Андрей Шопперт
Князь Серебряный

Глава 1

Событие первое

– Нет, Тимофей Михайлович, не будем мы весны ждать. Сразу после Рождества начнём готовиться. Две сотни. Под твоим общим руководством. У каждого ратника должна быть пищаль. У каждого ратника должен быть лук с сотней, как минимум… ай… не меньше двух сотен хороших стрел… Ну и, конечно, хорошая сабля и копьё. И никаких лошадей. Даже у тебя. Даже у меня. Мы просто не доберёмся до Казани на лошадях. А самое главное, мы назад не доберёмся на лошадях. Там же хабара возьмём излиху. Только большие лодьи, ну, это уже моя забота. Твоя забота, скажем, десятого января собрать людей на смотр. На смотр можно на конях. Но только, чтобы до Кремля добраться. Коней смотреть не будем, людей и оружие будем смотреть. И людей желательно в основном тех, кто с нами под Перемышлем ратился. Там и было ведь пару сотен. Минус несколько убитых, ну и запас нужно, вдруг к весне кто заболеет или хуже того – помрёт.

Ляпунов кивал. Физиономию сосредоточенную делал. Было бы это в двадцатом веке, так на планшете командирском бы химическим карандашом, регулярно его слюнявя, синими уже губами и языком, записывал. Сейчас приходилось запоминать.

– А сотники и пятидесятники… шесть человек мне нужны уже дня через три. Их учить будем. Ну и ты. Семь человек.

– Так разумею я грамоту уже и счёт, – сморщил физиономию, прикрытую светло-рыжей бородой, Тимофей Михайлович. Повторив его гримасу брат Михаил накарябал на листе бумаги и сунул блокнот братику Великого князя.

– Есть многое на свете друг… Михалыч, что и не снилось нашим мудрецам. Есть чему учиться. Но это ненадолго. На седмицу, а потом домой поедете к Рождеству готовиться и для воев оружие и одежду прикупать. Вам денег выделю. Чувствую, что все снарядиться как следует не смогут.

– Вестимо. Прошлые два года плохие были, то снег в начале лета, в прошлом годе, когда все всходить посеянное уже принялось, то дожди в августе в этом. Почитай нормального-то урожая не собрали. С чего оружие-то покупать, – согласно покивал Тимофей Михайлович. И монах покивал, записывая его стенания. Слаженный дуэт у них получился.

Ну, скромничал и сиротой Казанской прикидывался сотник. Перед походом в Калугу им Иван свет Васильевич выделил прилично денег, да митрополит почитай почти бесплатно продуктами снабжал всё лето. А две стычки с крымцами принесли каждому и дворянину, и послужильцам их простым по коню, да по сабле татарской. Дворянам получше, но и боевым холопам не самые плохие сабли-то достались. Всё равно выбирали, и совсем никудышние ушли на продажу или кузнецам. Плюсом кольчуги и хорошие кожаные нагрудники с пластинами металлическими, да шеломы, пусть и немного. Копья хорошие, луки. Сбруя конская. Много чего привезли на себе татаровья. Больше шести сотен их положили. На две сотни воев у Ляпунова и сотню у Скрябина было из чего выбирать.

Ясно, что лучшие доспехи, кони, оружие перепало князю Углицкому и сотникам, а только обиженных и среди послужильцев даже не было. Тем не менее, Боровой отлично понимал, что пищали – это дорого. И хороший боевой составной или композитный лук не дешевле. А без нормального оружия идти в поход на Казань весной бессмысленно и опасно даже. Казанские татары будут биться за своё добро. А их там явно больше, чем русских будет.

К чему готовился Юрий Васильевич? А есть в русской истории интереснейшая воинская операция. Ей даже аналогов нет на Руси, да и в мире, возможно. И зря её в учебниках истории «забывают» упомянуть. Так ладно, что она уникальная по способу проведения, так ещё и главный герой этой операции – князь Серебряный. Тот самый, который стал прототипом романа Константина Толстого «Князь Серебряный». Ну, там его Толстой переименовал в честь дедушки первого царя из рода Романовых, и помоложе сделал, к 1565 году, с которого роман начинается, совсем настоящий князь Серебряный не юношей романтическим был. Дедушкой был. Как всегда интересно, откуда такое прозвище у князя Оболенского? Ничего он для этого не предпринимал. Более того, он его получил по интересной русской привычке. В те былинные времена, если отец или старший брат получал прозвище, то его родичи, сыновья или братья младшие тоже на автомате получали прозвище. Только чуть изменённое. Шуйский Андрей имел прозвище «Частокол», потому что Иван его брат получил приставку «Плетень». Долгоруков Алексей Григорьевич прозывался «Чертёнок», так как отец его был князь Григорий Иванович Чёрт Долгоруков. Вот и князья Серебряные стали Серебряными потому, что что в первой половине XVI века в правление Великого князя Василия III князь Иван Дмитриевич стал зваться Золотым-Оболенским, а его брат Семен Дмитриевич – Серебряным-Оболенским, соответственно. Сообщает об этом «Российская родословная книга». Семен Дмитриевич Серебряный был воеводой в войне с Литвой, а во время свадьбы Василия III с Еленой Глинской сторожил первую ночь новобрачных – честь, которой удостаивали самых доверенных и высокородных людей. Сынок тоже не затерялся. В 1541 году князь Василий Семенович Серебреный сумел отбить набег крымского хана Саип-Герея. Причем, хан убегал всякий раз, когда видел приближение воеводы Серебряного, который действовал в паре с другим воеводой – князем Микулинским. И гнал его до тех пор, пока тот не перешел Дон. Главный же его успех – это поход на лодьях в Казань в 1545 году. Его, этот незнаменитый по непонятной причине поход, Боровой и вспомнил. К нему и готовился.

Вот уже через несколько месяцев начнётся. И решил Юрий Васильевич со своим отрядом в этом деле тоже поучаствовать. Тогда Казань не взяли. Да и цели такой не было. Это был наш ответ Чемберлену. Зимой 1544 года казанский хан Сафа-Гирей организовал очередной большой поход на русские земли. Казанские князья Амонак и Чура Нарыков с войском вторглись во владимирские «места» и «воевали Пожарских князей отчину и полону много имали». Их выгнали, но землю они разорили качественно. Как не ответить?

А чего, у него есть сбитый и слаженный отряд во главе с сотником Ляпуновым. Так мало того, что и так в эти две сотни отбирали среди московского дворянства лучших, так две удачные стычки с крымцами и отряд сплотили и прилично вооружили его. Хабар был велик.

Пусть всё идёт, как и в реальной истории, а две сотни вооружённых огнестрелом ратников, уже научившихся татаровей побеждать, лишними в этом набеге не будут. К тому же Юрий Васильевич не только воинов решил к этому походу тщательно подготовить, но и лодьи. И этим мастера, во Владимире собранные, уже второй месяц занимаются постройкой больших лодей – ушкуев. В том числе и московские мастера, и даже два Новгородских корабела, срочно доставленных во Владимир. Почему не в Москве строились лодьи – ушкуи. Так – География. Из Москвы реки можно попасть в Оку, и потом у Нижнего Новгорода в Волгу. Только Ока огромный крюк делает к югу сначала, раза в два маршрут удлиняя. А из довольно близкого к Москве Владимира по Клязьме можно в три раза быстрее в Волгу попасть. Клязьма тоже в Оку впадает в районе Гороховца, но это всего сто пятьдесят вёрст, а не тысяча, которую реки Москва и Ока пробегают стремясь к югу, а после к северо-востоку возвращаясь.

Событие второе

Плохо то, что в летописях, и дальше в исторических трудах, по крайней мере, в тех, которые читал Артемий Васильевич Боровой, про этот поход информация очень скудная. Шли воеводы тремя путями к Казани, одни от Нижнего Новгорода по Волге, а вторые, во главе как раз с князем Серебряным, от Вятки по реке Вятка, а третья рать от города Пермь по Каме. Пограбили и спалили много сёл и городков по дороге и уничтожили посад Казани. Татаровья заперлись за стенами, ну и понятно русские их взять не могли. Не было у них артиллерии. Вроде только небольшие фальконеты на вертлюгах на носу нескольких лодей.

При посещении Пушкарского двора Юрию показал мастер литеец Якоб фан Вайлерштатт несколько пушчонок на вертлюгах. Длина ствола в районе метра. Только один фальконет совсем старинный и калибром где-то тридцать пять мм (1¼ дюйма) был длиною под два метра. Калибр остальных вертлюжный пушечек был разный, но даже самые большие не больше 60 мм.

– Это двухфунтовые фальконеты, – сообщил ему тогда немец литейщик.

Из дальнейших расспросов выяснилось, что стреляют эти пушечки в основном картечью. Но могут и чугунным или каменным ядром, обмотанным верёвками для плотного вхождения в канал ствола. Пороховой заряд при этом всего пол фунта.

Самое интересное, что было целых два фальконета с казённым заряжанием. В казённую часть орудия на такой же почти вертлюге вставлялся конический пусть будет затвор.

– Очень ненадёжная конструкция, которая не может задержать все пороховые газы. Сейчас мы таких не делаем, – махнул тогда на них рукой Якоб фан Вайлерштатт.

Сейчас, планируя этот поход, Юрий Васильевич задумался о тех пушках. Нет, не о казнозарядных, о простых. Сейчас ядра круглые. Это не только из-за простоты изготовления, но и из-за того, что без нарезов цилиндрический снаряд начнёт кувыркаться в воздухе и далеко не улетит. Так, и чёрт с ним. Пусть кувыркается. Его, если сделать чугунным, полым и естественно цилиндрическим, то можно прилично пороха туда напихать. Зачем дальность, если нужно поставить пушчонку в двух сотнях метров от стены, и снаряду нужно будет всего лишишь перелететь через стену и там взорваться. Получится что-то вроде миномёта 60-мм. Нужны ли направляющие крылышки или стабилизаторы. Нет. Пусть кувыркается, наоборот нужно подумать… делали же фашисты германские бомбы, которые в воздухе при падении ужасающий свист выдавали. Были такие в музее у Артемия Васильевича. Вот бы сейчас такие сделать. Пусть ужасу на защитников Казани нагонит. Взял Боровой и попробовал эту свистульку, ничего сложного из себя не представляющую, присобачить к снаряду цилиндрическому. И ничего у него не получилось. Некуда эти трубки приделать. Свистульку сделать не сложно. Это обычная трубка запаянная или пусть даже сплющенная с одной стороны. А по бокам у неё несколько маленьких отверстий.

Целый день просидел Юрий Васильевич над листком бумаги и в результате вернулся к форме миномётной мины, у которой хвостовик конической формы со стабилизаторами. Вот между них легко будет три свистульки вставить. Ну и мина тогда не будет кувыркаться. Меньше будет заряд? Можно чуть увеличить размер самой мины. Длинны чутка добавить.

С этим рисунком Юрий Васильевич и направился к литейцу Якобу фан Вайлерштатту.

Событие третье

За прошедшие два с небольшим месяца многое успело произойти в Кремле. Начать стоит с того, что на два с половиной года раньше к Иоанну свет Васильевичу был приставлен воспитателем митрополитом Макарием протопоп Сильвестр (в иночестве Спиридо́н). Сей правдоруб тут же в Думе произнёс обличительную речь против Ивана. Всё ему припомнил и бросание собачек с башен Кремля, и лежание в гробу, и гонки на лошадях по улицам Москвы с наездами на людей и с опрокидыванием лавок торговцев. На две седмицы был приговорён юнак к сидению в келье запертой на хлебе и воде. Правда, Макарий вмешался и заменил сидение на паломничество по монастырям и храмам в Новгороде и Пскове.

Случилось это не с бухты-барахты (действительно есть такая бухта), а потому что Юрий Васильевич решил начатое очень полезное дело до конца довести. Иван после встречи с братиком на Пожаре, вернувшимся из Калуги, не поверил тому, что он в самом деле может что-то предпринять против его друзей, с которыми он носится на конях по Москве и сквернословит, в гробу лёжа, да много ещё чего вытворяет. Махнул рукой, мол, извиняются оне.

– Кланяйтесь брату моему и прошения просите! – гаркнул он на спешившихся всадников.

Те поклонились и отводя взоры стали истинный крест показывать и проговаривать, что виноваты, не признали, больше не будут. Прости, дескать, милостивец, попутали, с кем не бывает. Господь, опять же, велел прощать. Покланялись и, вскочив на коней, с гиканьем прочь ускакали.

Артемий Васильевич упырём – диверсантом не был. Но вот за державу было обидно. Он среди шестерых дружков старшего брата давно заприметил одного князя, которого изучил насколько это позволили документы, почти не сохранившиеся про эту эпоху, работая над диссертацией про шестую жену Ивана Грозного. Именно этот человек был отцом того, кто заварил Смуту. Именно его сын Фёдор предложил на русский трон, на царство, звать польского королевича Владислава.

