Эдит Несбит, Ф. Мэрион Кроуфорд, Мэри Э. Уилкинс Фримен, Амелия Б. Эдвардс, Шарлотта Ридделл
Проклятие забытых поместий

Шарлотта Ридделл — "Открытая дверь"

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Шарлотта Ридделл (1832–1906)

Одна из самых влиятельных писательниц викторианской эпохи, мастерски соединявшая в своих сюжетах финансовые интриги и леденящую кровь мистику. Она была совладелицей престижного литературного журнала и одной из первых женщин, сделавших жанр рассказа о привидениях коммерчески успешным, проложив путь многим последователям.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Некоторые люди не верят в привидения. Если уж на то пошло, некоторые вообще ни во что не верят.

Находятся и те, кто напускает на себя показной скептицизм даже в отношении той самой открытой двери в Ладлоу-Холле. Они заявляют, что она вовсе не стояла распахнутой настежь — мол, при желании её легко можно было закрыть; что всё это лишь игра воображения, а то и чей-то тщательно спланированный заговор; и что они вообще сомневаются, существует ли на земле такое место, как Ладлоу. А как только они окажутся в Медоушире, то непременно всё выяснят сами.

Именно так мои знакомые восприняли эту историю, которая до сих пор нигде не публиковалась. Как её воспримут незнакомцы — совершенно другой вопрос. Я собираюсь рассказать всё в точности так, как это произошло со мной, а читатели вольны поверить или поднять мой рассказ на смех — как им будет угодно. Мне не требуется вымаливать у всего света веру и понимание в довесок к истории о призраке. Будь это так, я бы давно отложил перо.

Возможно, прежде чем продолжить, мне следует признаться, что было время, когда и я сам не верил в привидения. Если бы много лет назад, встретив меня летним утром на Лондонском мосту, вы спросили, считаю ли я подобные явления вероятными или возможными, вы бы получили в ответ решительное «Нет».

Но такими темпами история об Открытой двери никогда не будет рассказана; поэтому, с вашего позволения, перейдем прямо к делу.

— Сэнди!— Чего тебе?— Хочешь заработать соверен?— Еще бы.

Диалог вышел довольно коротким, но в конторе господ Фримптона, Фрэмптона и Фрайера, аукционистов и агентов по недвижимости на Сент-Бенетс-Хилл в Сити, мы вообще не отличались многословностью.

(Меня зовут вовсе не Сэнди и даже не близко к этому, но другие клерки прозвали меня так из-за реального или мнимого сходства с неким уродливым шотландцем, которого они как-то видели в театре. Из этого можно сделать вывод, что я не был красавцем. Далеко не красавцем. Единственный страшила в семье, я прекрасно осознавал свою непривлекательность; и ни для кого не было секретом, что я очень недоволен своей участью. Мне не нравилась работа клерка в аукционной конторе, и мне не нравились мои наниматели.

Впрочем, все мы, полагаю, сотканы из противоречий, потому что для меня стало настоящим потрясением узнать, что они тоже питают ко мне самую искреннюю антипатию.)

