком — тяжёлым, амбарным, побуревшим от дождей. Я ухватился за прут и подёргал. Ни миллиметра люфта. Мёртво. Словно кто-то закрыл их полвека назад и решил, что открывать больше незачем.

По бокам тянулся забор, и я прошёл вдоль него, изучая. Кирпичный — из тёмного, старого кирпича ручной формовки, какой давно никто не производит. Я провёл пальцем по кладке: шершавая, тёплая от солнца, и под пальцем чувствовались зимы, дожди, ветра, впитавшиеся в этот кирпич. В некоторых местах кладка просела — корни подлезли снизу и подняли фундамент. В других — вспучилась, и кирпичи торчали под углом, как кривые зубы. Поверху когда-то шла кованая решётка, но от неё остались ржавые пеньки и обломки. Весь забор, насколько я мог видеть, был увит плющом и девичьим виноградом, зелень цеплялась за каждый выступ, лезла из каждой щели, обвивала каждый столб. Местами листья стояли так густо, что кирпич угадывался только по форме, и стена казалась живой, дышащей. Территория за забором уходила в лес. Я прикинул на глаз — не меньше гектара. Может, полтора. Точнее определить мешали деревья — они стояли плотно, и разглядеть за ними что-нибудь я не мог.

Уютненько. Осталось только привидение для полного комплекта.

— Ну и крепость, — сказал Женя за моей спиной. Он вышел из машины и подошёл, сунув руки в карманы. — Давно сюда никто не заглядывал.

Чешир спрыгнул с моей шеи и деловито потрусил вдоль забора, обнюхивая основание. Дошёл до ворот, вернулся, потёрся о мою щиколотку и сел рядом. Уши повёрнуты вперёд, ноздри подрагивают. Через касание — привычное ощущение чужой мысли в голове:

«Старое. Очень старое. И трогать — не хочется.»

— Тебя никто не просит трогать, — пробормотал я. — Сиди.

Я достал из кармана связку ключей — шесть штук, наследство из банковской ячейки. Покрутил в руках, разглядывая. Три одинаковых, современных, с зубчатой нарезкой — от какого-то нового замка, и дубликаты говорили о том, что отец боялся потерять доступ. Один — длинный, старинный, с фигурной бородкой, из тех, какими в фильмах открывают двери замков. Один — маленький, тонкий, почти игрушечный, непонятно от чего. И последний — странный, непохожий на остальные: короткий, массивный, с необычной формой, которую я пока не мог привязать ни к одному типу замка. Я посмотрел на ворота — широкая скважина, амбарный формат. Попробовал один из современных. Не лезет. Маленький — мимо. Взял длинный, старинный — и он скользнул в скважину целиком, мягко, с тихим щелчком. Я бы поклялся, что замок его узнал.

Повернул. Дужка открылась — со скрежетом, роняя крошки ржавчины. Я снял замок, размотал цепь. Тяжёлая, звенья толстые, каждое с палец. Бросил на землю, ухватился за правую створку и дёрнул.

Створка стояла на месте — я мог бы с тем же успехом дёргать скалу.

Упёрся ногами, потянул сильнее. Створка стояла. Петли проржавели насквозь, нижний край врос в грунт, мох зацементировал стыки. Я дёрнул ещё раз — с таким же успехом я мог бы тянуть стену.

— Блин, — сказал я, вытирая руки о джинсы. — Чувствую, мы сюда не заедем.

Женя подошёл, присел на корточки у петель, ковырнул ногтем ржавчину. Поцокал языком. Жест, который я видел у него каждый раз, когда он осматривал что-то механическое. Так другие люди крутят подбородок или чешут затылок, а Женя цокал.

— Ну слушай, если что дёрнем, — сказал он. — Главное, чтобы они открывались на нас. Таранить я их не собираюсь. Я за свою восьмёрку головой отвечаю.

— Кстати, о восьмёрке, — сказал я. — Женёк, а чего ты у отца машину не возьмёшь? Всё-таки принц, единственный сын, у папы в гараже наверняка двадцать штук стоит.

Женя посмотрел на меня. В глазах мелькнуло что-то… раздражение, смущение, привычная неловкость, которая появлялась каждый раз, когда кто-то касался его семьи и титула.

— Я думал, — сказал он. — Много раз. Но я ему слово дал, когда уходил. Сказал, я сам. Своими руками. Его деньги, его имя, его гараж для меня мимо. — Он провёл ладонью по пруту ворот, машинально, как гладят собаку. — Восьмёрка моя гордость. Я её собрал. Починил. Содержу. Если я приду и попрошу, значит, всё, что тогда сказал, было враньём. А я не вру.

Последние два слова он произнёс тихо, ровно, и я услышал в них то, что слышал у Жени редко, настоящую жёсткость. Тему я закрыл.

— Понятно. Ладно, давай дёргать.

Женя вернулся к машине, открыл багажник. Я услышал звук перекладываемого железа — он рылся в хаосе из инструментов, тряпок и запчастей, который называл «организованной системой хранения» и который на самом деле был свалкой. Вернулся с тросом в одной руке и жёлтым баллоном в другой.

— Проникающая смазка, — сказал он, тряся баллон. — Ржавчину не снимет, но петли разойдутся.

Стоял и наблюдал, как он работает, присел у правой створки, сунул распылитель в щель между петлёй и штырём, нажал. Зашипело. Маслянистая жидкость потекла по металлу, просачиваясь в стыки. Все четыре петли — правая створка, левая, верхние и нижние крепления. Быстро, уверенно, с привычкой человека, который провёл с железом больше времени, чем с учебниками. Хотя с учебниками Женя тоже дружил, просто об этом не рассказывал.

— Дай пару минут, — сказал он. — Пусть проникнет. Потом дёрнем.

Кивнул, отошёл на шаг и осмотрелся. Лес стоял вокруг нас, тёмный, частый, молчаливый. Птицы затихли, ветер не добирался сюда через кроны. Только Чешир, который сидел на камне у обочины и вылизывал лапу с видом существа, которому всё происходящее глубоко безразлично.

Женя достал трос — стальной, с крюками на концах, толстый, рассчитанный на буксировку грузовиков, а не открытие чугунных ворот. Один конец он зацепил за прут у основания правой створки, обмотал дважды, закрепил крюк так, чтобы при натяжении он не соскочил и не прилетел кому-нибудь в лицо. Второй — за фаркоп восьмёрки. Подёргал — крюк сидел плотно, трос не скользил. Я подёргал со своей стороны и убедился, что узел выдержит. Трос провисал между машиной и воротами ленивой стальной дугой.

— Отойди, — сказал он. — Если трос лопнет — я за твою голову не отвечаю. Он стальной, под натяжением хлещет как бритва. Видел однажды — мужику полщеки снесло.

Я отступил за ближайший дуб, обхватил ствол ладонью, выглянул. Чешир, умнее нас обоих, давно забрался на камень и смотрел оттуда жёлтыми глазами — с безопасного расстояния и с видом зрителя, который купил лучшее место в партере.

Женя сел за руль. Заглушил музыку. Опустил стекло, высунул голову, проверил трос ещё раз. Потом включил первую передачу и дал газу.

Восьмёрка взревела — надрывно, хрипло, с тем надсадным рыком, который появляется у старых двигателей, когда от них требуют больше, чем они согласны давать. Передние колёса прокрутились вхолостую, раз, два, выбросив из-под себя фонтан земли и мелкого гравия. Запахло горелой резиной, едкий, химический запах ударил в ноздри, и я отвернулся, прикрыв нос рукавом. Знакомая вонь: гаражи, автосервисы, подростковые дрифты на пустырях. Покрышки плавились на месте, не находя сцепления. Женя сбросил газ, подождал секунду, снова дал в этот раз плавнее, с прокруткой сцепления, как делают люди, которые знают, что двигатель не любит рывков, но иногда рывок является единственный способ.

Трос натянулся. Я увидел, как он мелко задрожал, на грани видимости, как с него слетели капли росы и крошки ржавчины. Стальная струна, натянутая между машиной и чугуном. Фаркоп скрипнул, восьмёрка присела на задние амортизаторы, и я на секунду подумал, что сейчас оторвёт либо фаркоп, либо прут ворот, либо и то, и другое.

Створка дрогнула.

Скрежет ударил по зубам. Это был долгий, металлический, мерзкий звук, такой, от которого хочется зажать уши и уйти. Створка поехала, сантиметр, пять, десять. Нижний край прочертил по грунту дугу, вырывая дёрн, корни, траву. Из-под чугуна полезли мокрые комья земли. Петли стонали, ржавчина сыпалась хлопьями рыжей пылью, которая оседала на кустах, на камнях, на моей куртке. Я чувствовал запах ржавого металла — специфический, кислый, и от него во рту появился привкус — так бывает, когда прикусишь язык. Женя дал ещё газу, восьмёрка рявкнула, и створка открылась на полметра, на метр, — и упёрлась в корень, выпиравший из земли. Машину дёрнуло, трос провис. Женя тут же аккуратно, без рывка, сбросил газ, чтобы не хлестнуло.

Вышел. Осмотрел зазор, он вышел сантиметров девяносто, может метр. Присел, посмотрел на корень. Толстый, узловатый, вросший в землю намертво. Качнул головой.

— Не пролезу. Мне нужно метр два минимум. Нужна вторая створка.

Перецепил трос на левую. Я помогал, держал крюк, пока он заводил петлю вокруг прута, и руки у меня были уже грязные, в ржавчине и масле от цепи. Та же процедура: натяжка, рёв, скрежет. Левая поддалась легче, петли оказались чуть живее, может смазка успела проникнуть глубже, и створка открылась шире, почти на полтора метра. Восьмёрка рыкнула напоследок и затихла. От передних колёс поднимался лёгкий дым, резина остывала.

Женя заглушил мотор, встал между створками, прикинул проём.

— Впритык, — сказал он. — Зеркала сложу — пролезу. Но слушай, давай их сразу раскатаем.

— Раскатаем?

— Руками. Смазка вошла, петли разошлись — сейчас они пойдут. Три минуты, зато сделаем нормально. Во-первых, не хочу оставлять распахнутыми, проедет кто-нибудь мимо, увидит, полезет. Во-вторых, если нам нужно будет закрыть за собой, будет лучше, чтобы они двигались.

Логично. Я кивнул, и мы встали по одному у каждой створки. Начали раскачивать туда-сюда, вперёд-назад. Петли скрипели, стонали, плевались ржавой крошкой, но двигались. Каждый качок все легче. Я чувствовал, как ржавчина ломается под напором смазки и силы, как металл вспоминает, что он является подвижной конструкцией, а не стеной. Через пару минут обе створки ходили свободно. Со скрежетом, с сопротивлением, но ходили.

Женя развёл их на полную. Я встал в проёме и посмотрел внутрь.

Лес. Но другой. Не тот, через который мы ехали, тот был дикий, случайный, заросший подлеском. Этот лес был высажен. Деревья стояли рядами, на равном расстоянии друг от друга, и в их расположении угадывалась та же рука, которая построила ворота и забор. Липы, дубы, несколько вязов — высокие, ровные, одной толщины. Кроны сомкнулись наверху, образуя зелёный тоннель, сквозь который пробивались редкие лучи. Между деревьями был подлесок: бузина, жимолость, дикая малина, но и он рос ярусами, упорядоченно, словно когда-то каждый куст был посажен по чертежу. Природа давно взяла своё, кусты разрослись, лианы повисли между ветвями, трава захватила дорогу, но структура все равно угадывалась. Под хаосом пряталась система.

Дорога. Старая, мощёная камнем уже потрескавшимся, с травой в швах, но мощёная. Кто-то когда-то привёз сюда тонны камня и выложил полноценную подъездную дорогу через лес. На двести, может триста метров. Для одного дома. Я мысленно прикинул стоимость и бросил, в мире с магическими красками и рунной архитектурой мои калькуляции из прошлой жизни ничего не стоили.

И тут до меня дошло. Поэтому его не видно со спутника. Спутниковый снимок был сделан до того, как здесь что-то построили. Или, учитывая возраст деревьев, задолго после, когда лес сомкнулся и скрыл всё под собой. Или кто-то позаботился о том, чтобы камеры видели лес и ничего больше. Руны, магические краски, иллюзии, я работал с Ксюшей, магом иллюзий, и знал, на что способно это ремесло. Спрятать дом от спутника, задачка для продвинутого ученика.

Чешир юркнул в проём и побежал по дороге чёрной молнией на фоне зелёного тоннеля. Остановился метрах в двадцати, обернулся. Сел, посмотрел на меня, потом вперёд, потом снова на меня. Хвост дёрнулся нетерпеливо. Слов не нужно — и так понятно: «Иди, тут интересно».

Женя завёл машину, сложил зеркала и протиснулся в проём, медленно, осторожно, морщась от скрежета веток по крыше и бортам. Я шёл впереди, перешагивая через корни и камни, вылезшие из мостовой. Подошвы кед цеплялись за мох в швах между плитами, и я чувствовал под ногами каждый камень, он был неровный, гранёный, уложенный так, чтобы держать вес повозки или экипажа. Не машины, именно экипажа. Эту дорогу строили задолго до автомобилей.

Машина ползла за мной, первая передача, двигатель урчал на холостых. Я слышал, как шины шуршат по камню, как подвеска охает на каждой выбоине, как ветки скребут по металлу. Женя ругался вполголоса, ему было жалко краску, и я его понимал.

Свет. Я поднял голову и зажмурился, после полумрака у ворот глаза привыкали тяжело. Свет падал сквозь кроны узкими полосами, косыми, золотистыми от пыли и пыльцы, которая висела в воздухе. Солнце пробивалось через листву пятнами, и эти пятна двигались, ветер шевелил верхушки, и свет плавал по земле, по стволам, по моей куртке. В одном из лучей я увидел мошкару — столбик мелких насекомых, которые крутились в золотом луче, поднимались и опускались, и от этого столбик казался живым, дышащим. Воздух пах по-другому, чем за воротами, плотнее, гуще, и я вдохнул глубже, разбирая слои: прелая листва, хвоя, грибы и что-то сладковатое, что я определил как липовый цвет. От этой смеси слегка кружилась голова, приятно, как от первого глотка вина на пустой желудок. Липы цвели, мелкие жёлтые соцветия висели гроздьями, и пчёлы гудели в кронах, низко, мерно, деловито.