Звали товарища Иван Фёдорович Мстиславский и в это время он был кравчим Великого князя. Вообще весь род Мстиславских – это род предателей и приспособленцев. Мстиславские, подданные то польского короля, то российского государя, на протяжении всего позднего средневековья бегали от одного государя к другому. И ведь не просто бегали, а уходили с землями, воями и крестьянами к врагам. И всегда их прощали. Хватит.

Фёдор Иванович Мстиславский – сынок, который, взлетит выше всех своих родичей, он возглавлял Боярскую Думу на момент свержения Василия Шуйского, ну и, как говорилось уже, он и предложит кандидатуру королевича Владислава, явно получив подарок от Сигизмунда. Убрать если эту фигуру с доски сейчас, угробив или отстранив от кормушки и власти батяньку, то даже, если у Борового ничего другого не выйдет изменить в лучшую сторону, то только это возможно позволит избежать Смуты. Речь Посполитая тогда на два фронта билась, и ей было не до Руси. Сами её втянули. А если не втягивать?

Остальные пятеро друзей Ивана тоже были из литовских князей, в разное время перебравшихся в Москву, и обласканные Великими князьями. Князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой. Тоже та ещё сволочь. При Василии Шуйском он сбежал в Тушино к Лжедмитрию Второму, где возглавил местную Боярскую Думу. Потом даже в цари метил, но избрали Романова.

Князь Хованский Андрей Петрович племянник двоюродный Ефросиньи Хованской – Старицкой – матери Владимира Старицкого, дворецкий удельного князя Владимира Старицкого, затем опричник. Он хоть и бесчинствует сейчас вместе с Иваном, но, когда во время болезни Ивана, после взятия Казани, возникнет вопрос, кто станет царём вместо Ивана, будет всецело на стороне Ефросиньи. Царём должен стать Владимир Старицкий. Он истинный наследник, а не семя Глинских непонятно от кого нагулянное. Возможно это и правда, но это и есть путь к Смуте.

Остальные персоны поменьше. И о них Юрий Васильевич ничего не знал, разве фамилии где-то в исторических документах мелькали.

Отступать Боровой не собирался. Победившие в клановой борьбе дядья Глинские Михаил и Юрий Васильевичи, подмявшие в данный момент под себя Боярскую Думу, с явным неодобрением относились к забавам племянника. В народе слухи бродят, что плохо смотрят за Великим князем родичи. От них чужих потех – чуждых русскому человеку, понабрался Иван Васильевич. Может и до бунта дело дойти. Митрополит Макарий неоднократно высказывал Ивану, чтобы бросил тот дурить и книгами занялся, да Думу постоянно посещал, с Пересветовым беседы вёл и прожектах его разобрался. Так что, если кто-то и рыпнется против брата Великого князя, то сила будет на его стороне.

А кто будет против? Трубецкие, Хованские, Мстиславские? Опять же, насколько помнил Боровой, Мстиславский и его жена – племянница государя, дочь его сестры – Великой княгини Евдокии Ивановны и казанского царевича Куйдагула (в крещении Петра) оба умерли уже. Сирота сейчас Иван Фёдорович. А остальные, разве кроме Хованских, так это сейчас не самые знатные роды. Стоит ли задаваться вопросом, а за кого встанет брат? Ну уж точно не против Юрия – единственного родного для него человека.

Взвесив все за и против, Юрий вытащил из сундука на третий день после приезда оба пистоля и двуствольный Doppelfauster кавалерийский с колесцовыми замками, и обычный одноствольный пистоль, но тоже с колесцовым замком. С помощью, ворчащего себе под нос, брата Михаила, Юрий Васильевич зарядил оба пистолета и по длинным переходам то вверх, то вниз, отправился из своих хором в Грановитую палату, где по вечерам предавались зубоскальству, высмеивая престарелых бояр и князей добры молодцы во главе с братиком – Иваном Васильевичем.

Ближе всех к двери сидел на деревянном, резном и раскрашенном красной и жёлтой красками, стуле у окна Иван Мстиславский. Он заливисто ржал, брызгая слюной, отчётливо виденной в лучах заходящего солнца, пробившегося сквозь новые стеклянные, пусть и чуть зеленоватые, окна.

На княжиче Мстиславском был надет белый атласный кафтан. Из-за низко вырезанного ворота виднелась белоснежная тоже шёлковая рубаха. Обшитые жемчугами запястья плотно стягивали у кистей широкие рукава кафтана, широко в несколько обхватов подпоясанного малиновым шелковым кушаком с выпущенною в два конца золотою бахромой. За кушак были заткнуты кожаные шитые шёлком перчатки. Бархатные тёмно-зелёные штаны заправлены были в желтые сафьянные сапоги, с серебряными скобами на каблуках, с голенищами, шитыми жемчугом. Поверх кафтана надет был внакидку шелковый легкий опашень малинового цвета, застегнутый на груди двойною рубиновую запоной. Голову Ивана… пусть будет свет Фёдоровича, хотя и не дорос ещё, до Фёдоровича, всего пятнадцать лет князю, покрывала белая парчовая мурмолка с гибким красным пером, которое качалось от каждого движения, играя солнечными лучами на прикреплённых к нему небольших рубинах. Павлин павлином. И смех похож на чудесное пение павлинов. Можно и вороньим карканьем назвать.

Юрий подошёл к нему, вынул из-за спины одноствольный пистоль, глянул, есть ли порох на полке, и, приставив ствол к колену Мстиславского, потянул за спусковой крючок.

Глава 2

Событие четвёртое

Грановитая палата – она не маленькая. Её и вдоль, и поперёк можно шагами мерять и мерять. И ничто этому не помешает, ну разве опорная колонна в центре. Сам же этот центр пустой, а лавки и стулья стоят вдоль стен под высоко расположенными окнами. По центру же на пол брошено несколько ковров персидских. Так себе красота. Цвета блёклые – бежево-коричневые. Возможно, это делает ковры дороже. Ну, там не крашеные нити, а специально изготовленные из шерсти верблюдов такого цвета. Верблюды ведь и белые бывают, и коричневые, и бежевые, и даже чёрные. При этом бежево-коричневых оттенков несколько. Там, в Персии, для каждого этого цвета верблюда, и даже для каждого оттенка, есть своё название. Возможно, это и дорого, но блёкло, и по сравнению с росписью стен и потолка, всеми красками сверкающих в свете заходящего солнца, врывающегося в Грановитую палату через новенькие, всего две недели назад привезённые по приказу Юрия в Москву, стекла, кажутся тусклыми и бедными, обделёнными судьбой и красками.

Бабах. Гром выстрела рванул воздух в палате и зазвенели серебряные кубки, стоящие на полках вдоль стен. Юрия окутало облако серого дыма, а так как ветра не было, то вспухнув оно продолжало висеть, скрывая от взора остальных Мстиславского и Юрия Васильевича. Наконец, через пару секунд, показавшихся всем очень длинными, из облака дыма вывалился Иван Мстиславский и стал, сотрясая воздух воем, кататься по этим блёклым коврам, добавляя им яркого цвета – красного. Кровь хлестала из развороченного пулей колена князя. Юрий не слышал звуков, но додумать-то кто ему мешает. Память Борового подсказывала, что должно звучать и как.

Трусы!!! Боегуны! Злякались! А как горожан конями давить и плетью стегать по людям, с уверенностью, что тебе не ответят, так вон какой смелый! Герой! А сейчас что?! Сейчас бросились все на пол со стульев и лавок и голову руками закрыли. Так и захотелось Артемию Васильевичу крикнуть фразу из фильма «А зори здесь тихие». «Алес, алес в угол»!

Вместо этого Боровой направил пистоль на дернувшегося от двери рынду в белом кафтане:

– Стой! Пристрелю, нехристь!

Молодец команду выполнил. Прямо с занесённой ногой и замер на мгновение. Но законы Ньютона не обманешь. Инерция существует и рында, переступив в спешке ногами, равновесие не сохранил и завалился вперёд на персидский ковёр, выпустив топорик из рук, тот до ковра не долетел и пробрякал звонко по доскам пола.

А вот Юрий Васильевич сплоховал. Дёрнувшийся, а потом падающий, рында заставил того сделать шаг назад и при этом нажать на спусковой крючок одного из стволов Doppelfausterа. Бабах. Минусы у пистолей современных есть. Хоть ложкой ешь. Одно из них, что между нажатием на спусковой крючок и вылетом пули проходит какое-то время. В этот раз повезло. Рында успел свалиться, и пуля прошла над ним, попав в полку с серебряными и золотыми кубками. В кубок брякнула. Тот полетел с полки, увлекая за собой товарищей, и всё это с таким весёлым звоном и грохотом, что половина Кремля услышала. Юрий, наблюдая беззвучную картину этого разрушения, и сам испугался.

– Иван! – дал пятуха Юрий Васильевич, – Я сказал тебе выпороть и отправить обычными воями на дальние засеки этих воров, поднявших руку на брата Великого князя! Встань и отдай приказ, а то я сейчас второго пристрелю! И всех их уничтожу! Пятьдесят плетей! И отцам их по пятьдесят за плохое воспитание сыновей!

Бабах. Теперь Юрий намерено выстрелил во вторую полку с золотыми кубками. Там так эффектно не получилось?! Почему экспромт не повторить. Чуть хуже получилось. Всего два кубка свалилось на пол. И звона не было, золото не захотело звенеть. Так, пробрякали по доскам, как сковороды чугунные. Услышать Боровой не мог, а представить-то кто мешает.

«Послушав» бряканье, ладно, посмотрев, Юрий сел к низкому «журнальному» столику, положил на него разряженные пистоли и сняв через голову пояс с берендейками, принялся трясущимися от напряжения руками, просыпая порох, и не попадая шомполом в ствол, заряжать их.

Все это происходило под вой Мстиславского, катающегося по дорогим верблюжьим коврам и обильно орошающего их кровью. Рот открывает, значит, воет.

– Лекаря вызовите! А то сдохнет, плетей, не получив! – опять чуть в конце сфальцетил Юрий.

Нет. Ничего не изменилось. Храбрецы лежат на коврах, никто не бросился жизнь за друга отдавать.

Как его там? Ай, не важно.

– Хованский… – ай, ну как там его? – Андрей! Бегом за лекарем. Трубецкой, перетяни ногу вору выше колена его поясом красивым.

Сначала начали переглядываться скакуны хреновы, но когда Юрий направил уже заряженный пистоль с клеймом сосновая шишка (клеймо оружейной гильдии Аугсбурга) на Андрея Петровича Хованского, то тот соизволил подскочить и убежал из палаты, споткнувшись по дороге об, выроненный рындой, топорик.

– Рында, – вспомнил о нём Юрий Васильевич, – помоги ногу вору перевязать. И потом беги за митрополитом. Службу в обед вёл в Архангельском соборе, возможно, там ещё.

Первым из оставшихся после бегства дворецкого удельного князя Владимира Старицкого, Андрея Петровича Хованского, подорвался рында. Тоже ведь набирают их из князей и детей бояр. При этом – это не служба, а почёт, денег за неё они не получают. Кравчими, постельничими, конюшенными и прочая служат. Но как этого величать и чьих он будет? Артемий Васильевич не знал. Одетый в белый кафтан юноша с таким же белым лицом не с Мстиславского стал пояс стягивать, а с себя, и вскоре умело перетянул им ногу орущего, должно быть, князя. Звуков Юрий Васильевич не слышал, но раз рот открыт, и шея напряжена, то кричит. А раз пистоль дёргается в руке, и из него дым валит, то он бабахает. Кубки падают на пол, так со звоном и грохотом.

Событие пятое

Вскоре и Иван свет Васильевич поднялся. Он с опаской по дуге, огибая центральную колонну, стал подходить к братику младшему. Тот заряжал теперь двуствольный пистолет, казалось совершенно не обращая внимание на возню на персидских коврах. Старший брат после колонны пошёл к Юрию какими-то приставными шагами, боком. Эдак дуэлянты в кино к противнику стоят боком, грудь под выстрел не подставляя. При этом голова повёрнута к плечу. Вот и Иван шёл к братишке младшему боком, но голова повёрнута, и она чего-то говорила.

