Тосон Симадзаки
Семья

Перевод с японского Анатолия Рябкина и Бориса Поспелова

© А. Рябкин, перевод на русский язык, 2026

© Б. Поспелов, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Часть первая

1

Все женщины дома Хасимото были на кухне – готовили обед. Одних работников шестеро, начиная от старшего приказчика и кончая мальчиком на побегушках, а тут еще гости из Токио. Хозяйка дома о-Танэ стряпала сама. Ей помогали дочь и служанка. Нелегкое дело стряпать на такую семью, но она привыкла, живя долгие годы в деревне.

Рядом с кухней находилась просторная столовая с чисто вымытым полом. Сверкающий лаком буфет занимал почти всю стену, посредине был сложен очаг, над которым висела прикрепленная к потолку жердь с крюком на конце. В очаге даже летом горел огонь, на котором доваривались кушанья, приготовленные на кухне. Эту большую комнату, старомодно обставленную, освещало небольшое окно. В раздвинутые сёдзи был виден клочок голубого неба.

Старик в широких штанах внес на кухню бадью ледяной воды из колодца, что на заднем дворе. Не так давно он отдал всю свою землю детям и теперь прислуживал в доме Хасимото: носил воду, огородничал.

Наконец обед был готов.

– Послушай, о-Хару, куда это сгинул Сёта? – спросила о-Танэ служанку.

О-Танэ жила когда-то с мужем в Токио, там у них родилась дочь, но жизнь вдалеке от столицы давала о себе знать: нет-нет и срывалось у нее с языка местное словечко.

– Молодой хозяин пошел к Ямасэ! – зардевшись, отвечала о-Хару. Ей недавно исполнилось семнадцать лет, и она то и дело краснела.

– Видать, допоздна там засидится, – предположила о-Танэ. – Это не первый раз. Пойдет туда и застрянет. Ты его дзэн не подавай, – сказала она дочери.

Когда столики были расставлены и накрыты – сначала для хозяина и гостей, потом для работников, – мать любовно оглядела дочку, чье личико было прекрасно, как у фарфоровой куклы, и послала ее к гостям.

О-Сэн была стройная, красивая девушка, ростом выше матери. Ей пора было замуж, но в детстве она тяжело болела и до сего времени умом была совершенный ребенок. Ей, видно, суждено было провести жизнь под родительским кровом. Мать очень любила и жалела ее: говорила с ней ласково, ровно, выбирая самые простые слова; она и к ходившей за ней служанке относилась не так, как к другим слугам. Когда причесывали о-Сэн, делали прическу и о-Хару. Этой о-Хару даже спать позволялось в одной комнате с о-Сэн – только бы у девушки была подруга.

Гостей было двое: Санкити, младший брат о-Танэ, и сын одного токийского знакомого Наоки. Оба приехали к Хасимото на каникулы. Наоки еще учился в школе. Здесь была родина его отца и матери, и он впервые так далеко путешествовал. К Санкити этот юнец относился с глубоким почтением и называл его не иначе, как «ни-сан» – «мой старший брат».

– Для наших гостей столовая с очагом в диковинку, вот я и накрыла здесь, – сказала о-Танэ мужу, когда он сел за свой столик.

Рядом со столиком хозяина стояли накрытые по-старинному столики для Наоки и Санкити.

– А где Сёта? – спросил Тацуо у жены. Судя по тону, он был недоволен отсутствием сына.

– Он пошел к Ямасэ. Там он, верно, и пообедает, – ответила о-Танэ.

Здесь же, в столовой, были расставлены столики для работников. Осторожно, чтобы не обеспокоить хозяина и хозяйку, прошли на свои места старший приказчик Ка-сукэ, чье лицо выражало величайшее почтение к дому, и молодой Косаку. За ними расселись и остальные. Их отцы и деды служили дому Хасимото, и отношения между хозяевами и слугами давно стали отношениями членов одной семьи.

Вошел старик крестьянин, работающий на огороде. Вытерев ноги, он почтительно остановился в дверях.

– Ну что же ты, входи, – ласково позвал его Тацуо. Старик несколько раз поклонился и, получив чашку риса, сел за столик.

Все принялись за еду. Прислуживала за обедом о-Хару. Жужжали мухи, но на них не обращали внимания.

– Смотри, Санкити, этот дом, деревенские кушанья – все как в детстве, – улыбнулась брату о-Танэ. – Я буду кормить вас с Наоки самыми вкусными вещами. Ты любил красные бататы, помнишь? Я непременно угощу ими тебя.

Скоро разговор стал общим, все оживились.

