Post Punk Fun
Зайчик: Падальщик

Вкладка 1

Глава 1

Первое января 1999 года. Пока вся страна доедает оливье, смотрит «Голубой огонек» и надеется на светлое будущее, я лежу в сугробе на старом кладбище и смотрю, как из меня вытекает жизнь.

Снег под щекой уже не казался холодным. Это был плохой знак. Я знал: когда перестаешь чувствовать мороз, значит, финишная прямая уже близко. Боли тоже не было – только странная, ватная легкость и тяжесть в груди одновременно. Будто кто-то вынул сердце и положил туда кусок свинца.

Я попытался сделать вдох, но вместо морозного воздуха горло обожгло соленой теплой жижей. Я закашлялся, и на девственно-белый снег брызнула черная густая кровь. Я опустил взгляд, хотя это стоило мне титанических усилий. В центре грудной клетки зияла дыра размером с кулак. Сквозь рваные края куртки, свитера и плоти я видел пустоту. Вместе с паром из неё уходило всё: ярость, голод, страх, ненависть. Оставался только я. Обычный подросток, Паша Талалаев.

С трудом повернув голову, я посмотрел на своего убийцу. В паре метров от меня, раскинув мощные лапы, лежала гигантская туша. Хозяин Леса. Тот, кого боялись звери и люди. Тот, кого считали божеством. Сейчас он выглядел жалко – гора окровавленного мяса в изодранном в клочья.. Его кишки дымились на морозе, смешиваясь с грязью, а стеклянные козлиные глаза смотрели в никуда. Его рука с длинными, острыми как бритва когтями застыла, указывая на меня. Гроссмейстерская ничья.

«Встретимся в аду, Паша…» – голос прозвучал в моей голове тихим, затухающим эхом.

Это был Зверь. Я чувствовал, как его присутствие растворяется, исчезает, оставляя меня в оглушающей тишине. Впервые за долгое время я был совершенно один.

Звезды над головой кружились в медленном вальсе. Темнота подступала с краев зрения, мягкая, бархатная, обещающая покой. Люди говорят, что перед смертью вся жизнь пролетает перед глазами. Я всегда считал это красивой чушью для книг и дешевых драм. Но сейчас, лежа на промерзшей земле забытого богом поселка, я понял что они не врали.

Вкус крови во рту стал невыносимым, и память, зацепившись за это ощущение, швырнула меня назад. В тот день, когда всё началось…

Вкус железа во рту мне даже нравился. Он отрезвлял. Я сплюнул в сугроб, с удовольствием отмечая, как грязная, утоптанная сотнями ног белая каша окрашивается в густой пунцовый цвет.

– Паш… Паша, тебе больно?

Голосок Ксюши дрожал, как натянутая струна. Она стояла в паре метров, прижимая к груди свой дурацкий рюкзак с вышитым мишкой, и смотрела на меня огромными, полными слез глазами.

На улице стоял сильный мороз. По ощущениям было минус сорок, хотя на деле – не больше десяти. Но даже так стоять на холоде без шапки было паршивой идеей.

– Нормально.

Я вытер губу рукавом куртки, зная, что мать дома убьет за пятно. Костяшки горели огнем, кожа на них лопнула, но Валерка из седьмого «Б» сейчас чувствовал себя куда хуже. Он все еще валялся в сугробе, пытаясь собрать в кучу свои длинные ноги и остатки гордости. Из носа у него текло так, что шарф уже можно было выкидывать.

Рядом с ним валялась Ксюшина новая розовая шапка – мама с боем урвала её на рынке с получки. Белая снежная шапка, ставшая серой от грязи. Я нагнулся и подобрал её, попутно стряхивая комочки земли, снега и мелкие ветки.

Когда мне показалось, что я почистил её достаточно, я натянул шапку на голову Ксюши. Получилось немного грубо, вязаные уголки закрыли ей глаза. Я невольно хмыкнул.

– Паша! – недовольно шмыгнула носом Ксюша.

– Ха-ха, ладно, прости, – ответил я, поправляя ей шапку.

Я повернулся к Валере. Тот уже успел подняться на ноги. Одной рукой он вяло отряхивался, а другой держался за нос, из которого сочился ручеек крови.

– Еще раз увижу, что ты Сеньку задираешь – считай, что ты труп. Усёк?

– Да… – почти шепотом выдавил Валера.

– Не слышу ответа! – с сарказмом гаркнул я.

– ДА! – прокричал Валера, явно потратив на этот крик последние остатки смелости.

– Чеши отсюда, – бросил я с ухмылкой.

Валера развернулся и, шатаясь, побрел в сторону школы.

– Пошли домой. Мультики начинаются. «Дисней-клуб» пропустишь.

Я взял её маленькую ладошку в свою – горячую, сбитую, пульсирующую от адреналина. Она тут же ухватилась за меня, как утопающий за круг. Её пальчики через вязаную варежку казались ледяными.

Мы шли через поселок, и ранние зимние сумерки уже начинали сгущаться, заливая всё вокруг синильной тоской. Фонари, как всегда, не работали – только один, у сельсовета, мигал, как припадочный, отбрасывая дерганые тени.

Снег скрипел под ботинками. Скрип-скрип. Скрип-скрип. Будто кто-то шел следом, но останавливался, стоило мне обернуться.

Справа, за покосившимся забором, чернел лес. Наша школа стояла на отшибе, и путь домой всегда лежал вдоль кромки тайги. Обычно я не обращал на него внимания – ну елки и елки, дрова и смола. Но сегодня, может, из-за драки, или из-за того, как жалась к моей ноге Сенька, лес казался другим.

Деревья стояли слишком плотно. Словно частокол. Или зубы в гигантской пасти. Ветра не было, но верхушки сосен едва заметно покачивались, будто кивали нам.

– Паш, – тихо позвала сестра, дернув меня за рукав.

– Чего?

– А ты боишься леса?

– Да нет, чего его бояться-то?

– А вдруг там живут монстры? – с дрожью в голосе спросила Ксюша, сжимая мою руку сильнее.

Я фыркнул, но шаг невольно прибавил. По спине пробежал холодок, никак не связанный с морозом.

– Сказок меньше читай. Никто там не живет, разве что дикие звери, волки те же. Да и тех уже давно не видно.

– А почему не живут?

– Ну, потому что они стараются не приближаться к поселкам. Здесь они в опасности.

– А если они перестанут бояться?

Ксюша посмотрела на чащу. Похоже, она и вправду не на шутку перепугалась. Иногда мне кажется, что она – беззащитный зайчик, отчаянно ищущий нору.