Я шёл и рассматривал деревья. Дубы — старые, с корой, изрезанной временем, с дуплами, в которых могла бы поселиться семья белок. Липы — стройные, с гладкими стволами, поднимавшимися вверх на двадцать метров без единой ветки. Вязы — корявые, раскидистые, с ветвями, которые тянулись поперёк дороги и переплетались с соседними. И между ними — подлесок. Бузина с тяжёлыми красными гроздьями, жимолость с мелкими белыми цветами, кусты шиповника, дикая малина. Всё это росло ярусами — нижний, средний, верхний — и я видел в этом руку человека. Или мага. Кто-то когда-то спроектировал этот лес с точностью архитектора: каждое дерево на своём месте, каждый куст — в своём ярусе, каждая тропинка — под нужным углом. Природа за десятилетия добавила хаоса, размыла границы, пустила лианы и сорняки, но скелет остался. И он был красивый.

Чешир, бежавший впереди, резко встал. Шерсть на загривке поднялась, уши прижались, и он развернулся влево всем телом, напряжённо, с тем замиранием, которое у кошек означает одно: опасность.

Голову развернуло влево раньше, чем я успел подумать. Тело замерло.

Метрах в тридцати от дороги, между дубами, стоял кабан. Крупный, тёмный, с щетиной, поднявшейся на загривке, и маленькими глазками, в которых плескалось злое любопытство. Он стоял неподвижно, развернувшись к нам боком, и я видел его клыки — жёлтые, загнутые, торчавшие из нижней челюсти. Килограммов сто пятьдесят живого веса. Может, двести. Зверь, от которого на открытом пространстве не убежишь.

— Женёк, — сказал я тихо, не поворачивая головы. — Тормозни.

Глава 2

Восьмёрка остановилась. Женя выглянул в окно.

— Это кабан?

— Кабан, — подтвердил я, стараясь не двигаться.

— С хрена ли здесь кабан? Мы в тридцати километрах от Москвы.

— Хороший вопрос. Задай ему.

Кабан фыркнул громко, влажно, с таким звуком, с каким фыркают раздражённые быки, развернулся и потрусил в чащу. Тяжело, уверенно, не спеша. Треск веток, шорох листвы, и всё. Тишина.

Чешир, который при появлении кабана мгновенно оказался на крыше восьмёрки я даже не заметил, когда он запрыгнул, спрыгнул обратно на дорогу, подбежал и ткнулся лбом мне в голень, я почувствовал жёсткий, короткий удар, и в голове отпечаталось:

«Большой. Невкусный. Опасный.»

После чего он сел и принялся вылизывать лапу с преувеличенным спокойствием.

— Кабан в лесопарке, — пробормотал я, двигаясь дальше. — Следующим будет медведь. Или единорог. В этом мире я бы не удивился.

Дорога повернула плавно, полукругом, огибая особенно старый дуб с обхватом ствола метра в три. Я положил ладонь на кору, она была шершавая, глубокие борозды, тёплая от солнца. Этому дереву было лет двести, если не больше. Оно росло здесь, когда мой прадед или прапрадед, или кто там стоял в начале рода Крайоновых, был жив. Ощущение странное. Мы были связаны через это дерево, через этот камень под ногами, через этот лес, и я ничего про эту связь не знал.

Ещё метров пятьдесят. Свет впереди стал ярче, деревья — реже. Кроны раздвинулись, и в просвете блеснуло небо — синее, летнее, с белым облаком, которое застыло над лесом и присматривало за происходящим.

Потом деревья расступились.

Ноги остановились сами. За спиной заглох двигатель, Женя тоже увидел.

Передо мной стоял дом.

Нет. Не дом. Это слово сюда не годилось, как «лодка» не годится для линкора.

Сначала я увидел двор. Круглая площадка перед фасадом, мощёная тем же камнем, что и дорога, но камень здесь был крупнее, ровнее, уложен веером, от центра к краям, с геометрической точностью. В центре был фонтан. Круглая чаша на каменном постаменте, с фигурой в центре, которую я не сразу разобрал: время, дождь и лишайник превратили её в бесформенный бугор. Я подошёл ближе, пригляделся. Птица. Какая-то хищная птица с распахнутыми крыльями то ли сокол, то ли ястреб, высеченная из камня, потемневшего до черноты. Клюв отколот, одно крыло обломано наполовину, но поза читалась — взлёт, рывок, момент между землёй и небом. В чаше стояла мутная, дождевая вода, с плёнкой ряски и утонувшими листьями. Пахло болотом, сладковатой гнилью, и я сморщил нос, подумав, что фонтан придётся чистить первым делом, если я вообще собираюсь здесь жить.

За фонтаном стоял особняк, и у меня перехватило дыхание.

Каменная громада из серого камня, потемневшего от веков и дождей до цвета грозовой тучи, старая, готическая, с той суровой красотой, которая не пытается нравиться. Два с половиной этажа, если считать мансарду с узкими окнами-бойницами. Фасад — широкий, вытянутый, с центральным ризалитом, который выдавался вперёд и завершался треугольным фронтоном. Стены покрыты лишайником и вьюном, который забрался до самой крыши, цепляясь за контрфорсы, за карнизы, за водосточные трубы, которые давно оторвались и висели ржавыми хвостами. Окна — вытянутые, остроконечные, с каменными переплётами в форме трилистников. За стёклами стояла темнота — глухая, плотная, из тех, в которую хочется кинуть камень, чтобы проверить, вернётся ли звук. Некоторые стёкла были целые, но мутные, с радужными разводами от старости. Другие были разбиты, и вместо них зияли чёрные дыры, из которых торчали ветки плюща, словно дом дышал через эти раны.

Над входом была каменная розетка с орнаментом. Я прищурился, пытаясь разобрать рисунок: переплетённые ветви, листья, и в центре та же птица, что на фонтане. Сокол? Ястреб? Родовой герб? Я сделал мысленную пометку, нужно разобраться.

По углам фасада были две башенки, восьмигранные, увенчанные острыми шпилями. Правый шпиль стоял ровно, на его верхушке сидел флюгер со всех сторон проржавевший, застывший в одном положении. Левый накренился градусов на пятнадцать и держался на честном слове и паре каменных блоков, которые ещё не выпали из кладки. Однажды он упадёт. Вопрос — когда.

Крышу я разглядел, задрав голову, она была черепичная, потемневшая до цвета мокрой земли, просевшая в нескольких местах, обнажив деревянную обрешётку, почерневшую от влаги. Кое-где на крыше росла трава, выделявшаяся зелёными клочками на тёмном фоне, они были дерзкие, упрямые, живучие.

Ступени перед входом — широкие, каменные, пять штук. Я поднялся по ним и почувствовал каждую под ногами, до сих пор крепкие, несмотря на трещины, из которых лезла трава и мелкие папоротники. Хорошая кладка. Та, что переживает столетия.

Я поднялся по ним и остановился перед дубовыми массивными дверьми в два человеческих роста, может чуть выше, и задержал дыхание. Доски — толстые, потемневшие, с глубокой текстурой, в которой я видел годовые кольца. Железные петли — кованые, толщиной в два пальца, позеленевшие от патины. Вместо ручек висели кольца, тяжёлые, чугунные, с головами львов, которые держали их в зубах. Я ухватился за одно кольцо, оно было холодное, шершавое от ржавчины, и от этого холода пальцы мгновенно занемели, кольцо вытянуло из них тепло за секунду. Потянул. Дверь не шевельнулась, хм, заперта, и петли даже не скрипнули.

На правой створке виднелся замок. Новый. Современный врезной замок в старой двери, кто-то заменил механизм, оставив дерево. Скважина узкая, под современный ключ. Это выглядело странно: снаружи — дуб, патина, кованые петли, львы с кольцами, а замок — такой же, как в любой московской квартире. Я достал связку. Длинный, старинный сразу мимо, скважина другая. Маленький точно не тот формат. Взял один из трёх одинаковых современных, вставил, и он вошёл. Мягко, глубоко, до упора. Три дубликата от входной двери. Отец рассчитывал, что я приеду, и рассчитывал, что могу потерять один. Или два.

Повернул ключ. Замок щёлкнул сухо, чисто, неожиданно легко для двери, которую, судя по всему, не открывали годами. Механизм работал. Значит, кто-то позаботился о том, чтобы он работал. Или замок был сделан так, что ржавчина его не брала. В мире с магическими красками и рунными печатями такое вполне возможно.

Здание тянулось в глубину участка, и за ним, обойдя взглядом правый угол, я разглядел ещё строения, скорее всего хозяйственные, низкие, полуразрушенные, утонувшие в зелени до самых крыш. Конюшня? Каретный двор? Флигель для прислуги? Масштаб я мысленно сравнил с поместьем Виктории Карловой, которое видел своими глазами, совпадал. Может, даже превышал. Двадцать комнат? Тридцать? Я стоял перед зданием, которое по площади могло соперничать с княжеской резиденцией, и это здание принадлежало мне. Барону Крайонову. Который три месяца назад жил в однокомнатной квартире и считал каждую тысячу.

Юмор ситуации я оценил. Вселенная определённо развлекалась.

— Нихрена себе, — тихо сказал Женя.

Обернулся. Женя стоял у машины, рот приоткрыт, глаза на особняке. Княжеский сын, который видел поместья и дворцы с детства. И даже он стоял и пялился.

— Рома, — сказал он после паузы. Голос серьёзный, без обычного ехидства. — Если этот особняк не куплен. Если он принадлежит именно вашему роду…

— Ну, договаривай.

— Тогда ты из очень древнего рода. Такие вещи строили два-три века назад, когда дворяне получали земли от короны. Это родовая усадьба. — Он обвёл рукой здание, деревья, участок. — Такое не покупается. Такое наследуется. Из поколения в поколение. И если никто про это не знал, значит, кто-то очень старательно прятал.

Я промолчал, ответить было нечем. Человек из другого мира, в чужом теле, с чужими воспоминаниями, от которых осталось процентов двадцать. Имя отца помнил, знал, что он мёртв, знал про письмо и шесть ключей. Остальное — тёмный лес. В прямом и переносном смысле.

— Я тебе рассказывал, — сказал я. — Память. Частичная потеря. Общие контуры помню, детали нет. В том числе про род, про дом, про всё это. — Я кивнул на особняк. — Для меня это такой же сюрприз, как и для тебя.

Женя посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом кивнул.

— Ладно. Тогда скажу то, что знаю. Такой особняк в этом районе, с таким участком, с такой посадкой стоит денег, которые я даже назвать боюсь. Я в недвижимости не специалист, но мой отец — да. И если он увидит это, — Женя ткнул пальцем в фасад, — у него глаза станут размером с колёса моей восьмёрки.

— Тогда пока не показывай.

— Пока нет. Но Ром, здесь тайны рода. Однозначно. Такое не прячут в лесу от спутников ради красоты.

Я толкнул дверь. Она подалась тяжело, нехотя, с глухим скрипом, который эхом ушёл внутрь и вернулся тишиной. Из темноты дохнуло сырым и каменным холодом, мурашки побежали по рукам, вверх, до самых плеч. Холод пах старым деревом, каменной крошкой и чем-то ещё, я втянул воздух, пытаясь разобрать. Воск. Старая бумага. И что-то живое, тёплое, спрятанное глубоко за этими каменными стенами, словно дом дышал, и дыхание его было ровным и терпеливым. У меня волоски на предплечьях встали дыбом, и внутри, где-то между рёбрами, шевельнулось ощущение, которое я определил не как страх, а как узнавание. Тело помнило этот запах. Я — нет.

Женя подошёл, встал за моим плечом. Заглянул внутрь.

— Ну, — сказал он, продолжая оглядываться, — Вперёд?

Чешир протиснулся между моих ног и шагнул в темноту первым. Хвост стоял трубой, уши повёрнуты вперёд. Через секунду я услышал его тихую, серьёзную мысль, без обычного ехидства:

«Здесь ждали. Давно.»

Я шагнул следом.

Темнота внутри оказалась абсолютной, густой, вещественной. Такую можно раздвинуть руками.

Дверь за спиной медленно дотянула свой скрип и остановилась, оставив узкую щель на пороге. Из этой щели в холл протянулась полоска дня, легла на каменный пол и высветила то, что прятала темнота: пыль, гранитные плиты, тёмные деревянные панели, провалы коридоров по бокам. На языке осел вкус — сухая пыль, камень, время. Горло сжалось рефлекторно, и я сглотнул.

Чешир шёл первым, хвост стоял флагом. Остановился на середине холла, поднял голову, принюхался. Потом развернулся, подбежал обратно и запрыгнул мне на плечо — когти цепко прошлись по куртке, и в голове отпечаталось:

«Тут всё… спит. Но слушает.»

Спрыгнул и потрусил дальше, вглубь.

Женя шагнул внутрь за мной и первым делом уткнулся взглядом в потолок.

— Ого, — выдохнул он. — Тут можно баскетбол играть. Ром, это же… это же прям реально усадьба.

Хмыкнул и сделал ещё шаг. Подошва заскребла по крошке камня, песку, сухим листьям, занесённым ветром, и звук разнёсся по пустому пространству, отразился от стен, ушёл вверх. Холл забрал его и вернул тишиной. Я почувствовал себя мухой, которая залетела в банку.

Пол под ногами был сложен из каменных, крупных плит, уложенных ровно, без перепадов. В центре виднелся круг, выложенный другим камнем, светлее основного, с геометрией, которая держала взгляд. Когда-то тут, похоже, был узор, возможно, герб. Половину забрала грязь, половину — время.

Вдоль стен тянулись панели из тёмного дерева пропитанные чем-то, что держит влагу и годы, матовые, без лака. Между панелями — камень, такой же, как фасад: серый, с тонкими прожилками, похожими на трещины. Протянул руку и коснулся. Камень оказался тёплым, день прогрел стены, и это тепло шло глубоко, из толщи, не с поверхности. Под пальцами зернистость лишайника, который добрался сюда через щели. Живучая тварь — мох. Лезет везде, куда пускают свет и влагу.