Когда о-Танэ выходила замуж, Санкити был еще совсем ребенком. Они жили тогда в большом отцовском доме. В ту пору еще жива была бабушка. Потом старый дом сгорел. Все братья о-Танэ перебрались в Токио, и вот теперь здесь, в глуши, из всей семьи жила только она одна. Как радовалась о-Танэ сегодня! Ведь она так давно не видела брата.

– Знаешь, – обратилась она к о-Хару, – мы с твоим хозяином жили еще в Токио, когда Санкити пошел учиться. Тогда он около года жил у нас. Совсем был мальчишка. А теперь смотри, какой молодец. Настоящий мужчина.

После обеда хозяин и все остальные, согласно старинному обычаю, вымыли свою посуду, вытерли чашки и хаси, накрыли их полотенцами и один за другим чинно поднялись со своих мест.

О-Танэ повела Санкити осматривать дом.

– Видишь, Санкити, – говорила она, радостно глядя на брата, – это моя комната. Ее пристроили, когда мы с Тацуо поженились.

Они вошли в небольшую каморку, примыкавшую к гостиной. В ней стояли туалетный столик, комод, низенькие плетеные скамейки. На фусума висели стихи, сочиненные дальним родственником покойной бабушки Хасимото.

– Бабушка сказала, что мне нельзя без отдельной комнаты. Где-то ведь надо причесать волосы, привести себя в порядок. Вот она и распорядилась сделать эту пристройку. Она была такая добрая!

– А ты была такая молодая, – улыбнулся Санкити.

– Да, да – засмеялась о-Танэ. – Только подумай, ведь я была моложе о-Сэн, когда выходила замуж.

За стеной слышалось монотонное постукивание: это работники толкли в ступках лекарства. Сквозь раздвинутые сёдзи было видно, как провизоры и подмастерья трудятся на благо дома Хасимото. Лекарства составлялись по секретным рецептам, которые передавались в семье из поколения в поколение. Временами из-за стены раздавался громкий смех.

– Опять Касукэ всех смешит, – улыбнулась о-Танэ.

Они вышли во двор. Внимание Санкити привлекла массивная вывеска «Лекарства» над входом в лавку. За лавкой находилась пристройка, выходящая окнами во двор.

– Какие уютные комнатки! Как все-таки хорошо жить по-деревенски, – сказал Санкити, оглядывая дом, двор и сад.

– Вот вы с Наоки и будете здесь жить. Делайте что хотите, читайте, валяйтесь, отдыхайте.

– После токийской жары, дорогая сестренка, здесь у вас забываешь, что лето в разгаре.

– Эти комнаты для гостей. Изредка в них останавливаются возчики. Но по большей части они стоят пустые.

Они снова вышли во двор. Санкити осмотрел курятник, тутовые деревья, за которыми в свободное время ухаживал Сёта. Наконец вышли к задней калитке.

Склон холма за домом был весь возделан – участки террасами поднимались вверх. Даже клочок земли на самом верху был тщательно обработан.

Поднявшись по каменным ступеням, брат и сестра оказались под шатром, сплетенным из виноградных лоз. Внизу журчал ручей, ветерок приносил прохладу и запах лилий. Поодаль виднелся большой амбар, освещенный ярким солнцем. О-Танэ и Санкити остановились, над головами у них на решетках дозревали груши.

– Я поднимаюсь чуть свет и так же, как сейчас мы с тобой, обхожу все хозяйство, – сказала о-Танэ, взглянув на брата. – Теперь-то я совсем здорова, а то, бывало, день-деньской не встаю с постели.

– Что с тобой, сестра? Ты больна? – встревожился Санкити.

– Да, милый. У меня неизлечимая болезнь. То схватит, а то, глядишь, и отпустит.

– Какая болезнь? – спросил брат.

О-Танэ ничего не ответила и, словно припомнив что-то, быстро пошла вперед.

– Не будем говорить о моей болезни. Пойдем, я покажу тебе огород, там все посажено моими руками. Овощи в этом году, слава богу, хорошо уродились.

Санкити последовал за сестрой вверх по склону. Вскоре они очутились у тщательно возделанных грядок, где ровными рядами росли лук и бобы. Пройдя под навесом, на котором зрели тыквы, Санкити и о-Танэ оказались на самом верху. Здесь тоже были разбиты грядки. Возле одной на корточках копошился старик крестьянин. С холма был виден сад, в его зелени весело вилась тропинка. Внизу, в долине, раскинулся городок.