– Глухой я, брате. Глухой, но не юродивый. И бесы меня не обуяли. Я за тебя решил в стране отцом нашим тебе завещанной порядок навести, раз ты не можешь по лени или дурости. Нельзя, чтобы холопы на тебя или меня плеть поднимали. Руку эту рубить след. Ты же решил, холопам волю дать. Пусть в этот раз Ляпунов меня от плети спас, а в следующий раз не будет Тимофея Михайловича, так опояшут. А не угадали. Ты не можешь в отчине порядок установить, мне пришлось. Сегодня все должны быть выпороты и простыми воями в цепях отправлены на дальние засеки, и родители выпороты на Пожаре. И объявить должны, что их порют за то, что воспитали сыновей, которые людей лошадьми в Москве сшибали и на брата Великого князя руку подняли. И виру с каждого семейства треба взять – две большие лодьи к маю построить должны во Владимире. Каждое семейство. Не построят, я их лично пристрелю. Не детей. Родителей. А ещё должны на свой кошт создать в Москве по две команды из десяти человек и двух бочек с водой. Должны всё время с полными бочками ездить, и в случае пожара первые бросаться гасить его. Будут называться пожарными командами. Тако же и всем боярам укажи с сегодняшнего дня каждый должен две такие команды создать на свой кошт. Двадцать у нас бояр? Сорок пожарных команд должно быть создано. Через три дня проверю, не будет сего исполнено, приду в Думу и колено прострелю, тому кто команды не создал.

Иван стоял и плакал. А черт его знает почему? То ли считал, что свет его в окошке – младший братик умом повредился, то ли раскаивался в грехах своих, стыд глаза выжигал, то ли с детством прощался.

В это время в палату залетели двое рынд, митрополит Макарий и два дюжих монаха.

Макарий бросился было к лежащему на ковре Ивану Фёдоровичу Мстиславскому, но увидев у окна двух братьев, поспешил к ним.

– Брате, скажи Их Высокопреосвященству всё, что я тебе сейчас говорил, и поведай, как холопы твои на меня с плетьми кидались, – чуть снизив голос, почти шепотом проговорил Юрий, наклонившись к брату.

Митрополит перекрестил по очереди троекратно обоих братьев и повернулся к живописной группе, окровавленной, на залитом кровью персидском ковре. Орал видимо и блажить продолжал Мстиславский, так как Макарий что-то сказал одному из двух крепышей, что с ним пришли, и они оба, быстро растолкав рынд и вьюношей, подхватили под руки князя Ивана Фёдоровича и волоком почти вынесли из палаты на лестницу. И дверь за собой прикрыли.

– Рынды, встать с той стороны в дверях и никого сюда не пускать. Будут ломиться топорики у вас есть. Особливо дядьёв не пускать наших. Войдёт сюда кто из бояр, я вас лично пристрелю, – в наступившей видимо тишине команду Юрия услышали, и двое рынд в белых окровавленных кафтанах споро покинули помещение, закрыв за собой дверь, – Говори же, брате, – вновь наклонился к Ивану Юрий Васильевич и руку ему на плечо положил, успокаивая. При этом в правой руке продолжая держать заряженный пистоль Doppelfauster.

Иван, помолчав немного, утер или размазал, точнее, по лицу слёзы и стал сбивчиво, часто останавливаясь и сглатывая комок в горле, рассказывать что-то митрополиту. Юрий брата Михаила специально с собой не взял. Ну, во-первых, чёрт его знает, дал ли ему возможность монах пострелять, а во-вторых, не нужен был сейчас человек, который смог бы позволить этим товарищам с ним общаться. Пусть между собой наговорятся сначала вдоволь.

Иван говорил минуты три, а потом замолчал и уставился на Юрия.

– Все ли рассказал ты, Ваня? Про то, как лежа в гробу, про себя сквернословие от холопей выслушивал, поведал ли? Как щенков, тварей божьих с башен кидал, рассказал ли? Как людей неповинных ни к в каких винах зорил, товар их опрокидывая на торгу? И как эти воры честь твою позорили, подстрекая тебя на деяния сии мерзкие и богопротивные. Рассказал ли? Покаялся ли?

Иван схватился руками за лицо и вновь в слёзы ударился. Хоть и вымахал вон какая орясина, а ведь всего четырнадцать годков.

В это время митрополит повернулся к двери. Видимо рынды решили исполнить указания Юрия Васильевича и не пускали в палату бояр. Боровой шума не слышал, но по оскалу недоброму на лице Макария понял, что и дядья там беснуются. Михаил и Юрий Васильевичи Глинские, своими неуёмными аппетитами не только люд московский против себя настроили, но и большинство бояр и вот митрополита.

Макарий встал и взяв посох на перевес пошёл к дверям. Распахнул их и что-то сказал боярам столпившимся на лестнице. Потом погрозил им посохом, перекрестил, переложив его в левую руку, и снова закрыл дверь, а потом вернулся к братьям и играя желваками под седой бородой, что-то коротко бросил Ивану.

Событие шестое

Иван чуть не бегом бросился в другой угол палаты к противоположным окнам и вскоре вернулся с листом бумаги и свинцовым карандашом. Вчера они с Юрием о стекле говорили, и брат вопросы задавал вполне разумные, как много таких заводов стекольных на Руси наладить? Да можно ли за границу продавать или там своё стекло есть?

Макарий взял перевязанный шёлковой нитью свинцовый карандаш, и оставляя не черточки, а борозды настоящие, давя на него со всей силы, накарябал вопрос для Юрия.

«Не болен ли ты отрок? Али бес в тебя вселился»?

– Не знаю, владыко, что вам брат мой рассказал, но давайте я сначала свои доводы приведу, потом можете и крестом меня проверять, и водою святой. Да хоть железом калёным пытайте, другого ответа не будет. Так что послушайте.

Ну и Юрий Васильевич выдал им всё ту же версию с нападения на него бесов этих, и все их прегрешения перечислил и поведал, что народ на Москве говорит про поведения Великого князя и Глинских с Шуйскими. И про то, что именно Шуйские мать их отравили и про охолопливание люда боярами. Даже купцов Шуйские и Глинские под себя подмяли и заставляют чуть не половину дохода себе отдавать. Рассказал, что из-за этого поместное войско очень слабо вооружено и подготовлено. А деньги, которые могли бы идти на литьё пушек и покупку мушкетов или изготовлении их у себя, оседают в сундуках бояр. А что Великий князь? А он в игры играется с бесами этими литовскими.

– Что делать будем, владыко? Из меня будем беса выгонять калёным железом или в Государстве порядок наводить? И начинать надо с этой шестёрки и их родителей, – закончил отрок и перекрестился? – Истинный крест, только об отчине, разворовываемой, душа у меня стонет.

И Иван, и Макарий разом троекратно перекрестились. Потом все трое сидели минут пять молча. А потом произошло событие, которого Юрий не ожидал. Митрополит встал и чуть сгорбившись и сильно опираясь на посох вышел из Грановитой палаты. Вот, ни хрена себе союзник, хмыкнул про себя Боровой и перевёл взгляд от закрывшейся за Макарием двери на брата старшего.

А тот мотнул головой словно муху или комара отгоняя и тоже от двери поворотил голову к Юрию. И молчит, глазами хлопает. А лицо чумазое со следами слёз на щеках и детское такое. Словно сиротой не семь лет назад стал, а вот сейчас.

А Юрий тоже не знал, что говорить. Не начинать же по четвёртому разу.

– Взрослеть тебе нужно, брате, – прошептал Юрий Васильевич, встал и подойдя вплотную к Ивану прижал его голову к своему плечу.

Так и стоял, поглаживая Грозного по плечу. И тот не вырывался. Обнял младшего братика и сопел в плечо.

Идиллию эту нарушила бабка. Анна Стефановна как-то сумела пробиться через рынд, возможно, не решились те на женщину топорики свои поднять (секиры с лезвиями в форме полумесяца).

Вошедшая Глинская подошла и топнула ножкой, привлекая внимание братьев, наверное, и сказала что-то, но Юрий стоял к ней почти спиной и не видел. Иван снял руки с плеч Юрия и чуть развернул его к бабушке. Немного крючковатый нос сербской княжны сейчас смотрел прямо на братьев, так высоко она подбородок вздёрнула, показывая своё неудовольствие. Ещё и брови, сажей намазанные, свела к переносице. Не зря её народ московский за колдунью почитает. Артемий Васильевич читал, что в этот вот период её считали какой-то правнучкой Мамая, но ничего татарского в облики бабки не видел.

Анна Стефановна постояла так минуту, а потом речь обличительную начала. Иван встал со стула, на котором сидел и шаг вперёд сделал, как бы закрывая собой младшего брата. Речь бабки длилась не долго, она развернулась чуть не на одной ноге, и такая же вертикальная и несгибаемая, зашагала с высокоподнятой головой к выходу.

Следом за бабкой как прорвало, сначала дядья вломились и кричали чего-то с красными рожами, потом чуть не вся Боярская Дума собралась. И эти начали кричать и слюною брызгать. Но не долго. Где-то через пять минут народу ещё в палате добавилось. Макарий привёл протопопа Кремлевского Благовещенского собора Сильвестра. С ним и те два дюжих двухметровых почти монаха были, которые легко, не замечая даже, раздвинули бояр, как атомный ледокол «Ленин» льды Арктики. В образовавшуюся брешь и вошли Макарий с Сильвестром.

Оба троекратно перекрестились, бояре дёрнулись было за благословением, но монахи их снова оттеснили от Макария. Тот вновь перекрестился и стал что-то говорить Ивану, время от времени на Сильвестра кивая. Тут и гадать не стоило. Назначил его сейчас митрополит духовником Ивана Васильевича. И произошло это на два года раньше, чем в реальной истории, там потребовался страшный пожар 1547 года и бунт, чтобы это произошло. А тут всего лишь хватило ранения князя Мстиславского и обличительной речи Юрия Васильевича.

Иван встал на колени и поцеловал крест нагрудный сначала у митрополита, а потом и у Сильвестра.

А вот после этого все три десятка человек уставились на Юрия.

Глава 3

Событие седьмое

Замаливать грехи в Новгород Юрий Васильевич не поехал. С учётом современных скоростей, да куча монастырей и храмов, которые нужно по дороге и в самом Новгороде Великом посетить (помолиться), так это получится на пару месяцев путешествие, а то и на все три. А Боровой решил непременно поучаствовать в лодочном походе на Казань. Нужно к нему тщательно подготовиться, не до путешествий. Именно это он поведал митрополиту Макарию, кучу доводов приведя, а совсем не про клопов в домах дворян и всякие разные оспы, с которыми придётся столкнуться в путешествии. Его Высокопреосвященство сначала доводов не принял. Настаивал на паломничестве и главный аргумент не покаяться в грехе гордыни, а дать Думе и Глинским успокоиться. Потом владыко решил полумерами обойтись, мол, ты только отрок Троицкий Сергиев монастырь с братом посети, проводи, а после возвращайся.

Совсем не послушаться митрополита Юрий не мог, сейчас дед на его стороне играет, так чего его злить. Пришлось согласиться, а заодно сосватать вместе с братом в путешествие, ещё одного брата, пусть и двоюродного – Владимира Старицкого. Вдвоём, дескать, им веселей будет.

– А пусть с ними и мать Владимира Андреевича отправится, – вовремя вспомнил об ещё одном персонаже, совсем не дружеском, Боровой. Интересно будет посмотреть, как они там за три месяца пребывания бок о бок «подружатся».

Митрополит улыбнулся в бороду, собрав морщинки возле глаз, и согласно кивнул. Не знает ещё, что княгиню Ефросинью святой объявят за все интриги, что она против власти законного Государя плела. Бог ей, и тем, кто её выкликнул святой, судия. Так что поедут по святым местам втроем вместе со святой.

Собирались в ужасной спешке, чтобы Боярская Дума успокоилась. Вернулся из «Загорска» Юрий Васильевич через десять дней и сразу же занялся подготовкой к походу. Сходил Боровой на берег Неглинки, где для купцов строили большие лодьи, и осмотрел вытащенные на берег на зиму кораблики, так называемой «судовой рати». Лодки были перевёрнуты, мачты с вёслами сняты. Но, для того чтобы определиться, сколько такой одномачтовый кораблик сможет взять людей и груза, просто хватило, чтобы обойти его и шагами измерить. Пять пар вёсел на носу. И это только половина судёнышка. То есть, если не штабелями укладываться, то двадцать – двадцать пять человек вполне спокойно разместятся на нем.

У него есть две сотни Ляпунова. Пусть не совсем у него, но как фамилия того смельчака из дьяков, которой скажет: «Не замай, отрок, эти люди другому воеводе приписаны». Если по двадцать человек, то десять нужно ушкуев – лодей, а если по двадцать пять, то и вообще восемь. Походил Юрий Васильевич вокруг кораблика и решил, что десять красивей число. К тому же на десяти можно больше пушек поставить и больше хабара назад увезти.