– Я с тобой. А пока я рядом, тебя даже чёрт лысый не тронет. Поняла?

Она кивнула и шмыгнула носом.

Почему-то весь оставшийся путь мы шли в тишине, слушая гул ветра, карканье ворон и скрип снега. Угх, ненавижу снег, так противно хрустит…

Спустя минут десять мы наконец подошли к нашей крепости. Вот она, великая и ужасная «Хрущёвка»! Довольно мрачная постройка, зато уютная: в окнах соседей горел свет, а на лавочке перед подъездом сидела баба Зина с первого этажа.

Я посмотрел на наш балкон: там краснел огонек, похоже, от сигареты. Это был отец – он всегда выходил покурить в это время, в любую погоду, будь то дождь или вьюга.

Заметив нас, отец затушил сигарету и распахнул окно.

– О, Паш, Ксюша! Заходите быстрее, мамка вам картошку с сосисками приготовила, а к ним – свежесваренный чай!

– Из шиповника? – воодушевленно пискнула Сенька.

– Конечно, твой любимый.

Ксюша заметно повеселела, она бодро потянула меня вперед, намекая, что нужно поспешить. Я быстро поздоровался с бабой Зиной, и мы поднялись наверх.

– Фух, ну точно зайчик! – с одышкой произнес я на площадке.

– Хи-хи, Паша – улитка, Паша – улитка! – весело повторяла Сенечка.

Я рассмеялся. Мы открыли дверь, и в нос сразу ударил запах жареной картошки. Прекрасный запах – когда чувствую его, сразу согреваюсь, и на душе становится тепло.

Я стал снимать куртку, пряча разбитый кулак, чтобы родители не заметили. Ненавижу моменты, когда они читают мне нотации, мол «кулаками дело не решить». Ага, как же. Вот Валера так не думает.

Ксюша, раскрасневшаяся с мороза, уже стягивала валенки.

– Паш, ты будешь чай? С вареньем?

– Буду, Сенька. Иди руки мой.

Вечер прошел как обычно. Уроки, ужин, ворчание отца на правительство. Я сидел в нашей с Ксюшей комнате, делая вид, что учу алгебру, а сам тайком перематывал кассету карандашом, чтобы сэкономить батарейки в плеере. Ксюша сидела на полу, в круге света от настольной лампы, и рисовала.

Она всегда любила рисовать. Принцесс, замки, лошадок. Но сегодня она была слишком тихой. Карандаши шуршали по бумаге с какой-то пугающей скоростью. Ших-ших-ших. Черный карандаш. Снова черный. И серый.

– Что малюешь? – спросил я, откидываясь на спинку стула и разминая ноющую кисть.

– Лисичку, – ответила она, не поднимая головы. Голос у неё был воодушевленный, даже слишком.

Я встал и подошел к ней, заглядывая через плечо. Улыбка медленно сползла с моего лица.

На альбомном листе не было ни солнца, ни принцесс. Весь лист был заштрихован черными, агрессивными линиями – стволами деревьев. Они переплетались, ломались, тянулись ветками вверх. А между деревьями, в самой гуще штриховки, Ксюша старательно выводила образ… Девочки? Трудно сказать, это была будто помесь человека и лисы.

– Ого… а кто это?

– Моя новая подруга! – не отводя глаз от рисунка, ответила Ксюша.

– И… Как её зовут? – неуверенно спросил я.

– Мммм, не помню… но помню, что она лисичка!

– Ясно… Слушай, может нарисуешь, ммм… Не знаю, котика?

– Не хочу. Лисичка красивее, она поделилась со мной конфетами!

– Ксюш, я же говорил не брать у незнакомцев кон…

В прихожей хлопнула дверь – отец вышел покурить на лестничную клетку. Ксюша моргнула, а быстрые движения карандашом прекратились. Она снова стала обычной шестилетней девочкой, просто уставшей.

– Я спать хочу, – зевнула она, откладывая черный карандаш. Грифель был сточен почти под ноль.

Я помог ей расстелить постель. Укрыл одеялом, подоткнул края, как она любила – «в кокон».

– Спокойной ночи, Сенька.

– Спокойной ночи, Паш. Ты ведь не оставишь меня одну?

– Я здесь. Я на соседней кровати. Спи.

Я выключил свет и лег к себе. Рука ныла. За окном выл ветер, швыряя снег в стекло. Я закрыл глаза, проваливаясь в сон. Но перед мысленным взором все еще стоял тот рисунок. И желтые глаза этой лисы, казалось, теперь смотрели на меня из темноты нашей собственной комнаты.

Глава 2.

Утро в поселке всегда начиналось одинаково: холод, мрак и тоска. Мороз был такой, что пробирал даже через ватное одеяло, заставляя сворачиваться в позу эмбриона и мечтать, чтобы будильник сломался, школа сгорела, а мир замерз во времени, давая поспать еще хотя бы пять минут.

– Паш… – шепот над ухом. – Паша, там опять…

Я открыл один глаз. Ксюша стояла у моей кровати, закутанная в одеяло, как маленький гусенок. В темноте комнаты, разбавленной лишь оранжевым светом уличного фонаря, её глаза казались двумя черными дырами.

– Кто там опять? – прохрипел я, садясь и чувствуя, как мурашки бегут по спине от сквозняка.

– Не знаю. Кто-то стучал в окно.

Я вздохнул, спустил ноги на ледяной пол и подошел к окну. Отодвинул штору. Стекло покрывали морозные узоры – папоротники, спирали, перья. На карнизе сидел голубь. Секунду он смотрел на меня своим глупым круглым глазом, а после сорвался вниз. Никаких монстров. Только тоска, мрак и заблудившийся голубь, что ищет, чего бы пожрать.

– Это голубь был, Сенька.

– Он большой был. А еще стукал так настойчиво, – упрямо буркнула сестра, забираясь ко мне под бок. – И белый. Как простыня.

Я не стал спорить. Просто накрыл её своим одеялом поверх её собственного и прижал к себе. Она пахла молоком и шампунем «Кря-кря». Самый мирный запах на свете.

– Спи давай, орнитолог. Нам вставать через час.

– Можно я с тобой посплю? – со щенячьими глазами спросила Ксюша.

– Моя кровать напротив твоей, зачем?

– Ну пожалуйста… – жалобно протянула она.

Боже, ну как ей отказать? Смотрит на меня этими глазищами…

– Ладно, ложись. Только нам все равно скоро просыпаться.

– Ура! – тихо, но радостно пискнула Ксюша.