— Так вот, — продолжил Партон, мой коллега, который был старше меня на много лет и обожал надо мной подтрунивать, — я могу подсказать тебе, как его заполучить.— И как же? — довольно угрюмо спросил я, чувствуя, что он просто, как он сам это называл, «забавляется».— Помнишь то поместье, которое мы сдали Кэррисону, торговцу чаем?Кэррисон был крупным коммерсантом, торговавшим с Китаем, владельцем целых флотилий и верениц складов; но я не стал поправлять Партона и просто кивнул.— Он взял его в долгосрочную аренду, но жить там не может. Наш патрон сказал сегодня утром, что не пожалеет пары соверенов и оплатит дорожные расходы любому, кто сможет выяснить, в чем там, черт возьми, дело.— А где это поместье? — спросил я, не поворачивая головы; чтобы удобнее было слушать, я поставил локти на стол и подпер лицо руками.— Далеко в Медоушире, в самом сердце пастбищных земель.— И что же там стряслось? — продолжал допытываться я.— Дверь, которая не закрывается.— Что?— Дверь, которая всё время стоит открытой, если тебе так больше нравится, — пояснил Партон.— Ты шутишь.— Если я и шучу, то Кэррисон — нет, да и Фрайер тоже. Кэррисон примчался сюда в диком бешенстве, и Фрайер тоже вышел из себя, хотя внешне и старался сохранить лицо. Судя по всему, они вели активную переписку, и в итоге Кэррисон отправился советоваться со своим адвокатом. Впрочем, не думаю, что из этой затеи выйдет толк.— Но скажи мне, — взмолился я, — почему дверь не закрывается?— Говорят, в доме водятся привидения.— Какая чушь! — воскликнул я.— Тогда ты как раз тот, кто должен с ними разобраться. Я подумал об этом еще тогда, когда старина Фрайер только завел разговор.— Если дверь не закрывается, — заметил я, продолжая размышлять вслух, — почему бы не оставить её в покое? Пусть себе стоит открытой.— Не имею ни малейшего понятия. Знаю только, что на кону два соверена, и я дарю тебе эту информацию совершенно бесплатно.

Сказав это, Партон снял шляпу и вышел — то ли по своим делам, то ли по поручению хозяев.

Об одном могу сказать с уверенностью: в нашей конторе никто никогда не относился к работе серьезно. Полагаю, сейчас так обстоят дела в большинстве контор, но у нас это было возведено в абсолют. Мы постоянно подшучивали друг над другом, устраивали розыгрыши, рассказывали дурацкие истории, отлынивали от работы, поминутно смотрели на часы, считали недели до очередного банковского выходного и часы — до субботы.

И при всём этом мы искренне и горячо желали прибавки к жалованью и были единодушны во мнении, что нигде больше не платят таких грошей. Я получал двадцать фунтов в год, что, как я понимал, не покрывало и половины моих расходов на еду дома. Мать и сестры не давали мне об этом забыть, и когда мне требовалась новая одежда, я всегда ненавидел говорить об этом своему бедному, измученному заботами отцу.

Когда-то, я полагаю, мы жили лучше, хотя сам я этого времени не помню. Моему отцу принадлежало небольшое имение в деревне, но из-за краха какого-то банка — я так и не понял, какого именно — его пришлось заложить. Затем проценты перестали выплачиваться, право выкупа было утрачено, и у нас не осталось ничего, кроме отцовской пенсии майора и примерно сотни фунтов в год, которые приносила в общий котел моя мать.

Думаю, мы могли бы сносно жить на эти деньги, если бы не старались так мучительно поддерживать видимость благополучия. Мы вечно пытались прыгнуть выше головы, из-за чего копились долги, а кредиторы держали нас в ежовых рукавицах.

Еще до окончательного краха одна из моих сестер вышла замуж за младшего сына из знатной семьи, и даже если бы они с мужем были склонны жить скромно и разумно, она всё равно заставляла бы сестер держать марку. Мой единственный брат, к тому же, был офицером, и, конечно, семья считала необходимым доказать всем, что мы не ударили в грязь лицом.

Думаю, всё это было тяжким испытанием для моего отца, которому приходилось принимать на себя основной удар от назойливых кредиторов, постоянной нервотрепки и вечной нехватки денег. Я бы, наверное, сошел с ума, если бы не нашел счастливое убежище у своей тетушки, когда дома всё шло наперекосяк. Она была сестрой отца и вышла замуж настолько «ужасающе ниже своего положения», что моя мать вообще отказывалась признавать это родство.

По этим и другим причинам небрежные слова Партона о двух соверенах запали мне в душу.

Мне отчаянно нужны были деньги — признаюсь, у меня в жизни не было и лишнего шестипенсовика, — и я подумал, что если смогу заработать два соверена, то куплю себе пару необходимых мелочей, а отцу подарю новый зонтик. Фантазия — коварная кокетка, и заигрывать с ней опасно, в чем я вскоре убедился.