Деньги отцы и прочие родичи «провинившихся» другов Великого князя выделили, и Юрий стал нанимать в Москве и Владимире корабелов для постройки этих десяти лодей. И тут повезло. Два кораблика удалось купить уже готовые в Москве и один во Владимире. Правда, эти два в Москве придётся гнать кружным путем, и прибудут они к Казани как бы и не с двухнедельным отставанием, уж больно большую дугу по пути к Волге Ока описывает. Но отказываться от покупки уже готовых корабликов Юрий Васильевич не стал. Пусть опоздают, зато провизии могут войску его привезти. Снабжение армии сейчас – это серьёзная логистическая проблема. Население Руси крайне незначительно, и одна мелкая деревенька от другой на огромном расстояние. И потом это называется деревня или селище, на самом же деле это выглядит так. Есть так называемая «Деревенская пятина». Документ такой. И работая над написанием диссертации, Юрий Васильевич с ним ознакомился. И вот что из него почерпнул.

В начале 40-х годов XVI века деревни-однодворки составляли почти 45% от общего числа сельских поселений, двухдворки – немногим больше 31% и чуть больше 16% – трехдворки. Больших сел или деревень, насчитывающих более двадцати дворов, было всего лишь 0,1%. Получается, что девяносто процентов всех деревень сейчас – это хутора с одним максимум тремя дворами. И крестьяне себя с трудом прокормить могут. Такая деревушка не сможет даже за деньги снабдить продовольствием войско в две сотни человек. Нужно продукты брать с собой. А даже без коней двести человек за пару месяцев съедят и понадкусывают тонны продуктов. Вот и пусть две купленные в Москве лодьи везут с собой под небольшой охраной продовольствие для его двух сотен. Тем более, что назад ведь тоже нужно возвращаться. И при этом против течения выгребая. А если в Казани не удастся разжиться продовольствием? Шишками потом питаться на обратной дороге?

Мастеров, нанятых в Москве, отправил дьяк Постник Губин во Владимир, поставив одного из своих подьячих – Родиона Вторых с ними за старшего, вручив тому всю казну, а митрополит по просьбе Юрия даже письмецо с ним передал игуменьи Софии в Успенский Княгинин женский монастырь во Владимире-на-Клязьме, чтобы те озаботились пропитанием мастеров, жаль за деньги, а не за спасибо, но деньги пока были.

В самом Владимире тоже две бригады мастеров Постник Губин нанял. Обещали справиться с постройкой восьми лодей. А брата Юрий попросил из Новгорода на постоянное место жительства в Москву сманить парочку хороших мастеров, что умеют настоящие ушкуи делать. Даже если и не успеют в этом году поучаствовать в строительстве «судовой рати», то жизнь ведь этим не заканчивается. Там каждый год до взятия Казани в 1552 году будут стычки с татарами. Так ещё и посольства будут ездить. Иметь лодки в серьёзном количестве во Владимире – лучше, чем не иметь.

Событие восьмое

Разделавшись за несколько сумасшедших дней с будущим флотом, Юрий Васильевич теперь каждый день пропадал на Пушечном дворе. В той его части, что на берегу Неглинки располагалась. Там ещё один немец, приглашённый ещё его матерью Еленой Глинской, отливал небольшие верховые пушки и фальконеты. Звали немчина литейца Николай Оберакер, и отправили его в Москву по просьбе Великой княжны от двора самого императора Карла V.

Юрий заказал ему десять обычных фальконетов с калибром шестьдесят миллиметров и длиной ствола метр, и десять, пусть будет, минометов. Всё то же самое, только само орудие в два раза меньше. Если нужно отправить мину или гранату всего на двести – двести пятьдесят метров, да ещё по баллистической траектории, то и заряд нужен минимальный. А, следовательно, и толщина стенок запредельная не нужна. Пары сантиметров хватит. И сделаны будут эти стволы не из бронзы и уж тем более не из чугуна. Бронзу раздует, а чугун того качества, который есть в настоящее время, просто разорвёт. Зачем эти сюрпризы. Умеют же из полосового железа делать ствол пищалей. Вот тут тоже самое только накручивать не на тонкий восьмимиллиметровый пруток, а на пятидесятипятимиллиметровый.

Для начала Юрий договорился с Николаем Оберакером, что тот сделает одну такую трубу и они её испытают. Немец пообещал в письменной форме сделать «дулакацкий тлуба» за неделю и два рубля без учёта материалов. Полная стоимость будет определена позже, но это будет в районе десяти рублей. Сталь хорошая дорога. Ну, сто рублей в сумме придётся выложить? Прикинул Боровой. Большие деньги, но после продажи стекла митрополиту и дьяку, что за содержание палат Кремля отвечал, у Юрия деньги эти имелись. Кроме того, цветные стеклянные бусы не сказать, чтобы моментально все разошлись, но на Пожаре нет-нет да покупали модницы себе такую роскошь, или добры молодцы красавицам молодкам в подарок приобретали. С учётом цены в рубль кубышка довольно быстро пополнялась.

Теперь нужно было найти желающего изготовить мины. В результате опять желающим стал немчин. В одном посольстве с Оберакером, присланным императором Карлом V, был и Иоганн Йордан. Он как раз закончил двадцатипудовый колокол отливать и сейчас простаивал, ожидая очередного заказа. Юрий показал ему эскиз мины и сказал, что нужно чтобы она без зазора входила в трубу, что отольёт его земляк. Немцы посовещались, и рыжий здоровяк Йордан князя Углицкого послал. Такое дескать ему не под силу. Так точно отлить нельзя, а обработка будет стоить кучу денег и главное – огромного количества времени.

Примерно на такой ответ Боровой и настраивался. Не тот век, не те технологии. Если в фальконетах ещё высверлят более-менее одинаковые отверстия, при этом точность будет не в десятых миллиметра измеряться, а в паре тройке этих миллиметров, то вот точить снаряды, да ещё из современного очень твёрдого чугуна – это фантастика.

– А если отлить чуть меньше в диаметре и, как каменное ядро, верёвкой обмотать.

«Всё равно сложно с этими крылышками и свистульками», – отмахнулся немчин. Брат Михаил записал на блокноте и уже по его недовольному виду, когда монах карябал свинцовым карандашом на листке, был понятен ответ.

– Делайте без свистулек и крылышек, их отдельно из стали кузнец изготовит, а потом прикрепить к отливке можно, – не на того немцы напали, он сделает первый в мире миномёт.

В итоге договорились с рыжим Йорданом, что тот отольёт десяток мин на пробу. Выглядит мина теперь так: сначала цилиндр диаметром по наружи в пятьдесят семь миллиметров и длинной в двадцать сантиметров, а потом ещё десятисантиметровая коническая часть со стальной закладной в самом конце, чтобы к ней механизму из крылышек и свистулек приварить кузнечной сваркой или клёпкой даже, наверное, лучше.

Теперь нужно ещё и кузнеца было искать. На Пушкарском дворе своих было полно, но никто не брался. Своей работы выше крыши. Пришлось поездить по Москве, чтобы мастера найти, здесь ведь хороший специалист нужен, сложная работа, это не лошадь подковывать. Его сразу к оружейникам и послали. А он и пошёл.

– Тридцать алтын за штуку. Очень сложная работа и медленная. Дыры сверлить треба. Тридцать алтын.

То есть, рубль за такую финтифлюшку. Но на радостях, что мастер нашёлся после трёх дней бесплодных поездок по Подолу, Боровой с радостью пообещал мастеру тридцать алтын.

Осталось подождать пока оба мастера выполнят свою часть работы, а потом ещё и собрать мину.

А пока уже загруженные мастера занимались изготовлением его заказов Боровой вернулся к одному из оружейников, который крылышки делать отказался. У него был на прилавке выложен интересный агрегат. Юрий попросил мастера убрать его в сторону и не продавать, скорее всего он его купит, но не только этот, а если получится чуть его усовершенствовать, то две сотни закажет для войска Ляпунова. Именно таких штук им на той засеке у Перемышля и не хватало. Это был тромблон – короткоствол крупного калибра для стрельбы дробью или картечью по вражинам, подошедшим на расстояние метров десять – пятнадцать.

Событие девятое

У Артемия Васльевича в музее был русский флотский мушкетон 1780 года выпуска. Длинна ствола этого пугача была небольшая – всего триста шестьдесят миллиметра и солидный калибр в сорок два миллиметра. В табличке под этим экспонатом было написано, что выпускались флотские мушкетоны двух образцов, второй был значительно длиннее – пятьсот шестьдесят миллиметров, а вот калибр был меньше, всего тридцать пять миллиметров. Троблон у кузнеца оружейника был как бы посредине. Длина ствола, как сказал мастер, локоть. Насколько помнил меры длинны Артемий Васильевич и насколько позволял это сделать глазомер, локоть это в районе пятидесяти сантиметров. Калибр же был вершок. Ну миллиметров сорок два – сорок пять. Как тут точно посчитать?

Увидев его, Боровой сразу подумал, что если приспособить к этому пугачу ещё и бумажный патрон, то можно получить довольно скорострельный дивайс, который может два раза в минуту во врага картечь выплёвывать. Расстояние не велико? Ну, это с чем сравнивать. Пока у татар и казанских, и крымских практически нет огнестрельного оружия, и они могут саблей орудовать или коротким копьём. Арканом ещё. Получается – пару метров. А тут десять, а то и пятнадцать этих же метров. Да, есть лук, и там сотня метров, на которые стрела летит. Ну, так и у людей Ляпунова кроме тромблона будет пищаль, и она бьёт дальше сотни метров.

Как все заказы разместил Юрий Васильевич, так первым делом к мастеру оружейнику в Китай-город наведался. Мастера звали Пахом Ильин. Он узнал Юрия Васильевича и радостно улыбаясь, и кланяясь, вытащил из сундучка, под прилавком скрывающегося, тот самый троблон, а потом совсем просияв, как начищенный пятак, вынул второй – точную копию первого.

«За четыре дня сделал. Три рубля прошу с половиною», – перевёл его ужимки и новые раскланивания в письменную речь брат Михаил.

– Восемь за месяц? Есть четыре месяца? Тридцать штук? – Юрий Васильевич покачал головой, – А нужно двести. Можешь ты помощников нанять? Или подключить ещё пару мастеров? Деньги отдам вперёд… треть. Семьсот рублей – это просто огромадные деньги. Можно, конечно, взять у митрополита Макария под стекло, что делается в Кондырево для остекления соборов Кремля, но даже и так много. А ведь ещё за пушки платить.

– Ох, не потянуть мне. Ивана Соболя могу позвать в пару. Трифона… Нет, княже больше сотни не потянуть. Хлопотная работа. Поспешишь и разорвёт ствол при выстреле, – схватился за голову с приличной такой лысиной оружейник, словно троблон уже разорвало в руках у ратника. И именно потому на него сейчас, сдвинув брови, смотрит сам брат Великого князя.

– Хорошо. Делай сто. До середины апреля, но потом не останавливаясь… всё лето продолжай, я все выкуплю. И учеников набирай. Полезное это оружие, обещаю спрос.

Кузнец опять за лысину схватился, поразглаживал на ней куцые кучеряшки и… руку протянул. И тут понял, что не по чину ему со вторым человеком на Руси ручкаться. Могут и отрубить за наглость эту руку. Тем более, что слух по Москве идёт, что отрубает ноги недругам своим этот юнак. Оружейник хотел руку отдёрнуть и на колени бухнуться, но его огромная ладонь уже была в узкой и тёплой ладошке князя Углицкого. Теперь мастеру совсем поплохело. А отрок улыбнулся светлой улыбкой и отняв ладонь погрозил Пахому пальцем.

– Сто штук к пятнадцатому апреля. Завтра тебе сто рублей задатка принесут.

Уверения слушать он не стал. Ушёл. Правда, перед этим ещё раз траблоны рассмотрел. То что они тоже изготовлены из полосы, навитой на прут почти не было видно. Разве в паре мест риски просматривались. Куча времени должно быть уходит у мастеров при обработке ствола снаружи. Точно нужен хороший токарный станок. Всем бы пригодился. Стоит подумать об этом.

Пахом же, когда за посетителями закрылась дверь, опять себя по лысине потрепал и вдруг хлопнул по ней со всей силой ладонью.

– Чего же это я стою?! Нужно бежать к Ивану Соболю, да к брату двоюродному – Трофиму. И князя подвести нельзя, да и заказ на полгода – это лепо. Ученики? А что, у Соболя племяш подрастает, уже помогает дядьке, и у Трофима сынок уже маленьким молотом машет. Ну, пошукаем ещё. Ничего, даст бог, справимся с заказом.