Она взобралась на кровать и улеглась прямо у стены. Я зевнул и лег рядом. Мне осталась только половина места, мда, об удобстве и речи быть не может. Ну, главное, чтобы Ксюша была довольна. Потерплю.

Я провалился в сон мгновенно, а разбудил меня уже крик мамы, зовущей на завтрак. Я лениво поднялся. Ксюши рядом уже не было – похоже, ушла умываться. Собрав все силы, я выбрался из-под одеяла в этот холодный мир.

Делая зарядку, я невольно скользнул взглядом по полке. Там стоял небольшой кованый сундучок на замке. Семейная реликвия. Дед отдал мне его перед смертью, когда я перешел в девятый класс. Сказал открыть лишь в час крайней нужды. Я до сих пор не знаю, что внутри, но ключ всегда ношу с собой.

Из размышлений меня выдернула Ксюша, ворвавшаяся в комнату с зубной щеткой во рту.

– Пас, ты идес кусат? – не вынимая щетку, спросила Сенька.

– Иду-иду. Только иди зубы дочисти.

Она весело кивнула и убежала полоскать рот. Я взял полотенце и поплелся следом. Едва я подошел к ванной, как оттуда пулей вылетела сестра и помчалась на кухню.

– Ну реально зайчик, – пробормотал я.

Зеркало в ванной было под стать всей нашей квартире – старое, с мутными рыжими пятнами по краям и трещиной в левом углу, похожей на шрам. Я плеснул ледяной водой в лицо, смывая остатки сна, и поднял голову.

Оттуда на меня смотрел хмурый парень, которого даже родная мать вряд ли назвала бы красавцем. Лицо человека, привыкшего ждать удара. Угловатое, с резкими скулами, обтянутыми бледной кожей – сказывался северный дефицит солнца. Нос прямой, но с горбинкой – подарок с пятого класса, когда упал с гаражей, – делал профиль хищным.

Темно-каштановые волосы вечно торчали в разные стороны. Я давно забил и стригся коротко, «под машинку», но сейчас вихры отросли, спадая на лоб небрежной челкой. Из-под неё удобнее было смотреть на мир исподлобья.

Я оскалился, проверяя зубы. Нижняя губа, разбитая вчера об Валерку, распухла и налилась лиловым. В уголке рта запеклась корка. Выглядело жутковато, но мне шло.

«Шрамы украшают мужчину», – усмехнулся я отражению, но улыбка вышла кривой.

Закончив любоваться собой и проведя все процедуры, я пошел на кухню. Ксюша уже доедала свой завтрак – яичницу с колбасой. В чашке дымился неизменный чай из шиповника. Казалось, она может пить его литрами. Её любимая керамическая кружка с зайцем, к счастью, была всё ещё цела. Я подарил её Ксюше на прошлый день рождения, откладывая с обедов, но её довольная мордашка того стоила.

Доев, мы стали собираться. Я поправил на сестре её любимый серый шарф, а на голову натянул шапку. Мы спустились по лестничному пролету и вышли в подъезд, а затем – на улицу.

Генерал Мороз сразу же прописал мне четкий джеб по лицу. Было жутко холодно. А я еще и принципиально не носил шапку, чтобы казаться крутым в глазах Ксюши. Хотя и понимал, что это чистой воды ребячество – отмораживать уши ради понтов.

Школа номер 70 встречала нас, как обычно, запахом хлорки и переваренной капусты. Это здание всегда напоминало мне не храм знаний, а какой-то режимный объект.

– Шнурки, – скомандовал я, когда мы зашли в вестибюль.

Ксюша послушно выставила ногу. Я опустился на корточки.

– Ты когда уже сама научишься завязывать? В первом классе уже стыдно должно быть.

– А зачем? – она хитро прищурилась, глядя на меня сверху вниз. – У меня же ты есть. Ты лучше завязываешь. Хе-хе.

Я лишь хмыкнул, затягивая «бантик». В этом была вся она. Маленькая манипуляторша с ангельским лицом. И ведь работало. Я бы ей шнурки хоть до пенсии завязывал.

– Всё, беги. И помни: если кто обидит…

– …сразу к тебе, – закончила она заученную фразу и, чмокнув меня в щеку, побежала к своему кабинету. Её рюкзак с мишкой смешно подпрыгивал на спине.

Я проводил её взглядом, пока белая шапка не скрылась в толпе коричневой формы и бантов. Только тогда я позволил себе расслабить плечи и нацепить привычную маску «не влезай – убьет».

Мой день прошел в тумане. Алгебра, где я делал вид, что слушаю, а сам рисовал в тетради карикатуры на директора. Литература, где Лилия Павловна снова распиналась о «лишних людях», не замечая, что половина класса спит с открытыми глазами. Перемены, на которых я курил за гаражами с пацанами, слушая их тупые байки.

Всё это было серым шумом. Единственное, что имело значение – это звонок с шестого урока.

Я ждал её у крыльца. Снег пошел сильнее, крупными, тяжелыми хлопьями, засыпая следы, дороги и, казалось, само время.

– Пашка!

Она вылетела из дверей школы, как пушечное ядро, и врезалась мне в живот.

– Тише ты, снесешь! – я поймал её, удерживая равновесие. – Ну что, сколько пятерок принесла?

– Две! – гордо заявила она, показывая два пальца в варежке. – По письму и по чтению. А еще Маша сказала, что у меня шапка дурацкая.

– Ну и дура твоя Маша, – авторитетно заявил я, беря её за руку. – Она просто завидует. У неё-то шапка, небось, из кролика, облезлая. А у тебя – стиль.

Ксюша рассмеялась. Звонко, чисто. Этот звук как будто разбил стеклянный купол серости, накрывший меня с утра.

Мы шли домой не спеша. Специально делали крюк через магазин, чтобы купить две булочки с маком и лимонад «Буратино». Это был наш ритуал.

– Знаешь, – сказала она, жуя булку и оставляя крошки на шарфе, – я, когда вырасту, буду жить в лесу.

– Это еще зачем? – я откусил от своей.

– Ну, там тихо. И звери. Я буду их лечить. Лисичек, зайчиков… И даже волков.

– Волков лечить опасно, Сень. Откусят руку – и все.

– Не откусят, – серьезно ответила она, глядя куда-то в сторону чащи, которая уже чернела справа от нас. – Звери добрые, если их не бояться. Они кусают только тех, от кого пахнет злом. Так сказала Мария Ивановна!

Я посмотрел на неё. Откуда в шестилетней голове такие мысли?

– А от меня чем пахнет? – спросил я в шутку.