Слева от входа стоял столик. Настоящий, старый, тяжёлый, столик с резьбой на ножках и боковинах. Резьба мастерская: листья, ветви, и среди ветвей птица. Та же, что на фонтане. Только здесь она была чётче, подробнее. Крылья, перья, когти на ветке. Кто-то вырезал это с любовью или с обязательством, в таких вещах одно от другого отличить сложно.

На столике стояла ваза.

В другой жизни я бы сказал: «красивая». Здесь это слово не работало. Ваза выглядела как вещь, которую получают вместе с чьей-то смертью, предмет, который переживёт следующего владельца и того, кто придёт после.

Фарфор, тонкий, с чуть заметной сеткой кракелюра, золото по краю, ручная роспись — охота, лес, звери. Рисунок потускнел, краска кое-где легла неровно — ручная работа, не конвейер. Я наклонился ближе и уловил запах старого фарфора, и что-то сладковатое, что источала глазурь. В музеях так пахнет. В домах — только в тех, где вещи стоят на одном месте поколениями.

Женя подошёл, наклонился к вазе, едва не ткнувшись носом.

— В музеях такие видел, — сказал он тихо. — Ром, это… это денег стоит. Серьёзных. Вот она одна как моя восьмёрка.

— Твоя машина хотя бы на ходу, — ответил я.

Женя усмехнулся, взгляд оставался серьёзным, сдержанным, заполненным мыслями.

Тишина в холле давила физически, ощутимо. Звуки гасли, голос Жени звучал глуше, чем снаружи. Дом забирал всё себе. У меня зазвенело в ушах от этой тишины, и я потряс головой, прогоняя ощущение.

Справа начиналась лестница. Две лестницы. Симметричные марши уходили вверх от центральной площадки, расходились в стороны и сходились на втором уровне, где шла галерея вдоль стен — балюстрада, и за ней в темноте угадывались двери.

Поднял голову. Люстра висела в центре, под самым потолком — тяжёлая, многорожковая, с чашами под свечи. И в этих чашах стояли лампы. Обычные. Электрические. Белые.

Кто-то взял старую люстру и переделал под современный свет. Провода спрятаны, металл цел, патроны подобраны с умом — осмысленная, дорогая работа, без «прикрутим патрон и пойдём». И от этой детали мне стало неприятно. Раздражающе неприятно. Дом мог быть заброшенным по фасаду, мог зарасти, мог выглядеть мёртвым, но внутри кто-то вкладывался. Вкладывался с расчётом.

Цифры, которые лежали в голове камнями, зашевелились: полтора миллиона на счету. Письмо. Ключи. «Долги». «Самоубийство». Список складывался криво. Кривые списки имеют причину, и обычно в конце такой причины стоит человек.

Чешир прошёл под лестницей, свернул вправо, остановился у стены и уставился на одно место. Сел. Посмотрел на меня. Снова на стену. Снова на меня. Хвост стучал по камню — нетерпеливо, требовательно.

Подошёл к нему. Чешир тут же ткнулся лбом мне в ладонь, и в голове возникло:

«Туда. Там… щёлк. Свет.»

— Щёлк? — пробормотал я.

Женя поднял бровь.

— Ты с котом разговариваешь?

— Кот разговаривает со мной.

Пошёл к правой стене. Там, между панелью и камнем, обнаружилась узкая дверца — почти незаметная, под цвет стены. Ручка маленькая, латунная. Потянул — дверца открылась с тихим «тук».

За ней был щит. Старый деревянный шкаф снаружи, внутри — современность. Автоматы, счётчик, аккуратно проложенные провода. Сухо. Чисто. Пыли почти нет — кто-то закрывал дверцу, кто-то следил.

Рубильник большой, с металлической ручкой. Рядом подписи, и подписи меня зацепили: табличками, с буквами, выбитыми в металле. «Холл», «Галерея», «Крыло правое», «Крыло левое», «Подвал».

Слово «подвал» упало внутрь и отозвалось неприятным холодком в животе. В подвалы я обычно не лезу — до тех пор, пока подвал сам не начинает лезть в дело.

Женя подошёл, заглянул через плечо.

— Ого… Ром, это электрика как в нормальном доме. Счётчик новый. Автоматы новые. Это делали… ну, недавно. Относительно.

Взялся за рубильник «Холл». Металл под пальцами оказался сухим, холодным, и от этого холода по ладони прошло покалывание, как статика перед грозой. На секунду задержал пальцы, прислушался к себе. Тишина держалась.

Ручка пошла легко. Щёлкнула сухо, деловито, звук, который означает «работает».

Глава 3

Люстра над головой ожила сразу. Лампы вспыхнули мягко, без моргания, и свет разлился по холлу, обнажая детали, которые темнота прятала.

Пыль в воздухе поднялась столбиками, загорелась золотом. Я зажмурился — после темноты свет бил по глазам, а когда проморгался, увидел стены.

Картины. Большие, в тяжёлых рамах. На портретах люди в старых одеждах, лица как будто они сейчас тут, глаза живые. Настоящий холст, настоящие краски, потрескавшиеся местами, но державшие цвет. От ближайшего портрета я не мог отвести взгляд — лицо казалось знакомым и чужим одновременно, вызывая ощущение чужого сна, в котором ты был, но не помнишь когда. Мужчина лет сорока, светлые волосы, скулы, взгляд прямой. На груди — знак. Птица. Та же птица.

Крайонов?

В голове всплыло пустое место там, где должна была быть память. Пустое место ответило шумом и давлением в висках — давление начинало переходить в боль, и я отвёл взгляд.

Женя, не дожидаясь приглашения, прошёл вглубь холла и остановился у второй вазы на тумбе, рядом с лестницей. Тёмное стекло, серебряная оправа, и серебро не чернело. Оно блестело так, словно его чистили.

— Ты видел? — сказал Женя. — Тут всё… реальное. Ром, ты понимаешь, что это уровень? Мой отец бы сказал: «Это актив». — Он ткнул пальцем в вазу и тут же убрал руку, боялся оставить отпечаток. — Вот эта одна штука реально может стоить как моя восьмёрка и даже больше. И я сейчас совсем не шучу.

Он сказал это риторически и продолжил осматриваться.

Я молча прошёл к лестнице. Ступени широкие, камень гладкий, на краю каждой ступеньки тонкая полоса металла, чтобы грань не стиралась. Металл потемнел, но был целым. Балюстрада — резная, деревянная, массивная. На верхних столбиках видны круги от свечей, следы копоти, и рука сама потянулась потрогать воск. Застывший, потемневший, въевшийся в дерево. Сколько лет назад здесь горели свечи? Двадцать? Пятьдесят? Под поручнем, вдоль дерева, шёл тонкий кабель, спрятанный в паз. Он выходил к маленьким светильникам, которые освещали ступени. Современная добавка, сделанная с умом.

Мне хотелось сказать вслух то, что крутилось в голове: «Какой к чёрту долг?» Хотелось сформулировать и услышать, как это звучит. Дом отвечал светом и тишиной, и от этого раздражение росло. Оно было горячее, злое, поднимавшееся из живота к горлу.

Отец, по словам документов и людей, утонул в долгах и выбрал выход. В мире, где долг это повод для разговора с теми, кто потом разговоров не оставляет, версия выглядела удобной. Удобство всегда пахнет ложью. И этот запах я чуял всё отчётливее.

Полтора миллиона на счёте. Банковская ячейка. Шесть ключей. Усадьба. Электричество, которое включилось сразу. Автоматы, подписанные табличками. Счётчик — новый.

Кто платил за свет? Вариантов мало, и ни один не грел.

Женя прошёл к двери в правом крыле. Закрыта, без замка — обычная ручка. Нажал. Дверь не поддалась.

— Заклинило, — сообщил он. — Или заперто.

— Заперто. Тут всё заперто, — сказал я и сам услышал, как это прозвучало. Дом, в котором всё на замке, но свет работает. Вежливо. Аккуратно. Меня ждали — и позаботились, чтобы ты не полез куда не надо раньше времени.

Чешир сидел на нижней ступени и смотрел наверх, на галерею. Глаза круглые, внимательные, зрачки расширились в полумраке верхнего яруса. Я присел рядом, и он тут же прижался боком к моей руке.

«Сверху. Туда. Там… запах бумаги.»

Бумаги. Кабинет.

Женя поднял голову, подтверждая мысль кота, о чём, разумеется, не подозревал.

— Ром, логика простая. Если тут есть кабинет, я думаю, он на втором этаже. Самое нормальное место именно там. Третий… — он прищурился, вспоминая фасад, — там мансарда. Спальни, чердачное. Кабинет туда не ставят. На первом этаже слишком не безопасно, много тех, кто мог бы зайти туда «случайно».

— Обычно, в таких домах я не особо бываю.

— Слушай, я сейчас вообще без подколов. Это место… — он замолчал, подбирая слово, и выбрал самое бытовое. — Это место странное. И если твой отец реально был в долгах, то тут либо никто об этом не знал, либо… — он развёл руками. — Либо его заставили таким казаться.

Фраза прозвучала просто, но внутри меня что-то сжалось — коротко, сильно, в районе солнечного сплетения. Та же мысль, которая крутилась в моей голове, но произнесённая вслух, и от того, что она стала звуком, она стала реальнее. Тяжелее.

Подошёл к щиту снова и включил «Галерея».

По периметру второго уровня загорелись настенные светильники — ровно, мягко. Они подсветили двери на галерее: четыре слева, четыре справа, и одна прямо напротив лестницы, в центре. Центральная — шире остальных, и над ней висела картина. Пейзаж: лес, ряды деревьев, дорога, и в конце — этот дом. Внизу — табличка. Буквы мелкие, и я поднялся на две ступени, прищурился.

«Дом Крайоновых. 18…»

Цифры дальше забрала тень от рамы. Поднялся ещё на ступень, свет лёг на табличку целиком.

«1871» — и от этих четырёх цифр у меня пересохло во рту.

Тысяча восемьсот семьдесят первый. Дом старше людей, которых я знал в прошлой жизни как «стариков». И при этом — автоматы, лампы, кабели в пазах. Кто-то держал его живым. Кто-то тратил на это время, деньги и внимание.

Поднялся на площадку, откуда расходились марши. Отсюда холл виделся целиком. Слева — дверь в левое крыло. Справа — правое. Под лестницей — две маленькие двери: одна в подсобку, другая могла вести вниз. В центре — круг камня, люстра над ним, пыль в воздухе, и портреты на стенах, которые смотрели на нас спокойными глазами людей, привыкших ждать.

Женя поднялся следом, оглядываясь, как ребёнок в музее, которому разрешили трогать.

— Я тебе так скажу, — сказал он, и в голосе снова появилась серьёзность. — Если бы это была заброшка, тут бы уже всё вынесли. Металл, картины, вазы — всё. Значит, либо сюда никто не добирался, либо добирался и ему объяснили, что больше не стоит.

Фраза прозвучала буднично. «Погода будет дождливая.» Внутри меня снова сжалось — короткое, знакомое, в том же месте.

Дерево под ногами скрипнуло — тихо, старо, и от этого звука по спине пробежал холодок, мелкий, щекотный. Галерея шла вдоль стен, и отсюда люстра была видна сверху: металл потемнел, местами — патина, но ржавчины нет. Слишком ухоженно для дома, в который «никто не приходил».

На балюстраде лежала пыль, но тонкая, светильники работали. Кто-то обслуживал то, что нужно, и оставлял остальное.

Чешир прошёл впереди и сел у центральной двери. Посмотрел на меня. Подошёл, и он сразу ткнулся носом в мою руку, и мысль легла коротко, чётко:

«Тут. Слова. Бумага. Старые слова.»

Ручка — латунная, тёплая на ощупь, и тепло это было неправильным: свет включили минуту назад, стены должны быть холодными. Я задержал пальцы на металле, пытаясь понять — нагрев от руки? от кабеля? или что-то другое? И от этой паузы по затылку прошла волна мурашек.

Нажал. Дверь поддалась сразу, без скрипа, петли ходили мягко, смазанные.

Комната за дверью была не тёмной. На столе горела лампа — маленькая, с абажуром, который давал тёплое пятно на поверхность. Остальное оставалось в полумраке.

Замер на пороге. Свет горел. Горел сам по себе — лампу кто-то включил и вышел. Или лампа горела всегда. Или...

Женя за спиной выругался вполголоса.

— Ром… это что за хрень?

Ответить было нечем. Внутри головы шум стал громче, давление в висках вернулось, и к нему добавилось покалывание в затылке, мелкое, настойчивое.

Запах бумаги ударил первым — сухой, старый, тёплый, и от него в груди шевельнулось то самое «узнавание», которое я почувствовал у входа. Тело отзывалось на этот запах раньше, чем мозг успевал его разобрать. К бумаге примешивался воск — въевшийся в дерево, оставшийся от свечей, которые горели здесь годами. Кожа — переплёты, кресло, ремни на папках. И поверх всего — что-то живое, тёплое, домашнее. Горло сжалось. В носу защипало. Я стоял в кабинете мёртвого отца и чувствовал себя ребёнком, который нашёл дорогу домой и не узнаёт дом.

Шагнул внутрь.

Кабинет оказался большим, но богатым функционально, здесь ничего не стояло напоказ. Стол — массивный, с зелёным сукном, на нём бумаги, аккуратно сложенные, тронутые недавно. Перо в подставке. Чернильница. И рядом — современная ручка. Шариковая, синяя, из тех, что продают в канцелярских за тридцать рублей. От этой мелочи меня выбило сильнее, чем от люстры. Перо и шариковая ручка на одном столе. Два мира на расстоянии ладони.

На стенах — книжные шкафы, до потолка. Стеклянные дверцы, за ними корешки, ровные ряды. В углу — сейф, встроенный в стену, закрытый. На другом углу глобус — старый, с потёртой поверхностью, с морями другого цвета, с названиями, которые хотелось прочитать.