Она увлекала меня всё дальше и дальше. Сначала я думал о двух соверенах; затем вспомнил сумму аренды, которую мистер Кэррисон согласился платить за Ладлоу-Холл; затем решил, что он с радостью отдаст куда больше двух соверенов, если ему помогут выдворить призрака. Я размечтался о том, что смогу получить десять фунтов... а то и двадцать. Я обдумывал это весь день, видел во сне всю ночь, а когда одевался на следующее утро, твердо решил поговорить об этом с мистером Фрайером.

Так я и сделал. Я сказал ему, что Партон упомянул об этом деле, и что, если мистер Фрайер не возражает, я хотел бы попытаться разгадать тайну. Я сказал, что привык к уединенным домам и ничуть не испугаюсь; что в привидения я не верю, а грабителей не боюсь.

— Я не против, чтобы вы попробовали, — сказал он наконец. — Разумеется, вы понимаете условие: нет результата — нет оплаты. Поживите в доме неделю; если по истечении этого времени вы сможете держать дверь закрытой, запертой на ключ, задвинутой на засов или заколоченной гвоздями, дайте мне телеграмму, и я приеду; если нет — возвращайтесь. Если хотите взять с собой компаньона, возражений не имею.

Я поблагодарил его, но сказал, что предпочел бы обойтись без компаньона.

— Есть только одно обстоятельство, сэр, о котором я хотел бы попросить, — осмелился я сказать.— И какое же? — перебил он.— Немного больше денег. Если я изгоню призрака или найду ему объяснение, думаю, я заслуживаю больше двух соверенов.— И сколько же вы хотите получить? — спросил он.

Его тон совершенно усыпил мою бдительность — он был таким вежливым и примирительным, и я смело ответил:— Что ж, если мистер Кэррисон всё равно не может жить в этом доме, возможно, он не откажется дать мне банкноту в десять фунтов.

Мистер Фрайер повернулся и открыл одну из книг, лежавших на его столе. Он даже не взглянул в нее и ничего не искал — я это ясно видел.— Сколько вы у нас работаете, Эдлид? — спросил он.— Завтра будет одиннадцать месяцев, — ответил я.— И наш договор предусматривал, кажется, ежеквартальные выплаты и уведомление об увольнении за месяц с любой стороны?— Да, сэр. — Я услышал, как дрогнул мой голос, хотя и не мог бы сказать, что именно меня напугало.— В таком случае, извольте получить свое уведомление сейчас. Зайдите ко мне перед уходом сегодня вечером, я выплачу вам жалованье за три месяца, и мы будем в расчете.— Кажется, я не совсем понимаю... — начал было я, но он перебил:— Зато я понимаю, и этого достаточно. С меня хватит ваших выходок, вашего равнодушия и вашей наглости в этой конторе. У меня еще не было клерка, который вызывал бы во мне такую неприязнь, как вы. Приходить и диктовать условия, подумать только! Нет, вы не поедете в Ладлоу. Многие бедняги... — (он сказал «бедолаги») — ...были бы рады заработать полгинеи, не говоря уже о двух соверенах; и, возможно, вы сами скоро окажетесь в их числе.— Вы хотите сказать, что больше не оставите меня здесь, сэр? — спросил я в отчаянии. — Я вовсе не собирался вас оскорблять. Я...— Избавьте меня от дальнейших оправданий, — прервал он, — я не намерен с вами пререкаться. С тех пор как вы здесь появились, вы ни разу не осознали своего положения и, похоже, не способны его осознать. Когда я по глупости взял вас, я сделал это из уважения к вашим связям, но ваши связи не принесли мне никакой пользы. Я не получил ни пенни ни от кого из ваших друзей — если они у вас вообще есть. Из вас не выйдет толку ни в делах, ни в чем-либо еще, и чем скорее вы отправитесь в Австралию... — (тут он сделал особое ударение) — ...и уберетесь из этого помещения, тем больше я буду рад.

Я ничего не ответил — просто не мог. К этому моменту он довел себя до белого каления и явно намеревался выставить меня вон сию же минуту. Он отсчитал пять фунтов из своей кассы, выписал квитанцию, пододвинул ее и деньги через стол и велел мне расписаться и немедленно убираться.