Ксюша остановилась. Подошла ко мне вплотную, встала на цыпочки и смешно втянула носом воздух у моей куртки.

– Табаком, – сморщила нос она. – Но страхом не пахнет. Значит, тебя не тронут.

Мы подошли к старому дубу, что стоял на границе поселка и леса. Местные называли его «Висельник», но я никогда не говорил об этом сестре. Здесь было тихо. Слишком тихо даже для зимы. Ни птиц, ни лая собак.

Ксюша вдруг замерла. Её пальцы в моей руке сжались так сильно, что мне стало больно.

– Сень, ты чего? Замерзла?

Она не ответила. Она смотрела вглубь леса, туда, где еловые лапы сплетались в плотную, непроглядную стену. Её дыхание стало частым, прерывистым.

– Там… – прошептала она. – Смотри, Паш. Там стоит.

– Кто?

Я всмотрелся до рези в глазах. Снег, стволы, тени. Игра света и сумерек.

– Никого там нет.

– Есть! – в её голосе прорезалась истерика. – Высокий! С рогами! Он машет мне! Паша, пойдем отсюда! Пожалуйста!

Она заплакала. Не капризно, а именно от ужаса, пряча лицо в мою куртку. Я почувствовал, как её трясет крупной дрожью. Злость на невидимого врага захлестнула меня. Я не видел никого «с рогами», но я видел, как боится моя сестра.

– Так, тихо! – я опустился перед ней на колени, прямо в сугроб. – Посмотри на меня. Ксения!

Она подняла заплаканное лицо. Губы посинели от холода и страха. Я начал стягивать с себя свой шарф. Серый, грубой вязки, колючий, но очень теплый. Тот, который связала бабушка перед смертью.

– Смотри сюда. Это не простой шарф. Это… броня.

Я снял с неё её маленький шарфик и обмотал свой вокруг её шеи в несколько оборотов, закрывая сестру почти до самого носа. Он был велик ей, и она в нем выглядела как маленький нахохлившийся воробей.

– Пока он на тебе, никто тебя не увидит. Ни волки, ни рогатые, ни совы. Это как шапка-невидимка, только шарф. Поняла?

Она шмыгнула носом, трогая колючую шерсть щекой.

– Правда?

– Зуб даю. Я его носил, когда был мелкий, и меня ни разу ни один монстр не съел. Видишь, живой?

В её глазах мелькнуло недоверие, смешанное с надеждой.

– А ты? Тебе же холодно будет.

– Я морж, – я подмигнул и расстегнул верхнюю пуговицу куртки, хотя ледяной ветер тут же лизнул горло. – Мне жарко.

Она улыбнулась. Слабо, робко, но улыбнулась.

– Спасибо, Паш. Он пахнет тобой и сигаретами…

– Пошли домой. Мама убьет, если мы опоздаем.

Я взял её на руки – она была легкой, как пушинка, – и понес прочь от леса. Она обняла меня за шею, уткнувшись носом в воротник, и почти сразу засопела, убаюканная моим шагом.

Я шел быстро, не оглядываясь. Но затылком я чувствовал тяжелый, липкий взгляд. Будто лес был разочарован, что добыча ускользнула.

«Ничего, – подумал я, прижимая сестру крепче. – Пока я дышу, хрен кто её обидит».

Ксюша спала у меня на руках всю дорогу. Я был не слабым, но нести двадцать пять килограмм километр по снегу – задача не из легких. Подходя к нашему дому, я легонько подтолкнул её, чтобы разбудить.

– Ой, я что, уснула? – сонно пробормотала Ксюша.

– Да, похоже, день у тебя выдался насыщенным.

– Прости… Я тяжелая, наверное, – виновато произнесла Сенька.

– Ты? Да ты легкая, как пушинка, целый день мог бы тебя носить!

Это была ложь во спасение – руки уже отваливались, – но не мог же я ей в этом признаться.

В подъезде, на лестничном пролете, мы пересеклись с Катей Смирновой – дочкой Лилии Павловны и главной сплетницей школы.

– Привет, – чисто из вежливости буркнул я.

– Угу, привет, – ответила она почти беззвучно.

– Катя, а я получила две пятерки, представляешь?! – весело прокричала Ксюша, показывая два пальца.

Катя остановилась. Её надменный взгляд смягчился.

– Правда? Какая ты молодец. Ладно, я пойду, – мягко сказала она, улыбнувшись сестре.

Она ушла вниз, а мы поднялись домой. Я уже начал стягивать куртку, как из комнаты вышел отец.

– О, вы уже дома? – с теплотой спросил он.

– Ага, а я две пятерки получила! – с порога похвасталась Ксюша.

– Ты ж моя умница, вся в маму! – отец с улыбкой погладил её по голове, а потом перевел взгляд на меня. – Паш, не раздевайся, пойдем покурим.

– Ладно.

Раньше я бы начал отнекиваться, мол, «не курю, это ребята рядом стояли». Но отец, бывший КГБшник, видел меня насквозь. Когда он узнал про курение, я ждал тумаков, но он лишь прочитал лекцию о том, что когда я вырасту, сам буду жалеть.

Мы поднялись к окну на лестничной площадке. Отец протянул мне сигарету и зажигалку. Мы закурили. Он выпустил струю дыма и почесал висок.

– С кем дрался?

– С Валерой из седьмого «Б».

– И что он сделал?

– Забрал у Ксюши шапку и не хотел отдавать. Ну, я дал ему разок по роже. Хотя и самому прилетело.

– Кто победил?

– Я, – с ухмылкой сказал я, чувствуя гордость.

– Молодец, – кивнул отец.

Я не ожидал похвалы. Обычно он бубнил, что дракой дело не решишь. Может, он так только при маме говорил?

– А что на личном фронте? Ты уже в девятом классе как-никак.

– Ой, пап, не начинай… – я попытался съехать с темы.

– Не «папкай» мне тут, отвечай.

– Ну…

Блядь. Он же не отстанет.

– Ну, мне Катя нравится. – Я ляпнул первое, что пришло в голову.

– Да ну? Та, что под нами живет? – удивленно вскинул брови отец.

– Да.

– Ну ты, конечно, даешь. Она же на три года тебя младше.

– А ты маму на пять лет старше.

– Ха! И не поспоришь. Уел батьку, молодец. Ладно, я рад, что у тебя хотя бы есть интерес к девушкам, а то я начал подозревать, что ты не той масти. – Отец рассмеялся, закашлялся и сделал затяжку.