Окно закрыто плотными шторами. Между ними узкая щель, и в ней кружилась пыль, подсвеченная дневным светом.

Лампа на столе стояла включённой. Шнур уходил под стол и дальше к стене. Подошёл к выключателю. Нажал, она погасла. Нажал снова — загорелась.

— Кто-то тут был, — сказал Женя за спиной, уже совсем без шуток. — Недавно. Иначе лампа бы не горела.

— Или она горит всегда, — ответил я. Глупо звучит. И страшно.

Чешир прыгнул на подоконник. Я подошёл к окну, и он потянулся, ткнулся лбом мне в предплечье. Мысль пришла тяжёлая, серьёзная, без обычного ехидства:

«Тут ждут. Тут считают. Ты пришёл — хорошо.»

«Хорошо» мне категорически не понравилось.

Обошёл стол. На краю лежала папка. Кожа. Тиснение. Птица. Та же птица. Замок на папке закрыт маленьким ключом. Достал связку, пересчитал оставшиеся: маленький тонкий и тот странный, массивный, который пока не подошёл никуда. Маленький — попробовал.

Поднёс к замку. Ключ подошёл.

Пальцы замерли. Внутри поднялось ощущение, которое бывает перед дверью в чужую жизнь: любопытство и осторожность, смешанные в одну гадкую смесь, от которой немеют кончики пальцев.

Женя тихо сказал:

— Ром, если там документы… давай по уму. Сначала осмотримся, потом лезем. Тут… — он оглядел кабинет и бросил взгляд на лампу. — Тут всё слишком живое для «никто не приходил семь лет».

Кивнул. Логика у Жени была железная, и я это ценил, особенно в моменты, когда мой собственный мозг хотел ухватиться за бумагу, как за спасательный круг.

Отложил папку и сделал то, что делал всегда, когда эмоции лезли вперёд аналитики. Начал собирать факты.

Пыль в холле тонкая — недавно ходили. Петли дверей смазаны — кто-то обслуживал. Электрощит современный и чистый. Лампа в кабинете горела. Бытовой уровень ухода — точечный, осмысленный. При этом фасад зарос, двор заброшен, фонтан стоит с тухлой водой.

Вывод напрашивался: дом прятали. Снаружи делали непривлекательным. Внутри держали в состоянии «можно жить».

Поднял глаза на портрет, висевший над столом. В кабинете тоже был свой портрет — мужчина в старинной одежде, с тем же знаком-птицей. Взгляд спокойный, привыкший решать. Лицо снова казалось знакомым, и от этого знакомства по коже бежали мурашки.

— Жень, — сказал я, не отрывая взгляда. — Скажи честно. Я похож на них?

Женя подошёл, встал рядом. Посмотрел на портрет, потом на меня. И обратно.

— Скулы похожи, — сказал он. — И взгляд. Только у тебя взгляд… как у человека, который проснулся в чужой квартире и ищет, где выход.

— В точку, Женёк. В самую точку.

Прошёл к шкафу, открыл стеклянную дверцу. Петли снова сработали мягко — слишком мягко для заброшенного дома. Внутри — книги. Часть старая, в кожаных переплётах с тиснением, часть — новая, с обложками, которые не успели выцвести. Новые выглядели купленными недавно: бумага белая, корешки не заломлены. На одном старом корешке прочитал слово «Роды». На другом — «Имущество». На третьем — «Канцелярия».

Слово «Канцелярия» кольнуло — знакомая боль. В этой истории оно всегда появлялось рядом с проблемами.

Женя тем временем осматривал комнату как технарь: заглянул под стол, посмотрел проводку, щёлкнул выключателем у двери, проверил розетки. Выглядело комично — инженерный аудит в кабинете девятнадцатого века. Именно поэтому было правильно.

— Ром, — сказал он наконец. — Тут реально платят за свет. Счётчик в щите крутит. Питание есть. Значит, либо договор оформлен, либо кто-то держит линию отдельно. В лесу электричество просто так не держат, это деньги.

— У меня есть полтора миллиона, — сказал я. — Хватит на свет.

Женя посмотрел на меня — долго, с выражением, которое я расшифровал как «ты серьёзно?».

— Полтора миллиона это копейки на фоне этого места, — сказал он. — Ром, одна лестница может стоить как квартира.

Пальцы сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Отец «утонул в долгах». Отец оставил мне дом, который тянет на состояние. Деньги. Ключи. Подписанные щитки. Работающий свет. Лампу на столе.

Версия «просто не справился» выглядела всё хуже. Как плохо написанная сказка, в которой автор забыл убрать улики.

Вернулся к столу, посмотрел на папку. Рука тянулась к ключу, это был зуд под кожей, физический, ноющий.

Чешир спрыгнул с подоконника, прошёлся вдоль стены и остановился у одной из панелей. Ткнулся носом в край, где дерево сходилось с камнем. Отступил на шаг. Снова ткнулся. Уши напряглись, маленькие локаторы поймали сигнал. Шерсть на загривке чуть поднялась. Он посмотрел на меня, потом снова на панель. Лапой скребнул по дереву настойчиво, требовательно, с тем звуком, от которого хочется взять кота и переставить в другое место, когда он так делает в четыре утра.

Я встал из-за стола, подошёл ближе. Чешир сидел у панели и смотрел на меня снизу вверх. Я видел его желтые глаза, тёмные зрачки, расширенные до предела. Я протянул руку, чтобы коснуться его загривка, обычный привычный жест, начало связи.

Рука зависла в воздухе. Пальцы были в десяти сантиметрах от его шерсти.

И мысль пришла.

Ясная. Чёткая. Длиннее обычного.

«За этой стеной — пустота. Большая. Глубокая. Там воздух идёт снизу, холодный, старый. Там что-то стоит. Много. Тяжёлое. И от этого тяжёлого фон — тревога. Давняя. Въевшаяся в камень.»

Рука дрогнула. Я отдёрнул пальцы — рефлекторно, как от горячего.

Чешир не двигался. Смотрел.

Мы не касались друг друга. Десять сантиметров воздуха между моей ладонью и его загривком. Десять сантиметров, через которые раньше мысль не проходила. Раньше нужно было прикосновение — лоб в руку, бок в ногу, лапы на плечо. До этого связь работала только через кожу и шерсть.

Сейчас она появилась через воздух.

Я медленно опустил руку. Посмотрел на свою ладонь, потом на Чешира.

— Ты это сделал? — спросил я вслух. Тихо. Глупо.

Чешир моргнул. Один раз. Медленно. И мысль пришла снова без касания, снова через воздух, снова ясная, но теперь тише, мягче, с оттенком чего-то, что я определил бы как растерянность, если бы коты умели быть растерянными:

«Не знаю. Первый раз.»

У меня пересохло во рту. По спине прошёл озноб — мелкий, частый, из тех, что начинаются между лопатками и расползаются до поясницы. Внутри головы шум, который давил весь день, сменился тишиной — гулкой, звенящей, как в пустом зале после того, как все ушли.

Что-то изменилось. В нём, во мне, или в этом доме, что-то сдвинулось, как замок, который наконец принял ключ.

Я присел и положил ладонь на его загривок. Шерсть была тёплой, сердце под ней колотилось быстро, быстрее обычного. Он тоже не понимал. Он тоже чувствовал это впервые.

Через касание мысль пришла плотнее, объёмнее, как разница между шёпотом через стену и голосом рядом:

«Подвал. Там ответы. Но там и причина, по которой дом закрыли.»

Подвал. Ответы. Причина.

Я убрал руку и выпрямился. Ноги слегка гудели, тело ещё не решило, бояться ему или радоваться. Новая способность Чешира — или моя? — пока выглядела как подарок. Подарки в этом мире обычно заканчивались долгом.

Женя уловил мой вдох и среагировал мгновенно.

— Что? — спросил он. — У тебя лицо стало… как перед двумя плохими идеями сразу.

— Кот говорит, за этой панелью — проход вниз. Подвал. И ещё… — я замолчал, подбирая слова. Как объяснить человеку, что твой телепатический кот только что прокачался? — И ещё кое-что изменилось. Потом расскажу.

Женя посмотрел на меня, потом на Чешира, потом снова на меня. Промолчал. У Жени было редкое качество, он умел не спрашивать, когда видел, что ответ ещё не готов.

— Ладно, — сказал он наконец. — Тогда так: кабинет — важен. Подвал — опасен. Сначала кабинет, быстро, аккуратно. Потом решаем, лезем ли вниз. И ещё… — он понизил голос. — Давай двери за собой закрывать. Мне тут не нравится. Конкретно не нравится.

Кивнул и взял ключ. Замок папки щёлкнул тихо. Кожа отпружинила, папка «ждала» так же, как ждал замок на воротах, как ждала люстра и лампа.

Крышка открылась.

Внутри документы. Плотные листы, часть на современной бумаге, часть на старой, желтоватой, с волокнистой фактурой, от которой пальцы ощущали каждое зерно. Сверху — письмо. Другое. Конверт подписан моим именем.

Руки остановились сами, и секунду я стоял, глядя на своё имя, выведенное чужим почерком.

Женя наклонился, но руки держал при себе, дистанцию соблюдал.

— Это тебе, — сказал он. — Судя по всему.

Я взял конверт. Бумага сухая, плотная, дорогая. Пальцы чувствовали тиснение на краю ту же птицу, тот же знак, который преследовал меня от ворот до этого стола.

Шум в голове стих. Замолчал разом, целиком, и наступила внутренняя тишина, прозрачная и острая.

Вдохнул. Коротко. И потянул за край конверта.

Глава 4

Внутри лежал один лист. Плотная бумага, тот же сорт, что и конверт, — дорогая, с лёгкой зернистостью под пальцами. Почерк — твердый, крупный, четкий, медленный. Не торопился.

«Рома.

Если ты это читаешь — ты добрался. Значит, ты такой же, как я. Значит, ключи привели тебя правильно.

Объяснять не стану. Ты мой сын, и если в тебе есть хоть половина того, что было во мне, ты разберёшься сам. Дом расскажет. Вещи расскажут. Люди — нет. Людям верить можно, но проверять обязательно.

Одно скажу: не всё исчезает. Ты поймёшь.

Яков позаботится об остальном.

А.К.»

Я перечитал дважды. Потом ещё раз — медленно, останавливаясь на каждом слове.

«Не всё исчезает.»

Фраза зацепилась за что-то внутри и не отпускала. Отец знал про мой дар — способность считывать эмоции с предметов. Знал, что информация со временем стирается, выветривается, тает. И говорил, что не всё. Что-то остаётся. Что-то можно найти.

Пальцы сжали бумагу чуть крепче. Где-то в этом доме есть предметы, в которых память осталась. Отец рассчитывал, что я их найду.

«Яков позаботится об остальном.»

Кто такой Яков?

Женя заглянул через плечо, прочитал.

— Коротко, — хмыкнул он, поджав губы. —Твой отец был... лаконичный мужик.

— Или торопился, — ответил я, складывая письмо обратно. — Или знал, что лишние слова — лишний след.

Женя открыл рот, чтобы что-то сказать, — и замер. Посмотрел на дверь кабинета. Потом на меня. Потом снова на дверь.

— Ром, — сказал он тихо. — Там кто-то есть.

Я тоже услышал. Шаги. Внизу, в холле. Тихие, ровные, размеренные — и именно поэтому неправильные. Мы вдвоём протопали по этому холлу, и каменный пол отдавал каждый шаг гулким эхом. Эти шаги — почти беззвучные. Подошва ложилась на камень мягко, перекатом, с носка на пятку. Так ходят люди, которых учили двигаться.

Чешир, лежавший на подоконнике, вскинул голову. Уши развернулись к двери. Глаза сузились. Я протянул руку — он ткнулся в ладонь, и мысль пришла короткая:

«Один. Старый. Спокойный. Страха нет.»

— Один человек, — сказал я Жене. — Без агрессии.

Женя посмотрел на меня, потом на кота. Вопрос «откуда ты знаешь» застрял у него где-то на полпути и остался невысказанным. Вместо этого он встал чуть левее двери — туда, где стена давала прикрытие, и расслабил плечи. Расслабленные плечи у Жени означали готовность, а готовность у наследника рода Решетниковых — это серьёзно.

Шаги поднялись по лестнице. Медленно, плавно, без пауз. Человек знал дорогу.

В дверном проёме появился мужчина. Невысокий, сухой, с ровной спиной, которую не могли согнуть ни годы, ни привычка. Волосы — седые, коротко стриженные, аккуратно. Лицо — складки, морщины, загар, выцветшие глаза — когда-то голубые, теперь почти серые, время вымыло из них цвет. Одет просто: тёмные брюки, светлая рубашка, застёгнутая на все пуговицы, жилет. От него пахло чем-то едва уловимым, металлическим, что я определил через секунду: оружейное масло. Лёгкий, привычный запах человека, который регулярно чистит что-то стальное.

Внутри кольнуло — коротко, под рёбрами. Мне не стало страшно, чувство было другим — узнавание. Тело среагировало раньше головы, и я ещё не понимал почему, но руки опустились вдоль тела и плечи развернулись — рефлекс, встроенный последними месяцами: перед тобой человек, который может быть опасен.

Он остановился на пороге и посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Без удивления. И от этого «без удивления» кольнуло снова — человек, который входит в комнату, где двое незнакомцев, и не удивляется, либо знал заранее, либо привык к вещам пострашнее незнакомцев в кабинете.

— Молодой господин, — сказал он, и голос у него оказался таким, какими бывают голоса людей, привыкших говорить мало и по делу: сухой, ровный, с хрипотцой, спрятанной глубоко в горле. — Здравствуйте. Меня зовут Яков. Я управляющий этого дома.

Яков. Из письма. «Яков позаботится об остальном.»

И ещё кое-что. Лицо. Эти складки, этот загар, эти выцветшие глаза — я их видел. Память, обычно дырявая как решето, выплюнула картинку: забор интерната, зима, серый свет, и за оградой стоит мужчина в тёмном пальто. Стоит и смотрит. Молча. Руки в карманах, спина прямая, пар из-под воротника. Я тогда подумал — ещё один из тех, кто приходит посмотреть на «сына самоубийцы». В интернате таких хватало: соседи, знакомые отца, иногда журналисты, иногда просто любопытные. Ребёнок, у которого отец «покончил с собой из-за долгов», — городская легенда, местная достопримечательность. Одни смотрели с жалостью, другие — с тем жадным интересом, с каким разглядывают последствия аварии на дороге.

