Виталий Держапольский
Имперский пёс 2. Ренегат

Глава 1

03.05.2003 г.

Тысячелетний Рейх.

Дальневосточный гау.

Блок Терехоффка.

Самолет фюрера технично приземлился на маленьком терехоффском аэродроме. Несмотря на свои заслуги перед Рейхом, многочисленные награды и высокий чин бригадефюрера[1]-пса, выйдя в отставку, Вольф сумел получить лишь скромный пост блокляйтера в маленьком Терехоффском блоке обширного Дальневосточного гау. Но даже этот мизерный пост был пиком возможностей неполноценного.

Высоких гостей возле трапа встречал заместитель и бывший однополчанин и сокурсник Вольфа по «Псарне» – Петер Незнански. Путилоффу пришлось приложить немало усилий, чтобы пристроить верного соратника-пса на это теплое местечко.

Незнански поприветствовал прибывших неизменным «Хайль Гитлер», затем они все вместе уселись в черный казенный лимузин и через секунду уже мчались по трассе. Аэропорт находился недалеко от поселка, и менее чем через двадцать минут автомобиль остановился напротив местной блокканцелярии.

Следуя полученным от Штруделя инструкциям, Вольф в ответ на все вопросы заместителя лишь многозначительно улыбался, отвечая, что миссия, ради которой он бросает все дела, абсолютно секретна и находится под личным контролем фюрера. После соблюдения всех необходимых формальностей, Вольф передал бразды правления блоком заместителю.

Незнански искренне пожелал шефу удачи. На том они и расстались. Возле канцелярии профессора поджидал тяжелый военный вездеход – исследовательская лаборатория Штруделя находилась где-то глубоко в тайге. Пока они несколько часов тряслись по старой просеке, Вольфу пришлось выслушивать многочисленные проклятия Штруделя в адрес всех русских, что жили как свиньи в лесу, не удосужившись за тысячелетнюю историю проложить нормальные дороги.

Хотя за более чем двадцатилетнее правление Рейха в бывшей России, немцам тоже так и не удалось решить дорожную проблему. Но Штрудель как-то упускал этот момент из виду, а Вольф рылом не вышел, чтобы указывать истинному арийцу. Поэтому до конца пути Пес предпочитал помалкивать.

***

Когда в глазах погасли разноцветные сполохи, Вольф нашел в себе силы оглядеться. Переход оказался болезненным. Был момент, когда Путилофф думал, что его разорвет на части. Но, слава богу, все закончилось благополучно!

Он огляделся, но вокруг не было ни души: ни доктора Штруделя, ни его помощников, ни его адской машинки. Лес альтернативного мира ничем не отличался от обычного: те же деревья, тот же запах преющей листвы, словно Вольф никуда и не перемещался.

Даже дуб, на поляне возле которого Штрудель устроил лабораторию, в этом мире стоял на том же месте. Только здесь могучий исполин был расщеплен вдоль ствола ударом молнии, а в родном мире Вольфа гроза, видимо, обошла дерево стороной.

– Так, – размышлял на ходу Путилофф, поправляя на спине старый брезентовый вещмешок, с какими воевали русские в пятидесятых, – до ближайшего жилья не менее суток ходу. Нужно поторапливаться – времени на выполнение миссии в обрез.

– Эх, сигаретку бы… – размечтался Вольф.

Но сигарет ему не дали, опасаясь, что таких марок в альтернативном мире не выпускают.

– Раздобудешь на месте! – бесстрастно заявил Штрудель. – А до этого – потерпишь! От никотинового голодания еще никто не умирал!

Ну, что ж, на месте, так на месте. Вольф определил направление и зашагал на восток. Он не успел далеко отойти от места переброски – под его ногами неожиданно разверзлась земля, и пес ухнул в черную неизвестность.

Сознание вернулось с тупой головной болью. Вольф попытался сесть, но, треснувшись обо что-то твердое головой, со стоном повалился обратно.

– Оклемался, кажись, бедолага, – сквозь гул в голове донесся до диверсанта из параллельного мира дребезжащий старческий голос. Что характерно, эти слова были произнесены на русском языке. Значит, он попал «по нужному адресу». – Ты, касатик, не ерепенься, а то с печки сверзишься!

Вольф затравленно огляделся: над ним нависал грубо обработанный бревенчатый потолок, слева – стена из точно таких же бревен, справа обзор закрывали цветастые ситцевые занавески. Неожиданно они распахнулись, и перед Вольфом появилось лицо крепкого седого старика.

– Как я сюда попал? – жмурясь от яркого света, спросил Путилофф по-русски.

– Я тебя, болезный, сюда на собственном горбу притащил! – не без гордости ответил старик. – Угораздило же тебя в старую берлогу провалиться, да еще головой об корягу… Если б не Полкан, лежать бы тебе там до сих пор.

– А Полкан это кто?

– Пес мой, – охотно пояснил старик, – он-то тебя и учуял. Ты это, давай, слазь с печки, если могёшь. Бульончика мово похлебай. А то почитай вторые сутки в безсознанке валяешься.

Вольф скинул босые ноги с печи и в задумчивости пошевелил пальцами. Срочно нужно было выбирать модель поведения. Их было несколько, и одна из них – симуляция амнезии, показалась Вольфу самой перспективной. Ударился головой – ничего не помню. Определившись, пес с трудом слез с печи и уселся за стол. Нужно как можно скорее восстанавливать форму. Старик выдернул из печки закопченный чугунок. Запахло одуряюще. Вольф непроизвольно сглотнул слюну.

– Ты это, сынок, не серчай, – проскрипел старик, – я твоего рябчика съел вчерась. Ты где его подстрелил?

– Не помню, – напряженно выдавил Вольф, не зная, чего ожидать от старика, – а что?

– Странный он какой-то был, – задумчиво почесал седой затылок дед, – жирный, словно куря бройлерная, мериканская. И вкуса никакого – как будто кусок картона приготовил.

Вольф опешил: этих рябчиков разводили на ферме рядом с Терехоффкой и навязали ему таки одного. Дескать, охотник, заплутал. Никто ж и не думал, что такая малость способна провалить всё дело. А этот старый хрыч попробовал птичку и мгновенно определил – не наша. Тут ухо надо держать востро!

– А ты сам-то паря откедова? – разливая благоухающий бульон по тарелкам, по-свойски поинтересовался старик.

Вольф изобразил на лице крайнее смятение:

– Не помню!

– Эк, – изумился старик, – как ты головой приложился-то. А хоть как зовут-то тебя, помнишь?

– Во… Вова, Владимир.

– А меня Степанычем кличут. – Старик закинул чугунок с бульоном обратно в печь и протянул Вольфу крепкую сухую ладонь. – Будем знакомы.

Пес пожал протянутую руку, приятно удивившись крепкому рукопожатию – несмотря на годы, старик был в отличной форме.

– Ну, ты, Володька, не тушуйся – пройдет, – добродушно улыбнулся Степаныч. – На фронте таких случаев – сплошь и рядом. Можно сказать, что контузило тебя сильно.

– Точно, – согласился Вольф, – похоже очень.

– А ты что, тоже воевал? – осведомился у незваного гостя Степаныч. – То-то гляжу у тебя пулевых ранений тьма! Где воевал-то?

Вольф понял, что прокололся еще раз. Он солдат, а не шпион. Если он попадет в руки местным спецслужбам, типа гестапо[2], его вычислят в пять секунд.

– Не помню, – Вольф мучительно соображал, что же сказать, – кажется, Кавказ (русские там всегда воевали), Китай (граница должна быть рядом, может какие столкновения были).

– Ну, насчет Китая это ты, паря, загнул! – рассмеялся старик. – Из Чечни, значит. Это надо спрыснуть! – Невесть откуда он вытащил большую запотевшую бутыль. – Фронтовикам не грех, – поучительно сказал он, разливая жидкость по стаканам, – к тому ж завтра праздник!

– Какой? – поспешно спросил Вольф.

– Ну, Володька, я смотрю, ты себе всю башку отбил! Девятое завтра – День Победы! Ну, вспомнил?

– Нет, – покачал головой Вольф.

– Ладно, за победу! – торжественно сказал Степаныч.

Он слегка стукнул о край стакана Вольфа своей посудиной и залпом проглотил ее содержимое. Вольф не замедлил последовать примеру старика. Местный аналог шнапса оказался на удивление крепким, но душистым.

– Хороша, зараза! – выдохнул старик. – Ты огурчиком, огурчиком солененьким закуси! Неужто, и это забыл?

– Здорово! – на секунду перестав хрустеть огурцом, с удовлетворением произнес Вольф.

– То-то же! – подмигнул старик. – Эх, а какие моя старуха огурцы мариновала…

– А где она? – спросил Путилофф.

– Почитай седьмой годок, – вздохнул старик, – как представилась голуба моя. Давай помянем, – сказал Степаныч, наливая еще по одной. – Пусть земля ей пухом!

Они выпили не чокаясь, помолчали, погрузившись каждый в свои мысли.

– Ладно, – прервал затянувшееся молчание старик, – не время грустить! Праздник все же! Я ить до Берлина дошел! Потоптался своими сапожищами по ихнему Рейхстагу, даже на стене его свою роспись оставил!

– Так здесь Рейх пал?! – словно ужаленный подскочил со своего места Вольф.

– Да я смотрю, ты точно не в себе, – посочувствовал старик, списав непонятное «здесь» на ушиб головы. – Уж больше полувека прошло, как побили мы фрица. Ну, давай еще по одной и на боковую. Завтра в район поедем. Авось, тебя уже ищут?

Старик, приютивший Вольфа, оказался егерем. Утром он выкатил из-под навеса видавший виды мотоцикл с коляской.

– «Урал», – с гордостью произнес старик, – тридцать лет на нем езжу, а ему хоть бы хны! Вещь! Умели делать, не то, что нонче. Сейчас переоденусь и по коням. Когда старик вновь появился на крыльце, Вольф присвистнул от удивления: вся грудь Степаныча была завешена многочисленными орденами и медалями, которые в Рейхе можно было встретить разве что у коллекционеров. Одна только звезда Героя Советского Союза дорогого стоила.

– Ну, как иконостас? – довольно произнес старик, позванивая медалями.

– Нет слов, – развел руками Вольф, – герой!

– Ерой, – с горечью в голосе произнес старик, – только цеплять эти побрякушки, акромя как на девятое мая, некуда.

– Как так? – удивился Вольф. Его, как солдата, покоробило такое отношение к орденам и медалям, чьей бы стране они не принадлежали. Своими наградами он гордился. – Ты ж кровь проливал, жизни не жалел!

– То-то и оно, что не нужны ерои этой нонешней сране, – старик помрачнел лицом и вздохнул.

– Постой, – оторопел Вольф, – разве Союзу не нужны герои?

– Нет, паря, – тихо проворчал Степаныч, – надо тебя врачу показать. Нет Союза уж больше десятка лет – развалился. Немцы кровью сломать не смогли, а буржуи мериканские тихой сапой за пачку жвачки, булочку с котлетой и газировку с потрохами купили! А эти – «новые хозяева жизни» и рады стараться… Ух! – Старик скрипнул зубами в бессильной ярости. – В телевизор глянь – срамота одна! Молодежи мозги запудривають! У мово правнука, знаешь, мечта какая? Мильон или найти, или выиграть, чтоб потом всю жизнь ничего не делать. А, – он махнул рукой, – чего раны бередить. На, шлём одевай, а то менты щас злющие, не посмотрят, что фронтовик – права за раз отберут. А откупиться у меня нечем, да и не привык я…

Мотоцикл завелся с первого толчка. Дороги до поселка, можно сказать, не было никакой, та же заросшая просека, что и в родном мире Вольфа. Но старик как-то ухитрялся ехать по ней с довольно приличной скоростью, ловко объезжая ямы и рытвины, с ходу проскакивая грязевые кашицы луж.

Через некоторое время они выехали на сносную грунтовку, а затем и на асфальтированную трассу. Табличку «Тереховка» Вольф заметил издалека. От непривычной надписи на русском языке ему от чего-то стало легко и весело, словно он попал в сказку. Казалось, что сейчас из-за поворота выскочит на разгоряченном скакуне святой Илия Муромский или, не менее чтимый, Урий Длиннорукий и вмиг восстановит попранную справедливость.

«Да уж, – мысленно одернул себя Вольф, – Рейх, расползшийся по миру, не остановят никакие святые. Они легко подомнут под себя и этот мир, раз уж здесь не ценят своих героев. Есть один выход – верой и правдой служить фюреру! И тебе воздастся! Пусть, не так, как истинным арийцам, но и не обидят хозяева своего преданного пса».

А мотоцикл уже мчал по узким улочкам поселка городского типа, как было указано на дорожном знаке. Но как Вольф ни крутил головой, ничего городского он так и не заметил – округа была сплошь застроена деревянными избами. Однако вскоре начали попадаться и кирпичные дома. Правда, пятиэтажки были верхом архитектурного роста.