Мы курили в тишине. И зачем я вообще про Катю сказал? Еблан. Глядя в окно, я увидел, как Катя с мамой идут к подъезду, нагруженные большими пакетами. Отец тоже это заметил. Он многозначительно посмотрел на меня и кивнул на лестницу.

– Иди, Ромео. Помогай.

Сука, ну кто меня за язык тянул.

Я потушил сигарету и спустился вниз. Лилия Павловна и Катя что-то бурно обсуждали у дверей.

– Ого, Паша, вот так встреча, – удивилась учительница.

– Здравствуйте, Лилия Павловна.

– А что ты тут делаешь?

– Эм… ну, я увидел, как вы пакеты тяжелые несете, вот и подумал… по-соседски помочь.

Голос предательски дрогнул. Стыд жег изнутри, особенно от мысли, что отец сейчас, наверное, ухмыляется там наверху.

– Ох, какой джентльмен! Побольше бы таких, – обрадовалась Лилия Павловна, вручая мне пакеты.

– Вот, Катенька, присмотрись: сильный и вежливый мальчик, – громким шепотом добавила она.

– Ой, мам, не начинай, – закатила глаза Катя.

Я дотащил пакеты до их двери на третьем этаже.

– Спасибо вам большое, Геннадий Федорович, что воспитали такого сына! – крикнула учительница в пролет.

– Всегда пожалуйста! – с довольной интонацией отозвался отец сверху.

Катя забрала пакеты.

– Спасибо. Хотя я бы и сама справилась, – буркнула она, но уже без злости.

– Не за что. Бывай.

Я пулей взлетел на свой этаж. Отец докуривал вторую.

– Ну вот, фундамент заложен, хе-хе.

– Ага, – мрачно ответил я и зашел домой.

На ужин была гречка с грибами. Я не фанат грибов, но мама готовила вкусно. Семья что-то весело обсуждала, а я молча жевал, прокручивая в голове слова Сеньки про «высокого и рогатого». О ком она? С начала зимы она сама не своя – рисует зверей, а теперь еще и этот… черт.

– Паш, тебе плохо? – голос сестры вывел меня из транса.

– А? Да нет, все нормально.

– Ты просто уже доел, а до сих пор смотришь в пустую тарелку, – обеспокоенно заметила мама.

И правда.

– Все нормально, мам. Я просто… устал. Пойду к себе. Спасибо.

Я умылся ледяной водой, пытаясь смыть наваждение. «Что с тобой, придурок?» – мысленно рявкнул я на себя в зеркале.

Упав на кровать, я вырубился почти сразу. Из забытья меня вывела Ксюша. Она стояла в пижаме, переминаясь с ноги на ногу.

– Замотать в кокон?

– Угу…

Я укутал её в одеяло. Она выглядела такой маленькой и беззащитной.

– Чего ты смеешься? – насупилась она.

– Смешная ты. Как гусеница.

– Ну не смейся!

– Ладно, прости. Спокойной ночи, гусеница.

Я лег к себе. Глаза слипались.

– Паш… я тебя люблю.

– Я тебя тоже, Сенька. Спи давай.

– А если я пропаду, ты будешь меня искать?

Вопрос прозвучал тихо, но в тишине комнаты он был подобен грому.

– Весь лес на уши поставлю. Каждый камень переверну, – пробормотал я, проваливаясь в сон. – Никто тебя не спрячет…

Этой ночью мне снился тот рогатый, что напугал Сеньку. Он стоял среди деревьев и манил меня пальцем. Убить его мало.

Глава 3

Следующие пару дней прошли в каком-то сером тумане. Вроде бы ничего страшного не происходило, но чувство тревоги, поселившееся где-то под ребрами, скреблось все настойчивее. Как крыса под половицами.

Ксюша изменилась. Не сразу, а какими-то мелкими, едва заметными штрихами. Она перестала проситься ко мне в кровать по ночам, хотя стук в окно повторялся. Я сам слышал его сквозь сон – глухой, ритмичный. Но теперь она не плакала. Лежала тихо, с головой укрывшись одеялом, и… шепталась?

С кем можно шептаться в три часа ночи в пустой комнате?

– Сень, ты спишь? – спрашивал я в темноту.

– Сплю, Паш. Спи, – отвечала она слишком бодрым для сонного ребенка голосом.

А еще она стала просить не провожать её до самого класса.

– Я уже большая, Паш! Маша сама ходит, и я могу, – заявила она утром вторника, когда мы подходили к школьному двору.

– Маша твоя дура, я уже говорил, – огрызнулся я, поправляя лямку рюкзака. – Доведу до раздевалки, и точка.

– Ну Па-а-аша! – она смешно надула губы, но руку мою отпустила. – Меня ребята засмеют. Скажут, что я малявка.

– Кто скажет – будет иметь дело со мной.

В итоге мы сошлись на компромиссе: я дохожу с ней до ворот, а дальше она бежит сама. Я смотрел ей вслед, на этот прыгающий рюкзак с медведем, и мне казалось, что она бежит не от меня, а к кому-то.

После пятого урока я вышел покурить за гаражи, что стояли сразу за школьным стадионом. Место было злачное: здесь вечно ошивались старшаки, прогульщики и местная шпана. Снег здесь был желтым от мочи и усеян окурками, как небо звездами.

Я уже достал сигарету, когда услышал гнусавый смех и звук удара – глухой, будто били по мешку с картошкой.

– Э, на! Ты че, оглох, на? Гони бабки, сказали!

– У меня нет… Честно, нет… – тихий, дрожащий голос.

Я выглянул из-за ржавого угла железной коробки. Картина маслом: троица местных «авторитетов» зажала пацана у стены. Ромка Пятифан, вечный задира с ножиком-бабочкой, стоял, широко расставив ноги, и сплевывал сквозь зубы. Рядом гоготал Бяша. Этот вообще без передних зубов, вечно лыбится, как даун. А чуть позади нависал Семен Бабурин – жирная туша, у которой мозгов было меньше, чем у табуретки.

А прижали они шкета. Мелкий, худой, как скелет из кабинета биологии. Я узнал его. Вова, кажется. Он учился в четвертом классе, на одном эмаже с Ксюшей.

– Нету? – Ромка картинно вздохнул. – Бяш, проверь карманы.

– Ща проверим, на! – загоготал Бяша, хватая пацана за куртку.

Вова дернулся, пытаясь вырваться, но Семен толкнул его в грудь. Мальчишка отлетел в металлическую стенку гаража, гулко ударившись затылком.

– Не трогайте! Я учителю скажу!

– Стукач, значит? – Ромка подошел вплотную, поигрывая ножиком. – А мы стукачей не любим, да, Семен?