Этот смотрел по-другому. Спокойно. Без жалости и без любопытства. Как человек, который проверяет — на месте ли то, что ему поручили охранять.

Я не придал значения. В десять лет не придаёшь значения старикам за забором, когда внутри забора хватает проблем поинтереснее.

Теперь — придал.

— Я вас помню, — сказал я. — Зимой. У забора интерната. Тёмное пальто.

Что-то дрогнуло в его лице. Мелко, коротко, в уголках глаз, и ушло. Контроль мимики у старика был хороший. Почти идеальный. Почти — глаза на долю секунды стали влажнее, чем положено управляющему, докладывающему по форме.

— Да, молодой господин. Я приезжал. Три-четыре раза в год. — Голос ровный, сухой, без надрыва. — Хотел убедиться, что с вами всё в порядке. Я… — он запнулся, и это была первая нечёткость в его речи, первая трещина в отработанном фасаде. — Я не имел полномочий вмешиваться. Указания были ясные. Ждать. Содержать дом. Когда молодой господин придёт — представиться.

— Указания, — повторил я. — несколько лет ждать у забора.

— Не у забора, молодой господин. У дома. У вашего дома. Забор — это были мои личные поездки. По указаниям я должен был находиться здесь.

Личные поездки. Старик ездил смотреть на чужого ребёнка за оградой интерната — по собственной инициативе, без приказа. Четыре раза в год, шесть лет. Двадцать четыре поездки, чтобы постоять молча и уехать. Или я идиот, или этот человек привязан к роду Крайоновых сильнее, чем готов признать вслух.

Пока он говорил, я считывал. Привычка. Профессиональная деформация, которая включается раньше вежливости.

Стопы — развёрнуты чуть шире, чем у обычного человека, вес на подушечках, центр тяжести низкий. Так стоят те, кого учили держать удар. Плечи — ровные, мышцы под рубашкой сидели плотно, сухо, без лишнего объёма, как у людей, которые тренируются на выносливость. Кисти рук — жилистые, пальцы чуть согнуты, привычка держать что-то длинное: шпага, трость, клинок.

И при этом он кряхтел. Чуть-чуть, на выдохе, когда переступил порог. Колено? Спина? Перешагнул и едва заметно поморщился, но поморщился на публику, на долю секунды позже, чем морщатся от настоящей боли. Настоящая боль приходит до движения, тело сжимается заранее. Тут — после. Привычка показывать слабость, которой нет.

Дед придуривался. Крякал для атмосферы, как актёр, который играет «старого мудрого слугу» и слегка переигрывает. Я оценил старание, но фальшь слышал. Когда человек кряхтит, а при этом ставит ногу на носок перекатом и держит центр тяжести как боец, в этом случае кряхтение выглядит примерно так же убедительно, как бронежилет под гавайской рубашкой.

Форма у старика была отличная. Бесшумный перекат с носка — так не ходят дряхлые деды. Так ходят бойцы на пенсии, которые продолжают двигаться «правильно» от мышечной памяти. Чешир, между прочим, тоже считывал: через связь без касания, с подоконника долетело короткое, ёмкое:

«Опасный. Быстрый. Притворяется медленным. Мне нравится.»

Коту понравился. Это, пожалуй, рекомендация.

— Ваш батюшка оставил средства и указания на содержание дома сроком на двенадцать лет, — продолжил Яков, перейдя к докладу так же естественно, как опытный военный переходит от приветствия к рапорту. — Десять прошло. Электричество, отопление, базовый уход — всё оплачено через закрытый счёт. Я приезжал раз в месяц, проверял системы, менял лампы, протирал механику. В жилые помещения не заходил — были указания.

— Кабинет?

— Кабинет был в списке «не трогать», молодой господин. Как и спальни, библиотека и… — он чуть помедлил, — нижний уровень.

— Лампа на столе горит, — сказал я.

Яков посмотрел на лампу. Моргнул. Один раз. Медленно — формулировал.

— Лампа была в перечне «не трогать». Она горела, когда я впервые вошёл в дом. Она горит до сих пор. Я заменил в ней две лампочки за десять лет. Менял через перчатки, не касаясь подставки.

Через перчатки. Не касаясь подставки. Человек, который знает про считывание — или человек, которому дали инструкцию, и он выполняет её без вопросов?

— Вы знали моего отца, — сказал я. Утверждение.

— Я служил вашему батюшке двадцать три года, молодой господин. До того — его отцу. До того — в армии.

Двадцать три плюс неизвестное количество лет при деде, плюс армия. Мужчине на вид семьдесят, может, шестьдесят пять, если сделать поправку на сухость и загар. Значит, в армию он ушёл молодым, вернулся, попал в дом Крайоновых. И с тех пор он здесь. Полвека службы одному роду. Такие люди бывают преданными до гроба. Или опасными до гроба. Иногда одновременно.

— Яков, — сказал я. — У меня проблемы с памятью. Я вас не помню. Я мало что помню из прошлой жизни. Это не личное.

— Я знаю, молодой господин. — Ни обиды, ни удивления. — Мне сообщили о вашем состоянии.

«Сообщили.» Кто?

— Кто сообщил?

— Нотариус, который ведёт дела семьи. Через него проходила информация о вашем… — пауза, подбор слова, — пробуждении.

Пробуждении. Интересный выбор.

— Яков, в письме отец упомянул вас. И написал, что не всё исчезает. Вы знаете, что это значит?

Яков промолчал. Секунду, две, три. Потом сказал:

— Молодой господин, я управляющий. Я знаю про трубы, проводку, черепицу и замки. Дар вашего батюшки это за пределами моей компетенции. Но я видел, как он работает. И я знаю, что в этом доме есть вещи, к которым он прикасался особенным образом. — Он помолчал. — Больше мне сказать нечего. Указания были: не подсказывать. Молодой господин должен найти сам.

«Не подсказывать.» Отец и здесь выстроил систему.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда начнём с подвала.

Яков поднял брови — едва заметно, на миллиметр, но я поймал.

— Подвал, молодой господин?

— Кот нашёл проход. За панелью, в кабинете. Покажете?

Яков посмотрел на Чешира. Чешир посмотрел на Якова. Между ними что-то прошло — мгновенное, невербальное, и Чешир отвернулся первым. Это меня удивило: обычно он отворачивался последним.

— Проход есть, — сказал Яков. — Я покажу.

Он подошёл к панели, нашёл нужное место — без колебаний, и нажал. Дерево щёлкнуло, край панели отошёл от стены, открывая узкий проём и каменные ступени, уходящие вниз. Из проёма потянуло холодом — сырым, подвальным, с привкусом камня. Холод лёг на лицо влажной ладонью, и кожа на руках мгновенно покрылась мурашками. Рефлекторно отступил на полшага.

— Прошу простить, молодой господин, — сказал Яков, и в голосе его впервые появилось что-то похожее на смущение. — Подвальные помещения не входили в перечень обслуживания. Я туда не спускался с уборкой, только поддержание оборудования. Возможно, там... не совсем прибрано.

«Не совсем прибрано» — от человека, который лампочки менял в перчатках. Звучало как «там апокалипсис, но я слишком воспитан, чтобы об этом говорить».

Чешир на моей шее напрягся. Когти впились чуть крепче, и через касание потекла информация — плотная, объёмная:

«Внизу — пусто. Нет людей. Нет опасности. Есть… металл. Старый. И что-то яркое, за камнем. Спрятанное.»

— Там чисто, — сказал я вслух. — По крайней мере, по мнению кота.

Яков кивнул, и я заметил, что он не удивился — ни тому, что кот сообщил мне информацию, ни тому, что я об этом говорю вслух.

Он первым шагнул на ступени, и через два шага я услышал щелчок выключателя. Теплый свет загорелся внизу, и глаза дёрнулись от контраста: после полумрака кабинета лампы били прямо в лицо. Проморгался. Обычные плафоны, закреплённые на каменных стенах.

Я вместе с Женей пошёл следом и ждал... чего? Темноты, сырости, ржавых цепей на стенах, крыс, запаха гнили? Подвал в готическом особняке обязан быть жутким. Это правило, это закон жанра, это минимум, который вселенная должна мне предоставить после двух часов нагнетания.

Вселенная меня обманула.

Ступени — чистые, каменные, с металлическими уголками на краях. Под подошвами — ровно и твёрдо, каждый шаг отдавался коротким гулом, который уходил вниз и возвращался тишиной. Стены — оштукатуренные, белёные, сухие. На потолке — вентиляционные трубы, аккуратно проложенные, обёрнутые утеплителем. Воздух — прохладный, чистый, с привкусом извести и пробки от вина. Я втянул глубже и поймал себя на мысли: подвал дышал лучше, чем некоторые квартиры, в которых я бывал по работе.

Внизу открылся коридор — длинный, шире, чем я ожидал. Потолок низкий, трубы вдоль стен, лампы через каждые три метра. Пол — бетон, гладкий, холодный даже через подошвы, с едва заметными следами от тележки. Дом наверху выглядел на девятнадцатый век; подвал — на двадцать первый. Контраст бил по глазам.

Яков шёл впереди, открывая двери одну за другой, коротко комментируя — как экскурсовод, который водит по одному маршруту третий десяток лет.

Первая дверь — бойлерная. Котёл, трубы, манометры, расширительный бак. Всё современное, всё чистое, всё рабочее. Яков мимоходом проверил давление на манометре — палец лёг на стекло, глаза скользнули по стрелке, губы чуть шевельнулись. Привычка, автоматика. Человек, который проверяет давление в котле на автомате, — человек, для которого дом живой.

— Отопление газовое, молодой господин. Линию провели двенадцать лет назад, при вашем батюшке. До того — дровяное. Котёл обслуживается ежегодно. Последний осмотр — четыре месяца назад.

— Кто платит за газ?

— Тот же закрытый счёт. Средств хватит ещё на два года при текущем расходе.

Вторая — прачечная. Стиральная машина, сушилка, гладильная доска, шкаф с бельём. Я моргнул. Стиральная машина в подвале готического особняка тысяча восемьсот семьдесят первого года — картина, от которой у любого историка случился бы приступ. Машина, кстати, была хорошая, марку я узнал, Женя, кстати, одобрил довольным хмыком.

Коридор продолжался. За прачечной ещё двери, поменьше, с простыми ручками.

— Складские помещения, молодой господин, — сказал Яков, открывая третью дверь.

Стеллажи. Коробки. Ящики с инструментами, запасные лампочки (упаковки по десять штук, три ряда), банки с краской, кисти в целлофане, рулоны утеплителя. Хозяйственный склад, аккуратный и систематизированный. Я посмотрел на полки и подумал, что мой шкаф в квартире никогда в жизни не выглядел так организованно. Управляющий мёртвого отца вёл хозяйство лучше, чем я — собственную жизнь.

Четвёртая дверь — ещё один склад. Строительные материалы: мешки с цементом, стопки плитки, трубы в углу. Подготовка к ремонту, который или не начался, или был отложен. Или ждал хозяина, как и всё остальное в этом доме.

Пятая. Ещё мешки — побольше, серые, перетянутые бечёвкой. Штук двадцать, может, тридцать, сложенные штабелями по три. Я подошёл, потрогал ближайший — мешковина колючая, царапнула подушечки пальцев. Под ней что-то зернистое, сыпучее. Надавил — прогибается, по ощущениям мука или песок. От мешка тянуло затхлостью — старая ткань, старое содержимое, застоявшийся воздух.

— Что в мешках?

— Не могу знать, молодой господин. Они были здесь до меня. В перечне обозначены как «запас».

«Запас.» Информативно. Я потянул бечёвку — узел сухой, старый, затянутый намертво. Если это мука, ей минимум десять лет, и есть я её точно не стану. Если песок — тоже бесполезно.

Шестая — совсем маленькая, в конце коридора. Яков потянул ручку — заело. Дёрнул сильнее, крякнул (на этот раз, кажется, по-настоящему), и дверь подалась с сухим скрипом, от которого у меня заныли зубы.

Помещение метров восемь. Ещё мешки — десяток, сложены в углу. Стены — голый кирпич, без штукатурки. Лампа под потолком моргнула и загорелась, осветив столб пыли, который поднялся от сквозняка из двери. Пыль осела на губах — сухая, мучнистая, с привкусом цемента. Я сплюнул.

Чешир, бежавший впереди по коридору, вдруг остановился. Резко, всеми четырьмя лапами. Уши развернулись вправо. Хвост замер горизонтально. Потом повернулся и посмотрел на меня. Мысль — без касания, через пять метров коридора — пришла раздражённой:

«Хватит щупать мешки. Вон, стена. Видишь? Третий ряд, четвёртый кирпич. Яркое. Тёплое. Иди сюда, идиот.»

Идиот. Прогресс. Раньше Чешир мог передать «туда» и «вниз». Теперь — полноценное оскорбление с навигацией.

Чихнул. Дважды. Тряхнул головой, фыркнул, чихнул ещё раз — и пыль поднялась мелким облачком. Сел, обвил хвост вокруг лап и начал вылизывать нос — раздражённо, с таким видом, с каким гурман протирает бокал в захудалом ресторане.

«И пауки. Я насчитал три штуки. Один посмотрел на меня нехорошо. Зубастый.»

Подошёл к стене. Кирпич — третий ряд снизу, четвёртый слева. Выглядел так же, как остальные — серый, шершавый. Провёл пальцами по краю. Чуть свободнее, чем соседние. На толщину ногтя.

Ногти цепляться не хотели. Поддел шестым ключом — странным, массивным, который пока не подходил никуда. Ключ вошёл в щель между кирпичом и раствором. Расшатал. Раствор посыпался крошкой, щекотнул пальцы. Кирпич пошёл — медленно, миллиметр за миллиметром. Расшатывал его, как больной зуб, и от этого сравнения передёрнуло.

