Елена Вихарева
Непрочитанные письма

Глава

1

На закате океан играет фугу Баха. Тьма накрывает землю кобальтовыми облаками, и пена прибоя целует обнаженные ступни. Волна бьется в страстном припадке, как женщина в объятиях мужчины, обессилив, наконец, льнет к остывающему песку. Человечество зарождается в чреве Вселенной.

– Какой у тебя рост?

– Был 173

– Прям модель

Моя коллега, красивая возрастная еврейка с редким отчеством Ивановна, в прошлом университетская профессура, в настоящем неквалифицированная рабочая сила, не прочь поболтать, когда в хорошем настроении.

– В студенчестве мы с подругой пошли в Дом моделей подработать манекенами для примерок. За сеанс платили рубль, а билет в кино стоил десять копеек. Меня не взяли, не дотянула до метра семидесяти.

– Я думала вы выше. Судя по пропорциям.

– Да, пропорции важны. Рядом с университетским философским отделением была Академия художеств, туда часто требовались натурщики, особенно парни. Мой муж профессиональный спортсмен, но шея коротковата, чтобы с него мыслителя лепить. Зато юные художники изображали его ноги: в движении, напряжение мышц. А уж если у марфуток грудь была да нагишом соглашались позировать, платили целых три рубля. Огромные деньги.

– Это еще нужно встретить своего Родена или Дали. Или, на худой конец, Пикассо. Хотя я бы предпочла Рубенса. О диетах можно забыть и наесться пирожных. Красота!

Я мало крашусь и хожу бледная. Моих жертв красота уже не требует.

Второй год сентябрь продляет солнечный ангажемент. Собираю чемодан, запихивая в свободный угол третий купальник. Океан каждую ночь оставляет мне любовные послания на берегу, но ревнивая волна стирает их без следа. Во сне я вижу океан близко – лицом к лицу. Но, проснувшись, не могу вспомнить цвет его глаз.

2

Если ты не провел отпуск на море, не кормил москитов и торговцев шаурмой, не бился за свой кошелек и камеру с мартышкой и местными воришками, не трясся в видавшем все на своем веку самолете, значит ты бедный. И отдых твой прошел вхолостую. Коллективный приговор обжалованью не подлежит. Можно еще успеть запрыгнуть в последний вагон уходящего лета.

– Дался вам тот зассаный Лувр. У нас в каждой подворотне богемная атмосфера и свой коммунальный Людовик найдется. Удивили!Ираида Ивановна с брезгливым выражением поедает салями с кофе и, как обычно, брюзжит по факту. Частенько я солидарна с ее претензиями к жизни. Как истинная дочь своего народа, находившегося по пустыне за самозанятым гидом Моисеем, она не стремится стирать подошву о камни Парижа. Тем более, по молодости, немало стран попали под ее критический артобстрел. Действительно, что все так озабочены увидеть и умереть? Ну, увидели и никто из них не умер. Есть же солнечное Монако, гостеприимный Геленджик, нищающая Ницца, наконец.

Коллеги начинают собираться в отпуск за полгода, когда на горизонте только маячит отчетный аврал. Лиза строит планы покорения Египта.– Аниматоры такие красавчики, липнут в танце. Отдохну и высплюсь. Бессонница совсем доканала. Нужно солнцезащитный крем купить, чтобы шкурка не облезла.

Муж Лягушки-царевны не в восторге от ее эротического энтузиазма, но кто его спрашивает.

– Лизон, давай расслабимся. Хватит уже истерить по любому поводу.

Египтян ждет жесткий фейсконтроль по всем фронтам: особенно не повезет ресторанному обслуживанию. Мишлен будет нервно курить. Лиза работала со швейцарцами. Тяжелая артиллерия сервиса навсегда изменила ее представление об отелях.

Вальяжной походкой альфа-самца Сергей демонстрирует свое пофигисткое отношение к всеобщей суете.

– Мне по барабану, в этот год в Грецию не получится. Значит будем отдыхать на родных болотах с женой и кошкой. Опять сплошные бабы вокруг.

Он улыбается особенно: улыбка мгновенно зажигается и медленно гаснет на лице.

