Сергей Шкребка
Вэйма

ПРОЛОГ

«Любить в этом мире означает медленно убивать друг друга жаждой». Истинная любовь здесь проявляется в способности отказаться от другого ради его выживания, или в жутком ритуале, когда один добровольно отдаёт свою воду другому.

Автор.

Старики в оазисах шепчут, что когда-то по небу ходила Странница — Белая Луна. Раз в сто циклов она подходила очень близко к Кальдару. Пустыня оживала. Пересохшие русла наполнялись водой, из песка лезли цветы, и ветер приносил запахи, от которых у Ксеров кружилась голова и сохло в горле ещё сильнее. Триста циклов назад Странница переродилась. Превратилась во второе солнце. Теперь старики шепчут другое: рано или поздно солнца сожрут друг друга. И будет либо вечная ночь, либо вечный пепел.

Кальдар — мир, над которым властвуют два солнца. Они сменяют друг друга без передышки, не давая планете остыть ни на миг. Белый диск уходит за горизонт, и тотчас из-за края земли выползает второй — багровый, сочащийся жаром запёкшейся крови. Между ними нет ни мгновения для ночи, ни зазора для прохлады. Само понятие «ночь» стёрлось из памяти жителей Кальдара триста циклов назад.

По всем законам мироздания и здравому смыслу, жизнь на Кальдаре вообще не должна была существовать. Но Кальдар плевать хотел на законы. На выжженной планете есть редкие города-оазисы. Их мало. Между ними — сотни вёрст мёртвой пустыни, но они есть. И значит, есть те, кто в них живёт.

Основной народ Кальдара — Ксеры. Они сумели приспособиться к условиям, где любое другое разумное существо истлело бы за считанные часы, отдав последнюю влагу раскалённому ветру. Но Ксеры продолжают жить.

Не знают, что такое ночь. Не помнят вкуса дождя. По мёртвым не плачут. Слёзы дороже крови. Если Ксер умирает, о нём один оборот молчат, а потом вовсе перестают произносить имя вслух. Зачем тратить лишнюю влагу на произнесение лишнего слова? За жизнь цепляются скрюченными в судороге пальцами, ползут по барханам, пока бьётся сердце. Когда сердце останавливается, ветер заметает следы, живые забирают фляги.

И фактом своего существования бросают вызов миру, который давно смирился с собственной участью.

Воздух наполнен раскалённой пылью, что оседает в лёгких, делая каждый вдох маленькой смертью. Из барханов, как рёбра исполинских зверей, торчат скелеты городов — сдохли в муках, не выдержав нового мироустройства. Из развалин ветер выдувает многовековой пепел. Он смешивается с песком, оседает на губах, скрипит на зубах.

***

Дарий шёл по хребту дюны, оставляя за собой глубокий след. Он давно выплавил из себя всё, что смело просить влаги. Сердце билось экономно, в три раза реже обычного. Стук-пауза. Стук-пауза. Он научился приказывать ему: не части, не трать, береги.

Кварцевая крошка впилась в пятку. Дарий даже не замедлил шага. Боль перестала быть врагом. Стала просто попутчицей. Как жара, что сушит глаза. Как жажда, что царапает горло изнутри. Как тишина, от которой закладывает уши. Он тратил на боль не больше внимания, чем на песчинку, упавшую с ресниц. Вода дороже. А боль... да что о ней говорить? Дует себе и дует, как ветер в спину.

Старая рана в боку отозвалась тупым пульсированием — память о давней схватке. Дарий мысленно кивнул ей: помнишь — значит, живём. Привычное состояние: лёгкое головокружение, сухой спазм в горле, припухший язык и ноющая ломота в мышцах.

Хороший день, чтобы идти.

Пустыня давно признала в нём хозяина и не смеет требовать свою дань.

Четырнадцать циклов назад в нём проснулся дар. Дарий — Хранитель Сухи. И теперь сам забирает у пустыни всё, что считает нужным: историю, память и силу.

***

Другой бархан. Другая кровь.

Клан Хищников подкараулил караван на рассвете, когда багровое солнце только выползало из-за горизонта, окрашивая барханы в цвет запёкшейся крови.

— Походу нас ждёт хороший куш. Минимум по три фляги на брата, — прохрипел Вереск, вглядываясь вниз с гребня дюны. Узкие как щели глаза блестели холодной яростью. — И вон та рыжая баба моя.

Дарий приник к песку. Пригляделся. Десять человек. Максимум, двенадцать. Вооружены, но расслаблены — караванщики, не воины. Лёгкая добыча.

— Когда? — спросил он.

— Как ветер переменится, — Вереск сплюнул вязкую слюну. — Жди.

Дарий покосился на тёмный комок, упавший в песок. Тот испарился за секунду, оставив лишь малое тёмное пятно, которое ветер сотрёт через минуту.

Дарий вспомнил, что говорили старики: «Глупо тратить влагу до боя. Плохой знак. Кто тратит влагу до боя, может не дожить до его конца».