Кирпич вышел. Целиком, сухо, с тихим «тук» об пол. За ним — ниша, маленькая, размером с кулак. Темнота.

Глава 5

Сунул руку. Пальцы нащупали ткань — бархат, мягкий, тёплый от замкнутого воздуха в нише, и от этого тепла по руке пробежало покалывание, лёгкое, электрическое. Внутри — что-то твёрдое, округлое. Вытащил.

Мешочек из тёмного бархата, перетянутый шнурком. Развязал. На ладонь выкатилось кольцо.

Тяжёлое. Золотое — тёмное золото, старое, с тусклым блеском от десятилетий ношения. На печатке — птица. Сокол с расправленными крыльями, вырезанный с такой детальностью, что я видел каждое перо. Под соколом — две буквы. «А» и «К».

А.К. Аристарх Крайонов. Отец.

Женя подошёл, наклонился. Увидел печатку — сокола, буквы — и присвистнул. Тихо, сквозь зубы, как присвистывают, когда видят что-то, от чего меняется расклад.

— Ром, — сказал он, и голос стал другим. Собранным. — Это кольцо главы рода.

— Ты уверен?

— Уверен. У моего отца такое же. Кольцо рода Решетниковых — золото, герб, печатка. Он носит его с тех пор, как дед умер. — Женя выпрямился и посмотрел на меня серьёзно, без тени обычных подколов. — Баронское кольцо — статусное. Печать, подтверждение титула, формальность. А вот это — артефакт. Настоящий. Оно усиливает дар носителя. У каждого рода по-разному, но принцип один: работает как линза. Собирает то, что рассеяно, и фокусирует.

Я посмотрел на кольцо на своей ладони. Тёплое, тяжёлое, пульсирующее. Линза. Для моего дара — считывания — это означало... что? Дальность? Глубину? Чёткость?

— Откуда ты так хорошо знаешь?

Женя помолчал. Потёр переносицу — жест, который я видел у него раз или два, когда он решался на что-то, что откладывал.

— Я одарённый, Ром. По-настоящему. — Он сказал это ровно, без зазнания, без смущения, как говорят факт, который давно перестал быть новостью для того, кто его произносит. — Ты знаешь, что я воздушник. Но я тебе не рассказывал, насколько. Мой отец — боевой маг, серьёзного уровня. И он считает, что я сильнее его. Я пока не уверен, но... — он развёл руками. — Мы тренировались вместе, пока работали в паре. Он всегда был в кольце. И даже с кольцом — я его уже догонял. Выходил практически на его уровень. В теории — обойду. Без кольца.

Я молчал. Переваривал. Женя — не «немножко одарённый», не «парень с искрой», а боевой маг, который может обойти отца. Того самого отца, при визите к которому даже охрана держалась на расстоянии.

— Почему раньше не рассказал?

— А когда, Ром? — Он усмехнулся. — Повода не было. Мы дела делали, ездили, разбирались с проблемами. Ты не спрашивал — я не грузил. Мог бы, конечно. Но знаешь... удобного случая как-то не выпадало. — Он кивнул на кольцо в моей руке. — А сейчас — как раз момент. Ты должен понимать, что надеваешь.

— Мог бы мне довериться и без повода, — сказал я. Без обиды. С лёгким уколом, чтобы он почувствовал.

Женя поймал интонацию. Кивнул — коротко, признавая.

— Мог. Виноват. — Просто, без оправданий. Это в нём я ценил: когда Женя признавал ошибку, он делал это чисто, без хвоста из объяснений.

Чешир, сидевший у стены, передал мысль — ленивую, со вкусом превосходства:

«Громкий друг сильный. Очень. Я чувствовал с первого дня. Думал, ты тоже чувствуешь. Оказывается, нет. Люди — слепые существа.»

Спасибо, кот.

Женя кивнул на кольцо.

— Имей в виду: когда мой отец надел своё — три дня голова гудела. Потом привык.

Три дня. У меня голова и так гудела с утра. Хуже вряд ли будет.

У меня на пальце уже было кольцо — баронское, проще, легче, с гербом рода. Это — другое. Кольцо главы рода. Тяжелее, плотнее, и от него шло тепло — настоящее, внутреннее, живое. Пальцы ощущали мелкий пульс — едва уловимый, ритмичный.

— Молодой господин, — сказал Яков за моей спиной, и голос его стал тише. — Это кольцо носил ваш батюшка. И его отец. И отец его отца.

Я кивнул и надел его.

Мир изменился.

Кольцо село плотно — по размеру, по ощущению, по всему. В голове, резко, одним ударом, раздвинулось пространство. Шум, который давил весь день — давление, покалывание, гул, — исчез. Вместо него пришла тишина, прозрачная и глубокая, и в этой тишине я услышал Чешира.

Ясно. Чётко. С противоположного конца комнаты — метров шесть.

«О. Наконец-то. Ты меня слышишь нормально? Проверка связи. Раз, два, три. Паштет.»

Я рассмеялся. Вслух. В пыльном подсобном помещении, с кольцом мёртвого отца на пальце, рядом с мешками неизвестного содержания и дворецким, который стоял по стойке «смирно».

— Да, — сказал я. — Слышу. Даже «паштет». Первая полноценная фраза после прокачки — и она про еду.

«Еда — основа цивилизации. Без еды нет мыслей. Без мыслей нет связи. Без связи ты глухой, а я голодный. Логическая цепочка. Корми кота — спасай мир.»

Три месяца я слышал от этого животного обрывки из двух-трёх слов и был уверен, что он мыслит примитивно. Оказалось, он мыслил сложно — просто канал связи не вмещал. Теперь вмещал. И выяснилось, что мой кот — философ. С гастрономическим уклоном.

— Яков, — сказал я, убирая мешочек в карман. — Кот говорит, что здесь грязно.

Яков посмотрел на Чешира. Тот демонстративно чихнул.

— Подвал не входил в перечень обслуживания, молодой господин. Приношу извинения. Я приведу всё в порядок к завтрашнему вечеру.

«К завтрашнему вечеру. Приемлемо. Но пауку в углу передай — его дни сочтены.»

— Кот согласен на завтрашний вечер. С оговорками.

Яков моргнул. Принял к сведению.

Мы прошли обратно по коридору, и Яков открыл дверь, которую мы пропустили — слева, ближе к лестнице. Широкая, двустворчатая.

Третья дверь — и тут я остановился.

Бильярдная. Полноразмерный стол с зелёным сукном, кии в стойке у стены, полочка с шарами. Лампа над столом — на длинном шнуре, с широким плафоном. На стене — барометр и часы. В углу — кожаное кресло и маленький столик с пепельницей. Я остановился в дверях и почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло — тихое, злое удивление, которое сжало челюсти.

Мой отец «утонул в долгах» — и при этом в подвале у него был бильярд. С пепельницей. С креслом. Кто-то тут сидел, пил коньяк, курил, закатывал шары в лузы и думал о вечном. Версия самоубийства от безнадёги с каждой минутой выглядела всё нелепее. Трудно утонуть в отчаянии, когда у тебя есть бильярдная в подвале.

Последняя дверь — винный погреб. Холод ударил сразу — градусов на пять ниже, чем в коридоре, и кожа на предплечьях мгновенно покрылась мурашками. Стеллажи, бутылки, мягкий полумрак. Сухо, правильно. Бутылки лежали горизонтально — кто-то знал, как хранить вино. Провёл пальцем по ближайшей этикетке — бумага под пальцем влажная, холодная, с мелкой зернистостью. Год — тысяча девятьсот восемьдесят девятый. Старше меня. Бутылка, которая лежала здесь, когда я ещё не родился, ждала, пока я приду и прочитаю её этикетку.

Мы поднялись обратно в кабинет. Чешир бежал впереди, хвост трубой, и всю дорогу комментировал:

«Лестница скользкая. Перила грязные. Паутина на потолке. Бильярд — пыльный. Шары наверняка скатились. Ты хоть умеешь играть в бильярд? Наверное, нет. Лапами удобнее, чем этими палками.»

Я молчал, слушал и привыкал к новому ощущению. Голос Чешира в голове — полноценный поток мыслей с характером, мнением и требованиями, вместо привычных обрывков и вспышек. Это было... много. И это меняло всё.

Яков остался внизу — проверить бойлерную, как он сказал, и я подозревал, что он просто дал мне время побыть одному.

Женя вышел на крыльцо вместе со мной. Солнце уже сместилось, тени от деревьев лежали длиннее, и свет стал теплее — предвечерний, густой, тот, от которого всё вокруг выглядит лучше, чем есть. Воздух после подвала ударил в лёгкие — тёплый, живой, с запахом нагретой травы и смолы. Я вдохнул глубоко, и напряжение в плечах, которое я нёс с момента спуска, чуть отпустило.

— Ром, я думаю мне пора оставить тебя одного, тут слишком много личного, — сказал он, доставая ключи. — И я серьёзно. Это место — состояние. И если тут ещё и тайные комнаты за шкафами, и кольца в стенах, и дворецкие из ниоткуда... — он замолчал, подбирая формулировку. — Короче. Будь осторожен. И позвони как решишь ехать в город.

— Позвоню.

Он хлопнул меня по плечу — коротко, крепко, — сел в восьмёрку и завёл мотор. Машина кашлянула, чихнула, ожила. Чешир, стоявший на крыльце, проводил её взглядом, и мысль долетела ироничная:

«Ушёл. Громкий друг с громкой машиной. Теперь тихо. Хорошо.»

Восьмёрка проехала по каменной дороге, мелькнула за деревьями и исчезла. Тишина сомкнулась вокруг — плотная, лесная, живая, с жужжанием пчёл и далёким стуком дятла.

Я стоял на крыльце своего дома. Своего. Слово до сих пор не укладывалось.

Вернулся в кабинет. Сел за стол — в отцовское кресло, которое приняло меня мягко, привычно. Кожа под спиной тёплая, продавленная годами, и от неё поднимался запах — старая кожа, воск, и что-то неуловимо человеческое, въевшееся в материал. От этого запаха по телу прошла дрожь — кресло помнило другое тело. Шире в плечах? Тяжелее? Рука потянулась к подлокотнику, нащупала вмятину — небольшую, от локтя, вдавленную за годы. Чужой локоть, чужая привычка. Моя — теперь.

Стук. Тихий, деликатный — костяшками, в косяк двери. Яков.

— Молодой господин. Могу предложить кофе?

Я поднял голову. Кофе. Слово ударило в правильное место — в то, где жили привычки и маленькие радости, якоря, за которые я цеплялся в любой ситуации.

— Кофе есть?

— Минимальный набор я поддерживал, молодой господин. Кофе, чай, печенье. — Пауза. — Сахар. Молоко — к сожалению, только сухое. Свежие продукты закончились три дня назад. Я не знал точной даты вашего прибытия.

— Кофе. Чёрный. Без сахара.

Яков кивнул и исчез — беззвучно, как тень. Я даже не услышал его шагов на лестнице. Бесшумный дед. Бесшумный, кряхтящий понарошку, дед с повадками бойца и привычкой менять лампочки в перчатках.

«Мне тоже. Молока. Тёплого. В блюдечке. С паштетом.»

— Паштет придётся подождать, — сказал я вслух.

«Всегда «подождать». Всегда «потом». История моей жизни.»

Через пять минут Яков вернулся. Поднос — маленький, деревянный, лакированный. На нём — чашка, кофейник, блюдце с печеньем и отдельное блюдечко с молоком. Чешир мгновенно оказался на столе и ткнулся носом в молоко, даже не посмотрев на Якова. Манеры.

Кофе оказался хорошим. По-настоящему хорошим — зерновой, свежемолотый, с горчинкой и плотным телом. От первого глотка тепло пошло вниз, в грудь, и привычное ощущение «всё под контролем» вернулось. Кофе-пауза. Сброс напряжения. Маленькая награда.

— Яков, — сказал я, отпивая второй глоток. — Садитесь.

Он остановился. Что-то мелькнуло в его глазах — удивление? сопротивление? — и ушло.

— Молодой господин, я предпочитаю стоять.

— Садитесь, — повторил я. — Мне неудобно разговаривать с человеком, который стоит надо мной по стойке «смирно». Пожалуйста.

Он сел. На край стула, прямой как палка, руки на коленях. Но — сел.

— Расскажите мне про дом, — сказал я. — Что нужно, чтобы он работал. Люди, деньги, задачи. Я хочу здесь жить.

Последние три слова повисли в воздухе. Яков посмотрел на меня — долго, внимательно, и в его выцветших глазах что-то загорелось. Искра, которую он быстро спрятал, но я успел увидеть.

— Дом рассчитан на обслуживание полным штатом, молодой господин. Минимум — четыре человека. Повар, горничная, садовник, и я. Оптимально — шесть-семь, если учитывать территорию и конюшню.

— Конюшня?

— Она в хозяйственных постройках. Сейчас пустует, но строение в приемлемом состоянии. Ваш батюшка держал двух лошадей.

Лошади. Конюшня. Повар. Горничная. Садовник. Я три месяца назад считал каждую тысячу, а теперь обсуждал штатное расписание поместья.

— Повара, — сказал я. — Вы сможете их вернуть?

— Да, молодой господин. Двое из прежнего состава готовы вернуться к службе. Мария Петровна — основной повар, работала при вашем батюшке семнадцать лет. Её помощница, Даша, — десять лет. Они живут в посёлке, в четырнадцати километрах отсюда.

— Что для этого нужно?

— Небольшая сумма на закупку продуктов. Жалованье. Транспорт или проживание, если молодой господин решит восстановить флигель для прислуги. — Он помолчал. — Если позволите, я могу подготовить перечень расходов к завтрашнему вечеру. С суммами.

— Подготовьте. — Я отпил ещё кофе. — И ещё, Яков. Перестаньте говорить «молодой господин» через каждые три слова. Звучит как заевшая пластинка.

Яков моргнул. Обработал.

— Как прикажете к вам обращаться?

— «Господин Крайонов» для официальных случаев. «Роман Аристархович» для рабочих. «Рома» — если дом горит и некогда выговаривать.