Вольф понял, что они приближаются к центру поселка. Мотоцикл с ревом пронесся мимо здания районной администрации. Путилофф с удивлением узнал в облупленном строении очертания собственной блокканцелярии. Только в «Терехоффке» его родного мира на фасаде дома красовался Имперский Орел с позолоченной свастикой, а здесь – наполовину отбитые серп и молот.

Да и вообще все здесь было каким-то неопрятным и грязным: мусорные контейнеры никто не удосужился вывезти даже в честь праздника, кусты не подстрижены, деревья не побелены, центральная улица вся в рытвинах и колдобинах, словно здесь проводились танковые учения.

Явно за порядком здесь никто не следит. Да если бы во вверенном ему блоке, даже в самой захолустной деревеньке творилось бы такое безобразие, не видать ему поста блокляйтера как своих ушей.

Мотоцикл, проскочив центр поселка, опять углубился в частный сектор. Наконец егерь остановился напротив небольшого аккуратного дома, утопающего в гроздьях распустившейся черемухи. Вольф полной грудью вдохнул чудесный аромат весны. На мгновение у него даже голова закружилась, настолько сильным и пахучим был запах распустившихся белоснежных кисточек.

– Пойдем, Володька, – сказал старик, слезая с мотоцикла. – Товарищ мой здесь живет фронтовой. -Он толкнул калитку, пропуская Вольфа вперед.

– Федька, – неожиданно окликнул кто-то Степаныча, – Балашов! Жив еще, старая ты курилка!

– Да и ты, Николаич, – весело отозвался егерь, завидев сидящего на веранде старика, – тож небо коптишь и помирать, гляжу, не собираешься!

– Обижаешь, – делано огорчился незнакомый Вольфу старик, – я еще на твоих поминках спляшу! – Дождавшись, когда гости поднимутся по ступеням, дед с трудом поднялся, опираясь на палку:

– Ну, хватит зубоскалить, милости просим в дом. Таисья уже все приготовила в лучшем виде.

Когда старики степенно расселись за накрытым столом, егерь представил Вольфа своему однополчанину:

– Знакомься, Николаич – это Владимир! Тоже фронтовик. В Чечне воевал. Я его третьего дня недалеко от кумовой заимки подобрал. Провалился, бедолага, в старую медвежью берлогу. Помнишь, лет пять назад умники одни косолапому заснуть не дали?

– Шатун потом пацанов Матвеевых подрал, – вспомнил Николаич.

– Точно! – обрадовался егерь. – Так вот он в ту берлогу и угодил. Да неудачно – головой о корень. Два дня лежал у меня словно покойник, а сейчас кроме имени и того, что в Чечне воевал, ничего не помнит.

– Да, тяжелый случай, – почесал в затылке Николаич. – У моей золовки муж – врач по ентой части. После праздников попрошу, пусть Володьку посмотрит. А чего, документов с собой не было? – полюбопытствовал старик.

– А на кой в тайге паспорт? – неожиданно пришел на помощь Вольфу Степаныч. – Но парень не наш – городской на вид. Я-то своих обормотов-охотников наперечет знаю. Поживет пока у меня, а после праздников пошлем запрос, авось, кто признает. Не пропадет!

– Ладно, хватит лясы точить! – Легонько пристукнул ладонью по столу Николаич. – Самогонка греется!

– Ну, так наливай! – поддержал его егерь. – За нашу победу грех не выпить!

Стариковский шнапс оказался на диво забористым, даже крепче, чем у Степаныча. После нескольких стопок в голове пса зашумело, и он «поплыл». А разговор за столом тек тем временем своим чередом. Вольф старался не вмешиваться, всё больше слушая и мотая на ус.

– Ты вот что скажи, Федор, – ядовито спросил егеря Степаныч, после очередной стопки шнапса, – думал ли тогда, в сорок третьем, сидя в раскисшей и промозглой грязи, что за такую жизнь воюем? Что на пенсию, которое нам родное государство положило за все заслуги, не то что жить, а помереть по-людски невозможно?

– Да знал бы, где упасть, – невесело усмехнулся Степаныч, – соломки бы подстелил. Били фрица, били, мечтая о счастливой жизни…

– Не лучше ли было, – не смог удержаться подвыпивший Вольф, встревая в разговор стариков, – под немцами? Они люди серьезные – вмиг бы порядок навели!

[1]Бригадефю́рер (нем. Brigadeführer, сок. Brif) – звание в ССи СА, а так же «Псовых» подразделений в альтернативном мире Вольфа. Соответствовало званию генерал-майора в Вермахте.

[2]ГЕСТАПО – Государственная тайная полиция Рейха (см. РСХА).

Глава 2

09.05.2003 г.

Россия.

Приморье.

пгт. Тереховка

Старики замолчали и с удивлением уставились на диверсанта, словно он ляпнул какой-то бред.

– Тю на тебя, – шутливо отмахнулся от Вольфа егерь, – мы хоть в дерьме, да в своем, отечественном! А быть без роду, без племени, – он скривился, – увольте. Русским в Рассее-матушке и помру! Точно Николаич?

– Чужой земли мы не хотим не пяди, – пропел захмелевший старик.

– Но и своей – вершка не отдадим! – подхватил егерь.

– Гремя огнём, сверкая блеском стали, пойдут машины в яростный поход… – продолжил петь хозяин дома, а Степаныч мягко пояснил Вольфу, словно неразумному младенцу:

– Ты пойми, Володька, мы не жалеем ни о чем. Свобода и независимость дорого стоят! Их не грех и кровушкой окропить!

Через некоторое время беседа продолжилась, но уже Вольф слушал стариков в пол уха – по старенькому телевизору с непривычным названием "Рекорд" транслировалась кинохроника пятидесятилетней давности.

Бравые парни в форме Красной Армии бросали к подножию мавзолея регалии поверженного Рейха. Вольф с изумлением узнавал штандарты и знамена победоносных в его мире полков и дивизий Вермахта и СС, втаптываемых на экране в землю коваными сапогами русских солдат.

На мавзолее почему-то красовалась лишь одна надпись – Ленин, тогда как в мире Вольфа имен было два – Ленин и Сталин. К началу войны с СССР, насколько Путилофф знал историю, Сталин был мертв и покоился в гробнице на Красной площади вместе с Лениным. Да он и сам бывал в мавзолее неоднократно, собственными глазами видел мумии Великих русских вождей.

Немцы сохранили сие архитектурное строение, не тронули и его молчаливых жильцов. Они попросту превратили мавзолей в этакий музей «поверженного величия», куда со всего Рейха, расползшегося по всему миру, съезжались туристы, чтобы позубоскалить над безмолвными телами некогда великих унтерменшей.

Картинка на экране переместилась на трибуну мавзолея. С изумлением среди прочих руководителей страны Вольф увидел знакомое усатое лицо и не смог спокойно усидеть на месте.

– Это что, Сталин? – возбужденно спросил он стариков, тыча пальцем в экран.

– Он, – подтвердил Степаныч.

– О! – довольно воскликнул Балашов. – Вспоминать начинаешь, Вовка? Надо за это выпить! Глядишь, память быстьрей возвращаться начнет! – хохотнул он. – Наливай, Степаныч!

– А когда война началась? – не успокаивался Вольф, теребя стариков. Вопрос развития Второй мировой войны в этом мире его особо волновал.

– Летом сорок первого, – ответил егерь, наполняя стопки водкой.

«Вот, значит, как, – судорожно соображал Вольф, – война в этом мире началась на добрых два года раньше! В его мире Гитлер начал войну с Россией в сорок третьем, сразу после смерти Сталина. А здесь, выходит, поспешил?»

– А закончилась когда? – спросил он уже вслух.

– В сорок пятом, девятого мая, – радостно ответил Николаич. – Сегодня потому и празднуем! Не вспомнил? Нет?

– Нет, – Вольф удрученно покачал головой.

– Ну, ничего, – утешил его старик, – вспомнишь! Дай бог, чтобы никогда не забывали этот день наши потомки! – сказал Степаныч торжественно, поднимая стопку

– И не дай бог, чтобы этот ужас повторился! – впервые за все «посиделки» произнесла его жена-старушка. – Чтобы не было войны!

– Чтобы не было войны! – Эхом откликнулись старики.

После праздников Степаныч сдержал обещание – свел Вольфа с нужными людьми. Сославшись на тяжелую амнезию, подтвержденную заключением врача-психиатра – мужа золовки Николаича, Путилоффу удалось выправить документы.

– Молодец, Николаич – не подвел! Договорился-таки со сродственником! Держи… – Егерь протянул справку Вольфу. – …Владимир Вольфович. Фамилию-то свою так и не припомнил?

Вольф отрицательно качнул головой:

– Нет, Степаныч… Никак…

– Ну, походишь пока под моей фамилиёй. Балашовым, как доктор в справке написал. Или хочешь какую-нибудь другую? А то ведь можешь так на всю жизнь Балашовым и остаться… Если не вспомнишь…

– Степаныч, почту за честь! – Путилов приложил руку к груди.

– Ну, вот и ладушки! Теперь давай, в райотдел милицейский заедем, узнаем, мож, тебя уже ищут. А если нет – справочку у участкового заверим, какой-никакой, а документ будет. У нас без бумажки нельзя! А ты пока у меня поживешь…

Вольф обнял егеря за плечи и произнёс:

– Спасибо, Степаныч! Век твоей доброты не забуду!

– А! Чего уж там! Слушай, а давай я тебя устрою помощником егеря в нашем лесхозе? Деньга, какая-никакая идти будет, да и мне помогать придется не за так! Ну?

– Согласен. Все равно перспективы никакой! Чем я на гражданке занимался, хоть убей – не помню!

– Тогда в отдел? – спросил старик.

– А поехали! – махнул рукой диверсант из альтернативного мира.

До участка домчались за пару минут, застав участкового на месте. Старик приоткрыл дверь и заглянул в кабинет участкового:

– Петр Ильич, свободен?

– Федор Степаныч, для тебя – всегда свободен! – Оторвался от бумаг милиционер. – Проходи, садись, не стесняйся!

Егерь с Вольфом вошли в кабинет, пожали руки участковому, и рассселись на свободных стульях, расставленные вдоль стен.

– Мы это, Ильич, -откашлявшись, произнёс егерь, – узнать: не было ли о Володьке каких вестей?

– Нет, Степаныч, тишина – никто его не ищет., – мотнул головой участковый. – По моим запросам с отпечатками пальцев – тоже ничего, никакого криминала не висит… Так что, если вдруг какая-то информация – сообщу незамедлительно.

– Спасибо, Петя. Тогда выпиши нам какую-нибудь бумажку, временную – не может же Володька совсем без документов. Вот доктор справку выписал… Покажи, Володька.

Вольф достал из кармана справку и отдал её участковому.

– Ага, справка, -прочел лейтенант Чашкин, – выдана Владимиру Вольфовичу… Так ты Владимир Вольфович? Как Жириновский?

– А кто это – Жириновский?

– Крепко же ты приложился, паря! – Участковый сочувственно покачал головой. – Даже Жириновского не помнишь! Владимир Вольфович… Балашов?

– Ну, так фамилию-то он и не вспомнил! – пояснил егерь. – Пусть пока под моей походит.

– Пусть, – согласился участковый, – не может же он без фамилии…

– Так выпишешь гумагу-то, Петр Ильич? Володька пока у меня поживет, а я его тем временем себе в помощники в лесхозе оформлю.

– Выпишу, Федор Степаныч, выпишу, куда ж мне от вас деваться?

Участковый заполнил какой-то документ, заверил его печатью и отдал Вольфу:

– Ну что, поздравляю вас, товарищ Балашов! Теперь вы полноценный гражданин России…

– Вот что, Володька, мне еще в правление лесхоза заскочить надо… – сказал старик, когда они вышли на улицу.

– Степаныч, а библиотека в поселке есть? – неожиданно для старика, спросил Вольф.

– Есть, как не быть? – пожал плечами старик.

– Степаныч, если не в тягость – подбрось меня туда. Я книжки по истории почитаю – может, всплывет что-нибудь…

– Дело говоришь, Володька. Садись, поехали…

В общем, внедрение прошло без сучка, без задоринки. Сейчас в нагрудном кармане Вольфа лежала официальная справка, заверенная в местном отделении внутренних дел, о том, что он Балашов Владимир Вольфович. Безалаберность местной полиции была только на руку Вольфу. Если бы во вверенном ему блоке появилась подозрительная личность без аусвайса, её бы тут же задержали и быстренько передали в Гестапо, там разберутся кто ты и откуда. А здесь процветал бардак! Тем лучше – проще будет справиться с заданием!