Испытания мины прошли на твёрдую двойку. Через оставленное отверстие выделенный немцем подмастерье набил полную гранату пороховой мякотью. Вставили в неё фитиль, а к нему дорожку пороховую насыпали. Запалили и попрятались за стеною кирпичною. Пороховая дорожка доставила огонь до фитиля, тот вспыхнул и огонёк побежал было по нему. Побежал и погас. И вот хрен его знает, он тлеть продолжает или вовсе погас. Ждали минут пять и ничего не выждали. Погас, выходит.

– Не пойдёт так.

Юрий Васильевич, привалившись к стене стал вспоминать, что он помнил про бикфордов шнур. Уж про настоящий взрыватель и думать бесполезно. Он понятие не имеет, как получают гремучую ртуть или серебро. В книгах читал, что азотная кислота и спирт потребны. Но ни концентраций, ни где взять азотную кислоту в середине шестнадцатого века в тех книгах не было написано. Нужен химик из Европы. Немец или француз. И как его сюда заманить?

Но вот с бикфордовым шнуром проще. Это порох на нитке приклеенный и прилепленный потом оплёткой, а потом битум, кажется. Ну с нефтью всё плохо, но есть смола хвойных деревьев, и она должна подойти.

Нужен мастер, что пороховую мякоть делает. Не самому же… Нда! Может и самому. Не след на пушкарский двор с таким изобретением лезть. Там половина мастеров – иностранцы, сегодня они здесь, а завтра в Литву сбегут или к себе в неметчину вернутся с такими-то новшествами. У него же есть двадцать пять архаровцев. Вот завтра им и поставить задачу свить несколько кусков такого шнура. Эти не должны сбежать к ворогу.

Глава 4

Событие десятое

Готовился, не готовился Боровой, но подозревал, что такое возможно, уже с первых дней своего пребывания в этом времени. Если отравили мать бояре, которая как ни крути, а рулила государством, то кто им мешает отравить глухого и безумного, судя по его поступкам, сынка. Чего он мучается, ему, как юродивому, давно в раю прогулы отмечают. Сто процентов, что после выходки с их сыночками и наездами на их мошну (калиту), они не только попытку отравить его предпримут, они попытки неоднократные будут предпринимать, пока одна из них успехом не увенчается. Пусть даже пятая или десятая.

Можно ли уберечься от яда? Понюхать еду, дескать цианиды пахнут миндалём, а оксид мышьяка или его сульфиды пахнут чесноком. Нет. Это бред, который придумали писатели, чтобы показать гениальность сыщика, наклоняется он эдак к умершлённому, а от того чесноком разит.

– Берримор, а не зажевал ли ваш хозяин за завтраком головку чеснока, пару – тройку зубчиков хотя бы? – и взгляд пронзающий пространства годы и мысли Берримора.

– Нет, сэр, мой хозяин джентльмен, а ему с дамой в обед встречаться, – колупнул в носу ливрейный.

– Всё понятно, его отравили оксидом мышьяка. Так называемым, белым мышьяком. Где у вас баночки с ядом против крыс хранятся?

– Ну, разумеется, в буфете, вместе со специями, где ещё яды хранить? – глянул бакенбардный слуга на сыщика, как на идиота последнего. А чего не глянуть, ясно же, что яды их в буфете на кухне держат.

Так вот, у них на военной кафедре в универе как-то похоже пошутил преподаватель, что про отравляющие вещества рассказывал. Это вранье и выдумка. Не пахнут ни мышьяк, ни его оксид, ни оба сульфида, чесноком. И очень редко один случай из сотни, когда горьким миндалём несёт от отравленного цианидами. Это флакон нужно выпить и ещё какие-то сопутствующие факторы, вот какие Боровой уже забыл. А что цианиды, что оксид мышьяка – это серьёзные яды и их миллиграммы нужны, чтобы гарантированно отравить человека.

Так что обнюхивать кашу можно, но если она пахнет чесноком, то это значит, что о вашем здоровье кухарка заботится и бросила в неё несколько зубчиков, а не мышьяка сыпанула туда пригоршню. И как же тогда можно защититься от отравления. Заставлять перед собой пробовать еду слугу. Можно. Но есть яды… Ну, та же бледная поганка, которая работает не сразу, а через несколько дней, но смерть наступит в итоге без вопросов. То есть, пробовальщик поможет только в том случае, если тебя дилетанты и олухи царя небесного травить задумали.

И чего делать? Исключить доступ к пище всех кроме одного человека, которому доверяешь? И чтобы носила ему эту еду приготовленную тоже она, ну, или он, тот, кто приготовил? А в репу, которую принесли с рынка, втёрли оксид мышьяка? А перловую крупу полили раствором мышьяка? А в соль просто мышьяка добавили? Ну или в курицу шприцом каким отвар из бледной поганки ввели? Поможет личная доставка? Хренушки.

Нужно покупать продукты самому и не у первого попавшегося, а у третьего. А у кухарки сын, и его взяли в заложники, и ухо одно принесли ей, или пальчик малюсенький? Сыпани вот енто, а то второе ухо принесём, а потом и глаз голубенький. Карие глазёнки? Да не жалко. Карие принесём.

Вывод простой, если захотят отравить, то отравят, как бы ты к этому не готовился.

Можно приучить себя к яду, к тому же оксиду мышьяка, принимая малые дозы? Можно. Но тот же преподаватель на военной кафедре сказал, что есть данные, что этот способ не на всех действует, а главное, убойная доза всё привыкание переборет. Выпьете один грамм яда и просто проблюётесь, и молоком потом вас отходят, а выпьете десять грамм, и путь в загробный мир открыт. А к кило мышьяка и за тысячу лет не привыкнуть.

Вернувшись из Кондырево, Юрий Васильевич предпринял всё же попытку обезопасить свою драгоценную тушку. По крайней мере от отравления. Он поручил брату Михаилу наводящими вопросами вызнать у тех двадцати пяти дворянчиков и детей боярских, что ему выделили, у кого нет братьев и сестёр, а мать вполне прилично готовит. Такой оказался всего один. Это был сын боярский Осип Козырев. С ним и договорились, что он три раза в день будет тайно, никому не говоря, приносить в палату Юрию горшок с кашей или ухой и кусок белого хлеба. Мать должна тоже язык за зубами держать. Плюсом в таком методе питания было два, первый и главный, все остальные потешные воины так же приносили с собой горшки с питанием. Этим и завтракали и обедали в Кремле. Ужинали уже дома. И проследить, кто побольше принёс было не просто, таскали всё в закрытых корзинах, которые для них специально купили одинаковые на рынке. А, во-вторых, таким образом Боровой ещё и семьи своих воинов подкармливал, выдавая еженедельно деньги на питание.

Питьё же готовил для Юрия брат Михаил. Боровой помнил про копорский чай и всё лето почти с ним экспериментировал, пытаясь с помощью разных способов ферментации и добавлении некоторых травок получить наилучший вкус. Если Россия чуть позже будет его тысячами тонн отправлять наглам и вообще в Европу, то почему чуть раньше не начать. Англичане уже скоро заблудятся и окажутся в Холмогорах, а потом и в Москве. Начнётся торговля.

В общем, Юрий Васильевич, как мог, и думал, что надёжно, защитил себя от отравления.

Тем не менее, его отравили.

Не кашей. Вообще, не пищей, что мать Осипа Козырева готовила. Отравили хитро. Простой колодезной водой. Если кто-то думает, что в Кремле вода по трубопроводам свинцовым бежит, так он заблуждается. Там есть два способа поступления воды. Её привозят в больших бочках из Неглинки, и есть колодцы вырытые. В этот день они с Юнармией отрабатывали бросание сверхтяжёлых гранат весом восемь кило примерно (чуть меньше, чем полпуда) с помощью ремня на дальность, методом раскручивания, как настоящие метатели молота. Успехи были так себе, но все преодолели три десятка шагов, а некоторые и за четыре десятка уже забрасывали. Раскрутился, швырнул гранату и падай, жди пока шарахнет во вражеских цепях. На самом деле просто до пяти считали, так как понятно, что имитацию зашвыривали, а не снаряжённый порохом и фитилём чугунный шар.

Юрий и сам упражнялся, взмок и попросил кого-то из пацанов принести кружку воды. На дворе зима и упражнялись в полушубках, от всех пар валил. Пацан вернулся через пять минут с кувшином и кружкой глиняной. Юрий себе налил, но когда к губам подносил, то его чуть толкнули мельтешащие туда-сюда потешные, и вода пошла не в то горло. Он закашлялся. И долго кашлял, хлебанул не туда полно воды. Пока кашлял и кувшин с кружкой выронил на снег. Бросился ворот расстёгивать.

Вроде выкашлял всю воду, и тут у него дико заболела голова и рвать начало. Всё же первый глоток он проглотил. В первую минуту, Юрий Васильевич решил, что это от того, что вода в лёгкие попала, но когда приступ рвоты повторился через пару минут, то он понял, что дело не чисто.

Тот преподаватель в универе на вопрос, а есть ли противоядие от мышьяка? кивнул, мол, есть – это простое молоко.

– Осип! Срочно мне кринку молока! Бегом, отравили меня! Брат Михаил, лекаря зови!

Событие одиннадцатое

Дикая головная боль. Словно раскалённым гвоздём в мозг залезли и шурудят там. И ведь анальгина не попросишь. Молоко литрами и отвар пустырника – вот всё, что себе мог Юрий Васильевич два дня позволить. Тошнило, мутило, слабость во всём теле, и вот эта чудовищная головная боль. Правда, с каждым днём с каждым часом становилось лучше. На второй день рвать перестало, на третий стала проходить и головная боль. Травница стала его разными отварами потчевать, та самая, которая была преподавательница в его военно-медицинской академии. Она же ему и куриного бульона сама сварила на третий день и из ложечки скормила.

На четвёртый день Юрий Васильевич встал и пошатываясь, под неодобрительные взгляды и сдвинутые брови брата Михаила, прошёлся по опочивальне от кровати до окна, за которым мела метель, потом до двери, за которой стояло двое рынд и неодобрительно зыркало на четверых потешных с саблями наголо, притулившихся у стеночки, подпирая её, а то завалится ещё. Между ними проскакивали искры, но не долетали, всё же метров шесть будет. А у противоположной стены сидело, свесив буйны головы и похрапывая даже (наверное, не слышит же ничего) ещё семь воев в полной боевой выкладке, в кольчугах и шеломах, с саблями и даже копьями, разве без коней. Точно, он же назначил учёбу своим полусотникам, сотникам и Ляпунову. Люди прибыли, а учитель русской словесности дрыхнет.

– А где князь Репнин? – вернувшись в кровать, поинтересовался Боровой, у сунувшего ему очередную кружку молока, брата Михаила.

Ну, а как, Углицким и калужским дворецким был назначен князь Петр Иванович Репнин. Князь Углицкий вота тута, а где его дворецкий, читай – второй человек в уделе?

Монах кивнул головой и вышел. А через десяток минут, когда Юрий Васильевич вторую кружку топлёного молока осиливал явился его дворецкий.

Зелёные неброские одежды свои заменил он желтым становым кафтаном, стеганным полосами и подбитым голубою бахтой. Двенадцать шелковых из золотых нитей сплетённых завязок с длинными кистями висели вдоль разреза. Посох, украшенный большим изумрудом, вышагивал, гордый собой, впереди князя.

– Красивый ты какой, Пётр Иванович, – не удержался Юрий Васильевич, вообще его бесила немного пестрота одежд самого Ивана Грозного и всего его окружения. Словно конкурс объявили, кто цветастее всего вырядится. Жёлтый с голубым кафтан князя аж глаза резал. Павлин.

Степенно почти как равному поклонился Репнин и начал вещать, но знал, что начальник его глух, потому вещал полуоборотясь к монаху, пристроившемуся с блокнотом и карандашом на стуле в изголовье кровати болезного.

Юрий думал, что важное Репнин рассказывает, мол, нашли вора, что на жизнь брата младшего и наследника Великого князя злоумышлял, но тот оказывается ещё прошлым живёт. Докладывал, что всё, генуг, засеку и крепость закончили и даже он, сам лично, вчерась три верховые пушки небольшие с запасом зелья и ядер туда в крепостцу отправил.

– Хорошо это. А теперь скажи мне, Пётр Иванович, нашли ли того, кто меня отравил, и что с ним сделали?

С князя пафос слетел. Он мурмолку в руках можамкал, вытер отворотами меховыми со лба пот, вдруг там выступивший, и развёл руками картинно.

– Не, не, так не пойдёт. Кто-то из моих потешных побежал за водой, я не запомнил, но это точно из них. Лицо знакомое, но тогда другим был занят не обратил внимание. Кафтан на нём синий был, он когда из кувшина воду в кружку наливал, я обратил внимание, что выцвела краска неравномерно. Легко найти. Потом узнать у него, где он воду взял? Кто подал? Кто там был? Откуда кувшин и кружка взялись? Ну и всю цепочку раскрутить.