Тень улыбки. Мелкая, мгновенная, в уголке рта — и ушла.

— Понял, Роман Аристархович.

Чешир поднял морду от молока. Усы мокрые, глаза довольные. Мысль пришла сытая и снисходительная:

«Молоко приемлемое. Старик — полезный. Оставим.»

Оставим. Кот одобрил.

Яков встал, забрал поднос (блюдечко Чешира — вылизанное до блеска — тоже), кивнул и вышел. Шаги — снова бесшумные. Дверь закрылась без звука.

Кабинет ждал.

«Не всё исчезает.»

Я стоял посреди комнаты и смотрел на предметы. Стол. Бумаги. Перо. Чернильница. Глобус. Сейф. Книжные шкафы.

И ручка. Синяя, шариковая, за тридцать рублей. Лежала рядом с пером, как пришелец из другого века.

Подошёл к столу. Взял ручку — привычно, за корпус, пальцами обхватил середину.

Пластик гладкий, тёплый от комнатного воздуха — глухо, ни следа. Пальцы ощутили только гладкость и тепло, и внутри привычно разлилась та пустота, которая приходит, когда дар не цепляет ничего. Как протянуть руку в темноту и не нащупать стену. Массовое производство, сотни рук, тысячи прикосновений — всё размывается в белый шум.

Повертел в пальцах. Колпачок — синий, с зажимом. Потянул, снял. И коснулся верхней части колпачка — там, где пластик чуть шершавый, где его обычно не трогают.

Через пальцы прошёл удар — тихий, глубокий, прямо в грудную клетку. Мир на секунду поплыл, и в голове возник голос. Мужской. Взрослый. Спокойный, низкий, без спешки. Голос человека, который привык говорить и быть услышанным.

Обрывки. Как радио с помехами — слова выныривали из шума и тонули обратно.

«...запомни... главное... ...найдёшь... ...книга... ...не верь...»

Шум. Треск. И одно слово — ясное, чёткое, произнесённое с нажимом, с намерением, с силой:

«...шкаф.»

Голос оборвался. Тишина. Колпачок в моих пальцах — обычный кусок пластика, тёплый, пустой.

Но слово осталось. «Шкаф.» И к нему — навязчивое, физическое ощущение: повернуться. Повернуться к стене. К определённому шкафу. Не к тому, что слева от окна, и не к тому, что справа от двери. К третьему — у дальней стены, между сейфом и глобусом.

Раньше я его не заметил. Когда вошёл в кабинет — глаза цеплялись за стол, за лампу, за перо. Шкаф у дальней стены стоял в полумраке, за пределами светового пятна от абажура. Обычный книжный шкаф, такой же, как остальные: тёмное дерево, стеклянные дверцы, корешки книг за стеклом.

Подошёл. Чешир — уже на столе, наблюдал с ленивым вниманием — мыслью толкнул:

«Этот. Правильно. Там... густо. Плотно. Много следов.»

Открыл стеклянную дверцу. Книги — старые, кожаные, с тиснением. Провёл пальцами по корешкам, считывая — пусто, пусто, легко, шум, ничего... Стоп.

Одна книга. Толстая, в тёмно-бордовом переплёте, без названия на корешке. Когда пальцы легли на кожу — снова удар. Мягче, чем от ручки, глубже. И голос — тот же, отцовский, из-за шума и помех:

«...тени... ...видишь... ...потяни...»

Тени. Потяни.

Я обхватил книгу пальцами — кожа под ладонью сухая, тёплая, с мелкими трещинками, которые чувствовались как сетка, — и потянул на себя.

Книга не вышла из шкафа. Она наклонилась — на себя, на сантиметр, два, три, — и что-то щёлкнуло внутри стены. Глухо, механически, с тем звуком, который издают замки в старых сейфах.

Шкаф дрогнул.

Сердце подпрыгнуло к горлу. Руки сами сжались в кулаки — старая реакция, ещё с арены: если что-то движется рядом, приготовься бить или бежать. Правая створка шкафа медленно, беззвучно пошла вперёд, отходя от стены на петлях, которых я не видел раньше. За шкафом — проём. Темнота. И запах — другой: сухой, пыльный, с привкусом металла и чего-то старого, густого, от чего в горле запершило и на языке остался привкус меди. Тело отреагировало раньше головы — ладони вспотели, сердце ударило чаще.

Книга-рычаг, тайная комната за шкафом, готический особняк. Я начинал жить в приключенческом романе. Не хватало только факела в руке и зловещего смеха из глубины коридора.

Чешир спрыгнул со стола и подошёл к проёму. Сел на пороге. Уши вперёд, хвост обвит вокруг лап. Шерсть на загривке поднялась — из проёма тянуло холодом, сухим и старым, как из открытой могилы.

«Туда. Там — важное. Там — причина. И темнота. Я не люблю темноту, но ради тебя готов потерпеть. Запомни это, когда будешь решать, сколько паштета мне положено.»

Тайная комната.

Я стоял перед проёмом и чувствовал, как кольцо на пальце пульсирует — едва уловимо, в ритме сердца, тёплое, живое, — и темнота за шкафом ждала.

Ждала, как ждал весь этот дом. Терпеливо. Давно.

Глава 6

Набрав воздуха, как перед прыжком в воду, я шагнул в проём, и темнота обступила со всех сторон, окутывая тем особенным давлением мои барабанные перепонки, которое бывает только в помещениях без окон.

И сразу остановился. Потому что за шкафом я не увидел стену или новую комнату. За шкафом оказалась дверь. Настоящая, тяжёлая, из тёмного металла или чего-то похожего на металл, матового, холодного на ощупь, с мелкой зернистостью под пальцами. Толщина её составляла сантиметров пятнадцать, может, двадцать, и я невольно подумал о банковских хранилищах, которые видел в прошлой жизни. Я посмотрел на петли, массивные, утопленные в камень, без следов ржавчины. Провёл ладонью по поверхности. Металл оказался гладким, как будто отшлифованным, и совершенно сухим, без конденсата, без влаги, и от прикосновения в пальцах покалывало, слабо, как от статического электричества.

Мысль пришла непрошеная и отчётливая: если этот дом снесут, стены, крышу, фундамент, всё до последнего кирпича, эта комната останется. Ляжет на землю цельным куском, как бункер. Даже если кто-то попытается стереть поместье с лица земли (а в мире, где маги швыряются молниями, это вполне реальный сценарий), эта дверь выдержит. Откуда я это знал? Ниоткуда. Ощущение жило на уровне кожи, на уровне зубов, которые ныли от близости чего-то очень плотного и очень старого. Так бывает рядом с вещами, которые строили не для красоты, а для выживания.

Дверь оказалась открыта, сдвинута внутрь, в паз в стене, и за ней начиналась комната.

Я огляделся. Маленькое помещение, метров двенадцать, вряд ли больше. Потолок низкий, давил на макушку, и плечи непроизвольно сжались. Захотелось пригнуться, хотя расстояние позволяло стоять прямо. Провёл рукой по ближайшему блоку стены: холодный, зернистый камень, похожий на гранит, с кристаллическими вкраплениями, которые тускло блестели в свете лампы. Из такого камня строят то, что должно стоять вечно. Или то, что должно пережить хозяев.

Втянул воздух носом. Сухой, прохладный, и от него на языке осела медь — такая же, как от старых батареек, которые в детстве проверяешь кончиком языка. Кольцо на пальце отозвалось мягким толчком, узнавая место.

Нащупал справа выключатель, латунный, круглый, — щёлкнул. Лампа в матовом плафоне высветила остальное.

Первое, что я увидел, был стол. Стоял у дальней стены, деревянный, тёмный, на толстых ножках, из тех, что переживают владельцев и войны. Подошёл ближе и заметил: столешница чистая. Ни пылинки. В комнате, куда десять лет никто не заходил, на стенах осел тонкий налёт, на полу скопился мелкий сор, а стол выглядел так, будто его протёрли час назад. Дерево под лампой блестело, отполированное временем, и от него шло тепло, внутреннее, родственное кольцу на пальце. Я провёл пальцем по краю. Столешница оказалась тёплой на ощупь, как живое дерево, нагретое изнутри, и под пальцем отозвалась вибрацией, мягкой, глубокой, похожей на мурчание. Кольцо дёрнулось в ответ. Два предмета, которые знали друг друга.

Повернувшись, я увидел на стене за столом четыре монитора, закреплённые на кронштейнах. Прикручены прямо к граниту. Автоматически посмотрел на крепления: болты утоплены в камень аккуратно, ровно, как в масло. Гранит — камень, в который обычным сверлом лезть бесполезно, крошится и уводит, — а тут болты сидели мёртво. Магия. В этом доме я уже перестал удивляться.

Три из четырёх мониторов я опознал сразу: старые модели, толстые рамки, рабочие лошадки десятилетней давности. Такие ставили в офисах, когда ещё не экономили на месте. Четвёртый выглядел иначе — тонкая рамка, матовый экран, и на нижнем торце характерная красная полоска.

Я эту модель знал, и от узнавания по позвоночнику прошла неприятная волна — как бывает, когда встречаешь знакомое лицо в месте, где его быть не должно.

Месяц назад лазил по сайтам, искал кофемашину. Алгоритм, как обычно, решил, что мне нужно ещё восемнадцать вещей, которые я не искал, и подсунул рекламу: «Топовый монитор прошлого года, скидка тридцать процентов. Антибликовое покрытие, матрица не выгорает, цветопередача профессионального уровня». Красная полоска — фирменный знак серии. Я ещё подумал: красиво, но мне не по карману. И запомнил.

Этот монитор стоял здесь. В тайной комнате. В доме, куда якобы десять лет никто не заходил.

Яков. Яков сказал: «В кабинет не входил». Про тайную комнату — молчал. Его никто не спрашивал. И стол без пыли. И свежий монитор. Кто-то бывал здесь. Регулярно. Обновлял оборудование, протирал стол, следил за системой.

Значит, весь этот квест с ручкой, книгой и шкафом был тестом. Отец выстроил систему, в которой я мог пройти мимо. Жить в доме, пользоваться кабинетом и никогда не узнать. Либо достаточно внимательный, одарённый, упрямый, чтобы найти, либо нет. И если нет, значит, знать не нужно.

Под мониторами я разглядел панель управления с кнопками, тумблерами и разъёмами, от которой кабели уходили в стену. Система наблюдения. Профессиональная. И тут меня пробило: камеры. По всему дому камеры. Я прошёл от ворот до этой комнаты и не заметил ни одной. Ни объектива, ни провода, ни характерного блика. Я — человек, который в прошлой жизни сам монтировал такие системы, знал, где прячут объективы и как маскируют кабели. И прошёл мимо. Профессионал, который не заметил камеры в собственном доме. От этого по спине прокатился холод.

Чешир вошёл следом. Осторожно, лапа за лапой, хвост низко. Через связь — густая тревога.

«Стол — живой. Магия в дереве, старая, впитавшаяся. Хрен сломаешь, даже если захочешь.»

— В смысле?

«В прямом. Пропитан. Как именно — понятия не имею, я кот, я в этом не разбираюсь. Но фонит так, что усы дрожат. Ты трогать собираешься или будешь стоять столбом до утра?»

— Ты прям торопишь.

«Я прям голодный. Чем быстрее ты закончишь щупать мебель, тем быстрее мы уйдем отсюда, и ты меня накормишь. Причинно-следственная связь. Пользуйся.»

Подошёл к столу и замер на секунду, взвешивая, дар, который до сегодняшнего дня считывал эмоции с дверных ручек и бумажных папок, сейчас стоял перед чем-то на порядок мощнее, и я понятия не имел, как мой мозг это переживёт. Но от чего-то в жизни бегать нельзя. Если есть дверь, то в неё нужно войти. Положил обе ладони на столешницу.

Мир рухнул, и я рухнул вместе с ним, ноги подкосились, пальцы впились в дерево, удерживая тело, а перед глазами всё смешалось в калейдоскоп чужих образов.

Звук, свет, голоса, запахи, ощущение чужого тела. Колени подкосились, пальцы впились в дерево, удержали. В глазах потемнело, потом прояснилось.

Флэшбек. Первый в моей жизни — полный, объёмный, как нырок в чужую память.

Эта комната, но живая, свет ярче, воздух теплее, мониторы горят, на экранах картинки с камер — двор, аллея, ворота, холл. Всё работает.

Мужчина стоит у стола, спиной ко мне. Широкие плечи, тёмные волосы с лёгкой проседью на висках, рубашка закатана до локтей, руки на столешнице — крупные, сильные, с кольцом на пальце, которое сейчас я чувствую на своей руке.

Отец. Слово пришло раньше мысли, раньше анализа, откуда-то из глубины, где логика ещё не работает, а тело уже знает.

Он повернулся, и я увидел лицо, и от увиденного у меня перехватило дыхание, потому что на меня смотрело моё собственное отражение, постаревшее на двадцать лет.

Моё лицо, только старше. Сорок с небольшим, может, сорок пять. Те же скулы, та же линия челюсти, те же карие глаза с прищуром, который я видел в зеркале каждое утро. Морщины у глаз мелкие, складка между бровей от привычки хмуриться. Крепкий мужик в расцвете, без намёка на старость, на болезнь, на «утонул в долгах и выбрал выход». Человек, который выглядел так, будто собирался жить ещё пятьдесят лет.

Внутри сжалось — больно, коротко, в солнечном сплетении. Я смотрел на человека, которого не помнил, и видел в нём себя.

Эмоции пришли потоком, чужие, его, впитанные деревом и хранившиеся десять лет. Усталость, глубокая, въевшаяся в кости. Решимость, холодная, как лёд на дне реки. Горечь, привычная. И любовь, сильная, направленная, болезненная, от которой у меня перехватило дыхание.

У двери я заметил Якова, он стоял чуть сбоку, прислонившись плечом к каменному косяку, и держался так, как держатся люди, привыкшие ждать часами, расслабленно снаружи, собранно внутри.

И тут я чуть не вышел из флэшбека.