Моя рука дрожала так сильно, что я едва мог держать перо, но мне хватило присутствия духа вернуть один фунт десять шиллингов золотом и три шиллинга четыре пенса, которые по счастливой случайности завалялись в кармане моего жилета.— Я не могу брать деньги за работу, которую не выполнил, — сказал я настолько спокойно, насколько позволяли обида и гнев. — Хорошего дня.И я вышел из его кабинета к остальным клеркам.

Я забрал из своего стола те немногие вещи, что мне принадлежали, привел в порядок документы, затем, заперев ящик, попросил Партона передать ключ мистеру Фрайеру.— Что стряслось? — спросил он. — Ты уходишь?Я ответил:— Да, ухожу.— Получил расчет?— Именно так.— Ну и дела! — воскликнул мистер Партон.

Я не стал дожидаться дальнейших комментариев, а попрощавшись с коллегами, стряхнул прах агентства недвижимости Фримптона со своих ног.

Мне не хотелось идти домой и сообщать об увольнении, поэтому я бесцельно бродил по улицам и в конце концов оказался на Риджент-стрит. Там я встретил своего отца, который выглядел еще более озабоченным, чем обычно.— Как думаешь, Фил, — сказал он (мое полное имя Теофилус), — ты мог бы попросить у своих нанимателей два или три фунта?Сохраняя благоразумное молчание о том, что произошло, я ответил:— Думаю, без сомнения.— Буду тебе очень признателен, мой мальчик, — продолжил он, — нам они сейчас позарез нужны.

Я не стал спрашивать, в чем именно заключалась наша очередная беда. Какой в этом смысл? Всегда находилось что-то: газ, вода, налоги для бедных, счет от мясника, булочника или сапожника.

Впрочем, это не имело большого значения, мы давно привыкли к такой жизни. Но я подумал: «Если я когда-нибудь женюсь, мы будем жить по средствам». И тут же перед моим мысленным взором возник образ Пэтти, моей кузины — самой жизнерадостной, самой красивой, самой полезной и благоразумной девушки, которая когда-либо приносила солнечный свет в дом бедняка.

Мы с отцом к тому времени уже разошлись, и я продолжал бесцельно брести, когда вдруг мне в голову пришла идея. Мистер Фрайер обошелся со мной несправедливо и жестоко. Что ж, я побью его его же оружием. Я отправлюсь прямиком к главному лицу и попытаюсь договориться с мистером Кэррисоном напрямую.

Сказано — сделано. Я окликнул проезжавший мимо омнибус и вскоре уже был в самом сердце Сити. Как и ко всякому важному человеку, пробиться к мистеру Кэррисону оказалось непросто — настолько непросто, что клерк, к которому я обратился с просьбой об аудиенции, прямо заявил, что я не смогу его увидеть. Он милостиво добавил, что я могу передать через него сообщение, и оно, несомненно, будет рассмотрено. Я ответил, что не буду ничего передавать, и тогда он спросил, что же я намерен делать. Мой ответ был прост: я намерен ждать, пока не увижу его лично. Мне заявили, что они не потерпят, чтобы посторонние слонялись по конторе.

Я сказал, что могу постоять и на улице. «В конце концов, Кэррисон не владеет тротуаром», — заметил я.Клерк посоветовал мне не играть с огнем, иначе меня могут забрать в полицию.Я ответил, что готов рискнуть.

После этого мы еще долго препирались, и в разгар жаркого спора, к которому любезно присоединились еще несколько «молодых джентльменов» Кэррисона, нас внезапно заставил замолчать серьезного вида мужчина, властно спросивший:— Что здесь за шум?

Прежде чем кто-либо успел ответить, я подал голос:— Я хочу видеть мистера Кэррисона, а они меня не пускают.— А что вам нужно от мистера Кэррисона?— Это я скажу только ему самому.— Очень хорошо, говорите. Я и есть мистер Кэррисон.

На мгновение я смутился и едва не устыдился своей настойчивости, но в следующую секунду мне на выручку пришла та самая «природная дерзость», о которой упоминал мистер Фрайер. Я сделал шаг вперед и, сняв шляпу, произнес:— Я хотел поговорить с вами о Ладлоу-Холле, сэр, если позволите.