— Чего уставился? — оскалился Вереск, перехватив взгляд. — Слюна? Забей. Сам видишь, нас ждёт лёгкая добыча.

Дарий промолчал. Отвёл глаза.

Сливаясь с песком, лежали на раскалённом склоне, ждали, дышали редко, экономно, считая удары сердца. Рядом сопел Ран, ровесник, со шрамом через губу, как всегда злой, готовый резать и убивать.

— Смотри, Дарий, — оскалившись, подшутил он, намекая на давний инцидент. — Чтоб сегодня без жалости. Ящериц там нет, отпускать некого.

Вереск цыкнул на Рана, и тот заткнулся.

Ветер переменился буквально через полтора удара сердца. Старший взмахнул рукой. Потекли вниз, как песок: бесшумно, стремительно, смертоносно.

Первым упал тот, кто стоял на страже с восточного края. Косой с кривым ножом подкрался сзади и полоснул охранника по горлу. Тот даже пикнуть не успел, сдавленно захрипел, хватаясь руками за разрез. На раскалённый песок брызнула первая кровь.

— Есть вода! — довольно рыкнул Косой, сдёргивая с убитого флягу.

Но радость длилась мгновенье.

— Засада! — заорал кто-то из караванщиков. — Хищники!

Из-за ближайшего бархана появились с полсотни воинов. С копьями, с пращами, с бронзовыми мечами, наточенными до блеска. Караван оказался приманкой. Со свистом пролетел пущенный из пращи камень и, как удар молота, проломил череп Косого. Тот дёрнулся, выронил флягу и рухнул лицом в песок. Сухо хрустнули позвонки. Голова неестественно вывернулась.

— Вереск! — гаркнул Ран. — Это ловушка!

— Вижу! — вожак перестраивал отряд на бегу. — В круг! Все спина к спине!

Дарий дрался на равных.

Тело работало на автомате. Уклон, выпад, удар, блок. Перед глазами мелькали лица. Чужие. Свои. Он не различал.

Рядом рухнул молодой, совсем зелёный Хищник по имени Шрамок. Копьё вошло в живот и вышло из спины, кровь брызнула в разные стороны. Парень закричал, схватился за древко, пытаясь вытащить, но пальцы скользили.

— Вереск, нас добивают! Валим, пока зубы целы! — заорал кто-то, перепрыгнул раненого и исчез в пыли.

Шрамок мутнеющими глазами глянул на поле боя. Понимая, что умирает, рванул с пояса флягу. Зубами выдернул пробку и припал к горлышку.

Пил жадно, торопливо, захлёбываясь, смешивая воду с кровью, что уже подступала к горлу.

Мимо пробегал Ран, оскалился: — Ты сдох уже, гнида! Флягу отдай!

Шрамок оскалился в ответ. Кровь пузырилась на губах, смешивалась с водой, которую он торопливо глотал.

— А вот хрен вам! — прохрипел он и швырнул опустевшую флягу в песок. — Все... сами...

Завалился на спину и затих.

— Сука! Три перехода нёс. И выпил за свой упокой. Падла, — выдохнул Ран и побежал дальше.

— Дарий, слева! — донеслось откуда-то.

Дарий успел увернуться. Бронзовый клинок лишь скользнул по ребру, неглубоко вспоров кожу. Он перехватил руку врага, вывернул, услышал треск сустава и ткнул ножом под рёбра. Враг осел на песок.

— Держимся! — ревел Вереск, разнося в хлам чужую ключицу. — Стоять, суки! Кто побежит того сам зарежу!

— Вереск, нас давят! — рыкнул Ран, отмахиваясь от двоих сразу. — Сваливать надо!

— Отходим! — рявкнул вожак, мотнув головой на дюну. — Косой, держи их!

— Косой готов! — крикнул кто-то. — Дохлый!

Вереск зыркнул на Дария: — Дарий, держи! Прикрой!

Хищники отступали. Зло огрызаясь, забирая с собой чужие жизни. Караванщики наседали, без фанатизма, знали: загнанный в угол Хищник страшнее скорпиона.

Дарий прикрывал уход отряда.

Он видел, как Ран, оскалившись, полоснул по ногам догонявшего караванщика. Тот рухнул и заорал, захлёбываясь песком. Видел, как Вереск, уже шатаясь, взбирается на гребень, волоча раненую руку. Хищники уходили, оставляя его одного.

— Дарий! Догоняй! Бегом! — донеслось сверху.

Рванул вверх.

И в этот момент прилетело. Тяжёлый камень, размером с кулак. Удар пришёлся в висок. И свет погас.

Тьма.

Тишина.

***

Очнулся, когда бой давно закончился.