Почти ежедневно мы с ним находим повод для разговора и вставляем шпильки сарказма в корпоративный флирт. Пять минут не измена.

За границу летит каждый третий коллега. Даже наш субтильный Олегович отдыхает где-то на Средиземном. Привезет подкопченную физиономию, модную оправу для очков и ценный камушек с местных развалин. Тутанхамона у него изымут на таможне.

Мой океан всегда со мной. Настроение, как прилив и отлив: меняет жизненное пространство вокруг. Вот кто-то оставил следы, пройдя по линии жизни, и скрылся за скалами. Время смоет из памяти его образ и обточит имя песком событий до знакомых на слух созвучий.

3

Скоро с улицы повеет холодом, как из открытого холодильника. Коммунальная Cosa Nostra будет держать марку до последнего. До последнего вымерзшего мамонта. И я начну разгуливать по квартире в монгольских шерстяных чулках и черном удлиненном худи. Наша суровая чукотская эротика на любителя.

Когда я не говорю о работе, начинаю задумываться о смысле жизни. А поиск смысла – это как ковыряние зубочисткой в пасти акулы: будоражащее, но бесполезное занятие.

Коллеги устало проклинают огороды и дачи, не желая признавать в себе рабскую натуру. Лиза мысленно примеряет картину с изображением осеннего леса на стену спальни над кроватью, подарок на день рождения бывшего свекра, и пространно рассуждает о смене профессии.

– Я мечтаю работать в их театре администратором или штатным помощником худрука. Мне интересна атмосфера, сам воздух…Подозреваю, у нее в молодости был роман с худруком этого «карманного балаганчика». Две неунывающие личности вполне могли увлечься друг другом. Худрук все еще на ходу, бодрый старикашка. Моя коллега младше его на пятнадцать лет и также резва. Бывшую любовницу и юнгу списывают на берег быстрее, чем они постареют. Таковы правила игры. Весь репертуар театра пересмотрен. Ее муж будет спать спокойно. Если бы на стене спальни вместо картины висело ружье, кто знает…

Большинство из нас мечтает кем-то работать. Наша компетентность недооценена, наш потенциал не раскрыт, наши претензии безграничны. Наша лень гениальна.Кем бы я никогда не хотела работать, так это руководителем. Не будите во мне зверя. Я хочу остаться человеком. Наша Немезида явилась не из первопрестольной, а из самого ада. Воистину, дьявол носит Prada. И залитый лаком номенклатурный начес. Модное слово «коллаборация» не сходит с ее разочарованных уст. Коллаборация с медиками, шахтерами, рабочими и колхозницами. Скоро можно ожидать коллаборацию с папой Львом XIV. Умение делать много шума из ничего главный профессиональный навык большого босса. При этом подчиненные чувствуют себя Белкой и Стрелкой перед очередной фантазией высокоразвитых представителей цивилизации.

Коллективно спиваться у нас не принято. Каждый пьет в силу своих возможностей или невозможностей – в завязке. Трезвенники по собственной воле встречаются редко, по здоровью чаще. Сергей из последних. Могиканен раздает советы.– Если выпивать, то хорошую водку. У меня знакомые врачи кроме водки ничего не пьют. Вот «Грей гус» отличная, «Кремлинка» неплохая. Даже Ахматова выпивала немного ежедневно.

Ну, раз уж даже Ахматова, мне точно не повредит. Особенно сейчас. Но не поможет. Не доработал свой эликсир монах Исидор или Менделеев. Да кто ж теперь признается.

4

Иногда мне хочется чтобы город затопил Финский залив и превратил в новую Атлантиду, или вновь извергся Везувий и увековечил всех грешников в застывшей лаве. Мертвая красота гораздо честнее перед потомками, чем живая перед современниками. Камо грядеши. Да черт его знает.