В мгновение ока выражение его лица изменилось: бесстрастность уступила место раздражению, гневная складка меж бровей исказила черты.— Ладлоу-Холл! — повторил он. — Вам есть что сообщить о Ладлоу-Холле?— Именно это я и хотел вам сказать, сэр, — ответил я, и по конторе словно пронеслась мертвая тишина.

Это молчание, видимо, привлекло его внимание, потому что он сурово посмотрел на клерков, которые замерли, не смея шелохнуться.— Пройдите сюда, — отрывисто бросил он, и в следующую минуту я оказался в его личном кабинете.— Ну, в чем дело? — спросил он, бросаясь в кресло и обращаясь ко мне; я стоял со шляпой в руке у большого стола посреди комнаты.

Я начал с самого начала — надо отдать ему должное, слушателем он был терпеливым — и выложил всю историю без утайки. Я ничего не скрыл и ничего не приукрасил. Перед ним стоял уволенный клерк, и в качестве уволенного клерка я изложил то, что должен был сказать. Он дослушал меня до конца, а затем погрузился в раздумья.

Наконец он заговорил.— Полагаю, вы наслушались немало разговоров о Ладлоу? — заметил он.— Нет, сэр. Я слышал только то, о чем вам рассказал.— И почему же вы хотите попытаться разгадать эту тайну?— Если на этом можно заработать, я бы хотел это сделать, сэр.— Сколько вам лет?— В январе исполнилось двадцать два.— И какое жалованье вы получали у Фримптона?— Двадцать фунтов в год.— Гм. Думаю, это больше, чем вы стоите.— Мистер Фрайер тоже так считал, сэр, во всяком случае, — с грустью согласился я.— А вы сами как думаете? — спросил он, улыбнувшись вопреки собственному желанию.— Я думаю, что делал не меньше работы, чем остальные клерки, — ответил я.— Это еще ни о чем не говорит, — заметил он. Я был с ним согласен, но промолчал.— Боюсь, из вас никогда не выйдет толкового клерка, — продолжил мистер Кэррисон, примеряя на меня свои критические оценки, как на манекен. — Вы не любите сидячую работу?— Не очень, сэр.— Думаю, лучшее, что вы могли бы сделать, — это эмигрировать, — сказал он, внимательно разглядывая меня.— Мистер Фрайер советовал мне отправиться в Австралию или... — я осекся, вспомнив альтернативу, предложенную этим джентльменом.— Или куда? — поинтересовался мистер Кэррисон.— К черту, сэр, — пояснил я мягко и извиняющимся тоном.

Он рассмеялся — откинулся в кресле и расхохотался, и я тоже засмеялся, хотя и довольно жалобно.В конце концов, двадцать фунтов есть двадцать фунтов, пусть я и не придавал этому жалованью значения, пока не потерял его.

После этого мы проговорили довольно долго; он расспрашивал меня об отце, о моем детстве, о том, как и где мы живем, с кем общаемся, и задал больше вопросов, чем я могу вспомнить.

— Эта затея кажется безумием, — произнес он наконец, — и все же я склонен вам доверять. Дом стоит совершенно пустой. Жить я там не могу, а избавиться от него не удается. Всю свою мебель я вывез, и там не осталось ничего, кроме нескольких старомодных вещиц, принадлежащих лорду Ладлоу. Это поместье приносит мне одни убытки. Пытаться сдать его кому-то еще бесполезно, и ситуация, по сути, зашла в тупик. Я уверен, что вы ничего не найдете — ведь до вас эту тайну пытались разгадать и другие; но если хотите попробовать, я не против. Я предложу вам вот какую сделку. Если вы готовы отправиться туда, я оплачу ваши разумные расходы за две недели; и если вы добьетесь для меня какого-то результата, я дам вам банкноту в десять фунтов. Разумеется, я должен быть уверен, что рассказанное вами — правда, и что вы тот, за кого себя выдаете. Вы знаете кого-нибудь в Сити, кто мог бы за вас поручиться?