Библиотека в поселке была, правда маленькая и запущенная. Как сказала старенькая библиотекарша: новых книжек не приходило уже лет пять. Но Вольфа не интересовали новые книжки, его сейчас больше интересовало другое: почему в этой параллели немцам не удалось подмять под себя весь мир? Он принялся штудировать здешнюю историю, сравнивая её с событиями своего мира.

До двадцать третьего года Вольф не нашел сколько-нибудь существенных расхождений, а вот после… Баварский пивной путч[1], в результате которого Гитлер пришел к власти, в этой альтернативной вселенной провалился с треском. Баварскому правительству, арестованному в пивной, странным образом удалось спокойно уйти от штурмовиков Рема[2], оцепивших здание. Генерал Людендорф[3], возглавивший вместе с Гитлером правительство после путча, в этом мире почему-то не поддержал пламенную речь фюрера.

Хотя на следующий день они рука об руку шагали в колонне протеста, которую шутя разогнала горстка полиции. В родном мире Вольфа во время шествия вооруженные штурмовики СА[4] устроили грандиозную перестрелку с полицией и подтянувшимися войсками Рейхсвера. Силы были не сопоставимы: национал-социалистическая революция в Германии свершилась в двадцать третьем году.

Эту дату знал каждый гражданин Третьего Рейха, даже неполноценный. Великое откровение фюрера «Майн Кампф» в этом мире была написана после провала пивного путча, в мире Вольфа Гитлер начинает писать Великую книгу только в тридцать четвертом.

Людендорф не оправдал надежд Гитлера, и в тридцать третьем Адольф единолично занял пост канцлера и фюрера Германии. Интересно, что и здесь Гитлер, пускай и при других обстоятельствах, стал канцлером именно в тридцать третьем. Далее в событиях разницы практически не было: и тут и там была «Ночь Длинных Ножей»[5], начало военных действий в Европе, подписание договора о мире и дружбе с СССР.

Даже даты были близки, словно некая стабильная система после небольшой встряски пыталась вновь прийти в равновесие. Историческая развилка возвращалась в старую колею. Но в родном мире Вольфа Гитлер так и не напал на Союз до самой смерти Сталина в сорок третьем, тогда как здесь нарушил договор и перешел границу в сорок первом.

Сталин в этом мире, оказывается, пережил своего двойника на добрый десяток лет и умер победителем Великого Рейха. Вполне возможно, что в мире Вольфа он стал жертвой тщательно спланированной немцами диверсии. Как оно было на самом деле, Вольф не знал, а имперские учебники истории обходили это событие стороной.

Но, так или иначе, воспользовавшись неразберихой, творящейся в России в связи со смертью великого вождя и отца всех народов, план «Барбаросса»[6] был воплощен блестяще.

Руководство страны погрязло в склоках и не имело на тот момент явно выраженного лидера. Русская армия, обескровленная, лишенная высшего эшелона военспецов, долго сопротивляться не могла. Москва пала, а следом за ней рассыпался и весь Союз. Партизанская война в Росси не затихала лет сорок. Сопротивление было сломлено лишь усилиями карательных отрядов Псов, которые изначально формировались именно для этих целей.

Пока на территории России шла затяжная партизанская война, железная машина вермахта уверенной поступью шагала по планете. Дольше всего, исключая Россию, сопротивлялись китайцы, но устоять против швабов, на которых работал уже практически весь мир, не смогли. Последним Рейх проглотил своих союзников из страны восходящего солнца.

Конечно, всего этого Великий вождь и Учитель уже не увидел, он умер в преклонном возрасте зимой шестьдесят пятого. И только в восемьдесят девятом году четвертый канцлер и фюрер Великой Германии Карл Лепке объявил о завершении формирования Тысячелетнего Рейха. В мире боле не существовало границ, кроме территориальных административных областей Новой Германии. Передел мира закончился. Гербовый орел теперь крепко держал в когтистых лапах маленький земной шарик, над которым безгранично реяла свастика.

Здесь же, в этом мире, фашистская Германия оказалась втоптана в грязь, поделена и разорвана на куски победителями. Даже Берлин оказался разбитым на секторы и перегорожен Брандербуржкой стеной. На мировой вершине после войны утвердились два государства: Советский Союз, истинный победитель рейха, и Америка, которую война обошла стороной.

Америка! Вольф криво усмехнулся. Эта та изнеженная Америка, которую танковые дивизии генерала-фельдмаршала Гудериана[7] прошли за три недели, та Америка, которая практически безропотно приняла господство Рейха! Если русские вели партизанскую борьбу с немцами почти полвека, то Америка чувствовала себя под пятой фюрера почти комфортно: на зачистку Американского континента Псов посылали крайне редко. Но это там, в его родном мире, а здесь…

Здесь бывшие союзники почти сразу же вцепились друг другу в глотку. Вооруженные до зубов противники так и не решились напасть друг на друга. В этом мире шла другая война. Бескровная. Воина идеологий. Война информационная.

В конце – концов, Америка победила, ведь её идеология была близка и понятна простым обывателям, она не требовала рвать себе жилы в попытке построить светлое будущее. Живи и наслаждайся жизнью, гласила она. Для себя. Не для других.

Так сломалось великое некогда государство – Советский Союз, продалось за пачку жвачки и котлету с булочкой, как сказал Вольфу Степаныч. Но больше всего поразило Вольфа то, что старики – ветераны, победители Рейха, которых собственное государство заставило влачить жалкое существование, до сих пор считают, что поступили правильно.

И если вновь вторгнутся захватчики, они без лишних разговоров возьмут в руки оружие и пойдут защищать Родину, которая, несмотря на свою несостоятельность, не успела превратиться для них в пустой звук.

Из этих стариков еще не выветрился боевой дух тех давних сражений. Его так и не смогли вытравить ни продажные власти, ни годы нищеты. Они так и уйдут в мир иной настоящими мужчинами, воинами, которых не смогла сломить беспощадная судьба! Возможно там, у сверкающего престола Всеотца им наконец-то воздастся по заслугам!

[1]Баварский пивной путч – попытка государственного переворота, предпринятая Гитлером и его сторонниками 8-9 ноября 1923 в Мюнхене.

Вечером 8 ноября около 3000 человек собрались в помещении "Бюргербраукеллер" – огромного пивного зала в Мюнхене, чтобы послушать выступление члена правительства Баварии Густава фон Кара. Вместе с ним на трибуне находились местные высшие чины – генерал Отто фон Лоссов, командующий вооруженными силами Баварии, и полковник Ханс фон Шайссер, начальник баварской полиции.

Пока Кар выступал перед собравшимися, около 600 штурмовиков незаметно оцепили зал. Члены СА установили на улице пулеметы, нацелив их на входные двери. Лидер нацистов Адольф Гитлер, окруженный своими сторонниками, стремительно пробежал в темноте между столами, вскочил на стул, выстрелил в потолок и в наступившей тишине прокричал: "Национальная революция началась!" Затем он обратился к изумленной публике: "В зале находится 600 вооруженных людей.

Никому не разрешается уходить. Баварское и берлинское правительства отныне низложены. Сейчас же будет сформировано новое правительство. Казармы рейхсвера и полиции захвачены. Все должны снова подняться на борьбу под знаменами со свастикой!" Обернувшись к трибуне, Гитлер грубо приказал фон Кару, фон Лоссову и фон Шайссеру следовать за ним в соседнюю комнату.

Здесь он объявил их арестованными и сообщил, что он вместе с генералом Эрихом Людендорфом, героем войны, формирует новое правительство. Все еще возбужденные, но уже начавшие приходить в себя члены баварского правительства набросились на Гитлера с бранью, требуя объяснить, что он подразумевает под всей этой чепухой.

Пришедший в ярость Гитлер кинулся обратно в зал и заорал глухо роптавшей толпе: "Или вы завтра признаете национальное правительство Германии, или оно признает вас мертвыми!" Озадаченная этим спектаклем толпа ожидала, что последует дальше. В этот момент, сопровождаемый бурей аплодисментов, на сцене появился хорошо известный каждому присутствующему генерал Людендорф.

Он тут же обвинил Гитлера в том, что тот позволяет себе затевать переворот, ничего не обсудив с ним заранее. Чувствуя энтузиазм публики, Гитлер проигнорировал его слова и, обратившись к залу, заявил о своей победе: "Наконец-то пришло время исполнить клятву, данную мной пять лет назад, когда я раненый лежал в военном госпитале".

Все происходящее многими воспринималось как комедийный спектакль, разыгрываемый на их глазах. Членам баварского правительства в суматохе удалось незаметно покинуть зал. Когда о происшедшем в Мюнхене стало известно в Берлине, командующий рейхсвером генерал Ханс фон Зеект заявил, что если местные власти ни на что не способны, то он сам подавит мятеж.

К утру Гитлеру стало ясно, что никем не поддержанный путч провалился. Но Людендорф решил, что теперь уже отступать поздно. В 11 часов утра собравшиеся нацисты, размахивая знаменами со свастикой и военными штандартами, колонной направились к центру города на Мариенплац. Во главе колонны шли Гитлер, Людендорф, Геринг и Юлиус Штрайхер.

Вначале немногочисленные полицейские патрули пропустили колонну, но когда демонстранты вышли на Одеонплац неподалеку от Фельдхернхалле, путь им преградили усиленные наряды полиции, вооруженные карабинами. Трем тысячам нацистов противостояло около 100 полицейских. Гитлер призвал полицию сдаться. В ответ раздались выстрелы. Через мгновение 16 нацистов и 3 полицейских замертво упали на мостовую, многие были ранены. Упал с простреленным бедром Геринг.

Гитлер, получивший во время 1-й мировой войны опыт санитара, моментально среагировал и при первых же залпах лег на мостовую. Окружившие его соратники втолкнули своего фюрера в стоящий неподалеку автомобиль и увезли в безопасное место. Тем временем не склонивший головы Людендорф двинулся сквозь ряды полицейских, которые расступились перед ним из уважения к известному ветерану войны.

Хотя "Пивной путч" и провалился, а некоторые из его участников предстали в качестве обвиняемых на Мюнхенском процессе, но определенных политических результатов он все же достиг. В считанные часы мало кому известное, никем не наделявшееся значимостью гитлеровское движение, ставшее достоянием первых газетных полос, стало известно не только по всей Германии, но и всему миру.

Кроме того, Гитлер усвоил важный урок: открытые действия – не лучший способ достижения политической власти. Чтобы одержать серьезную победу, необходимо привлечь на свою сторону широкие слои населения и заручиться поддержкой как можно большего числа финансовых и промышленных магнатов. Только таким образом можно было обеспечить себе дорогу к политическому олимпу законными методами.

[2]Рем, Эрнст – (Roehm; Rihm), (1887-1934), руководитель нацистских штурмовых отрядов СА. Родился 28 ноября 1887 в Мюнхене в семье государственного служащего. Став профессиональным военным, участвовал в 1-й мировой войне. После окончания войны вступил в одно из подразделений "Добровольческого корпуса", где и сблизился с нацистами. Плохо организованные группы уличных хулиганов, которые сколачивал Рём, и которые постоянно участвовали в уличных стычках с коммунистами, постепенно становились боевым отрядом нацистской партии. Рём говорил: "Еще когда я был незрелым хилым юнцом, война и тревоги привлекали меня куда больше, чем славный буржуазный порядок". Рём был довольно тучным, мощным человеком с сангвиническим темпераментом. Имел широкое налитое кровью массивное лицо с двойным подбородком, отвислыми щеками и синими прожилками. Левую скулу пересекал глубокий шрам, переносица была расплющена. Вопреки прусской военной традиции, Рём не брил голову. Живые, глубоко сидящие глазки, крупные уши и зловещее выражение лица придавали ему вид фавна. Его окружение, не исключая шофера и денщика, составляли гомосексуалисты. Рём пристрастился к этому пороку в армии, где гомосексуализм был в большой моде. Он принимал участие в заговоре бывших военных во главе с Францем фон Эппом, целью которого было свержение левого правительства в Баварии. Привлеченный красноречием нацистского фюрера, Рём вступил в нацистскую партию и постепенно стал одним из ближайших друзей Гитлера. Вместе с ним он участвовал в неудавшемся "Пивном путче" 1923, был арестован, но освобожден сразу же после суда. Вскоре после этого Рём был приглашен в Боливию в качестве военного инструктора. В канун сентябрьских 1930 выборов в рейхстаг Рём возвратился из Боливии, рассчитывая занять пост военного министра. Однако эти выборы оказались для нацистов неудачными, и по приказу Гитлера Рёму было поручено формировать и готовить подразделения СА. К середине 1931 Рём уже создал 34 отряда т. н. гауштурма и 10 групп СА, объединявших 400 тыс. человек, что превышало численность рейхсвера. В 1932 лозунгом штурмовиков стал клич "Не снимайте поясов!", который трактовался как призыв к бдительности. Благодаря стараниям Рёма, к концу 1933 численность СА превысила 2 млн. человек. Столь стремительный рост штурмовых отрядов, бывших по сути личной армией Рёма, который призывал к осуществлению "второй революции", встревожил многих нацистских руководителей. К 1934 влияние и неуправляемость подразделений СА достигла такой степени, что это вызвало большое беспокойство в армейских и промышленных кругах и вынудило Гитлера предпринять решительные шаги. 30 июня 1934 Рём и его ближайшее окружение были арестованы эсэсовцами в баварском курортном городке Бад-Висзее, где они отмечали начало отпуска. Многие штурмовики были убиты на месте, а Рём отправлен в тюрьму Штадельхейм. Два дня спустя ему в камеру положили пистолет, намекая на возможность "почетного" самоубийства. Когда Рём отказался, в камеру вошел начальник концлагеря Дахау Теодор Эйке и застрелил его.