Семен хрюкнул, занося кулак.

Я не герой. Просто не мог смотреть, как трое месят одного, тем более такого заморыша. Он комплекцией как Сенька. Непочатый бычок полетел в снег, а я вышел из-за угла.

– Эй! Цирк уехал, а клоуны остались?

Троица обернулась. Ромка прищурился, сплюнул под ноги.

– Тебе че надо, Паша? Шел мимо – и иди. Не твоя забота.

– Моя, Рома. Моя. Отвалите от пацана.

Ромка ухмыльнулся, переглянувшись с Бяшей.

– А то че? Мамке пожалуешься? Или сестренке своей мелкой?

– Ебать, ошибка природы, ты не ахуел ли часом?

– Чего?!

Я подошел ближе, сокращая дистанцию.

– Нож убери, Пятифан, а то я тебе его засуну туда, где солнце не светит, и проверну пару раз.

Бабурин, видимо, решив, что масса решает всё, двинулся на меня.

– Думаешь, раз старше, то сильнее?

Он замахнулся – медленно и неуклюже, как медведь после спячки. Я просто нырнул под руку и с разворота пробил ему в печень. Три года в секции бокса не прошли даром. Кулак вошел мягко и глубоко. Семен охнул, выпучил глаза и осел в сугроб, хватая ртом воздух.

Бяша перестал лыбиться и попятился.

– Ты че, на, творишь?!

Ромка напрягся, перехватил нож поудобнее, но нападать не спешил. Он был борзый, но не дурак. Знал, что я старше, руки у меня длиннее, да и дури хватает.

– Забирай свою свиноферму и этого слабоумного и валите отсюда, – четко произнес я, глядя Ромке прямо в глаза. – Еще раз увижу, что шкета трогаете по беспределу – по стенке размажу.

Ромка секунду сверлил меня взглядом, потом спрятал нож.

– Ладно. Живи пока. Бяша, поднимай Свина, пошли. Скучно тут.

Они ушли, волоча за собой охающего Семена. Бяша напоследок оглянулся и испуганно перекрестился. Странный он.

Я повернулся к Вове. Он сполз по стенке гаража и сидел на корточках, обхватив колени руками.

– Ты живой? – я протянул ему руку.

Вова вздрогнул, будто я его ударить хотел. Поднял на меня глаза. И вот тут мне стало не по себе. Вроде и помог парню, а он все равно смотрит на меня как на зверя. С ужасом.

– С-спасибо… они ушли? – прошептал он одними губами.

– Пятифан и его фабрика монстров? Да, свалили.

– Фух… – облегченно выдохнул Вова, поднимаясь и стряхивая снег.

– А ты как вообще в эту ситуацию попал?

– Ох, да меня девочка в маске лисы позвала. Она показалась мне очень доброй, и я пошел за ней… А там они.

– Какая еще девочка в маске лисы? – я нахмурился, вспоминая рисунки Ксюши. Холодок пробежал по спине.

– Вроде её Алисой звали.

– Алиса…

– Ладно, мне на урок пора бежать, спасибо! – крикнул он уже на бегу и скрылся за углом школы.

– Ага, удачи… – пробормотал я.

Я остался один. Ветер завыл, раскачивая старые провода ЛЭП. Я оглянулся на лес. Черная стена деревьев стояла неподвижно. Но на секунду мне показалось, что между стволов мелькнул рыжий хвост.

– Чертовщина какая-то, – пробормотал я, закуривая новую сигарету.

Я поплелся обратно в школу, так как перемена уже заканчивалась. В коридоре я буквально врезался в Соню, мою одноклассницу. Говорят, она сестра Вовы, хотя они совсем не похожи: она боевая, а он – тихоня.

– Паш, ты не видел Вову? – обеспокоенно спросила она.

– Видел. Его Рома с дружками за гаражами прижали. Но все нормально, я прогнал этот цирк уродов.

– Боже, спасибо тебе большое! – она резко обняла меня, но тут же отпрянула, покраснев.

– Эм… не за что, – немного опешил я.

– Эм… Ну, увидимся на физике!

Она убежала. А я без особого энтузиазма поплелся в класс. Голова была занята не физикой и не объятиями Сони, а чертовой «лисой», про которую говорили и Ксюша, и Вова.

Домой я пришел затемно. Опять задержался на факультативе – тройка в четверти меня не устраивала, да и отец бы не оценил. Ксюша уже была дома.

В квартире пахло странно. Не ужином, не отцовским табаком, а чем-то приторно-сладким, но с тяжелым земляным душком. Как будто кто-то принес букет цветов с кладбища и оставил гнить в тепле. Конечно, этот запах пытался перебить аромат вареной картошки, но получалось плохо.

Я прошел в нашу комнату. Ксюша сидела на кровати, скрестив ноги по-турецки, и что-то разворачивала.

– Привет, Сень. Ты как? Уроки сделала?

Она подняла голову. Глаза блестели нездоровым блеском, щеки горели лихорадочным румянцем.

– Паша! Смотри, что мне дали!

Она протянула мне ладошку. На ней лежал какой-то бесформенный комок в грязной, мятой фольге.

– Что это? – я подошел ближе, и запах усилился. Пахло плесенью и дешевой карамелью.

– Конфетка! – радостно сообщила сестра. – Алиса угостила. Она сказала, это волшебная конфета. Если её съесть, то станет тепло-тепло, и никогда не будет страшно.

Алиса. Опять это имя.

– Какая Алиса? Где ты её взяла?

– Она меня встретила. Около школы. Она такая добрая, Паш! У неё шубка рыжая, мягкая… Она сказала, что мы с ней подружимся.

Я посмотрел на «конфету». Фольга была старая, местами окислившаяся, словно пролежала в земле пару лет. Сквозь дырочки проглядывало что-то темное, липкое, похожее на скисшее варенье пополам с грязью. Меня затошнило.

– Выплюнь, – резко сказал я.

– Что?

– Ты ела это?

– Нет еще, я тебя ждала, хотела поделиться…

– Дай сюда!

Я выхватил комок из её руки. Он был мягким, скользким на ощупь, будто подтаявший пластилин или кусок гнилого мяса.

– Паша, отдай! – взвизгнула Ксюша, вскакивая на ноги.

– Ты что, дура?! С земли всякую дрянь подбираешь?! – заорал я.

Нервы, натянутые за день, лопнули.

– Какая еще Алиса?! Нет никакой Алисы! Хватит выдумывать!

Я метнулся к мусорному ведру и с размаху швырнул туда эту гадость.