– Знаешь, Санкити, – любуясь открывшимся видом, сказала о-Танэ, – за все время, что я живу в доме Хасимото, я ни разу не была в Кисо. Даже за ворота дома не выходила. Тебе это, наверно, странно, да, Санкити? Видишь ли, в город за покупками ездят подмастерья или служанка. Они хорошо справляются с поручениями, особенно Касукэ. Вот я и не выхожу никуда. Ты не удивляйся, замужняя женщина не должна покидать свой дом…

О-Танэ помолчала. Потом, чтобы переменить разговор, махнула рукой в сторону дома, видневшегося внизу. Дом был под тесовой крышей, укрепленной большими камнями от северных ветров и снегопадов. Он красиво гармонировал с окружающим горным пейзажем. Там жили родственники Наоки. Он как раз пошел их навестить.

– Мама, господин Савада пришел! – подбежала к матери запыхавшаяся о-Сэн. Все трое стали спускаться вниз.

– Помнишь, о-Сэн, как ты ждала дядю Санкити? Дня не проходило, чтобы ты не спрашивала о нем. Вот наконец он и приехал. Ты рада?

О-Сэн смутилась и только кивнула в ответ.

Вошли в гостиную. О-Танэ познакомила брата с дядей Наоки господином Савадой. Это был маленький, сухонький старичок с учтивыми манерами и любезным выражением лица. Но таким он бывал в редкие минуты душевного спокойствия. По большей же части он пребывал в мрачном, раздраженном состоянии, что было следствием тяжелого душевного недуга. Поклонившись, он церемонно поблагодарил Санкити за доброе отношение к его племяннику.

– Господин Савада – истинный знаток и любитель древней литературы, как и наш отец, – сказала о-Танэ. – Они были большие друзья, когда отец был жив. Вместе читали стихи, сочиняли танка.

– Да, да, было, все это было, – кивнул головой Савада. – Ваш высокочтимый отец всегда носил за пазухой целую кипу книг.

Санкити во все глаза смотрел на человека, который был другом его отца. Старичок, несмотря на годы и болезнь, сохранил осанку настоящего самурая. Санкити был уже в том возрасте, когда человек начинает задумываться о жизни и смерти. Он вспомнил отца, его последние дни. Перед смертью отца постигло безумие.

Хозяин дома, Тацуо, был, что говорится, в самом расцвете сил. Ровно в восемь часов утра он приходил в провизорную, примыкавшую к лавке. Здесь, рядом со столом приказчика и подмастерьев, стоял и его стол. Тацуо работал вместе со всеми до позднего вечера: проверял счета на закупки лекарственных трав, всевозможных препаратов и снадобий: мускуса, алоэ, женьшеня; посылал заказы иностранным фирмам, следил за отправкой готовых лекарств клиентам. Он сам вел бухгалтерские книги, организовывал осеннюю торговлю лекарствами вразнос и вникал даже в такую мелочь, как наличие оберточной бумаги. Нередко он включался в общую работу как простой подмастерье, засучив рукава, резал бумагу, приклеивал на пакеты ярлыки своей фирмы. Были у Тацуо и другие обязанности. Его очень уважали в округе, и соседи часто обращались к нему за советами. Политикой он не занимался, не вставал на сторону ни одной из партий. Дело, унаследованное от предков, поглощало его целиком. Таков был хозяин дома – Тацуо, энергия и трудолюбие которого удивляли и даже восхищали Санкити.

Уже третий день гостил Санкити у своей сестры. Его друг Наоки ушел навестить дядю, а Тацуо, окончив дела, отдыхал после обеда в гостиной, которую отделяла от спальни девушек легкая передвижная перегородка.

– О-Сэн, – позвала дочь о-Танэ.

О-Сэн, сидя за столиком в соседней комнате, старательно складывала из бумаги пакетики для лекарств. Услыхав голос матери, она выглянула в гостиную. Ее овальное личико озарилось улыбкой.

– Иди пить чай, о-Сэн. Отдохни от работы.

О-Сэн подбежала к матери и обняла ее. Нежная любовь, неусыпные заботы окружали девушку в родительском доме. Вошел Санкити, сел рядом с сестрой.

– Тацуо, – обратилась о-Танэ к мужу, – посмотри, как сидит Санкити, как он сложил руки: вылитый отец.

– У отца тоже были такие большие, нескладные руки? – пошутил Санкити.

– Отец всегда говорил, – улыбнулась о-Танэ, – что Санкити больше всех нас похож на него. Такой же книжник. Он считал Санкити своим духовным наследником.

– Если бы наш суровый отец был сейчас жив и увидел, какими мы выросли, не миновать бы нам хорошей взбучки! – воскликнул Санкити.

– Ну что ты говоришь, Санкити, – засмеялась о-Танэ. – У тебя такая прекрасная профессия. Ты можешь заниматься своим делом где угодно.