Князь спокойно выслушал и что-то довольно коротко сказал брату Михаилу. Тот записал и показал Юрию.

«Воду принёс Тимофей Александров. Его убитым нашли через часец малый в сенях, после того как тебя, княже, унесли в опочивальню сю. Где он воду взял неведомо»?

– Стоп. Нужно дворовым показать кувшин и кружку в ближайших палатах и хоромах.

Развёл руками снова князь Репнин. И буркнул что-то монаху. Тот, записав, показал Юрию Васильевичу.

«Из твоих хором кувшин. Только дворню уже на дыбу вешали, а оне не знают, не говорят, как кувшин к Тимофею убиенному попал».

Событие двенадцатое

Дальше пошло быстрее. Выздоровлением это ведь не назовёшь. Выздоравливают от болезни, а он не болел. Это детоксикация. Артемий Васильевич точно не был медиком. Да и вряд ли ему бы сейчас медики помогли. Кровь грязную предложили бы отворить. Ну, если бы смогли сделать гемодиализ, то пусть, но они просто уменьшат количество крови в организме и ослабят его. Потом, когда самочувствие улучшится, можно и отдать раз в три месяца, как доноры в СССР четыреста грамм. В прошлой жизни Боровой и сам «Почётным донором» был. Сорок раз кровь сдавал. А так как он пацан, то и двухсот хватит. Но это потом. А пока клетчатка и активированный уголь. То есть, морковка, кочерыжка капусты и просто древесный уголь (кто его тут активирует?). Ну и сверхобильное питьё, не меньше двух с половиной литров всяких отваров и настоек в день. Так и лечился. Кровь, кстати, так ему никто и не предложил отворить. Лечила его всё та же травница, а немчина лекаря, а такой нашёлся у Ивана свет Васильевича, Юрий велел до себя не допускать.

Когда Юрий смог уже нормально ходить, то вызвал к себе всю дворню и стал расспрашивать про кувшин. И тут понял, что молодцы «дознаватели» ни одного старого, в смысле, прежнего, человека среди них не оставили. Ни одного не было из прежних слуг. Всех поменяли, а тех видимо либо до смерти запытали, либо просто умертвили. Двадцать семь человек исчезли, и их место заняли совершенно незнакомые ему люди. Круто. Так ладно бы нашли чего, нет. Никто ничего не видел. Что-то тут было не так. Не мог кувшин образоваться из ниоткуда сам по себе. Что виноват его потешный Тимофей Александров, Боровой не верил. Он отдал команду принести воды первому попавшемуся под руку пацану – потешному воину. Строить расчёт на случайность никто из ворогов – отравителей не будет. Вода была давно подготовлена и ждала удобного случая, и концентрация оксида мышьяка там приличная была. Он ведь и глотка не сделал, всё выкашлял, а выпил бы всю кружку… и никакое молоко бы не помогло.

Нужно было идти за информацией в Разбойный приказ. Но и тут ничего. Облом-с. Не создан ещё. Зато есть боярская комиссия, занимавшейся с 1539 года «разбойными делами». Юрий нашёл эту комиссию. Там глава этой комиссии – воевода Иван Васильевич Большой (Шереметев) его вежливо послал, мол, прощения просим, княже, а только никто из холопей не признался. Нет, все друг друга оговорили, но при повторном допросе признались, что оболгали. Не смогли до правды доискаться мы, Юрий Васильевич, не обессудь. Казнены все случайно выжившие на Пожаре.

– И что теперь? Ждать пока снова меня отравят? – упёрся взглядом в стоящего перед ним воеводу Юрий Васильевич.

«Люди, что к тебе теперь поставлены верные. Сам проверял», – продиктовал брату Михаилу Шереметев. Почему его называют большим было не понятно. Среднего роста мужик, ну, разве в плечах дороден. Вот нос большеват – это правда. Он, после того, как монах написал ответ, продолжил говорить.

«Слышал, княже, ты собрался в поход на Казань с судовой ратью идти, лодьи строишь. Меня в Думе приговорили возглавить Передовой полк. Пойдут твои люди ко мне»?

Расклад Иван по Думе Боярской и вообще по ближайшему окружению братику младшему дал. Ну, кто на чьей стороне. Все Шереметевы были на стороне Шуйских. Странно, почему с устранением этой банды, их люди продолжают занимать ключевые посты в войске и сидеть в Думе, даже Ивана Шуйского оставили воеводой в одном из полков? Всё же вот такие полумеры и приведут потом к Смуте. То в опале, то прощён, то вообще, вон, воевода Передового полка. Или людей нет в стране, которые воевать обучены?

– Нет. Мы, князь, пойдём сами по себе. И дорога у нас другая. Мы из Владимира выдвинемся.

Юрий ушёл из терема Шереметевых с осадочком, но что он мог теперь поделать, поздно пить боржоми, свидетели, если и были, то устранены. Нужно было заниматься накопившимися делами. И первым числилось занятие с командованием его отряда. Три дня он взрослых ратников учил считать. Сначала выучили индийские цифры и примеры с ними составляли. Потом Юрий Васильевич написал и выдал каждому таблицу умножения и заставил её выучить, а на третий день складывали, делили и умножали столбиком. Взрослые вои все измазались чернилами и перепортили кучу дорогой бумаги, но кое-как считать научились.

Зачем их Боровой учил этому, он и сам толком не знал. Нужно ли сотнику знать таблицу умножения? А чёрт его знает? Только Артемий Васильевич точно знал, что мозг, как и мышцы можно прокачать. Только не гири нужны, а математические задачки и мелкая моторика рук, потому писать и учились ратники мелкие цифирки своими огрубевшими от упражнения с саблей пальцами – будущие покорители Казани и Астрахани.

Разделавшись с вояками, Юрий Васильевич вновь стал налаживать питание. Эти две недели он питался тем, что ему дворня готовила, при этом иногда заказывал большую порцию и не доедал её, оставлял на вечер или на обед, а от той еды, что вновь приготовили, отказывался. И поступал так бессистемно, чтобы вороги ключик не подобрали. Или те пока затаились, или и в самом деле им головы отрубили, но пока бог миловал. Повторной попытки не последовало. Ну и нечего гусей дразнить, опять стал Юрий заниматься с шутейным войском, и опять они приносили с собой еду, в том числе носил двойную порцию, приготовленную матерью, Осип Козырев.

Пока он, пусть будет, болел, пацаны не сидели на попе ровно. И бегали, и прыгали, и отжимались, и естественно малые и большие гранаты кидали. И ведь прогресс был. Уже к пятидесяти шагам закидывания большой гранаты полупудовой все приблизились, а многие и преодолели. Да, всего тридцать – тридцать пять метров где-то. Но ведь это всего лишь тринадцатилетние пацаны, когда они двухметровыми гигантами вырастут, в отцов, да на хорошем регулярном питании, то и на рекорд замахнутся. Там что-то около восьмидесяти семи метров. Есть куда стремиться.

А ещё пора наведаться на Пушечный двор и к оружейнику, посмотреть, как у них дела продвигаются, да заодно и оценить какую кузнец-оружейник команду собрал.

На земле в небесах и на море
Наш напев и могуч и суров:
Если завтра война,
Если завтра в поход,
Будь сегодня к походу готов!

Припев помнил Боровой, в отличие от самой песни. Вот его и напевал, в возке, что по запруженным улицам Москвы двигался к мастерской Пахома Ильина.

Глава 5

Событие тринадцатое

Бикфордов шнур или как в будущем его назовут – «Огнепрово́дный шнур – ОШ», насколько Артемий Васильевич помнил, то, что они изучали на военной кафедре в Универе, получился таким, что бедняга Уильям Бикфорд в гробу как динамо вращался. Хотя… Он только родится лет через двести. И теперь уже точно его не изобретёт, как ни секретничай, а уйдёт это изобретение в народ, а потом и из страны. Доберётся и до Туманного Альбиона. И будет именоваться гордо «русский шнур»? Дудки. Обязательно немцы же стащат и назовут его «немецкий шнур».

Получился шнур толстым. Сантиметра полтора в диаметре (в палец толщиной) и горел довольно быстро. Сто процентов какие-то замедлители добавляют к пороху к изделиям этим в двадцатом веке. Вон, в «Белом Солнце…» вроде до сорока Петруха считал. У них же (без Петрухи) получалось, что полуметровый кусок сгорал полностью за семь – восемь секунд.

В изготовлении особых проблем не возникло, там ничего сложного нет – пучок обработанных селитрой нитей, покрытый пороховой мякотью, заключён в двойную текстильную оплётку, верхний слой которой для защиты от сырости пропитан битумом. Битума нет, обмазали живицей и припорошили раздробленным, размолотым в пудру песком, чтобы к рукам не липли. Скорость горения? Наверное, нужно делать тоньше и добавлять меньше селитры в порох или тупо мел измельчённый добавлять, например, к пороху, но это нужно эксперименты проводить, а где на них время? Да и заниматься этим на Пороховом дворе, чтобы все немчины сию тайну узнали страшную, нет уж. Рановато.

А вот мина взорвалась классно. Эдакий громкий вполне бабах, и осколки, во все стороны полетевшие, и поразившие десяток солдат сразу. Некоторые на месте полегли, а некоторых копьями при атаке, сразу за взрывом последовавшей, его потешные добили.

Ну, как добили? Деревянному солдату Урфина Джуса не сильно больно, если его копьём тыкнуть, но упасть-то кто ему помешает. Эту деревянную армию из пятидесяти солдат деревянных сразу после Рождества плотники, выделенные митрополитом из монастырских крестьян, ему сделали, а иконописцы даже слегка раскрасили. Рожи монгольские узкоглазые на них изобразив. Макарий пришёл, на труд своих людей глянул, плюнул в мерзкие лики диаволов и перекрестив «святое воинство» ушёл, чего-то в бороду себе выговаривая, может и молился, а может и сквернословил, человек же, а тут такое непотребство. Теперь по ним бабахали, тыкали копьями, рубили саблями и стрелы в супостатов пущали. Сейчас же, вот, и до мин или гранат дело дошло. Солдатики деревянные теряли конечности, даже раскалывались, но оставленные для этого дела два плотника из монастырских крестьян к утру приводили «супостатов» снова в божеский вид, пригодный для новых издевательств.

Теперь осталось только собрать мины, соединив хвостовик с лопастями и свистульками с самой миной и испытать этот дивайс, где подальше от Кремля. Сам миномёт уже отлили и даже вертлюгу к нему изготовили. Ну или плиту с направляющими.

Когда кузнец Евдоким Анохин изваял десяток хвостовиков и тремя толстыми заклёпками присоединил их к отлитым Иоганом Йорданом минам, их снарядили пороховой мякотью и вместе с литейцем Николаем Оберакером погрузились в сани и отъехали на несколько вёрст от Москвы в поле. Немчин с собой и парочку пушкарей прихватил. А Юрий Васильевич для обеспечения тайны, ну, и для учёбы, приказал Ляпунову одну из сотен собрать. В общем, войско целое получилось.

К испытаниям Оберакер отлил уже пять стволов для миномётов, а вот станина только одна. Ничего, по очереди можно испытывать, заодно и угол возвышения меняя.

Это была деревенька самого Тимофея Михайловича Ляпунова. Нда, что можно сказать, а сказать можно только матерные слова. Четыре вросшие в землю избы, полуземлянки, скорее. Покосившиеся всякие овины и коровники с конюшнями, три почему-то баньки два на два метра на берегу замёрзшей и занесённой снегом сейчас речушки. Сам барский дом одноэтажный. Длинный барак такой. И он единственное строение, из которого труба торчала, а судя по свеженьким красным ещё незакопчённым кирпичам трубы, изготовлена этим летом, а до этого, получается, тоже очаг из камней и глины собранный был. Годами жили дворяне Липуновы при очаге. Не велик видимо достаток у сотника.

Отъехали к этой самой речушке, и на берегу установили станину с толстой бронзовой плитой, в которой предусмотрены отверстия для крепления на носу ушкуя. Оберакер сам, покрикивая на пушкарей, организовал установку первого ствола и сам же, не доверяя никому, зарядил странную конструкцию напоминающую мортирку, но уж больно хлипкую. (Для справки. Надпись на сохранившемся 445-пудовой колоколе «Лебедь» «Nikolas Obraker 1532 а делалъ Николай»).

Мина, как и ожидалась, легко входила в канал ствола. Её обмотали смазанной дёгтем верёвкой, воткнули в запальное отверстие бикфордов шнур, и его намотали на хвостовик, уложив в специальные пазы. Для первого выстрела использовали шнур длинною в один локоть (полметра). По испытаниям должен гореть семь – восемь секунд.