Яков выглядел почти так же, как наверху. Те же черты, та же выправка. Но моложе, и не на десять лет, как следовало бы. На пять, может. Мужчина из тех, у кого возраст стоит на одной отметке десятилетиями — морщины, мудрость в глазах, сухое жилистое тело, но ему с равным успехом могло быть тридцать пять, пятьдесят или шестьдесят. Чуть старше отца, ненамного.

А сейчас, наверху, Яков выглядел на все семьдесят с хвостом. Кряхтел, сгибался, лицо осунулось, кожа обвисла, взгляд потух. Словно за десять лет прожил двадцать. Или словно натянул на себя чужой возраст, как маскировочную сетку.

Странно. Очень странно. Я это запомнил это отдельно, поместил ту часть головы, где складываю вещи, которые пока не имеют объяснения.

— Яков, — сказал отец, и голос у него оказался низким, густым. — Ты знаешь больше, чем рассказываешь.

— Да. — Одно слово. Без оправданий.

— Я не прошу рассказать. У тебя свои причины. — Отец потёр переносицу, я узнал жест, мой жест. — Одно. Позаботься о моём сыне. Когда он вернётся, а он вернётся, пусть род Крайоновых восстанет.

— Я позабочусь. Даю слово.

Отец кивнул. Положил ладонь на столешницу и заговорил тише:

— Рома. Если ты это слышишь, ты добрался до сердца дома. Кольцо на тебе, дар работает. Слушай.

Пауза. Я чувствовал его усилие, он подбирал слова.

— Всё, что ты видишь в Империи, не то, чем кажется. Под поверхностью войны. Тихие, невидимые. Войны между родами, которые идут столетиями. Ни на день не прекращались.

Голос отца стал жёстче, и я почувствовал, как от этой жёсткости у меня самого свело челюсти, эмпатия дара работала в обе стороны, затягивая в чужие эмоции, как в воронку.

— Слишком много тайн. Слишком много людей, которые играют в мир, а под столом держат нож. Я пытался разобраться. Не успел. Может, ты сможешь. Но хотя бы будешь знать, война идёт. И ты в ней участник.

Отец отнял руку и повернулся к Якову.

— Всё. Закрывай.

Яков кивнул, шагнул к двери. Остановился.

— Господин. А что делать с тем, что в подвале? Если он спросит.

Отец посмотрел на него. Долго, спокойно.

— Если спросит, расскажешь. Если нет, значит, не время.

Картинка дрогнула, поплыла и размылась, как отражение в воде, когда бросаешь камень.

Темнота. Тишина. Мои ладони на столешнице стали мокрыми и горячими. Дерево гудело.

Отдёрнул руки. Вдохнул рвано, глубоко, как после нырка. Перед глазами плавали цветные пятна. Колени подрагивали. Рот пересох, язык онемел от привкуса меди, а в горле застрял ком, который я никак не мог проглотить.

Я видел отца. Живого. Молодого. Сильного. Человека, который не собирался умирать — и знал, что умрёт.

«Ты в порядке?» — Чешир. Без ехидства. Стоял у ножки стола, прижав уши, шерсть дыбом.

— В порядке. Нужен Яков.

«Позвать?»

— Можешь?

«Могу мяукнуть. Громко. Люди всегда прибегают, когда кот мяукает. Рефлекс.»

Усмехнулся. Несмотря на всё, усмехнулся.

— Давай.

Чешир задрал голову и издал звук, который я бы описал как боевой сигнал голодного тигра в масштабе один к десяти. Стены отразили, усилили. Где-то внизу послышались быстрые бесшумные шаги.

Через минуту Яков стоял в дверях кабинета. Его взгляд скользнул по открытому шкафу, задержался на проёме, и лицо стало неподвижным, так каменеют лица у людей, которые давно ждали определённого момента и теперь, когда он наступил, запрещают себе показать что-либо. Ни удивления, ни страха, ни облегчения. Только глаза чуть сузились, и по этому сужению я понял: он знал. Конечно, знал. Знал про шкаф, про дверь, про комнату, знал, что рано или поздно я сюда доберусь, и готовился к этому разговору все десять лет.

— Вы нашли. — Голос ровный. Констатация.

— Нашёл. Зайдите.

Яков вошёл в тайную комнату так, как входят в место, знакомое до последней трещины в камне, не оглядываясь, не спотыкаясь, обходя стол привычным движением, которое тело помнило лучше головы. Человек, который делал это сотни раз, проверял мониторы, протирал столешницу, менял перегоревшие лампы, обновлял оборудование. Десять лет. Притворяться он не стал, и за это я молча его поблагодарил, после дня, полного тайн и недомолвок, простая честность ощущалась как глоток свежего воздуха.

— Я видел отца. В столе. Разговор с вами. Он просил позаботиться обо мне. И сказал, что в подвале что-то есть. Если спрошу, то расскажете.

Яков опустил голову — медленно, тяжело, как человек, который десять лет ждал этого момента.

— Да, Роман Аристархович. Всё верно.

— Яков. — Следующий вопрос дался тяжелее. Горло сжалось. — Что произошло? С моей головой. С отцом. Что случилось в тот день?

Яков молчал. Пять секунд, десять. Жилы на шее напряглись. Потом заговорил — ровно, сухо, как докладывают о потерях:

— Когда я прибыл, вас уже не было, Роман Аристархович. Вас увезли в больницу. Травма головы, тяжёлая. Кто нанёс и при каких обстоятельствах, я не знаю. Меня не было в доме. Пауза. Короткая, болезненная. Ваш батюшка был в кабинете. За столом. Мёртв.

— Как?

— Отравлен. — Голос на этом слове треснул едва заметно, на самом дне, там, где выдержка заканчивается и начинается человеческие эмоции. — Я нашёл его за рабочим столом. Сидел в кресле. Глаза открыты. На столе чашка. Чай. Яд. Быстродействующий. Смерть наступила в течение минут.

Чай. Чашка. Кресло. Глаза открыты. Я представил это, и желудок сжался, кислый, горячий. Мой отец, человек, которого я видел во флэшбеке минуту назад, крепкий, собранный, с решимостью во взгляде, сидел в кресле за рабочим столом и пил чай, который его убивал. Знал ли он? Почувствовал ли привкус? Или яд оказался из тех, что работают без вкуса и запаха, и последнее, что он видел, была эта комната, эти мониторы, двор на экранах, дом, который он строил и защищал?

Официальная версия: «покончил с собой из-за долгов». Петля, бытовая трагедия, городская легенда. Версия, которую я слышал десять лет, к которой привык, которую никогда толком не проверял, потому что проверять было больно, а болеть я разучился где-то между интернатом и спецслужбами. Реальность оказалась проще и страшнее, кто-то пришёл в этот дом, сел за стол с моим отцом, налил ему чай с ядом и ушёл. А потом кто-то другой (или тот же самый) закрыл дело и переписал причину смерти.

— Почему не рассказали? Полиции, Канцелярии?

— Я рассказал. Тем, кому мог доверять. — Голос жёстче. — Дело закрыли. Версия «самоубийство» осталась. Официально. — Он поймал мой взгляд и не отпустил. — Те, кто это сделал, сидят в Канцелярии или имеют достаточно влияния, чтобы контролировать расследование. С тех пор я никому не рассказывал. До сегодняшнего дня.

Канцелярия. Та Канцелярия, представительница которой, Соня Игоревна, была прикреплена к моему делу и ездила со мной на выезды. Та самая структура, которая формализовала Ксюшу как моего помощника и выдавала разрешения на расследования. Я работал внутри системы, которая, возможно, прикрыла убийство моего отца. Красиво. Даже в каком-то извращённом смысле изящно, убийцы дали сыну жертвы лицензию и помощника, и он честно на них работал, ничего не подозревая.

Мы оба замолчали. Тишина навалилась, тяжёлая, каменная, и я чувствовал её физически, как давление на плечах.

— В подвале, — сказал я. — Отец велел вам рассказать. Я спрашиваю.

Яков качнул головой коротко, по-военному.

— Пройдёмте, Роман Аристархович. Лучше увидеть самому.

Я посмотрел на Якова, вглядываясь в осунувшееся лицо, в морщины, которых во флэшбеке было вдвое меньше, в руки, покрытые старческими пятнами, хотя десять лет назад эти руки выглядели руками крепкого мужчины среднего возраста. Десять лет, а состарился на все двадцать. Либо горе так работает, либо что-то ещё, о чём я пока понятия не имею. Я это запомнил, убрал в ту часть головы, где хранились вопросы без ответов, рядом с камерами, которые я не заметил, и столом, который не собирал пыль.

«Наконец-то движение, — ворвался Чешир в мои размышления, и от его мысленного голоса привычно заныл висок. — А может, мне лучше покажут, где в этом доме хранятся паштеты? Вы тут разбирайтесь со своими тайными комнатами и отравленными отцами, а я найду кладовку и подожду вас там. В тепле. С едой. Как нормальное существо.»

Я мысленно цыкнул на него, коротко, жёстко, и Чешир замолк, обиженно дёрнув ухом. Разговаривать с ним при Якове я пока не собирался. Отец доверял управляющему, это очевидно, и Яков десять лет хранил тайны, но мой кот, умеющий передавать мысли в голову, это козырь, который я предпочитал держать при себе. Вопрос даже не в доверии. Вопрос в том, что каждый, кто знает про Чешира, становится либо ресурсом, либо угрозой, и пока я не разберусь, на чьей стороне играет Яков помимо стороны моего мёртвого отца, кот останется обычным котом. Молчаливым. Голодным. Обиженным, судя по тому, как он демонстративно отвернулся к стене и начал вылизывать лапу с видом оскорблённого достоинства.

Я встал с края стола, отряхнул ладони, чувствуя, как кольцо на пальце пульсирует в такт шагам, и пошёл за Яковым, оставляя тайную комнату за спиной и думая о том, что мой отец десять лет назад сидел за этим столом, записывал предупреждения для сына, которого не мог защитить, и знал, что его убьют. Знал и готовился. Оставлял мне карту мира, в котором мне предстояло выживать. Подвал хранил ещё что-то, и отступать я разучился где-то между ареной и больничной койкой.

Глава 7

Мы спустились по лестнице молча. Дом вокруг жил своей вечерней жизнью, половицы на втором этаже ещё хранили тепло от солнца, которое весь день лежало полосами на паркете, и отдавали его под ногами, мягко, уютно, по-домашнему. Пахло деревом, старым лаком и чем-то травяным, что я никак не мог определить, — то ли саше в шкафах, то ли остатки какого-то средства, которым Яков натирал перила. На первом этаже запах сменился: камень, прохлада, лёгкая сырость из подвальных коридоров. Яков шёл впереди, и я снова отметил, как он двигается: бесшумно, перекатом с носка на пятку, и ступени под ним молчали, хотя подо мной скрипели через одну. Человек, который знал этот дом лучше, чем я когда-либо буду знать. Каждую доску, каждый поворот, каждую ступень, которая предаст, если наступить не туда.

Чешир запрыгнул мне на плечо ещё на лестнице, вцепился когтями в куртку и устроился сзади, на загривке, обвив хвост вокруг моей шеи, как живой воротник. Привычная позиция, и я ожидал привычного давления на плечо, четыре-пять килограммов кошачьего тела с характером, но ничего не почувствовал. Вообще ничего. Кот сидел на мне, я знал это, чувствовал его тепло на шее, слышал его мысли в голове, видел краем глаза чёрное ухо, но вес исчез. Так уже бывало раньше, и каждый раз я списывал на усталость, на привыкание, на что угодно. Сегодня списывать стало сложнее. Такое ощущение, что вообще никого нет на плече, хотя я прекрасно понимал, что он там. Что-то в нашей связи менялось, укреплялось, и физические ограничения отступали перед чем-то, чему я пока не знал названия.

«Я никуда не пойду, — сообщил Чешир тоном, не допускающим возражений. — Ходить не буду. Буду сидеть. Неси.»

Я не стал спорить. С котом, который весит ноль килограммов, спорить незачем. Тем более что мне нравилось его присутствие на плече, тёплое, привычное, якорящее. В доме, где за каждым шкафом пряталась тайная дверь, а за каждой банкой с грунтовкой мог оказаться рычаг, живое существо на плече ощущалось как единственная константа.

Подвал выглядел иначе, чем полчаса назад, когда я проходил через него с Женей. Тогда я замечал бытовое: бойлерную, щитовую, винный погреб, бильярдную. Сейчас, после тайной комнаты наверху, после флэшбека с отцом и рассказа Якова об отравлении, я видел подвал другими глазами. Каждый угол, каждый стеллаж, каждая труба под потолком превратились в потенциальный тайник, и мозг, перешедший в режим поиска, цеплялся за детали, которые раньше пропускал: свежий болт на старой трубе, чистый участок пола среди пыльного, аккуратно уложенный кабель, уходящий в стену не там, где ему полагалось бы уходить. Этот дом был нашпигован секретами, как старый чемодан с двойным дном, и я начинал подозревать, что тайная комната наверху и то, что ждало внизу, были лишь верхушкой.

Яков повернул не к бильярдной и не к бойлерной, а в противоположную сторону, к той части коридора, которую я прошёл раньше и где запомнил только стеллажи с инструментами и полки с банками. Обычный хозяйственный угол, на который глаз не цепляется: мозг автоматически помечает такие места как «неинтересно, бытовуха, идём дальше».

— Яков, — сказал я, пока он шёл вдоль стеллажей. — Что в подвале?

— Увидите, молодой господин.

— Почему нельзя просто сказать?

Он остановился. Повернулся ко мне, и я увидел на его лице выражение, которого раньше не замечал: мягкость. Настоящую, человеческую мягкость, которая пробилась через военную выдержку, как трава через асфальт.

— Когда вы спуститесь, вы поймёте сами. Я мог бы рассказать, но тогда вы будете ждать чего-то определённого. Чего-то большего или чего-то меньшего. — Он подбирал слова аккуратно, взвешивая каждое. — Ваш батюшка говорил, что для людей с вашим даром первое впечатление содержит девяносто процентов информации. Всё, что после, лишь уточнения. Поэтому лучше, чтобы ваши ожидания были чистыми. Тогда и считаете вы больше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.