Я не мог вспомнить никого, кроме моего дяди. Я намекнул мистеру Кэррисону, что он, возможно, недостаточно важен или богат, но больше мне не к кому было его направить.— Как! — воскликнул он. — Роберт Дорланд с Каллум-стрит? Он ведет с нами дела. Если он поручится за ваше хорошее поведение, мне не потребуется никаких иных гарантий. Идемте.И, к моему величайшему изумлению, он встал, надел шляпу, провел меня через внешнюю контору и по улицам прямо до Каллум-стрит.

— Вы знаете этого юношу, мистер Дорланд? — спросил он, остановившись перед конторкой моего дяди и положив руку мне на плечо.— Разумеется, мистер Кэррисон, — ответил дядя с легкой тревогой, ибо, как он признался мне позже, не мог вообразить, в какую переделку я опять влип. — Это мой племянник.— И каково ваше мнение о нем — как вы считаете, могу ли я доверять этому молодому человеку?Дядя улыбнулся и ответил:— Смотря что именно вы собираетесь ему доверить.— Например, длинный столбец цифр для сложения.— Такую задачу безопаснее доверить кому-то другому.— О, дядя! — возмутился я, ведь я действительно изо всех сил пытался побороть свою природную неприязнь к цифрам — работал усердно, превозмогая себя на каждом шагу.

Дядя слез с табурета и, встав спиной к пустому камину, сказал:— Скажите мне, чего вы хотите от мальчика, мистер Кэррисон, и я отвечу, годится он для вашей цели или нет. Думаю, я знаю его лучше, чем он сам.

С непринужденностью, удивительной для столь богатого человека, мистер Кэррисон занял освободившийся табурет и, закинув правую ногу на левое колено, ответил:— Он хочет поехать и закрыть для меня открытую дверь в Ладлоу. Как вы думаете, ему это под силу?Дядя внимательно посмотрел на собеседника и произнес:— Я думал, мистер Кэррисон, уже решено, что закрыть ее не может никто.Мистер Кэррисон слегка заерзал на сиденье и ответил:— Я не ставил перед вашим племянником задачу, за которую он, по его словам, хотел бы взяться.— Не связывайся с этим, Фил, — коротко посоветовал дядя.— Вы ведь не верите в привидения, мистер Дорланд? — с легкой усмешкой спросил мистер Кэррисон.— А вы, мистер Кэррисон? — парировал дядя.

Повисла пауза — неловкая пауза, во время которой я чувствовал, как десять фунтов, которые я в мечтах уже потратил, дрожат на чаше весов. Я не боялся. За десять фунтов, да даже за половину этой суммы, я бы бросил вызов всем обитателям мира духов. Мне очень хотелось им это заявить, но что-то в том, как эти двое смотрели друг на друга, заставило меня прикусить язык.

— Если вы зададите мне этот вопрос здесь, в самом сердце лондонского Сити, мистер Дорланд, — медленно и осторожно произнес наконец мистер Кэррисон, — я отвечу «Нет»; но если бы вы спросили меня об этом темной ночью в Ладлоу, я бы попросил время на размышление. Я не верю в сверхъестественные явления, и все же... дверь в Ладлоу так же непостижима для меня, как приливы и отливы моря.— И вы не можете жить в Ладлоу? — заметил дядя.— Я не могу жить в Ладлоу, и, что более важно, не могу заставить никого другого жить там.— И вы хотите избавиться от аренды?— Я настолько хочу от нее избавиться, что пообещал Фрайеру солидную сумму, если он сможет найти кого-то, кто разгадает эту тайну. У вас есть еще какие-нибудь вопросы, мистер Дорланд? Если да, то только спросите, и получите ответ. У меня такое чувство, будто я нахожусь не в прозаической лондонской конторе, а во Дворце Истины.