Первый заряд заложили совсем небольшой, чуть больше половинки фунта пороха. Стакан считай. Теперь Оберакер всех разогнал от миномёта на сорок шагов и даже заставил на снег лечь. Возле орудия остался один только пушкарь Анисим и сам литеец. Анисим зажёг факел, передал его немчину, а сам подсыпал пороха из пороховницы в затравочное отверстие. Оберакер перекрестился наоборот, с лева начал, и поднёс к отверстию факел.

Бабах. Звука Юрий не услышал, но миномёт дёрнулся и облако дыма, вылетевшее из стволика, сообщило Боровому, что бабах был. Эх, жаль не слышно, как она в полёте свистит. Зато видно было, как вытаращил глаза, а потом плюхнулся в снег сначала пушкарь Анисим, а следом, так и не выпустивший факела из руки, хер Оберакер.

Мина упала метрах в двухстах, как и планировалось, но не взорвалась. Боровой уже подумал, что бикфордов шнур не успел воспламениться при взрыве пороха и полете внутри стволика, как тут же вспухший снег вперемежку с землёй опроверг его панические мысли. Всё как надо сработало. Жаль он посчитать не успел, но явно больше семи-восьми секунд. Теперь вот гадай – это шнур попался бракованный или как-то взрыв внутри ствола на него повлиял.

А народ поднялся и прыгать – обниматься начал.

Событие четырнадцатое

Артиллеристы, Юрий дал приказ!
Артиллеристы, зовёт Россия нас!
Из сотен тысяч батарей
За слёзы наших матерей,
За нашу Родину – огонь! Огонь!

Орала Юнармия выученную вчера песню. Не, всю песню Юрий Васильевич не помнил, только припев. Его и выучили. Зато орали так, что ещё посчитать нужно в децибелах, что громче песня или грохот маленького шестидесятимиллиметрового миномёта.

Стрельбы окончились и сотня Ляпунова, потешное войско и пушкари с литейцами возвращались в Москву. Всего выстрелили десять раз. Больше готовых мин не было. Самым эффектным и удачным был седьмой выстрел. Там возвышение ствола сделали шестьдесят примерно градусов и положили фунт пороховой мякоти. Брат Михаил потом написал, что свистело над головой так, что в штаны наделать можно. Юрий и сам видел, что несмотря на то, что уже седьмой раз мина свистела, все без всякого приказа на землю бухнулись и норовили ещё в снег зарыться. И не зря, мина взорвалась в нескольких метрах над землей. Примерно на те же двести – двести пятьдесят метров отлетела от маленькой мортирки и как жахнет прямо в воздухе. Если бы это был настоящий бой и там в двух сотнях метров стояла татарская конница, то это бы был последний набег людоловов на Русь. Те кто выжил, такого бы страха натерпелись, что в следующий раз поднять их на набег сможет только подъёмный край. А ведь у него будет уже в этом набеге на Казань десять таких мортирок – миномётов и сто мин, а то и больше, вон как репу немцы чешут. Подвигли эти стрельбы их к размышлениям.

Даже опытный литеец и стреляльщик Николай Оберакер и на самом деле был впечатлён. Этот русский княжич придумал страшную вещь. Даже с этой стороны этот свист заставлял колени сами самой подгибаться. А как себя враги будут чувствовать?! И ладно в Европе хоть уже привыкли к артиллерии и мушкетам, да и то обделались бы, особенно при седьмом выстреле, а дикие татары. Пастухи, практически незнакомые с огненным боем, и тем более к взрывам над головой. И кони! Кони у европейцев сызмальства приучаются к стрельбе, чтобы они не сбежали с поя боя, кто же у диких пастухов будет учить коней такому. Вся их конница просто разбежится при первых же взрывах над головами.

Юрий Васильевич был доволен результатом. Теперь у него есть оружие против стен Казани… и почему только Казани, чем Ливонские города хуже? Сто таких миномётов одновременно отправившие разрывные гранаты за стены Дерпта или Нарвы и генуг гегенубер. Выходите по одному, кто живой остался. А чего это только один вышел? Нет больше никого? Печалька. Но ведь и против татарской конницы это смертельное оружие. Сто таких взрывов над головами людей и лошадей, да со свистом. Собирай их потом по всей степи и хорони обделавшихся до смерти. Тут старый немец прав, не приучена татарская конница к взрывам над головой. А только сильно сомневался Боровой, что если сотня таких мин взорвётся над головами гусар польских, то они посмотрят, улыбнутся и дальше с пиками наголо поскачут. В битве при Клушине шесть тысяч восемьсот поляков, из которых было около пять с половиною тысяч гусар, смели 35-ти тысячное русско-шведское войско с тем самым военным гением Делагарди. А ну как над ними свист и град из чугунных осколков от пары сотен мин? И кончится слава крылатых гусар, так и не начавшись. Возьмут турки Вену. Туда им австриякам и дорога. И можно будет немцев мастеров и учёных переселить в Россию.

– Мастер Николай, а как вы думаете… Если калибр миномёта будет два вершка (90 мм) такой ствол не разорвёт? – а чего? Известно же, что аппетит приходит во время еды.

Оберакер снял мурмолку, подаренную ему Великим князем Иваном, и промокнул соболями испарину на лбу. Они уже вернулись на Пушечный двор и обсуждали сроки изготовления десяти мортирок этих и десяти фальконетов. А ведь и правда! Мастера пот прошиб. Ничего не мешает сделать калибр немного побольше. Заряд пороха нужен небольшой и ствол выдержит. Но зато в такую гранату пороха войдёт в два раза, а то и три раза больше. Если сто, не маленьких мин у тебя над головой взорвётся, а сто больших? И ведь ничего нового этот княжич не придумал. Мортиры уже есть. Гранаты тоже Николай слышал французы уже начали использовать. Вот он просто совместил эти две простые вещи, а вон какой ужасающий результат. И свистящие стрелы давно известны. А вот всё вместе никто, кроме этого, молодого ещё человека, пацана или отрока практически, не додумался сделать. Конечно, надо попробовать.

– Я сделаю мортирку на три дюйма, на три дюйма с половиною и на четыре дюйма. (От 75 до 100 мм). Нужно найти оптимальное отношения веса орудия со станиной, как вы её называете, к силе взрыва. Ну и к прочности орудия, понятно.

Монах, что вечно ходит с князем Юрием Васильевичем застрочил на бумаге. Князь глянул на него, на немчина, и указав на карандаш в руке монаха, сказал.

– Мастер Николай. В Европе ведь графит молотый используют для приготовления зернистого пороха. Мне нужен графит. Любой. Кусковой или молотый. Мне нужно брату Михаилу удобный карандаш сделать. Можете вы написать письмо друзьям, чтобы они послали сюда купца с грузом графита. Деньгами не обижу и на обратную дорогу дам воинов в сопровождение.

Событие пятнадцатое

Испытания другого оружия прошли не менее успешно, и тоже на мысль одну Юрия Васильевича навели. Даже на две. Мастер Пахом Ильин за прошедшие две с половиной неделей развернулся на полную. Он, как и договаривались, выдавал теперь по одному тромблону в день. Итого: теперь уже есть пятнадцать ручных пушечек.

Несколько раз выстрелив из неё, Юрий Васильевич понял, что стрелять от пояса, как в боевиках американских из дробовика крупнокалиберного делал, например, Шварц-Терминатор он точно не сможет, его просто перевернёт и на попу посадит в лучшем случае. Даже на вытянутых руках и упираясь одной ногой, при выстреле его почти роняло.

Первым делом Артемий Васильевич вспомнил о гаковницых. Это тот же самый дробовик, но веком раньше, во времена гуситских войн, в Богемии, изобретённый. Гак – это крюк. Снизу такой приделывался, чтобы отдачу компенсировать, цепляясь им за борт телеги или выступ крепостной стены. (Гако́вница (нем. Hakenbüchse соответствовало фр. arquebuse – аркебуза). Нужно добавить эту штуку к тромблону снизу. Он ведь с лодок стрелять будет в том числе, кто мешает за борт лодки зацепиться гаком?

Второе, что пришло на ум, так это то, что предки были не дураки, раз стрельцам выдали большие топорики – алебарды и бердыши. Нужна подставка для стрельбы, а чтобы как у мушкетёров она не стала просто придатком в виде сошек, нужен именно бердыш, а ещё лучше алебарда, чтобы это в то же время было и копьё, ведь им против конницы воевать.

Потому, как только первые испытания закончились, Ляпунов с братом Михаилом приказ написали кузнецам, что на Пушечном дворе за холодное оружие отвечали: «Сковать топорки по образцу и те топорки насадить на долгие топорица, мерою дву аршин». Бердыши на вооружении поместного войска уже были, но там крепление «косицы» или лезвия ненадёжное – заклепками, где три, где пять гвоздей. Железо мягкое и заклёпки быстро разбалтывались, а то и вовсе перетирались и выпадали. У алебарды же кузнечная сварка использовалась, что гораздо надёжнее. Да и легче она. И в то же время против конницы копьём сподручнее работать.

А сама стрельба? Тут Боровой решил, возможно, что и первый в мире, бумажный патрон использовать. Часть ратников стреляла по старинке. Засыпали из берендейки порох в ствол, потом пыж туда шомполом забивали, потом дробь засыпали. Потом снова шомполом пыж, чтобы это все не высыпалось. С бумажным патроном получалось всё же быстрее. Правда, добавлялась операция после выстрела ершиком пройтись по стволу, удаляя не сгоревшую тлеющую бумагу. Но всё одно получалось стрелять быстрее. Три выстрела в минуту лучшие стрелки вполне успевали сделать.

Зато столкнулись с проблемой хранения патронов. Нет, бумага использовалась вощёная или промасленная, но специально, как бы под дождь попадали, поливая патроны из лейки, летом же операцию будет проводиться, а летом дожди не редкость, и оказалось, что даже промасленная бумага порох очень гигроскопичный не спасает от окомкования. Перевозить патроны стали почти так же, как англичане порох в бочонках перевозят. У них внутри бочонка кожаный мешок ещё, плотно зашитый. Юрий Васильевич приказал изготовить почти герметичные, плотно закрываемые сундуки, пропитанные и покрашенные олифой и доски в них вдобавок на рыбий клей сажали. А внутри, как у наглов, ещё и мешок, но не из кожи, а полотняная – льняная ткань, обработанная воском, канифолью и яичным желтком. Тот же брезент, но тонкий.

А вот второе изобретение, которое должно серьёзно улучшить меткость стрелков – это очки. Бился над ними Юрий Васильевич целый месяц. Начал с обычных и привычных для человека из будущего, где два стекла в оправе и дужки за уши. Даже сделал несколько. Вспомнил, что очки были в роговой оправе, ну нашли ему лосиные рога лопаты и сделали ювелиры очки. Они и падали, и сползали на нос, и ломались. Пришлось заменить дужки банданой, потом два стекла заменить на одно, и в результате через месяц все это вылилось как бы в очки сталевара. Длинное стекло на оба глаза, вставленное между двумя железками и способное задираться вверх, когда не стреляешь. Крепилось приспособление к кожаной толстой ермолке (тюбетейке), которую надевали под шелом.

Зато теперь люди стреляли не боясь, что им глаза выжжет, не жмурились. А то из-за этого обычно выстрел вверх уходил. Для остального лица Юрий ввел нашейный платок, как у ковбоев. При пробивании газов и пламени через запальное отверстие и лицу ведь доставалось. Все стрелки в оспинах ходили. Теперь сверху очки, а снизу толстый платок в том числе и нос прикрывающий. Почти безопасно стрелять. Почти, потому что от разрыва ствола шейный платок ну очень сомнительно, что поможет.

Дробь единичка из тромблона улетела дальше, чем Юрий Васильевич рассчитывал. Метров на двадцати поражающая сила оставалась нормальной. Убить может и не убьёт, но это ещё куда попадёт, если в голову, то хана, а вот в туловище или руки, ноги, то только ранит. Это испытали на идущих на забой свиньях и коровах. Дробины на один два сантиметра в тело входили. Но ты пойди повоюй с десятком восьмимиллиметровых дробин в руке, ноге или пузе. Свиньи пытались сбежать. Ну чем татаровья лучше. Лошади при попадании в любое почти место падали и начинали кататься. Ну тут и конец всаднику.

А работая над очками для воев Юрий Васильевич заказал ювелиру в Москве одни на пробу для митрополита, а то тот вечно щурится и пальцем на глаз давит, когда читает. Линзы сделали произвольные выпуклые. Может с диоптриями и не угадали, но Макарий остался доволен и теперь вечно в них важно шествует, задрав нос.