[3]Генерал Эрих Людендорф – (Ludendorff), (1865-1937), немецкий военный и политический деятель, генерал пехоты (1916). Родился 9 апреля 1865 в Крушевни, близ Познани, в помещичьей семье. Окончил Кадетский корпус (1881). С 1894 служил в Генштабе. В 1908-12 начальник оперативного отдела Генштаба. Во время 1-й мировой войны сначала был обер-квартирмейстером 2-й армии, а с 23 августа до ноября 1914 – начальником штаба 8-й армии, начальником штаба Восточного фронта (с ноября 1914) и 1-м генерал-квартирмейстером штаба верховного командования (с августа 1916). Являясь непосредственным помощником генерала Пауля фон Гинденбурга, Людендорф с августа 1914 фактически руководил действиями на Восточном фронте, а с августа 1916 – действиями всех вооруженных сил Германии. В марте-июле 1918 он безуспешно пытался неоднократными наступлениями сломить сопротивление англо-французских войск на Западном фронте. 26 октября 1918 вышел в отставку. После Компьенского перемирия в ноябре 1918 Людендорф эмигрировал в Швецию. Весной 1919 вернулся в Германию и стал лидером наиболее крайних контрреволюционных кругов, был активным участником Капповского путча в 1920. Тесно сблизившись с национал- социалистами, Людендорф в ноябре 1923 возглавил вместе с Гитлером "Пивной путч" 1923 в Мюнхене, во время которого прошагал через кордоны полиции, не осмелившейся стрелять в героя войны. Во время Мюнхенского процесса над участниками путча Людендорф был оправдан. В 1924 он был избран депутатом рейхстага от НСДАП. Выставив свою кандидатуру на президентских выборах в 1925, Людендорф потерпел поражение. Был основателем Танненбергского союза, целями которого была борьба с "внутренними врагами государства": евреями, масонами и марксистами. После возникших разногласий с президентом Гинденбургом, с одной стороны, и со своим бывшим единомышленником Гитлером, с другой, Людендорф отошел от активной политической деятельности. Он умер 20 декабря 1937 в Татцинге, Бавария.

[4]СА – (Sturmabteilung; SA), Штурмовые отряды, полувоенные соединения нацистской партии, начавшие создаваться в Германии с августа 1921 на базе некоторых подразделений "Добровольческого корпуса" (под названием "Гимнастический и спортивный дивизион"; переименованы в СА 4 ноября 1921).

Являлись орудием физической расправы с противниками нацистского режима и прежде всего коммунистами. Первыми отрядами СА командовал капитан Пфеффер фон Заломон. С января 1931 СА возглавил капитан Эрнст Рём, который строил их по образцу германской армии. Под его руководством были созданы Генеральный штаб СА, штаб-квартиры в различных регионах и военное училище в Мюнхене для подготовки командных кадров. Штурмовики имели собственную униформу коричневого цвета, за что и получили прозвище "коричневорубашечников". В 1931 СА насчитывали около 100 тыс. человек, в 1932 – 400 тыс., а к началу 1934 – около 3 млн. членов. После прихода Гитлера к власти штурмовые отряды СА были превращены во вспомогательную полицию, несли охрану в концентрационных лагерях, осуществляли некоторые виды военной и полувоенной подготовки. Опасаясь роста влияния лидеров СА, становившихся серьезным препятствием на пути к установлению единоличной диктатуры, Гитлер предпринял 30 июня 1934 "кровавую чистку" верхушки штурмовиков. Во время этих событий было уничтожено около 1000 человек (в материалах Нюрнбергского процесса приводится цифра 1076), в том числе, около 200 человек руководящего состава СА. После событий 30 июня из штурмовых отрядов организационно выделились отряды СС, ранее находившиеся в подчинении командования СА. К 1938 численность СА сократилась до 1,2 млн. человек, а их влияние заметно упало.

[5]Ночь длинных ножей – (Nacht der langen Messer), "Кровавая чистка", развязанная Гитлером 30 июля 1934 кровавая резня с целью пресечь растущее влияние своих политических противников из СА.

[6]План "Барбаросса" – ("Barbarossa Fall"), условное наименование плана войны Германии против СССР (по имени императора Священной Римской империи Фридриха I Барбароссы). В 1940 после разгрома французской армии настал момент, который Гитлер и его сподвижники посчитали удобным для осуществления своих агрессивных замыслов на Востоке. В соответствии с планом "Барбаросса" к 22 июня 1941 у границ СССР были сосредоточены 190 дивизий (в т. ч. 19 танковых и 14 моторизованных) Германии и ее союзников. Их поддерживали 4 воздушных флота, а также финская и румынская авиация. Войска, сосредоточенные для наступления, насчитывали 5,5 млн. человек, около 4300 танков, свыше 47 тыс. полевых орудий и минометов, около 5000 боевых самолетов. Группы армий развертывались: "Север" в составе 29 дивизий (все немецкие) – в полосе от Мемеля (Клайпеды) до Голдапа; "Центр" в составе 50 дивизий и 2 бригад (все немецкие) – в полосе от Голдапа до Припятских болот; "Юг" в составе 57 дивизий и 13 бригад (в т. ч. 13 румынских дивизий, 9 румынских и 4 венгерских бригады) – в полосе от Припятских болот до Черного моря. Группы армий имели задачу наступать соответственно в общих направлениях на Ленинград, Москву и Киев. В Финляндии и Норвегии сосредоточились немецкая армия "Норвегия" и 2 финские армии – всего 21 дивизия и 3 бригады, поддерживаемые 5-м воздушным флотом и финской авиацией. Им ставилась задача выйти к Мурманску и Ленинграду. В резерве ОКХ оставалось 24 дивизии. Несмотря на первоначальные значительные успехи германских войск, план "Барбаросса" оказался несостоятельным, поскольку исходил из ложной предпосылки о слабости Советского Союза и его вооруженных сил.

[7]Гудериан, Хайнц Вильгельм – (Guderian), (1888-1954), генерал-полковник германской армии (1940), военный теоретик. Наряду с де Голлем и Фуллером считался родоначальником моторизованных способов ведения войны. Родился 17 июня 1888 в Кульме (ныне Хелмно, Польша). Окончил военное училище (1907) и военную академию (1914). Во время 1-й мировой войны находился на штабных должностях, после войны – в рейхсвере, с 1922 – в автомобильных войсках. В 1935-38 командир танковой дивизии и армейского корпуса. Во время аншлюса Гудериан командовал только что созданным 16-м корпусом, совершавшим бросок на Вену, во время которого по крайней мере треть танков застряла в пути. В 1939 танковые подразделения Гудериана участвовали во вторжении в Польшу, успешно осуществив тактику блицкрига, чем заслужили восхищение Гитлера. В своих книгах "Внимание – танки!" и "Бронетанковые войска и их взаимодействие с другими родами войск" (1937) Гудериан отводил главную роль в исходе современной войны массированному применению танков. В начале 1940 он командовал танковым корпусом во Франции, с июня 1940 командующий 2-й танковой группой (с октября 1941 – 2-й танковой армией). В декабре 1941 за поражение под Москвой Гудериан был снят с должности и отчислен в резерв. С марта 1943 был генерал-инспектором танковых войск. Участники Июльского заговора 1944 несколько раз безуспешно пытались привлечь на свою сторону Гудериана. После неудачного покушения на фюрера Гудериан вместе с Кейтелем и Рундштедтом по приказу Гитлера расследовал дела армейских офицеров, оказавшихся причастными к заговору. Их лишали воинского звания и передавали в руки Народного трибунала, что означало верную смерть. В награду за верность Гитлер назначил Гудериана в июле 1944 начальником Генерального штаба сухопутных войск, на этом посту он пробыл до марта 1945. В конце войны Гудериан предпринял несколько робких попыток убедить Риббентропа, Геринга и Гиммлера в необходимости прекратить боевые действия в отношении союзников; от подобных рекомендаций Гитлеру он воздержался.

Гудериан был взят в плен американцами, но вскоре освобожден. В 50-х гг. он выступал за восстановление довоенных границ и военной мощи Германии как оплота в борьбе против коммунизма. Автор мемуаров (рус. пер. "Танки – вперед!", 1957). Умер в Швангау, Бавария, 15 мая 1954.

Глава 3

Месяц пролетел незаметно. Приближалась заранее оговоренная дата возвращения. Информация собрана, а обещанная награда ждет своего героя. В том, что его наградят, Вольф не сомневался. Отчет, который он намеревался представить фюреру, ляжет чудодейственным бальзамом на его раны.

Эту страну, в которую волей случая забросило Пса, можно было брать сейчас голыми руками: победоносная Красная Армия, некогда сломавшая хребет Третьему Рейху, влачит жалкое существование. Денежное довольствие личному составу задерживают на месяцы, оружие и боеприпасы с военных складов без зазрения совести продаются штатским направо и налево.

Военная промышленность умерла: заводы стоят, персонал распущен. Для Вольфа все это означало лишь одно – смерть государства. Пора возвращаться, пора докладывать фюреру о проделанной работе. Но, почему-то с приближением намеченной даты всё тяжелее и тяжелее становилось на душе Вольфа: его раздирали противоречивые чувства.

Одна его половина, натасканная на "Псарне", неоднократно доказавшая кровью верность присяге и Рейху, четко знала, что надо делать. Сведения, коими она обладала, были бесценны! Однако другая, ранее неизвестная, проснувшаяся здесь, в другом мире, протестовала и мешала ему до конца выполнить свою миссию.

Никогда еще Вольф не попадал в такое сложное положение. Разрывающие его противоречия отдавались тупой болью в висках. Он должен вернуться… Но как не хотелось возвращаться! Ему нравилась размеренная и тихая жизнь егеря, отсутствие презрительных взглядов истинных арийцев, отсутствие командиров и приказов. Здесь никто не называл его неполноценным, ублюдком и недочеловеком.

И пускай в этом мире не все гладко, но он ближе и роднее того, в котором посчастливилось родиться. Он понял, что хочет остаться здесь. Навсегда. Нужно только решиться, ведь до момента, когда Штрудель вновь откроет врата, осталось меньше трех суток.

– Чего, Володька, так и не ложился?

Задумавшись, Вольф не заметил подошедшего старика. Утвердительно мотнув головой, Вольф подбросил в костер немного дров. Погасший было огонь, взбодрился и с удвоенной энергией принялся пожирать древесину.

– Светает, – старик бросил взгляд на окрасившийся алым небосклон и присел на бревно рядом с Вольфом. – А я проснулся, глядь, а тебя еще нет, – пояснил Степаныч, – а костерок во дворе горит. Так всю ночь и просидел? Чего не спиться-то тебе? Ить молодой ишшо! Это я по-стариковски не сплю – бессонница, мать её туды! Смурной ты какой-то, – сказал старик, заглянув Вольфу в глаза, – не заболел часом?

– Нет! – глухо ответил Вольф. – Просто вспомнил кое-что.

– По глазам вижу, не сахарные воспоминания.

– Не сахарные, – согласился Путилофф. – Лучше бы мне, Степаныч, вообще на свет не рождаться!

– Неужели плохо так? – не поверил старик. Вольф в ответ лишь понуро кивнул.

– Ты это, Володька, не тушуйся, – сказал Степаныч, доставая кисет с табаком. Новомодных сигарет он не признавал, а курил лишь собственный самосад. – Я подольше твоего жил, стало быть и видел побольше…

– Такое тебе не присниться даже в самом жутком сне! – перебил Вольф егеря.

– А ты расскажи, – предложил старик, – все полегче станет!

– Ты не поверишь… не поймешь…

Вольф замолчал и уставился в костер. Старик ловко свернул "козью ногу", достал из огня веточку и неспешно раскурил самокрутку.

– А ты все ж попробуй, – сказал он, смахнув прилипшие к губам крошки табака. – Авось пойму! Я ить из ума еще вроде не выжил.