Мой дядя пропустил скрытый комплимент мимо ушей. Хороший товар сам себя хвалит. Человек, привыкший к честности в мыслях и речах, не нуждается в признании этого факта.— Пожалуй, нет, — ответил он. — Пусть мальчик сам решает, что ему делать. Если он послушает моего совета, то вернется к своей обычной работе в конторе нанимателей и оставит в покое охоту за привидениями.Мистер Кэррисон бросил быстрый взгляд в мою сторону — взгляд, который предполагал тайное взаимопонимание и мог бы повлиять на дядю, будь я способен опуститься до обмана.— Я больше не могу вернуться к своей работе, — сказал я. — Сегодня я получил расчет.— Что ты натворил, Фил? — спросил дядя.— Я попросил десять фунтов, чтобы поехать изгнать призрака! — ответил я так уныло, что и мистер Кэррисон, и мой дядя расхохотались.— Десять фунтов! — воскликнул дядя, почти смеясь и плача одновременно. — Да уж, Фил, мальчик мой, хоть я и небогат, но лучше бы я сам дал тебе десять фунтов, лишь бы ты не совался в эту охоту за духами.

Когда дядя сильно волновался, он переходил на просторечный говор родных мест. Мне нравилось это просторечие, как называла его моя мать, и я знал, что моя тетушка тоже любила, когда он обращался к ней с такой лаской. Он был, конечно, не совсем из низов, но если на свет и рождался когда-либо истинный джентльмен, так это был Роберт Дорланд, на которого все в нашем доме смотрели свысока.

— Что же вы решите, Эдлид? — спросил мистер Кэррисон. — Вы слышали, что советует ваш дядя: «Откажись от этой затеи», и что предлагаю я. Я не хочу ни подкупать вас, ни принуждать.— Я поеду, сэр, — ответил я совершенно твердо. — Я не боюсь и хочу доказать вам... — я осекся. Я чуть было не сказал: «Хочу доказать вам, что я не такой дурак, каким вы все меня считаете», но понял, что это прозвучало бы слишком фамильярно, и сдержался.

Мистер Кэррисон с любопытством посмотрел на меня. Думаю, он сам закончил предложение в уме, но ответил лишь:— Я бы хотел, чтобы вы доказали мне, что эта дверь надежно заперта; во всяком случае, если вы сможете пробыть в доме в одиночестве две недели, вы получите свои деньги.— Мне это не нравится, Фил, — сказал дядя. — Мне совсем не нравится эта блажь.— Мне жаль это слышать, дядя, — ответил я, — потому что я твердо намерен ехать.— Когда? — спросил мистер Кэррисон.— Завтра утром, — ответил я.— Дайте ему пять фунтов, Дорланд, пожалуйста, а я пришлю вам чек. Вы отчитаетесь передо мной за эту сумму, вы понимаете, — добавил мистер Кэррисон, обращаясь ко мне.— Одного соверена будет вполне достаточно, — сказал я.— Вы возьмете пять фунтов и отчитаетесь за них, — твердо повторил мистер Кэррисон. — Кроме того, вы будете писать мне каждый день на мой домашний адрес, и если в какой-то момент почувствуете, что это вам не по силам, — бросайте это дело. Доброго дня!И, не утруждая себя долгими прощаниями, он удалился.

— Полагаю, отговаривать тебя бесполезно, Фил? — сказал дядя.— Боюсь, что так, — ответил я. — Ты ведь ничего не скажешь домашним?— Вряд ли я с кем-нибудь из них встречусь, верно? — ответил он без тени горечи — просто констатируя факт.— Наверное, мы больше не увидимся до моего отъезда, — сказал я, — так что я попрощаюсь с тобой сейчас.— Прощай, мой мальчик. Хотел бы я видеть тебя чуть более благоразумным и серьезным.

Я ничего не ответил; у меня на сердце, да и на глазах, было тяжело. Я старался, но конторская работа была не для меня, и я понимал, что просить меня сидеть на табурете и корпеть над бумагами и цифрами — так же бессмысленно, как ждать от человека, лишенного музыкального слуха, сочинения оперы.

Разумеется, я пошел прямиком к Пэтти. Хотя мы тогда еще не были женаты и порой мне казалось, что мы не поженимся никогда, она уже тогда была моей лучшей половиной — так же, как и сейчас.Она не стала поливать мою затею холодной водой, не стала меня отговаривать. С лицом, горящим от волнения, она сказала лишь: «Фил, как бы мне хотелось поехать с тобой!» Видит Бог, мне тоже этого хотелось.