Солнце невыносимо жгло лицо. Он лежал на спине и чувствовал чужую, мёртвую тяжесть на груди. Тело врага давило на лёгкие не давая вздохнуть. Труп, навалившийся сверху, уже окоченел, превратился в груду костей и мяса, которые давили своим весом. Дарий попытался вдохнуть, но воздуха не хватало. Попытался скинуть труп, сил не было дёрнуться. Пальцы не слушались, не могли ухватить одежду мертвеца. Руки заскребли по запёкшейся на песке корке крови.

Из последних сил упёрся ладонями, до хруста костей, до звона в ушах напрягся. Рванул корпус в сторону. Мышцы живота взвыли огнём, в боку хрустнуло. Но всё же тело врага сдвинулось, завалилось набок и с глухим стуком ударилось о ближайший камень.

Дарий закашлялся, хватая ртом раскалённый воздух. Перед глазами поплыли чёрные пятна. Теряя последние силы, приподнялся на локтях, но руки подломились. Рухнул, застонал сквозь сжатые зубы.

Слепящее белое солнце уже клонилось к закату, но жгло, словно стояло в зените. Повернул голову. Огляделся. Вокруг сплошные мёртвые тела. Свои и чужие, вперемешку. На песке тёмными пятнами, засохшими лужами, брызгами запеклась кровь.

Где-то вдалеке кружила хищная птица и ждала, когда можно будет начать пир.

Он знал: скоро выползет второе, багровое солнце и будет жечь заново. Триста циклов длится этот бесконечный день. И не кончится никогда.

Нужно уходить.

Отряда Хищников, с которыми он напал на караван, не было. Ушли. Закон суров: раненых не подбирают — они обуза.

Тело не слушалось. Хотел встать — не смог. Ноги, казалось, вросли в песок. Язык распух, не помещался во рту. Губы потрескались до крови и под палящими лучами тут же засохли жёсткой коркой.

Замер, глядя в небо. Из-за горизонта выползало второе — багровое солнце.

Мать, которую не знал. Ран, Вереск и Шрамок, допивший свою последнюю флягу.

Мысли путались, цеплялись одна за другую и рвались, как гнилая ткань. Сердце билось редко, через раз — отсчитывало последние капли.

Шестнадцать циклов. Всего шестнадцать. За что?

Он не молился. В Кальдаре нет богов. Только солнца.

Хоть бы тень... хоть бы на миг...

Солнце жгло. Даже сквозь закрытые веки оно пробивалось багровым светом.

Ну давай, — подумал он, обращаясь к солнцу. — Дожигай. Чего тянешь?

Грудь едва вздымалась. Сердце готовилось остановиться.

Мысли путались. Он уже не понимал, где лежит, кто он, зачем. Всё плыло, мешалось, тонуло: небо, песок, жара, трупы.

Всё стало.

Белым.

Багровым.

Обжигающим.

Пустым.

***

Вдруг снизу, из-под земли, пришло чувство. Под песком, на котором он лежал — вода.

Бред.

Показалось.

Не поверил.

Чувство не исчезало. Становилось сильнее. Глубоко внизу, под песком — холодная, чистая, живительная вода.

Откуда там вода?

Попытался пошевелиться — тело не слушалось.

Закрыл глаза и сосредоточился на холодной, спокойной воде, которую почувствовал глубоко под песком.

Мысленно коснулся.

Земля под спиной дрогнула. Песок просел. Из-под ближайшего камня ударила холодная струя воды, затекла под одежду. Дарий перевернулся, увидел бьющую из-под камня струю. Подставил руки под поток. Прохладная вода смыла кровь и песок. Ладони перестали саднить. Боль притупилась.

Поднёс мокрые ладони к лицу, провёл по щекам, по губам. По лицу потекла вода. Треснувшая кожа впитала влагу, и жжение, сидевшее в каждой трещине, стихло. Повернулся, подставил голову под струю. Холод окатил макушку, растёкся по волосам, залил уши и шею. По спине побежали мурашки, перехватило дыхание. Вода стекала по груди и животу к ногам. Омывала раны, ссадины, успокаивала обожжённую кожу. Тело впитывало влагу каждой порой, проникала сквозь кожу, гасила внутренний огонь.

Жажда отступила.

Раны затянулись. На коже, где были ссадины, остались лишь тонкие белые полоски. Поднёс пальцы к влажным, нежным губам. Никакой жажды.

Сердце, которое минуту назад едва толкало кровь, билось сильнее, набирало силу, разгоняя жизнь по телу.

Обернулся. Посмотрел на камень. На том месте, где только что бил родник, воды больше не было, только быстро высыхающее тёмное пятно на песке.

Дарий поднялся. Ноги ещё дрожали, но уже держали. Стоял и смотрел на свои ладони. Сжал и разжал руки в кулаки — слушались. Кожа чистая, ни ран, ни ссадин.

Прислушался к чувствам. Там, где жила тёмная ярость, которая, не думая, заставляла убивать, было пусто. Ярость ушла. Вместе с жаждой. Вместе со всем, что шестнадцать циклов делало его среди Хищников своим.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.