Вольф тяжело вздохнул, достал из кармана сигареты и тоже закурил.

– Вот ты представь на секунду, Степаныч, – неожиданно произнес он, – что вы проиграли ту войну…

***

Он выплеснул старику-егерю всё, что копилось в душе долгие годы и не имело выхода «наружу». Благо, тот сон в самолёте позволил вспомнить даже давно забытые моменты.

– …нас учили выживать в любых условия: вывозили в тайгу, сельву и пустыни, бросали там без оружия, пищи и воды. Те, кто выжил, служили дальше. Нас учили убивать без раздумий и сопливых сантиментов. Через пару-тройку лет для меня убить человека, было все равно, что высморкаться. В первых боях подразделения Псов показали себя профессионалами высшего класса…

Еще долго Вольф рассказывал старику о том, как и зачем он появился в его мире. Выговорившись, наконец, Пес замолчал. Молчал и старик, изредка попыхивая самокруткой.

– Штрудель откроет врата через три дня! Если пойдешь со мной, все увидишь своими глазами!

– Вот, значит, как, – наконец произнес он. – Каких только баек я не слышал…

Вольф молча расстегнул пуговицы рубашки и скинул её с плеч.

– Видел? – спросил он Степаныча, показывая татуировку на предплечье.

– Видел, – ответил старик, – когда ты у меня на печи без сознания валялся.

– Это знак моего подразделения. Я – Пес! Бригадефюрер…

– Ого! – поразился Степаныч. – Солидный чин, генеральский! Значит, тебе есть, что терять в том мире?

– Не забывай, Степаныч, я – унтерменш, ублюдок, недочеловек, низшая раса! Мой генеральский чин для истинного арийца – не дороже плевка! Правда… награда за выполнение задания очень велика! Но она не радует меня… Не хочется, чтобы немцы испоганили и этот мир!

– Не знаю, Володька, почему, но я тебе верю! Не такой ты мужик, чтобы старика сказками кормить! Значит, в твоем мире фрицы правят? И Гитлер живой?

– Адольф Гитлер умер в шестьдесят пятом году, его тело было предано огню, а прах и по сей день храниться в специально выстроенном для этого городе-храме "Адольфгроссефюрер". Сейчас фюрер Тысячелетнего Рейха Карл Лепке.

– Так почему же вы не сопротивляетесь? Или вам нравиться быть рабами немцев!

– Всякое сопротивление давно сломлено! – пояснил Вольф. – Я сам приложил к этому руку! Немцы занимаются подрастающим поколением унтерменшей, им с детства закладываются понятия высшей и низшей расы! Поверь, у них нет ни единого шанса!

– Значит, эти сволочи и до нас хотят добраться! – подытожил старик.

– Да, – подтвердил Вольф. – Я собирал сведения! И если я передам их фюреру, через несколько дней, а может быть через несколько лет в ваш мир хлынут непобедимые войска Третьего Рейха.

– А если не передашь? – хитро прищурился егерь.

– Тогда они пошлют следующего диверсанта!

– А если и он не вернется?

– Тогда, скорее всего, пошлют на разведку штурмовую группу…

– За языком, – продолжил мысль Вольфа старик. – А если не вернется и она?

– Для открытия врат нужно очень много энергии! Возможно, если результаты будут нулевыми, фюрер свернет свой проект!

– То-то! – расплылся в улыбке Степаныч. – Ну а мы со своей стороны им поможем, чтобы результат остался нулевым! Ну что, боец Путилов, отстоим Родину-Матушку еще разок?

– Отстоим! – серьезно ответил Вольф. – Может быть, тогда у меня с души свалиться камень, мешающий мне свободно дышать с самого детства.

– Пойдем спать, сынок, – бросив папироску в тлеющие угли, сказал егерь, – нам с тобой нужно еще приготовить фрицам достойную встречу.

На следующий день, решив не откладывать столь важное дело в долгий ящик, Вольф со Степанычем отправились к приметному дубу.

– Вот здесь это и произошло, – побродив немного по поляне, определил место перехода Путилов.

– Угу, – кивнул дед, вбивая в землю колышек. – Сам-то что об этом думаешь?

Вольф, прищурив глаза, осмотрелся:

– Заминировать бы эту полянку… Чтобы ни одна живая душа…

– Хм, – старик потер заросший седой щетиной подбородок, – правильно мыслишь. Вот только…

– Что? Взрывчатку достать тяжело?

– Да нет, – отмахнулся егерь, – с энтим-то как раз проблем нет. Есть у меня охотничек-рыболов один, любитель… Начальник склада боеприпасов, между прочим… Я не о том. Как бы на наших минах посторонний кто не подорвался! Хотя, место здесь глухое – чужие без меня не шастают. Ну, а ежели браконьеришки забредут – туда им и дорога. Мерзопакостный народец – не жалко. Только взрывчатку придется сюда на своем горбу таскать. По тайге и на вездеходе не проедешь…

– Ничего, я покрепче любого вездехода буду, – обнадежил старика Пес.

– Там, где машина не пройдет, – подмигнув Вольфу, запел старик, – и бронепоезд не промчится, солдат на пузе проползет, и ничего с ним не случится!

– Хорошая песня, – рассмеялся Вольф. – Научишь?

– А то! Ты ить наших песен-то, поди, и не слышал! Вот справим дело – и под холодную самогоночку с огурчиком спою! У меня ить и гармонь есть. Давненько я её в руки не брал… Так когда, говоришь, откроются твои врата?

– Через двое суток.

– И через них никто не проникнет?

– Надеюсь, что нет. По крайней мере, такой договоренности не было.

– Ладно, поглядим.

В назначенный час, основательно вооружившись и заминировав все подходы к порталу в альтернативный мир, напарники засели в кустах. Вольфу неожиданно стало дурно, словно он вновь попал в гигантскую мясорубку на границе меж двух миров. Вольф побледнел, скрипнул зубами, стараясь сдержать готовый сорваться с губ стон.

– Володька, ты чего? – испуганно спросил егерь, заметив, как скривилось и посерело от боли лицо Вольфа.

– Хреново мне, – признался Путилофф. – Но я выдержу! Не отвлекайся, смотри, – шепнул егерю Пес.

Воздух в центре поляны, в том самом месте, где Степаныч предусмотрительно вбил в землю колышек, неожиданно подернулся легкой дымкой, похожей на белесое туманное облачко. Туман всколыхнулся, по нему пробежала мутноватая рябь, проскочило несколько голубых электрических разрядов.

– Портал готов, – прошептал Вольф, чувствуя, как дрожит его голос.

Он вновь почувствовал себя тем мальчишкой, которому старший мастер-наставник Роберт Франц протягивает свой "Вальтер". Нервы натянулись и завибрировали, словно стальные канаты под чудовищной нагрузкой.

" Приказ нужно выполнить любой ценой! Приказ… любой ценой… Любой ценой…" – билась под черепом Пса одна единственная мысль, вбитая долгими годами безупречной службы Рейху.

Заметив, как дернулся его напарник, как судорожно он тискает во вспотевших ладонях винтовку, егерь по-отечески обнял его за плечи и заглянул в налитые кровью глаза:

– Что, тяжело, сынок?

Вольф прорычал в ответ нечто невразумительное, а затем, уткнувшись лицом стрику в плечо, неожиданно разрыдался.

– Да, несладко тебе в жизни пришлось, – шептал егерь, проводя грубой старческой ладонью по колючему ежику волос Вольфа. – Поплачь, сынок, поплачь… Облегчи душу…

Вольф никогда не плакал с того памятного случая на плацу, когда ему пришлось убить того несчастного китайца. И сейчас, вместе со слезами из него уходила вся та боль, которую он носил в себе все эти годы. С каждой пролитой слезинкой Псу становилось легче, словно камень, столько лет мешающий свободно дышать, таял как кусок льда под теплым весенним солнцем. Портал тем временем бесшумно закрылся. Боль тут же утихла.

– Ну все, сынок, пойдем домой, – тормошил Степаныч Вольфа. – Подлечим твои нервишки… К тому же и повод есть!

Вечером Пес упился в хлам, чего раньше себе никогда не позволял. Степаныч достал из-под кровати пыльный футляр, обшитый потертой кожей. Щелкнув никелированным замочком, егерь достал из него гармонь.

– Всю войну со мной прошла! – похвалился Степаныч.

Он накинул на плечи ремни и пробежался пальцами по кнопкам гармони.

– Эх, – шумно вздохнул егерь, – руки уже не те, да силенок, чтобы по-человечьи меха развернуть – нет. Ну, ничего, тряхну стариной. Ты какие-нибудь наши, русские песни знаешь?

– Не-а, меня ведь от мамки лет в пять забрали. Я не то, что песен, я лица её вспомнить не могу!

– Эх, горемыка, ты, горемыка! – вздохнул старик и развернул цветастые гармошечные меха. – По приютам я долго скитался, – жалостливо затянул он, – не имея родного угла, ах, зачем я на свет появился, ах, зачем меня мать родила…

Незнакомая, но такая понятная и близкая Вольфу песня, сжала его сердце, вновь выдавливая влагу из глаз. Старик допел, посмотрел на Путилова и осуждающе покачал головой:

– Чего-то ты паря совсем раскис! Сейчас мы тебя веселой песней побалуем, чтобы твоя героическая душа свернулась, а затем развернулась! Наливай!

Каких только песен не спел Степаныч своему новому боевому товарищу: и "Красную Армию", и "Катюшу", и "Пуховый платок"…

Они заснули лишь под утро, распугав своими песнями лесное зверье. А во сне к Вольфу пришла мама. Она гладила его по голове, называя ершистым воробушком, и пела колыбельную песню. Вновь ставший маленьким мальчиком, Вольф улыбался во сне, чувствуя, как скользит по волосам ласковая мамина ладошка.

Июнь 2005 года.

Дальний Восток.

Тереховское Охотоведническое

Хозяйство.

Вольф издалека услышал низкий утробный рокот дизельного движка.

– Не иначе гости пожаловали, – решил он. – Не вовремя, растудыть твое туды! – выругался он любимой присказкой Степаныча.

Закинув рюкзак в кусты, Вольф, боле не таясь, вышел на тропинку, ведущую к хижине егеря. Возле дома стоял, сверкая никелированными дугами дорогой джип. В его вместительном багажнике рылся крепкий рыжеволосый детина. Заметив Путилова, он добродушно оскалился.

– А! Вольфыч! Здорово, братела!

– Здорово, Паша, коли не шутишь! – улыбнулся в ответ Вольф. – А я то думаю, кто это ко мне на огонек заглянул.

– Да, отдохнуть вот решил. Заодно и винтовочку опробовать!

Он продемонстрировал Вольфу новую, в смазке, вертикалку.

– Вот и ладненько! – Вольф изобразил на лице радость. – А-то я все один, да один! Одичаю скоро!

– Так ты бы это, – посоветовал парень, – хоть собаку бы завел. Все ж веселее.

– После смерти Степаныча, – лицо Вольфа омрачилось, – его пес тоже недолго прожил… Я уж как-нибудь без собаки. К тому же я сам Пес.

– Это как? – озадачился детина.

– Не бери в голову, – рассмеялся Путилов, – располагайся. А мне еще кой чего сделать нужно, – сказал он, скрываясь в зарослях. Подхватив рюкзак, Вольф обежал небольшое заболоченное озерцо и оказался возле старого омшаника. Открыл низенькую дверку и вошел внутрь. Переставив пустые пчелиные ульи из одного угла в другой, он освободил люк в подпол. Развязав рюкзак, Вольф выудил из него автомат Калашникова, несколько рожков и связку гранат.

Откинув крышку, Вольф начал спускаться по отсыревшей лестнице. Достигну земляного пола, он достал из кармана фонарик. Бледный луч выхватывал из темноты полки, заваленные разнообразным смертельным хламом: гранатами, противопехотными минами, щедро рассыпанными патронами. Вольф удовлетворенно оглядел свой маленький арсенал – с таким богатством можно воевать! Здесь, на военных складах тебе за бутыль снабдят всем, что душе угодно.

В Рейхе за подобное разгильдяйство начскладу не сносить головы. А здесь… Вольф достал из-за голенища нож и сделал на прикладе пять продольных рисок. Сейчас, вместе со старыми зарубками их стало семь: Штрудель, видимо увеличив мощность оборудования, начал посылать разведчиков группами. В этот раз прибыло пятеро. Сможет ли он и дальше сдерживать этот натиск до тех пор, пока фюрер не разочаруется в проекте? Будь, что будет, но он не сдастся! Ведь он Пес, а главная задача Пса – охранять родной дом!