В городе нечем дышать: зной плавит асфальт, бульдозеры сдирают его, как кожу, с Невского проспекта. Дураки строят дороги – мудрое решение. Потные туристы с ароматом парфюма и «новые петербуржцы» из Тридевяткино в мятых толстовках с колясками толкаются в центре с утра до вечера. Но и ночью нет покоя никому. На лужайке перед Казанским собором то ли месса сатанистов, то ли чаепитие секты хиппи-эмо, то ли демонстрация сцены свального греха Содома. Гляди в оба. Слева старый блюзмен с губной гармошкой верхом на байке поет «Карлмарксштат», справа юнец-гитарист фальшивит хит инагента, недалеко буддистский монах продает браслеты-обереги. Намасте, селяне. Культурная столица приветствует каждого! Дважды в день мне приходится преодолевать этот Стикс, чтобы попасть в метро.

В детстве я мечтала жить в центральной части города в дореволюционном доме, непременно с двором-колодцем. Но сейчас и на тихой Петроградке творится базар-вокзал. По Фонтанке, Мойке и Грибоедову каналу идет такой список прогулочных катеров, который не осилит до середины даже Мандельштам. Город «Титаник» тонет с музыкой. А я чувствую себя на нем пассажиркой третьего класса.

В пятый раз звукорежиссер гоняет осовремененную версию музыки из балета «Лебединое озеро», и вялые модели, как сомнамбулы, дефилируют на репетиции предстоящего показа еще без макияжа в собственной одежде. Бледная кожа отливает голубизной, у некоторых на ногах синяки и ссадины, лица без выражения, как чистые листы. Неприглядная изнанка подиумной индустрии. Балетмейстер устало закатывает глаза и проводит рукой по лицу.

– Бездарны!

Что он хочет от оживших манекенов, чтобы они слышали музыку?! Две балерины из Мариинского театра разминаются у станка. Эти лебеди в своей стихии.

– Зайки, работайте в паре, чувствуйте друг друга. Нужен телесный контакт.

Маленький пластичный манерный он стремительно бегает между моделями, пытаясь их расшевелить. Весь в черном, на шее толстая цепь римского плетения. Восставший раб на цепи искусства. Чуть прихрамывающий, израненный жизнью, но непобежденный.

Звукорежиссер сверлит меня взглядом из своего угла зала. В перерыве репетиций, изображая раскованный шаг манекенщиц, он движется ко мне. Сложно не улыбнуться.

– Я тоже бывший модель, – смеется он в ответ.

– Вдохновились атмосферой?

– Тряхнул стариной.

И это говорит тридцатилетний парень мне, сорокапятилетней даме. Глаза медового оттенка, серьезные, губы улыбаются, на руке тату иероглифа. Встряхнул волосами и поправил модную стрижку перед зеркалом. Нарцисс. Любит себя. Контакт взглядами потерян.

Классика обязывает: держу спину ровно. Гости заняли заранее приготовленные места. За окнами гроза. Очертания города размыты. Звучит музыка. Балерины выпорхнули на середину зала – белый и черный лебедь. В закулисье балетмейстер кусает губы. Звукорежиссер не выпускает меня из поля зрения. Я отвожу взгляд и сливаюсь с толпой зрителей. Пресса снует со своей аппаратурой, стараясь объять необъятное с разных ракурсов. Показ состоялся. Чайковский сделал свое дело. Представитель питерского бомонда в черно-белых штиблетах и полосатых коротковатых брюках обнимается с президентом фэшн индустрии. Всем хорошего дня. На паркете осталось белое перышко с костюма балерины. Зеркала опустели, как остекленевший взгляд Вечности.

5

У каждого писателя свой подчерк, как у серийного убийцы. Стиль есть у художников и поэтов, фотографов, модельеров и дизайнеров. Они призваны украшать, дорисовывать, превозносить повседневность, влюблять зрителя в свои образы, сюжеты, идеалы. Писатель же патологоанатом среди этих Пигмалионов. Он не создает. Он хладнокровно дает свою оценку реальности, которую вправе оспорить каждый. Потрошить себе подобных его любимое хобби, если он любитель. Профессионал препарирует вдумчиво, уделяя внимание объекту не меньше, чем деталям. Он видит изнанку мира, неприглядную сторону жизни и не отворачивается от нее.

– Желаю тебе мужа бедного, но доброго.