С ювелиром Боровой договорился, что тот сажает пару учеников, и они начинают делать такие очки для богатых бояр и купцов. Прибыль пополам. Нужно же на всё это стреляющее оружие деньги зарабатывать.

Глава 6

Событие шестнадцатое

Дума Боярская приговорила, что 16 апреля русская судовая рать пойдёт на Казань. Пойдут они на лодьях из Нижнего Новгорода, во главе полков пойдут: воеводами первого или Большого полка князья Семён Иванович Телятевский-Пунков (или Микулинский – это название города ему за этот поход выданного) и Василий Иванович Осиповский-Стародубский и Иван Васильевич Шереметев-Большой воеводой второго полка или Передового, а в Сорожевом полку будет воеводой князь Давыд Фёдорович Палецкий. Для поддержки этих полков с города Вятка, и по реке Вятка, вниз к Каме и дальше к Волге двинутся отряды князя Василия Семёновича Серебряного-Оболенского и князя Юрия Григорьевича Мещерского – в настоящее время наместника в Вятке.

Будет ещё и Пермский отряд, который спустится из Перми по Каме. Но там ещё не определились, кто воеводой будет.

А ещё незнамо как образовался малый отряд под командованием сотника дворянина Ляпунова Тимофея Михайловича. Воеводой же там будет князь Углицкий Юрий Васильевич.

Все воеводы будут посланы в поход «легьхкым делом в струзех». Читай, без артиллерии, на лодьях. Цель – навести на казанцев шороху и поддержать прорусскую партию во главе с князьями Чары Норыковым и Кадышем.

Если что, то река Кама впадают в Волгу ниже по течению, чем Казань стоит, а Вятка должна в Каму впадать, тогда как основная рать пойдёт по Волге сверху от Нижнего. Получается, что город как бы в клещи берут и две судовые рати должны соединиться как раз у Казани.

Юрий Васильевич, как помнил карту, набросал тот участка Волги и Камы. Получилось кисло. Феноменальной памятью не обладал, и в тех местах не жил. Пришлось с купцами разговаривать, и по их словам коррективы вносить. Получилось ещё кислее, и эти гады его ещё и запутали. У всех свои меры времени и расстояния. А двое лопатобородых и сивоусых уверенно утверждали, что сначала Кама в Волгу впадает, и только потом Вятка в неё же. Но… где Киров расположен всё-таки Юрий Васильевич знал. Не может такого быть. Вятка впадает в Каму где-то в районе Набережных Челнов и просто не может впадать в Волгу. Одним словом, карта у него не получилась.

Тогда князь Углицкий решил встретиться напрямую с князем Серебряным-Оболенским и согласовать… ну, попытаться согласовать с ним свои действия. Там ведь в этом походе, насколько про него помнил Боровой, будет один серьёзный прокол. Тот самый отряд из Перми, в котором пока даже воевода неизвестен, сильно запоздает, возможно, реки позднее вскроются, всё же Пермь – это Урал. На Урале весна всяко-разно позднее наступает, чем в Нижнем Новгороде. Они – пермяки эти, окажутся одни в итоге, и татары весь отряд истребят. Большой он или нет, Артемий Васильевич не знал тогда и не знает сейчас. Но решил он именно эту часть истории поправить. И вот тут хотелось бы узнать, а что собирается делать князь Серебряный после того, как посады пограбят казанские? Он поплывёт назад в Вятку (то есть, вернётся в Каму) или вместе с основной ратью вернётся в Нижний Новгород? Хотелось вместе с ним пермяков дождаться, навалять тем, кто в реале уничтожит тот отряд пермяков «солёные уши», и уже после этого двигать в Нижний.

На счастье Борового, князь Василий Семёнович Серебряный был дома. У него было поместье небольшое в районе Китай-города и двухэтажный терем с кучей приткнувшихся к нему строений и такой же кучей лестниц и переходов между ними открытых и закрытых.

Встречал князь младшего брата Великого князя, как дорого гостя, у ворот. Сам взял повод коня и довёл его до крыльца. Ну, это всего пять шагов. Земли было не больно много у Серебряного, терем со строениями и большая отдельная конюшня почти все место внутри забора занимали. Был ещё яблоневый сад. Наверное, яблоневый, не персиковый же, чай Москва, а не Душанбе. Деревья всякие изогнуты и волчковых ветвей море не обрезанных. Неправильный у князя садовник. Нужно подсказать, как правильно обрезкой яблонь заниматься.

Девка в красивой шубейке, крытой алым шёлком, и кокошнике вынесла чарку мёда стоялого, и Юрий Васильевич не отказался, хоть и пацан ещё, пригубил. Ну, мёд как мёд, брагой в нос шибает. Но вкусно. Почему этот напиток в будущем исчезнет?

О! У князя в гридницкой сидело четверо воев и двое из них (бывает же) рубились в шахматы, а двое активно болели и подсказывали, выходило, что все четверо умеют играть. И это простые вои?! Необычно. Нет, он тоже Ляпунова и Скрябина научил играть и даже приохотил, но это всё же сотники, и он пусть и глухой, но попаданец, а тут обычные вои у не очень богатого князька. Князем «настоящим» он после этого похода станет. Его, если память Юрию не изменяет, поставят к нему дворецким вместо Репнина. Это сейчас вроде ордена Ленина, одна из высших наград. Вои вскочили при появлении начальства, но шахматной доски при этом не опрокинули. Вскочили степенно и степенно же поклонились, не бухаясь на колени и не ломая половых досок лбом. Солидно себя вели.

– А расскажи мне, Василий Семёнович, о своих планах на этот поход. Только медленно говори. Брат Михаил будет записывать и мне показывать.

«Князь Юрий Григорьевич Мещерский – наместник в Вятке, должен подготовит двадцать стругов и три сотни воев, и я сотню с собой приведу в Вятку из Москвы. Завтра уже выходим. Нужно к ледоставу в Вятке быть. Долгая дорога», – написал монах. Эх так и не изобрёл он ему нормального карандаша. Графит негде взять… Стоять – бояться. Юрий Васильевич отвлёкся от разговора с князем Серебряным. А ведь есть в будущем цветные карандаши, и там если и есть графит, то не во всех. Просто глина белая каолиновая, краситель, воск и крахмал. Потом эту массу выдавить через фильеру и обжечь. А полученный стержень погрузить в расплавленный воск. Был Юрий Васильевич на карандашной фабрике на экскурсии с сыном. Ну и рыбий клей есть, чтобы склеить две половинки деревянной оболочки.

Конечно, он не знает пропорций и температур. Ну и что, нужно просто посадить человека смышлёного и пусть меняет параметры, пока не получится требуемая масса. Всё!!! Хватит жить как попало! Нужно успеть до апреля сделать карандаш хоть один.

– А если река к 16 апреля ещё не вскроется? – вернулся, прочитав очередную записку, к действительности Боровой.

«Знамо не вскроется. Так от Нижнего до Казани в три раза дальше, чем от Вятки. Можем чуть припоздниться. Наоборот, плохо будет, если вскроется река рано. Одни, малым отрядом, если сунемся, то побьют нас татаровья», – согласно закивал здоровяк.

Князь Серебряный на былинного богатыря не очень походил, ни голубых глаз, ни соломенных кудрей, ни рыжей бороды. Всё это было коричневого цвета. И волосы, и борода, и глаза. А вот статью взял Василий Семёнович. Плечи широкие, грудь колесом под малиновым кафтаном, и рост метр восемьдесят, не меньше. И главное – кулачищи и запястья. Ужас просто.

– А что с пермяками. Там реки ещё позже вскрываются?

Событие семнадцатое

Вернувшийся из командировки по святым местам брат Иван решил поставить жирный крест на планах Юрия повоевать Казань. Нет, дескать, мал ещё, даже четырнадцать лет немае. Вот как пятнадцать годков стукнет, так можешь и воевать, а в тринадцать с половиной (Юрий Васильевич родился 30 октября 1532 года) ни-ни. Потом, ты же, твою налево, наследник мой, кому я кроме тебя могу Русь доверить. Нет, Владимир Андреевич Старицкий не подойдёт. И мал ещё, и неразумен. И не вой он. Ему бы молиться да про пчёл беседы вести.

А время подходило к тому моменту, когда уже пора было собираться. Нет, во Владимире точно 16 апреля река ещё не вскроется. Ну и путешествие среди льдин – тот ещё праздник. Да и гораздо быстрее из Клязьмы попасть в Нижний Новгород, чем по Москве реке и Оке потом. И это точно ближе, чем князю Серебряному через Ярославль добираться до Вятки (Кирова). Владимир рядом с Москвой. Тем не менее, собираться было пора. На носу уже восьмое марта – Международный Женский день.

– Я только спросить! – ладно немного не так, – Я только посмотрю. Сам не буду ничего делать! – попытался настоять Юрий Васильевич, но срабатывающая в поликлиниках фраза здесь не произвела на брата Ивана никакого впечатления.

«Нет! Через два года. Будут ещё походы»! – уперся пока не Грозный. Все эти месяцы Юрий продолжал тренироваться читать по губам. Получалось очень и очень средне. И он даже понимал почему. В голове он продолжает думать на русском языке из будущего. А проклятые предки не желают на нём говорить, лопочут на том же, что и привыкли сызмальства, а потому со всякими суффиксами на «Ц» слова получаются непонятные, когда пытаешься их прочесть по губам. Просто мозг их не ждёт. Сейчас же брат приехал и опять говорил с ним медленно, старательно артикулируя каждый звук. Почти всё понятно.

– А меня здесь опять отравят! – привёл последний «неубиваемый» аргумент Боровой.

Иван сжал губы с тонкую линию и грозно глянул на присутствующих при разговоре братьев Глинских – дядьёв их.

«А ты езжай в Калугу. В Кондырево своё. Стекло делай. Потешными занимайся. А вдруг там опять крымцы полезут? Что будет, если они все твои производства пожгут»?

Юрий Васильевич всё же дождался писульку от брата Михаила. Писулька уже не свинцовым карандашом писалась, а настоящим грифельным. Пока технология отрабатывалась и цвет был только один – чёрный. Красителем была сажа. Карандаши получались разные. Одни царапали бумагу, другие крошились, третьи были слишком мягкие. Нашёл Юрий на пожаре одного гончара, тот с сыном горшки продавал из белой глины. Понятно, что эта та самая – с реки Гжелка. Юрий пообещал сделать мастера богатеем почище любого боярина. Ему для того нужен вот этот парень – сын мастера. Парень был примерно ровесник Юрию – лет четырнадцать. Ударили по рукам. Теперь Савва уже месяц целый пытается подобрать состав и температуры обжига стержней, чтобы получился нормальный карандаш. А выходит так себе. Вроде вот нормальный получился, а начинает первый в мире карандашный мастер с теми же параметрами повторять опыт, а карандаш крошится.

И всё же из сотни изготовленных карандашей удалось десяток выбрать таких, которые можно условно-годными признать, а три получились просто замечательными.

– Но у меня же отряд подготовлен, и люди вооружены, и лодки построены. Что я зря столько сил и денег в это вложил?! – повысил голос Юрий на родичей.

Дядья оборотились друг к другу и потом стали чего-то с хитрыми рожами втюхивать Ивану. Тот выслушал, повозражал немного, потом опять Глинские ему на уши присели. В результате Иван покивал родичам и выдал резюме, даже этого слова не зная:

«С этими воями пойдёт воеводой князь Репнин».

Событие восемнадцатое

«А есть у вас запасной план, мистер Фикс? Хм, есть ли у меня запасной план?! А нет пока запасного плана… Есть мысль», – Боровой перебирая подарки брата в голове, мысленно сам с собой разговаривал. Это он глухой, а вокруг-то все двоякослышашие. А вот хотелось эту мысль с кем-то обсудить. Даже подумывал с братом Михаилом поделиться Артемий Васильевич. Но не решился. Митрополит тоже занял сторону брата и Глинских, нечего отроку на той войне делать. Там и так излиху воевод. А наследник у Великого князя один. Отравление ведь не повторялось больше, да и не сумеют достать его бояре в Кондырево. Там все на виду и все свои. А! брата Онуфрия он ещё с ним пошлёт тудысь. Он такие каши знатные делает. Грех говорить об этом, чревоугодие – грех, но от каш тех никто нос-то не воротит, все выскребают и вылизывают миску. Так он и пироги мастак делать. Жалко отдавать, но раз нужно для дела, то отправлю. Тем паче, что провинился он, замечен был за подглядыванием за девками на реке, что бельё стирали и мылись. Вот и будет ему наказание – с тобой, князь, в глушь ехать и заботиться о тебе.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.