Вольф выбрался из погребка, вновь завалил люк старыми ульями и запер омшаник. Теперь можно было спокойно заняться гостем – в ближайшие недели две ворота навряд ли откроются. А если и случиться – взрывчатки там столько, что хватит на добрую роту. Гостя возле машины уже не было. Вольф наклонился, чтобы не удариться головой о низкую перекладину двери и вошел в сени.

В темном коридоре Вольф чуть было не споткнулся о картонный ящик, стоявший в проходе. Он нагнулся и поднял коробку. В ней мелодично дзынькнули наполненные "зеленым змием" бутыли. Он хмыкнул и, не выпуская ящик из рук, вошел в дом. Хозяин дорого чуда техники обнаружился тут же. Он сноровисто выкладывал из объемной сумы городские деликатесы: копченую рыбку, икру, несколько увесистых толстых колбасных палок и еще кучу всевозможных банок и свертков с красивыми цветастыми ярлыками.

– Я так понимаю, – позвенел бутылками Вольф, – мы с тобой не вдвоем гулять будем?

– Вольфыч, ну ты же не против? – продолжая заниматься своим делом, вопросом на вопрос ответил детина.

– Да я, в общем-то, не против, – сказал Путилов, осторожно опуская хрупкую тару на пол. – Судя по сервировки стола, к нам на огонек заглянет если не сам президент, то уж шишка никак не меньше губернатора.

– Бери выше, Вольфыч, – гоготнул детина, – настоящий миллиардер сегодня с нами бухать будет!

– Неужто всамделишный? – притворно ахнул Вольф, поглаживая густую окладистую бороду, которую отрастил за несколько лет вынужденного одиночества. – И как вам его в нашу глухомань затащить удалось?

– Иностранец он, – поднося Вольфу наполненную дорогим коньяком рюмку, ответил Паша, – то ли немец, то ли голландец, во Владивостоке филиал своего банка открывает… Ну, будем что ли? – приглашая Путилова отведать спиртного, подал пример детина. – Ух, зараза, – выдохнул Паша и протянул Вольфу кружок сервелата, не забыв закинуть себе в рот точно такой же. – Так вот, – продолжил он, – у Петра Семеныча, босса моего, с этим немцем намечается взаимовыгодное сотрудничество… А старикашка этот, немец, лет семьдесят-восемьдесят ему на вид… Но крепкий еще, зараза, страсть как охоту любит! Где он только не бывал, а вот в наших лесах ему охотиться еще ни разу не приходилось. Нужно устроить ему тут такое сафари, чтоб до смерти не забыл. Ну что, сможешь, Вольфыч? Если все тип-топ будет, проси чего хочешь! Хоть дворец вместо своей избушки… А, братела?

– Ну, попробуем, – Вольф усмехнулся в усы. – Есть у меня на примете семейство кабанчиков, козлы…

– А медведя? Медведя у тебя на примете нет? Да поматерее! Чтобы немчура этот до пенсии трофеем гордился!

– Ух ты, как загнул! – охнул егерь, принимая из рук Паши очередную рюмку. – Медведя ему подавай…

– Вольфыч, ну? Ты, пойми, от тебя сейчас зависит, срастется у моего босса с этим фрицем или нет! Поможешь?

– Ладно, – опустошив рюмку, пообещал Вольф, – подыщем вам медведя. Сколько человек-то ждать? У меня тут не царские палаты.

– Так, – начал загибать пальцы детина, – старик немец с двумя телохранителями, Петр Семеныч и Серега.

– Значит, вместе с нами семеро, – прикинул Вольф, – поместимся как-нибудь.

Ближе к вечеру, когда стол уже был сервирован не хуже чем в столичном ресторане, во двор въехал еще один джип. Двери машины синхронно открылись. С переднего сиденья, отдуваясь, сполз на землю тучный седоволосый мужчина.

– Здравствуй, Петр Семеныч! Здравствуй, дорогой! – первым поздоровался Вольф.

– И тебе того же, Вольфыч, – Петр Семеныч по-барски вальяжно протянул руку егерю. – Как тут у тебя? Зверье еще не перевелось?– хохотнул Пашин босс. Его необъятный живот всколыхнулся.

Из-за домика егеря появился Паша, сжимая в руках аппетитно скворчащие шашлыки, всем еще исходящие жиром. Взмахнув шампурами, Паша крикнул:

– Петр Семеныч, а у нас уже все готово! Прошу к столу! Мы тут с Вольфычем для начала под навесиком накрыли, а как стемнеет – переберемся в дом!

– Годится! – довольно прогудел Петр Семеныч. – Вольфыч, я тут тебя хочу с одним хорошим человеком познакомить…

Пока они разговаривали, из машины, опираясь на предусмотрительно подставленные телохранителями руки, выбрался худющий старик. Его абсолютно лысый череп обтягивала желтая пергаментная кожа, покрытая старческими пигментными пятнами. На узком костистом лице с тонкими бескровными губами промелькнуло подобие добродушной улыбки, когда Петр Семеныч представлял иностранного гостя Вольфу. Старик, тяжело переставляя больные артритом ноги, подошел к егерю.

– Иоганн Брунер! – хрипло каркнул старикашка, его пронзительные черные глаза, словно два маленьких буравчика впились в егеря. – Тайга! Карашо!

Нехорошее предчувствие посетило Вольфа, когда он заглянул в бездонные глаза старого немца. Пес кашлянул в кулак, пытаясь справиться с волнением, и ответно расшаркался:

– Путилов. Можно просто Вольфыч.

– О! – воскликнул старик. – Вольфывичь? – коряво повторил он. – Вольф! Немецки имя! Волк! Хищник! Карашо! – довольно ощерился немец, затем степенно кивнул егерю и пошел вслед за Петром Семенычем к столу.

Глава 4

8 августа 1946 г.

Нюрнберг.

Заседания Международного Военного Трибунала.

Допрос свидетеля Вольфрама Зиверса.

– Свидетель, повторяйте за мной… – Хорошо поставленный голос председателя четко и внятно, словно забивая гвозди в крышку гроба подсудимого, зачитывал слова присяги.

Эти граненые словно могильные камни слова вялым эхом подхватывал человек с потухшим взглядом, съежившийся на жесткой скамье в ожидании каверзных вопросов обвинения.

– Слово предоставляется мистеру Джонсу – представителю обвинения от Великобритании, – отчеканил председатель.

Обвинитель поднялся со своего места, чопорно поприветствовал присутствующих и начал допрос:

– Вы – Вольфрам Зиверс, бывший штандартенфюрер СС, с 1935 года занимающий пост имперского директора "Аненэрбе"[1]?

Обвиняемый нервно дернул щекой и произнес:

– Да.

Джонс удовлетворенно кивнул. Вопросы посыпались на обвиняемого словно из рога изобилия. Они касались многочисленных опытов СС над заключенными концлагерей. Джонса интересовало многое: сколько человек было убито в ходе опытов, какова судьба Страсбургской коллекции скелетов доктора Хирта[2], какое отношение имел обвиняемый к исследованиям, проводимым на живых людях.

Зиверс все отрицал. Он утверждал, что осуществлял лишь общее руководство "Наследием предков", насчитывающем более пятидесяти научно-исследовательских институтов, не вдаваясь в частности. Он отрицал свое непосредственное участие в зверствах, воплощенных в жизнь в концлагерях Дахау, Освенциме, Натцвайлере и других, не менее известных институтах смерти.

Зиверс пытался переложить свою вину на других, обвиняя во всех грехах рейхсфюрера СС Гиммлера, профессора Хирта, адъютанта Гиммлера – Брандта, гауптштурмфюрера СС доктора Рашера, Гравица, Плетнера[3]… А он, Зиверс, занимался лишь изучением духовных и исторических традиций германской расы, археологией, поиском сакральных знаний Шамбалы, Асгарта и Святого Грааля.

Но обвинителя не так просто оказалось обвести вокруг пальца. На каждое заявление бывшего руководителя "Аненэрбе" о собственной невиновности в том или ином преступлении, он с глубочайшим удовлетворением от хорошо проделанной предварительной работы доставал из пухлой папки очередной документ, уличающий подсудимого в лжесвидетельствовании.

В какой-то момент Зиверс понял, что все его старания выйти сухим из воды – напрасны. Его никто не спасет, ни соратники по партии, ни друзья, ни даже сам Господь Бог, в которого Вольфрам уже давно не верил. Это конец. Конец всему: планам, амбициям, будущему, самой жизни…

Осознав весь ужас своего положения, Зиверс решился. Терять ему было нечего, и он решил пролить свет на то, чем в действительности занималось "Наследие предков". Все обвинения трибунала, предъявленные бывшему руководителю "Аненэрбе" были смехотворны по сравнению истинными целями и размахом проекта.

Штандартенфюрер решил уйти из жизни (в том, что его казнят, он уже не сомневался), погромче хлопнув дверью. Он решил остаться в истории не примитивным маньяком, одним лишь росчерком пера отнимающий сотни, пусть даже и тысячи жизней, а преданным адептом идеи, оценить которую в данный момент способны лишь посвященные!

Ну ничего, сейчас он откроет глаза всем этим мелким людишкам, считающим, что они вправе судить… Зиверс расправил плечи, горделиво задрал вверх подбородок. Его глаза зажглись мрачным маниакальным блеском.

– Ваша честь! – решительно обратился он к председателю звенящим он напряжения голосом. – Я вынужден просить Трибунал, разрешить мне сделать личное признание!

Джонс удивленно взглянул на обвиняемого – он не ожидал такого поворота событий.

– Трибунал считает, что вы можете говорить в этом отношении все, что хотите! – ответил Зиверсу председатель.

Но представитель обвинения неожиданно возразил:

– Я бы хотел заявить, милорд, что у меня есть еще вопросы, которые я хочу задать свидетелю!

– Пусть он делает свое заявление сейчас, – после секундной паузы решил председатель.

– Хорошо, милорд! – недовольно произнес Джонс, всеми силами пытаясь скрыть охватившее его раздражение. – Свидетель, вы готовы сейчас сделать свое признание Трибуналу?

– Да! – по-военному коротко ответил Зиверс. – Я вступил в партию, так и в СС только как видный член тайной организации Сопротивления, получив от нее задание. Именно мой пост в "Аненэрбе" давал мне возможность вести подпольную работу внутри нацисткой системы…

– Постойте, свидетель, – резко прервал Зиверса обвинитель, – когда вы сказали " движение Сопротивления", я не совсем вас понял. В каком "движении Сопротивления" вы участвовали?

– Я имел ввиду тайную организацию, возглавляемую доктором Хильшером[4], – уточнил Зиверс.

При упоминании Хильшера Джонс вздрогнул, что не укрылось от штандартенфюрера, продолжающего говорить:

– Хильшер был задержан Гестапо в связи с событиями 20 июля, и просидел в тюрьме продолжительный срок. Но это не то, о чем я хочу рассказать…

Джонс неожиданно занервничал и принялся бесцельно перебирать лежавшие перед ним бумаги.

– Настоящие цели "Аненэрбе" определяла не нацистская партия, как, наверное, думают все здесь присутствующие, – на одном дыхании произнес Зиверс, – а тайное общество…

– Я не знаю, милорд, – беспардонно перебил подсудимого Джонс, – желает ли Трибунал заслушивать далее этот бред! Мне кажется, что это скорее попытка уйти от признания, чем признание!

– Но я сейчас собираюсь сделать признание…

– У меня еще есть много вопросов, которые я хочу задать этому свидетелю! – Джонс не давал возможности Зиверсу произнести еще хоть что-нибудь.

– Господин Джонс, Трибунал с вами согласен, – бесстрастно произнес председатель, – продолжайте ваш перекрестный допрос. Если свидетель желает что-нибудь добавить, Трибунал заслушает его в конце заседания.

Зиверс ошеломленно замолчал. Ему не дали возможности пролить свет на истинное положение вещей в "Наследии предков". Такое поведение обвинения могло означать только одно – тайными исследованиями общества заинтересовался кто-то из союзников-победителей Рейха.

И они не заинтересованы, чтобы правда о "Предках" стала достоянием широкой общественности. А раз так, закончить свое признание ему не позволят. Зиверс вновь съежился на скамье подсудимых – боевой задор куда-то испарился. Больше о докторе Хильшере штандартенфюрер не вспоминал.

***

Каменные стены одиночной камеры сочились влагой и могильным холодом. Нынешней ночью Зиверс чувствовал его каким-то обострившимся чутьем. За время, проведенное в тюрьме с момента вынесения приговора, Вольфрам уже свыкся с мыслью о скором расставании с жизнью. Привык чувствовать бесплотное присутствие в камере демонов смерти, караулящих его грешную душу.

Временами ему казалось, что он уже мертв и похоронен, а толстые могильные черви глодают его бренное тело. Щелкнул отпираемый немногословным толстым охранником замок камеры.

– Последний ужин? – не вставая с лежанки и не открывая глаз, поинтересовался узник. Если так, то до казни, назначенной Трибуналом, оставалось не более двенадцати часов.