Ксюша закричала. Это был не плач, это был визг раненого зверька. Она бросилась ко мне, колотя кулачками по животу.

– Ты злой! Злой! Ненавижу тебя! Она хорошая! Она меня любит, не то что ты!

– Ксюша, успокойся! – я схватил её за тонкие запястья. – Я тебе добра желаю! Нельзя брать у незнакомых…

– Она не незнакомая! – она вырывалась с дикой силой, я еле удерживал её. – Она моя подруга! Она сказала, что ты помешаешь! Она говорила, что ты не поймешь! Пусти!

В комнату вбежала мама, вытирая руки о фартук.

– Господи, что тут происходит?! Паша, ты чего сестру доводишь?

– Мам, она какую-то гадость притащила, сожрать хотела! – попытался оправдаться я, все еще чувствуя липкость на пальцах.

Ксюша тут же отпустила меня и с рыданиями бросилась к матери, уткнувшись ей в подол.

– Он выкинул… Он выкинул подарок… – захлебывалась она слезами.

Мама строго посмотрела на меня, гладя Ксюшу по голове.

– Павел. Выйди. Мы сами успокоимся.

– Но мам, там отрава…

– Выйди, я сказала!

Я вылетел из комнаты, хлопнув дверью так, что, казалось, с потолка посыпалась побелка. Сердце колотилось как бешеное.

Я зашел в ванную и включил холодную воду. Подставил руки под струю. И тут я замер. На пальцах, которыми я держал ту «конфету», осталась темная слизь. Я поднес руку к лицу. Запах. Тяжелый, сладковатый смрад разрытой могилы и старой крови.

Меня скрутило спазмом. Я схватил хозяйственное мыло и начал тереть руки, сдирая кожу, лишь бы смыть этот запах. Но он, казалось, въелся прямо в мясо. Я посмотрел в зеркало. Отражение было бледным как смерть.

– Кто ты такая, тварь? – прошептал я в пустоту.

Ответа не было. Только из-за двери детской доносились тихие всхлипы сестры. А за окном, в темноте двора, кто-то завыл. Протяжно, тоскливо.

Волк? Да тут их отродясь не водилось. Бред, это какой-то бред. Сука, походу эта «Алиса» толкает детям наркоту?! Если найду – на месте задушу.

Я накинул куртку и вылетел на лестничную площадку. Достал сигареты, руки дрожали. Только чиркнул зажигалкой, как на этаж поднялся отец.

– Ты чего тут сидишь?

– С Ксюшей поссорился… – ответил я нехотя, пряча глаза.

Отец подошел и, не говоря ни слова, приложил широкую, холодную ладонь к моем лбу. Этот холод привел меня в чувства лучше любой пощечины.

– Бать, ты че делаешь?!

– Вроде горячки нет.

– Конечно нет, я здоров как бык.

– Да? Тогда еще более странно, что ты с шестилеткой воюешь.

Он сел на ступеньку рядом со мной и тоже достал папиросу.

– Из-за чего сыр-бор? – спросил он, выдыхая дым в потолок.

– Сенька принесла домой конфеты. Но не обычные. Они будто с помойки были, или с кладбища. Старые, вонючие, липкие.

– Та-а-ак…

– Ну я и забрал их у неё, и выкинул. Не дам я ей эту отраву жрать. – Я затянулся так глубоко, что закружилась голова.

– А она что?

– А она истерику закатила. Сказала, что это ей подарила подружка, Алиса. В маске лисы и в шубе. Бред какой-то. А еще… когда я руки мыл, я слышал вой. Волчий.

Отец замер с сигаретой у рта. Прислушался.

– Хм. Я тоже слышал, когда домой шел. Может, из глубин тайги пришли? Зима лютая будет.

– Не знаю, – отрешенно ответил я.

– Что ж, понятно. Я поговорю с Ксюшей. А ты молодец, что бдишь.

Отец затушил окурок о подошву ботинка и зашел в квартиру. А я остался сидеть, глядя на облупленную краску на стене.

Когда я вернулся домой, было тихо. Родители позвали меня на кухню.

– Паш, иди сюда.

В дверном проеме детской я увидел, что Сеня уже спит. Я сел на свободный стул.

– Паш, ты молодец, не принимай мои слова близко к сердцу, я люблю и тебя, и Ксюшу одинаково, – с теплотой сказала мама, ставя передо мной чай.

– Да я тоже… слишком резко повел себя, – виновато буркнул я.

– Паш, мне что-то неспокойно на душе, – вдруг серьезно произнес отец, глядя в темное окно. – Прошу, не давай Сеньке самой домой возвращаться. Меня настораживает этот вой.

– Хорошо, пап.

Я уже хотел уходить спать, когда отец добавил:

– Слушай, Паш, а что это за маска у Сеньки на столе была? Ты ей подарил?

Я остановился.

– Какая еще маска?

– Старая такая, папье-маше, еще советских времен. В виде заячьей морды. Жутковатая, если честно.

Я непонимающе посмотрел на них. Что еще за маска? Впервые слышу. Ксюше её подарила эта Лиса вместе с конфетой?

– Без понятия, о чем вы, – честно ответил я.

– Ясно. Ладно, иди спать, уже поздно.

Зайдя в нашу комнату, я включил ночник. На столе Ксюши, рядом с карандашами, лежала она.

Маска Зайца.

Старая, с облупившейся краской, пахнущая сыростью и старым картоном. Пустые глазницы, казалось, следили за мной. Я взял её в руки. Обычное папье-маше, таких полно на барахолках. Но от неё веяло тем же холодом, что и от леса.

Я положил её на место, стараясь не шуметь. Улегся в кровать, укрылся с головой. Сегодня был слишком тяжелый день.

Глава 4

Снег был черным. Не грязным, а именно черным, как вулканический пепел. Я бежал по нему, проваливаясь по пояс, но ноги не чувствовали холода – они горели огнем. Воздух пах сырой псиной и старой кровью, этот смрад забивал ноздри, не давая сделать вдох.

– Ксюша! Стой!

Она стояла впереди, у самой кромки леса. Маленькая фигурка в белой шапке, укутанная в мой грубый шарф. Рядом с ней возвышалась тень. Огромная, ломаная, с ветвистыми рогами, которые царапали низкое небо. Тень держала Ксюшу за руку.

– Не ходи с ним! – я пытался кричать, но из горла вырывался лишь сиплый хрип.

Ксюша медленно повернулась. Я ждал увидеть её лицо – заплаканное или испуганное. Но лица не было. Вместо него на меня смотрела грубая, картонная морда зайца с пустыми черными дырами вместо глаз.