На следующее утро я встал ни свет ни заря. Накануне вечером я сказал родным, что уезжаю из города по делам. Мы с Пэтти обсудили весь план в деталях. Я должен был позавтракать и переодеться у ее отца, так как решил отправиться в Ладлоу в своей волонтерской форме добровольческого корпуса. Это был вопрос, по которому мы с моим бедным отцом никогда не могли сойтись: он называл службу в волонтерах детской забавой (и другими, не менее обидными словами), а мой брат — по моему мнению, обычный паркетный вояка — никогда не упускал случая высмеять этот корпус и поиздеваться над моими представлениями о том, что я «солдат».

Как я уже сказал, мы с Пэтти всё обдумали, и я решил переодеться в доме ее отца. Один мой знакомый выиграл в лотерею револьвер и охотно одолжил его мне. С ним и со своей винтовкой я чувствовал, что способен одолеть целую армию.

Был чудесный день, когда я зашагал по тенистым аллеям в самом сердце Медоушира. Я любил деревню всеми фибрами души, а в то время она предстала передо мной во всей своей красе: трава, готовая к сенокосу, наливающиеся колосья, журчащие ручьи, сонные реки, старые сады, причудливые коттеджи.«О, если бы мне никогда не пришлось возвращаться в Лондон!» — подумал я, ибо принадлежу к тем немногим оставшимся на земле людям, которые любят деревню и ненавидят города.

Я шел вперед; я прошел долгий путь и, засомневавшись в правильности дороги, спросил путь к Ладлоу-Холлу у джентльмена, неспешно ехавшего на мощном чалом коне под сводами деревьев. Его сопровождала молодая леди на коренастом белом пони.— Ладлоу-Холл — вон там, — ответил он, указывая хлыстом поверх изгороди по левую руку от меня. Я поблагодарил его и уже собирался идти дальше, когда он добавил:— Сейчас там никто не живет.— Мне это известно, — ответил я.

Он больше ничего не сказал, лишь вежливо пожелал мне доброго дня и уехал. Молодая леди кивнула в ответ на приподнятую мной кепку и приветливо улыбнулась. В целом я остался доволен — мелочи всегда приносили мне радость. Это было хорошее начало — уже половина успеха!

Добравшись до сторожки, я показал письмо мистера Кэррисона женщине-привратнице и получил ключ.— Вы ведь не собираетесь оставаться в Холле совсем один, сэр? — спросила она.— Именно это я и собираюсь сделать, — ответил я столь безапелляционно, что она больше не проронила ни слова.

Аллея вела прямо к дому; она шла в гору и была обсажена рядами самых великолепных лип, какие я когда-либо видел. Легкая железная ограда отделяла аллею от парка, и сквозь стволы деревьев я мог видеть пасущихся оленей и стада коров. Время от времени до моего слуха доносилось позвякивание овечьего колокольчика.Аллея была длинной, но в конце концов я оказался перед фасадом Холла — квадратного, массивного на вид дома старомодной постройки, в три этажа, без цоколя; к главному входу вел пролет ступеней; четыре окна справа от двери, четыре окна слева. Все здание было окружено и подперто деревьями; все жалюзи опущены, над местом висела мертвая тишина; солнце клонилось к закату за могучими деревьями, усеивавшими парк.

Я подмечал всё это, пока приближался, и потом, когда на мгновение задержался под просторным портиком. Затем, вспомнив о деле, которое привело меня в такую даль, я вставил массивный ключ в замок, повернул ручку и вошел в Ладлоу-Холл.

На минуту, когда я шагнул из яркого солнечного света, место показалось мне таким темным, что я едва мог различить окружающие предметы. Но вскоре глаза привыкли к полумраку, и я обнаружил, что нахожусь в огромном холле с верхним светом; на верхние этажи вела великолепная старинная дубовая лестница.Пол был вымощен черным и белым мрамором. Здесь было два камина с каминными быками для дров; по стенам висели картины, оленьи и лосиные рога, а в нишах и углах стояли скульптурные группы и фигуры людей в полных рыцарских доспехах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.