– Ты ошибся, Вольфрам! Надо всегда надеяться на лучшее! – произнес до боли знакомый голос.

Зиверс резко вскочил на ноги, но, почувствовав слабость, вновь рухнул на лежанку. Протерев дрожащей рукой глаза, эсесовец завозился на жестком ложе, пытаясь привести неожиданно ослабшее тело в вертикально положение. Наконец он уселся на лежанке, уперевшись спиной в шершавую холодную стену.

– Фридрих? – до сих пор не доверяя собственным глазам, выдохнул Зиверс. – Но как?

– Так, – односложно ответил Хильшер, проходя в камеру.

Он подошел к лежанке и остановился. Несколько бесконечно долгих секунд они смотрели друг другу в глаза. Первым сдался Хильшер.

– Прости, старина, – прошептал он, бережно опуская на пол сумку, которую сжимал в руках. – Я ничего не смог сделать для тебя.

Он тяжело вздохнул и уселся на нары рядом с Зиверсом.

– Я думал, что смогу повлиять на решение Трибунала… Но я где-то просчитался… Мои силы уже не те…

– Не надо извинений, – глухо отозвался штандартенфюрер, – это я должен просить у тебя прощения. Я… Я – предатель! Ведь я чуть было не поставил под удар всю нашу работу! – голос Вольфрама окреп. Последние слова он прокричал в промозглый полумрак каземата.

– Да, – согласился Фридрих, – и львиную долю своих сил я потратил на то, чтобы закрыть тебе рот.

– Как тебе удалось повлиять на Джонса и остальных? – Зиверс постепенно оживал, присутствие рядом верного друга, соратника и учителя вселяло в него пускай зыбкую, но надежду.

– С этим как раз проблем не возникло – способ старый, проверенный неоднократно. Помнишь, как мы в тридцатых привлекали в орден нужных людей? Финансовых воротил, политиков, ученых…

– Помню. Но у тебя не было времени, чтобы подготовить такой сложный обряд.

– Ну не настолько он и сложен, – возразил Хильшер. – А вот времени, чтобы руны ожили…

Зиверс словно наяву увидел профессора, уверенно выводящего тонкой кистью на лбу фотографического портрета Джонса угловатые символы повиновения.

…и переплелись с сущностью объекта внушения, действительно не было. Поэтому пришлось принудительно ускорить процесс, потратив на него практически все оставшиеся в нашем распоряжении силы.

Заметив, как дернулся Зиверс, доктор успокаивающе положил ладонь на его дрожащее колено.

– Я не виню тебя, Вольфрам. Ты и так долго держался. Но, потратив остаток сил, я ничего не смог сделать для тебя лично! Своим невольным признанием ты поставил меня перед выбором: защитить тебя или дело всей нашей жизни…

– Я знаю, – произнес штандартенфюрер, – что ты лично прибыл в Нюрнберг, пытаясь защитить меня. Твои показания на процессе…

– Эта попытка заранее была обречена на провал! – безжалостно перебил своего ученика Хильшер. – Без магической поддержки…

– Тогда зачем?

– Я не мог бросить тебя на произвол судьбы! То, что мне удалось добиться встречи с тобой – удача. Большая удача! – воодушевленно произнес Хильшер.

– Не вижу повода для радости! – раздраженно заметил Вольфрам. – Завтра меня все равно повесят!

– Повесят, – согласился Фридрих. – Я даже провожу тебя до виселицы… Но перед этим мы с тобой кое-что сделаем.

Хильшер нагнулся и поднял с пола объемную сумку, которую принес с собой. Поставив ее на колени, он вытащил на свет толстую книгу в потертом кожаном переплете.

Зиверс на мгновение потерял дар речи.

– Это же тайные таблички Вейстхора! – наконец справившись с волнением, потрясенно воскликнул он.

Об этих древних табличках, как, впрочем, и об их загадочном владельце – Бригаденфюрере СС Карле Марии Виллигуте[5], в "Аненэрбе" ходили легенды. Его знали, как выдающегося специалиста в области черной магии и называли "Распутиным Гиммлера" из-за непомерного влияния на нацистскую верхушку.

Даже в официальных списках руководителей СС он числился не под настоящей фамилией, а под псевдонимом Вейстхор, одним из имен скандинавского бога Одина. Сама же фамилия этого таинственного генерала – Виллигут переводилась как "бог воли", что согласно мистической терминологии означало "падший ангел". Корни рода Виллигута терялись во тьме веков.

На его родовом гербе, известного историкам с десятого века, были изображены две свастики. Все Виллигуты из поколения в поколение передавали наследникам загадочные таблички с тайными магическими письменами. В средние века род Виллигутов подвергался гонениям со стороны католической церкви, и был проклят Римским Папой за еретические обряды и нежелание уничтожить дьявольскую книгу.

Эту ненависть к роду Виллигутов христианская церковь пронесла сквозь века. Во времена Первой Мировой один из епископов, присутствующий при вручении награды некоему гауптману Виллигуту, не удержавшись, спросил офицера:

– Тот самый Виллигут?

– Да! – гордо ответил гауптман.

– Дьявольская семейка! – в сердцах сплюнул епископ и покинул расположение части.

К священной книге Виллигут не давал прикасаться даже самым близким соратникам по ордену. И тот факт, что тайные таблички оказались в руках доктора Хильшера, был событием, не влезающим ни в какие рамки.

Не обращая внимания на нервную дрожь ученика, Хильшер расстегнул плащ, затем выудил из-за пазухи замысловатый ключ, висевший на грубой золотой цепочке. Прошептав несколько непонятных слов, Фридрих открыл ключом вычурный массивный замок, защищающий содержимое фолианта от чужих глаз.

– Этого не может быть! – вновь воскликнул Зиверс. – Если книга у тебя, значит Карл… мертв?

– Да, – невозмутимо ответил Фридрих. – Он умер третьего января.

– Тогда я ничего не понимаю, – признался штандартенфюрер. – Старик даже копии с табличек никогда не разрешал делать! Неужели он сам отдал их тебе?

– А у него не было иного выхода? – усмехнулся профессор. – За всю жизнь он не сумел обзавестись наследниками мужского пола…

– Но ведь ты не родственник Виллигута! – перебил Зиверс Фридриха. – А наследие передается только кровной родне!

– Он передал мне лишь книгу и ключ. Его дар остался при нем.

– Тогда я ему не завидую, – передернул плечами Вольфрам. – Умирать в страшных мучениях…

– Он не мучился, – бесстрастно произнес профессор. – Он ушел тихо и незаметно. Я был с ним до самого конца… Так же как буду с тобой, – прошептал Хильшер.

– Как ему это удалось? – не расслышав последних слов доктора, спросил Вольфрам.

– Скоро узнаешь, – загадочно пообещал Хильшер. – Я подарил ему шанс! Такой же призрачный, как и у тебя… Но все-таки шанс!

– Что ты задумал, Фридрих? – пристально глядя в глаза Хильшеру, решил расставить все точки над "и" штандартенфюрер.

– Тебе известно что-нибудь о последней экспедиции Отто Рана[6]? – игнорируя вопрос Зиверса, спросил Хильшер.

– Да, – немного подумав, ответил Вольфрам, – прежде чем отправить отчет рейхсфюреру Гиммлеру я с ним ознакомился. Это был неофициальный отчет участников экспедиции – Отто к тому времени разорвал все связи с СС. Ничего заслуживающего внимания в этом отчете не было.

– Смышленый был мальчишка, жаль, что все так получилось… – вздохнул профессор.

– Цианид – серьезная вещь, – согласился Зиверс. – Отчет о его самоубийстве я тоже читал.

– Отчет? – переспросил профессор. – Ах, вот ты о чем! – дошло до Хильшера. – Отчет был липой с первой и до последней буквы! С людьми из его команды мы основательно поработали. Отто нашли на вершине одной из гор возле Куфштайна. Оледеневший и нагишом он сидел в позе лотоса… Что он пытался этим доказать? – Фридрих пожал плечами. – Не знаю. Но перед самой смертью он сделал величайшее открытие! О чем тут же оповестил меня и Карла.

– Неужели Грааль? – ахнул Вольфрам. – Его Пиренейские экспедиции все-таки принесли плоды! – удовлетворенно отметил Зиверс. – Значит, все-таки катары[7] в тринадцатом веке вынесли из осажденного Монсегюра эту культовую чашу. Но почему я об этом ничего… Ведь Отто погиб в тридцать девятом! Вы молчали целых семь лет! – взорвался Вольфрам.

– Извини, друг, эти сведения могли погубить и тебя, и все наше дело, – чистосердечно признался Хильшер. – Вспомни, сколько раз ты ходил по краю? Арестов не смогли избежать многие из наших братьев, но они мало знали. Еще до ухода Отто из рядов СС, мы начали подготавливать почву для увольнения Карла из "Аненэрбе". Для этого Гиммлеру через Марию Виллигут были переданы некие документы, весьма смутившие рейхсфюрера. И уже в феврале тридцать девятого все службы "Наследия" были информированы о том, что бригаденфюрер СС Вейстхор уволен на основании собственного прошения, возраста и слабого здоровья. Все прошло как по маслу – все-таки семьдесят три года – это возраст!

– Так что же все-таки нашел Отто? – нетерпеливо ерзал на нарах Зиверс. – Грааль?

– Ну, в том, что это Грааль я глубоко сомневаюсь, – признался Фридрих. – Но вещь явно неординарная… Гляди сам.

Он вновь открыл сумку и извлек из нее грубый каменный котел, сплошь покрытый руническими письменами. Некоторые символы тускло светились в полумраке камеры.

– Дьявол! – выдохнул штандартенфюрер, боязливо прикасаясь к древнему артефакту. По руке Зиверса пробежали мурашки, как бывает, если в передавленной руке вдруг восстанавливается кровообращение.

– Чувствуешь, как покалывает кончики пальцев? – заметив реакцию Вольфрама на прикосновение к чаше, спросил профессор.

– Да! – потрясенно ответил Зиверс, наслаждаясь ощущениями. Ему показалось, что через древний камень в его уставшее тело вливается тоненький ручеек силы. – Это чудо! Настоящее чудо! – не сдерживаясь, воскликнул Зиверс, прикасаясь к чаше и второй рукой.

– Обрати внимание на внутреннюю поверхность чаши. Видишь, чем ближе к донышку, тем темнее камень. Мы взяли пробу вещества, окрасившего камень. Это кровь…

– Человеческая? – Вольфрам оторвался от созерцания артефакта.

– Очень похожа, но не принадлежит ни к одной известной группе. – Это кровь Бога, Вольфрам! Легенды, как обычно, не врут!

– Неужели кровь иудейского Христа?

– Вольфрам, Вольфрам, – укоризненно покачав головой, произнес Хильшер, – даже беглого взгляда на эту посудину достаточно, чтобы понять – она намного древнее не только пресловутого назаритянина, но и Вавилона с Шумерами вместе взятых. Старик Виллигут считал, что в ней хранилась кровь прабога Криста, чье имя нагло узурпировали первохристиане. Отсюда и путаница! Я согласен с покойным Отто – катары знали правду. Иначе, как объяснить столь истовое желание церкви искоренить Лангедокскую ересь? Представляешь, какой удар по церковным догматам можно нанести этой посудиной?

– Как она работает? – Зиверс поставил чашу на стол, нехотя отрывая от нее руки.

– Увидишь, – загадочно пообещал Хильшер. – Эта чаша вкупе с табличками старика – убойная вещь!

[1]"Анэнербе" – (Ahnenerbe – "Наследие предков", полное название – "Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков"), созданное в 1933 при поддержке и финансовой помощи кабинета Дарре общество, которому с 1935 было поручено изучать все, что касалось духа, деяний, традиций, отличительных черт и наследия "индогерманской нордической расы". С падением влияния Дарре в нацистской партии, Гиммлер интегрировал "Аненербе" в СС (1937), подчинив его как отдел управлению концентрационных лагерей. 1 января 1939 общество получило новый статус, которым на него были возложены научные изыскания, завершившиеся в конце концов опытами над заключенными в концлагерях.

Изучение древней германской истории в странном смешении естественных наук и романтизма велось с постоянной и единственной целью подтвердить превосходство арийской расы в рамках расовой доктрины национал-социализма. Начиная с 1938 все археологические раскопки проводились с ведома общества. Солидное финансирование позволило привлечь к научным исследованиям многих первоклассных университетских ученых, с помощью которых были достигнуты определенные успехи: произведены раскопки укреплений викингов IX века, состоялись экспедиции в Тибет и на Ближний Восток, позднее осуществлялись исследования и охрана древних поселений и курганов в оккупированных южных частях Украины.