Ольга крутится в новом темно синем костюме перед зеркалом, поправляя на шее шелковый платок в тон. Она похожа на стюардессу рейса «Сыктывкар- Аддис-Абеба». За год пребывания, поначалу в недружественном коллективе, она сумела выжить, пустить корни и даже расцвести. За что и уважаю эту верблюжью колючку. Наши старожилки те еще борщевики. Так что лютики-цветочки не задерживаются на почве искусства. Местное руководство в селекции подходящих кадров, как то яблоко, которое от Мичурина упало дальше некуда. Знают толк лишь в хрене. Хотелось бы сравнить себя с греческой смоковницей, поиграть с воображением читателя, но строгое воспитание и мой уважаемый возраст говорят «стоп»… Я сакура обыкновенная. Цвету красиво, но редко. В остальное время ничем не выделяюсь на российских широтах.

Вчера в здании включилась пожарная сигнализация. Всех посетителей и сотрудников эвакуировали. Серега-охранник спалил в микроволновке гренки. Вот кто он после этого?! Одно слово – ягель.

У нас в плане дисциплины всё строго: горит – беги, ругают – улыбайся, выпил – сачкони. Золотые правил писаны не для всех. Кое-кто готов на работу даже приползти. Пораманская упала на лестнице, торопясь на совещание, и улыбнулась игриво-пьяно генеральному по охране, обдав его страстным перегаром. Ее огненно-рыжая грива сработала, как красная тряпка на быка. Уволили в один день по статье «так жить нельзя». Но жизнь начинается именно в тот момент, когда ты увольняешься.

Неразговорчивый Ильич вкручивает перегоревшую лампочку с видом создателя андронного коллайдера. Этот невысокий лысеющий седой белорус лет двадцать уже обосновался на чужбине. Ходят слухи, что он бывший скульптор, судимый за убийство. Когда ему звонят на сотовый, играет рок-музыка. Он пресловутый змей в сомнительном Эдеме.

Удивляюсь его музыкальному вкусу.

– О, «Lady in Black» Uriah Heep!– Сечешь, барышня!

Мы не здороваемся, но понимающе киваем друг другу при встрече. Флора и фауна просто обязаны сосуществовать в гармонии.

6

На работе, наконец, решили избавиться от атрибутов Нового года аккурат в день празднования юбилея нашей Немезиды. В этом есть что-то символическое: сжечь чучело Масленицы перед приходом весны. Ее весна прошла лет двадцать назад. Лиза ворчит заранее.

– Опять придется оставаться допоздна и с улыбкой Минотавра провожать заблудившихся в коридорах хмельных гостей банкета.

В храмах Искусства и не такое творится. Жрицы любят пострадать впустую. Лиза смачно красит губы красной помадой перед зеркалом и укоризненно смотрит на меня из потустороннего мира. У меня в этот день выходной. Don’t Worry, Be Happy.

-А ты прибухни немного для настроения. Свалишь все на гостей. Такое амбре после себя оставляют…

Она смеется во всю челюсть. Ходячая реклама дантиста.

– Мне нельзя сейчас. Опять лечусь.

Она все время что-то лечит. Не пьющий, не курящий и не старый человек параноит по поводу своего здоровья, как столетняя бабка. Раньше ей ничего не мешало дегустировать по поводу и без разные вина и наливки. Ресторанное прошлое держит крепко за горло и печень своих жертв. Она не прочь выпить и закусить, но надо же повыделываться для этикета: зажравшаяся сартровская героиня, которую тошнит от быта и работы. В театре экзистенциальность жизни отступает на второй план. В ней мгновенно загораются и гаснут сиюминутный интерес и желания. Иногда она веселит, но чаще раздражает окружающих своим паникерством. Мне ни в первой терпеть психов. С ними иногда легче найти общий язык, чем с условно адекватными людьми.

Лиза судорожно роется в сумке, ищет какие-то таблетки.– У меня бессонница. Сегодня спала четыре часа урывками. Вечером говорила по телефону с дочкой. Она опять связалась с каким-то старым мудаком и летит к нему в Париж, представляешь? Говорю ей – ты русская, что ты там будешь делать?Сейчас не то время.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.