– Я должна принести угощения, Паша, – произнес не её голос. Звук был стеклянным, дребезжащим, будто кто-то чужой пытался имитировать её интонации. – Я сейчас… мы с друзьями поиграем.

Рогатая тень наклонилась к ней и сомкнула длинные пальцы на её тонкой шее. Раздался сухой хруст. Картонная маска треснула пополам, и из трещины брызнула густая черная жижа.

Я закричал.

Я проснулся от собственного крика, захлебываясь в холодном поту. Утро среды встретило меня тишиной. Не той приятной утренней тишиной, когда можно поваляться еще пять минут, а гнетущей, ватной тишиной, от которой звенит в ушах. Я упал обратно на подушку, хватая ртом воздух. Мокрая майка противно липла к спине. Сердце колотилось о ребра так, что, казалось, сейчас переломает их к чертям.

Открыв глаза, я первым делом посмотрел на письменный стол сестры.

Маска была там.

При бледном дневном свете, пробивающемся сквозь морозные узоры окна, она выглядела еще уродливее, чем во сне. Грубое папье-маше, покрашенное дешевой гуашью – то ли белой, то ли серой, которая местами пожелтела и потрескалась. Черные провалы глазниц смотрели прямо на меня, словно насмехаясь.

Ксюши в кровати не было.

Я рывком сел, сбрасывая одеяло. Паника, липкая и ледяная, накатила волной.

– Сенька! – рявкнул я, выбегая в коридор в одних трусах.

На кухне звякнула ложка. Я влетел туда, едва не поскользнувшись на линолеуме. Ксюша сидела за столом, болтая ногами, и спокойно ела овсянку. Мама стояла у плиты.

– Ты чего орешь, оглашенный? – мама обернулась, неодобрительно качая головой. – Иди оденься, срам прикрой. В школу уже пора, а ты дрыхнешь. Думала будить тебя уже.

Я выдохнул, опираясь о дверной косяк. Живая. Здесь. Ест кашу. Просто кашу.

– Приснится же такое… – буркнул я, вытирая пот со лба.

Ксюша посмотрела на меня. В её взгляде не было вчерашней истерики или детской радости. Она смотрела… никак. Пусто. Так смотрят не на любимого брата, а на мебель. На помеху.

– Паш, а ты меня сегодня проводишь? – спросила она. Голос обычный, звонкий.

– Конечно. Я же обещал.

– Хорошо, – коротко ответила Ксюша и вернулась к тарелке.

Я вернулся в комнату. Одеваясь, я не мог оторвать взгляд от маски на столе. Казалось, она следит за мной. Быстро натянув штаны и свитер, я пошел завтракать. Ксюша к тому времени уже доела. Я давился своей кашей, проглатывая её кусками, лишь бы быстрее уйти из этого дома.

В прихожей я, как обычно, намотал свой шарф на шею Ксюши. Мы вышли в морозное утро.

До школы шли молча. Ксюша прижимала рюкзак к спине, а я курил, нервно стряхивая пепел. Раньше я никогда не дымил по дороге, чтобы не подавать дурной пример, но после того сна руки тряслись, требуя никотина.

Лес справа стоял стеной. Сегодня он казался еще ближе. Ветки сосен, тяжелые от снега, нависали над дорогой, как когтистые лапы, готовые схватить любого, кто зазевается.

У школьных ворот я остановился.

– Дальше сама?

– Угу, – она кивнула, не глядя на меня. – Пока, Паш.

Она не обняла меня. Не поцеловала в щеку, как делала всегда. Просто развернулась и побежала к крыльцу, где толпилась мелюзга. Я заметил, как к ней подбежала какая-то девочка – кажется, Маша, – но Ксюша отмахнулась от неё и пошла в класс одна.

– Эй, спортсмен!

Я обернулся. У входа стояла Полина Морозова. Первая скрипка школы, отличница из шестого класса. Хоть она и была младше, по ней уже сохла половина пацанов, даже старшаки заглядывались. Я к ней дышал ровно – банально не мой типаж. Слишком правильная, почти святая, да и мелкая еще. Но уважал за характер.

– Чего тебе, Морозова? – спросил я, делая глубокую затяжку.

– Ты вчера Вову защитил, – она подошла ближе, поправляя шарф. – Соня мне рассказала, что ты как герой отбил его от шайки Ромы. Молодец.

– Делаете подвиг из пустяка.

– Не скажи. Рома – опасный парень.

– Опасный для пятиклашек? – фыркнул я. – Морозова, он в шестом классе. У него молоко на губах не обсохло. Ты же его одноклассница, ты должна это знать.

– Ну, у него нож есть. Да и он бешеный какой-то. Не стоит его недооценивать, Паш. Он на людей кидается, – серьезно сказала Полина. В её глазах мелькнул неподдельный страх.

– Думаю, я сам разберусь, что для меня опасно, – я щелчком отбросил окурок в сугроб. – Ладно, я побежал, а то Лилия Павловна съест.

Полина лишь покачала головой, поправляя выбившийся локон, и поспешила к дверям. Я проводил её взглядом и поплелся следом. Чувство тревоги, как зубная боль, не отпускало ни на секунду.

День тянулся как резина. Алгебра, история, труды… Я сидел как на иголках, то и дело поглядывая в окно на темнеющую кромку леса. Казалось, деревья подступают ближе к школьному забору.

После уроков я хотел сразу забрать Ксюшу, но классная задержала меня, отчитывая за пропущенную физру и курение перед входом. Минут двадцать она полоскала мне мозги. Когда я наконец вырвался на свободу, школьный двор уже опустел.

Я побежал к воротам, где мы обычно встречались. Ксюши там не было.

«Твою мать», – пронеслось в голове.

Я рванул обратно в школу, в гардероб начальных классов. Пусто. Только баба Нюра, уборщица, лениво возила грязной тряпкой по полу.

– Баб Нюр! Вы Ксюшу мою не видели? Сеньку? С первым «А»?

– Так ушла она уже, милок, – прошамкала старушка, не поднимая головы. – Уроки-то кончились полчаса как.

– С кем ушла?

– Да кто ж ее знает. Сама вроде побежала. Веселая такая, в маске своей заячьей. Прыгала, как коза.

В маске. Она все же надела эту чертову маску.

Я пулей вылетел из школы. Куда она могла пойти? Домой? Я помчался по привычному маршруту, скользя на льду и матерясь сквозь зубы. У нашего подъезда её не было. Я взлетел на четвертый этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Дернул ручку. Закрыто. Дрожащими руками достал ключи, открыл дверь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.