С началом 2-й мировой войны изучение наследия древней германской культуры было сокращено, а новые исследовательские проекты полностью перешли в ведение СС, среди которых первое место заняли антропологические (измерение черепов у узников Аушвица и казненных русских комиссаров ради сравнения их с арийскими головам) и некоторые медицинские (включая зловещие эксперименты в Дахау, проводимые Рашером, и "работы" Менгеле в Аушвице) исследования.

Нацистская пропаганда преподносила деятельность "Анэнербе" как изучение корней германской нации, из которых произрастали и развивались нацистские эсэсовские организации. Учреждаемое с целью более или менее научных исследований, общество очень быстро выродилось под патронажем Гиммлера в преступную организацию, занимавшуюся чудовищными медицинскими экспериментами на людях. Во главе медицинского факультета Страсбургского университета – основного центра медицинских исследований общества – был поставлен штурмбаннфюрер СС д-р Хирт. Генеральным секретарем общества "Анэнербе" был Зиверс. В своей финальной фазе "Анэнербе" превратилось в бюрократического спрута, рвущегося к власти, например, к контролю в конце войны над совершенно не имеющей никакого к нему отношения программой Ф-2, которую возглавлял Вернер фон Браун. 1 января 1942 оно было включено в состав личного штаба Гиммлера и полностью стало органом СС. Общество прекратило свое существование с концом Третьего рейха.

[2]Хирт, Август – (Hirt), (1898 -?) немецкий антрополог и хирург. Получив диплом врача, некоторое время преподавал в Гейдельберге. После знакомства в 1936 с Гиммлером Хирт в 1939 вступил в СС в звании гауптштурмфюрера (капитан). Гиммлер поставил перед ним задачу найти противоядие от иприта. Хирт экспериментировал на собаках и на себе, после чего оказался в госпитале с тяжелым кровоизлиянием в легкие. Впоследствии начал проводить опыты над узниками концлагерей, многие из которых ослепли или умерли.

Гиммлер, являясь президентом общества Анэнербе, стремился добиться "научного обоснования" собственных расовых теорий. Для этого он назначил Хирта руководителем созданного Анатомического института в Страсбургском университете. Для сбора черепов Хирт установил тесные контакты с "поставщиками сырья" – Йозефом Крамером, известным под кличкой "бельзенский зверь", и Вольфрамом Зиверсом, управляющим делами общества Анэнербе. 9 февраля 1942 Хирт писал Гиммлеру: "При надлежащем обеспечении черепами еврейско-большевистских комиссаров, которые являются прототипом омерзительного, но характерного подчеловека, мы имеем возможность достичь определенных научных результатов. После насильственной смерти голову еврея, которая не должна быть повреждена, следует отделить от туловища и поместить в герметически запаянный сосуд, наполненный консервирующим составом".

Когда летом 1944 американские и французские войска подошли к Страсбургу, Хирт спросил Гиммлера, что ему делать с его коллекцией черепов. Гиммлер посоветовал уничтожить ее. Однако союзники обнаружили в кладовой лаборатории Хирта груду обезглавленных тел. Сам Хирт исчез и нигде не был найден.

[3]Рашер, Зигмунд – (Rascher), (12.2.1909, Бавария -26.4.1945, Дахау), врач, военный преступник, гауптштурмфюрер СС. С 1936 работал врачом. Служил штабным хирургом в люфтваффе. В 1939 вступил в СС. При поддержке Г. Гиммлера смог жениться на своей любовнице (близкой подруге жены рейхсфюрера), которая была на 15 лет старше его. Кроме того, у нее было не все в порядке с предками. Р. и его любовница заявили, что она смогла родить 3 детей после 48 лет. Гиммлер постоянно покровительствовал Р. и даже стал крестным одного из его детей. В мае 1941 получил у Гиммлера разрешение на доставку к нему нескольких заключенных для экспериментов с низким давлением и высотой. При этом Р. сразу же предупредил, что подобные эксперименты могут закончиться смертью подопытных. В 1942 проводил эксперименты в концлагере Дахау. В нояб. 1942 по личной просьбе Гиммлера переведен из люфтваффе в СС. Основное внимание уделял опытам с переохлаждением человеческого тела. Работал в Дахау до 1944. С 1944 доцент Страсбургского университета. В результате его экспериментов погибло ок. 100 заключенных. В 1944 открылось, что все 3 детей Р. были им и его женой украдены и присвоены. Супруги были немедленно арестованы. Казнен вместе с женой незадолго до освобождения лагеря.

Гравиц, Эрнст – (1899 – 1945), врач, военный преступник, обергруппенфюрер СС.

С 1936 имперский врач СС и полиции. Под его непосредственным руководством и с его санкции проводились эксперименты в концентрационных лагерях, в которых в качестве "подопытного материала" выступали узники лагерей. Кроме того, Гравиц курировал исследовательскую работу в различных институтах СС. Руководил Главным управлением Германского Красного Креста.

Покончил жизнь самоубийством. Во время процесса Американского военного трибунала в Нюрнберге по делу нацистских медиков деятельность Гравица получила оценку как преступная.

Плетнер, Курт – штурмбаннфюрер СС и лектор Лейпцигского университета. Руководитель отдела «Р» (пектин) института научных исследований военно-целевого значения. Проводил исследования в концлагерях на применение пектрина и глютаминной кислоты в качестве клинического средства для свёртывания крови.

[4]Хильшер, Фридрих –(Hilsher), (1902–1990) – немецкий философ-антифашист, участник движения «консервативная революция», работал над воссозданием древнегерманского мировоззрения. Друг еврейского философа Мартина Бубера, которому помогал спастись от преследования нацистов. Один из создателей и теоретиков СС и «Анэнербе». В двадцать четыре года он получил научную степень одновременно по двум специальностям: философии и истории права. Ф. Хильшер презирал Веймарскую республику и отвергал национал-социализм за тоталитарный настрой. Консервативные революционеры Эрнст Юнгер и Эрнст фон Заломон называли этого ученого «богомилом» и «мифическим существом». Отрицая все современные структуры, Хильшер предлагал воскресить империю, управляемую объединенными немецкими племенами по образцу средневековья. Племенные союзы, сохраняющие собственные священные символы, должны были создать «сакральные объединения», из которых сложится будущая элита Германии. Нацисты питали к Хильшеру стойкую неприязнь за его резкую критику германских «фёлькише»-группировок с их упрощенными представлениями о немецкой народности. А. Розенберг в 1930 г. обрушился на него с чудовищными обвинениями в «Национал-социалистическом ежемесячнике». Несмотря на сознаваемую многими непрактичность и умозрительность идей Хильшера, его фанатизм, изящный стиль и мрачный романтизм привлекали немецкую молодежь. С середины 20-х годов он консультировал множество консервативных и национал-революционных молодежных организаций. Особое влияние его идеи оказали на студенчество. Знакомство с В.Зиверсом состоялось в 1931г. в Штутгартском институте. В лекциях Хильшера Зиверса увлекла идея создания германской религии, игнорируя христианство. В 1935г. он пригласил ученого в «Наследие предков», из которого Хильшера быстро выдавили нацисты. Ему припомнили запрещенную цензурой книгу «Рейх», которую, впрочем, ряд партийных деятелей обсуждал и после ее запрета.

[5] Виллигут, Карл-Мария – (1866-1946), так называемый Распутин Гиммлера, достиг именно такого влияния. Благодаря своей родовой памяти и порождаемым ею образам древней немецкой традиции, он стал любимым наставником Рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, и ему было дано официальное разрешение на исследования доисторического прошлого в СС между 1933 и 1939 годами. За период своей службы он прошел путь от гауптштурмфюрера СС (капитан) до бригаденфюрера СС (бригадный генерал) – по личной рекомендации Гиммлера. Поскольку Гиммлер консультировался со своим наставником по самому широкому кругу вопросов, Виллигут принимал участие в разработке эмблемы Totenkopfring (кольца мертвой головы), которую носили члены СС и в концепции Вевельсбурга как ордена-замка СС и разработке других церемоний, ответственных за традиционную ауру идеологии СС: символы элитаризма, расовой чистоты и территориального господства.

[6]Ран, Отто – унтершарфюрер СС, историк-самоучка, "черный" археолог, занимающийся поисками мистического Грааля. Исследовательский опус "Крестовый поход против Грааля", заинтересовавший фюрера, открыл Рану дорогу в эсэсовское ведомство по оккультизму – "Анэнербе". Предположительно покончил с собой 16 марта 1939 года в австрийских Альпах на горе Куфштайн. По слухам, оледеневшего Рана будто бы нашли сидящим на горном склоне с улыбкой на устах. Официальная версия, озвученная уже в послевоенные годы, гласит, что он принял цианистый калий по причине расстройства психики "на политико-мистической почве".

[7]Катары – название, данное противниками христианскому религиозному движению в Западной Европе в XI – XIV веках. По мнению современных исследователей, это слово было придумано в 1163 году в рейнских землях клириком Экбертом из Шонау. Особенное распространение катаризм получил на юге Франции (альбигойцы), в северной Италии, на северо-востоке Испании и в некоторых землях Германии.

Глава 5

– Можно, я взгляну? – Вольфрам потянулся к фолианту.

– Конечно! – Хильшер с готовностью подвинул книгу ученику.

Зиверс взял увесистый том в руки и раскрыл его наугад. Листы книги – тонкие деревянные дощечки, скрепленные меж собой позеленевшими медными кольцами, оказались сплошь покрыты замысловатой резьбой. О чем повествовали неизвестные символы давно забытого языка, Зиверс не знал. Но нечто подобное он уже видел, причем не так уж и давно.

– Знаешь, Фридрих, я уже видел подобную манеру письма, – признался штандартенфюрер.

– И где же? – заинтересовался профессор. В его глазах загорелись огоньки неподдельного исследовательского интереса.

– В сорок втором… Нет, в сорок третьем году, – вспомнил Зиверс. – В бывшей барской усадьбе одного села на территории оккупированной нашими войсками Украины были найдены странные деревянные таблички. Их бывший владелец утверждал, что это очень древняя вещь, передающаяся по наследству от отца к сыну на протяжении чуть не тысячелетия…

– И что? – с возрастающим интересом поторапливал ученика профессор.

– На поверку эти дощечки оказались липой – новодел семнадцатый-восемнадцатый века. Но даю голову на отсечение – эта книга и те Украинские дощечки написаны на одном языке! Они как близнецы…

– Не может быть! – воскликнул Хильшер. – Что стало с хозяином?

– По-моему, его расстреляли… Не помню точно… Потеряв свою книгу, он обезумел. Начал бросаться на охрану, проклиная всех именем какого-то их бога…

– Он называл его имя? – отрывисто, словно на допросе, поинтересовался Хильшер.

– Называл… Это было в отчете, – Зиверс потер виски пальцами, пытаясь вспомнить трудное имя чужого языка, – Ви… Ве… Толи Велос, толи Волес…

– Велес-Волос! – Хильшер вскочил с лежанки и принялся возбужденно ходить из угла в угол. – Черт! Почему ты сразу не сообщил мне об этой находке?

– Замотался, – честно признался Зиверс. – Были проблемы… На фронтах… Гиммлер злой как черт мне продохнуть свободно не давал… Если я ничего не путаю, книгой занимался Герберт Янкун[1]… Но он признал эту её подделкой… Неужели это так важно? – не выдержав, воскликнул Зиверс.

– Да, черт возьми! – выругался профессор. – Скорее всего, в ваши руки попала копия пресловутой славянской Влесовой книги. Был на Руси такой бог, – пояснил он. – И если эта книга, как ты утверждаешь, написана на том же языке, что и таблички старика Вейстхора… Значит, прав был Герман Вирт[2], утверждая, что все сакральные знания происходят из одного источника – наследия нордической расы… И оно равномерно распределено между всеми национальностями – а не только среди германских народностей.

– Ты будешь смеяться, – сказал Зиверс, – но точно к такому же выводу пришел доктор Хирт! А уж он-то был нацистом до мозга костей. Так вот, на основании исследования скелетов большевистских комиссаров, он пришел к заключению, что процент истинных арийцев в их среде ничуть не меньше, чем среди немцев.

– И как на это отреагировал рейхсфюрер? – ухмыльнулся профессор. – Ведь не Гитлеру он его принес?

– Рейхсфюрер пришел в ярость. Он порвал доклад и бросил все, что от него осталось, в лицо Хирту.

– Забавно это должно быть смотрелось со стороны, – улыбнулся Хильшер. – Ладно, шутки в сторону, – вновь посуровел профессор, – времени у нас в обрез! А дел невпроворот.

– Фридрих, ты думаешь, что мне еще можно как-то помочь?

– Надеюсь, – положа руку на сердце, ответил профессор. – К тому же не ты первый…

– В смысле? Кто еще? – вскинулся Вольфрам.

– Старик.

– Виллигут? Но ведь он мертв!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.