– Да, сейчас многие молодые люди пишут, – сказал Тацуо. Он сидел, скрестив ноги и по привычке поводя коленями. – Изящная словесность, – конечно, занятие интересное и почтенное. Плохо только, что заработка постоянного не дает.

– Не знаешь толком, что это такое: дело или развлечение, – в тон мужу заметила о-Танэ.

Санкити промолчал.

– Наш Сёта любит читать романы, – продолжала о-Танэ. – Я ему не препятствую. Пусть читает. Книги плохому не научат. Да и можно ли заставить молодежь жить, как мы, старики, живем. Но это, братец, совсем не значит, что мы уже никуда не годимся.

– Но и пользы в книгах мало, – заметил Тацуо.

О-Танэ взглянула на мужа и невесело улыбнулась.

– О-Сэн, позови брата, скажи, что чай подан, – сказала она дочери. О-Сэн пошла за Сёта в соседнюю комнату.

Санкити был всего тремя годами старше племянника. Но ростом тот уже перегнал дядю. Когда их видели вместе, то принимали за братьев.

Сёта вошел в гостиную. Тацуо, начавший что-то говорить, замолчал и строго посмотрел на сына. Сёта тоже не сказал ни слова. Недовольным, слегка высокомерным взглядом окинул комнату. В нише висела картина, писанная на шелку предком Тикуто – основателем аптекарского дела, унаследованного Тацуо. Его память благоговейно чтилась в семье. Каждый год в день поминовения усопших духу Тикуто подносили рисовую кашу с каштанами – его любимое кушанье, согласно семейному преданию. Дух предка был воплощен в иероглифах, выведенных его кистью. И казалось, он неизменно присутствовал в кругу своих потомков.

Дух, взиравший со стены на семейство, не вызывал у Сёта никаких эмоций. Молча выпив чай, он порывисто поднялся с места и поспешно покинул гостиную, где царили полумрак и унылое, неистребимое однообразие, от которого в сердце вселялась тоска и стремление вырваться на волю. Тацуо вздохнул.

– Санкити, я все собираюсь спросить тебя об одной вещи, – начал он неуверенным тоном. – Я видел у тебя серебряные часы. Откуда они?

– Вот эти? – Санкити вытащил из-за пояса часы и положил их на стол. – Это старинные часы. Посмотрите, что выгравировано на внутренней крышке.

– Видишь ли, – преодолевая неловкость, продолжал Тацуо, – когда Сёта уезжал в Токио учиться, я подарил ему золотые часы, чтобы его, упаси бог, не приняли там за голодранца. Летом он вернулся с другими часами, серебряными. Я спрашиваю: а где твои часы? Поменялся, говорит, на время с приятелем. А теперь эти самые часы я вижу у тебя за поясом.

– Это часы Содзо, – рассмеялся Санкити. – Он дал мне их поносить. Я думаю, что Сёта одолжил их у него на лето, а потом вернул.

Тацуо и о-Танэ переглянулись.

– Мне и тогда все это показалось довольно странным, – проговорил Тацуо.

– Наш Сёта, видно, научился говорить неправду, – глубоко вздохнула о-Танэ. – Вот от Санкити я никогда не слыхала ни одного слова лжи.

Но правдолюбец Санкити не видел ничего дурного в том, что золотые часы сперва превратились в серебряные, а потом и вовсе исчезли. Вполне естественная вещь в жизни молодого человека. Тацуо же был на этот счет иного мнения.

– Что с ним будет дальше? – с тревогой проговорила о-Танэ, раскуривая длинную трубку. – Мечется он. Себя никак не найдет. Не понимаю я собственного сына.

– Ты напрасно за него волнуешься, – заметил Санкити, дымя папиросой. – Я с ним много разговаривал, и у меня сложилось о нем хорошее впечатление. Правда, его суждения бывают иногда слишком смелыми. Ну, да от этого человек только интереснее.

– Это, конечно, верно, – согласился Тацуо.

– Что будет, если он не переменится? Ты ведь знаешь, Санкити, дому Хасимото нужен наследник, – сказала о-Танэ. – Отец так беспокоится. Все остальное у нас в порядке. Торговля, слава богу, идет хорошо. Лекарств продаем гораздо больше, чем раньше. Если так пойдет дальше, дом Хасимото будет богатеть и процветать. Одно нас с отцом тревожит – Сёта. – И, понизив голос, она прибавила: – Говорят, у него появилась девушка.

– Это естественно, – оправдывая племянника, возразил Санкити.

– Ты не дослушал до конца, а уже защищаешь его, – рассердилась о-Танэ. – Молодые не всегда бывают правы.

– А эта девушка здешняя? – спросил Санкити.

– Здешняя, – ответила о-Танэ. – Это-то и плохо.

О-Сэн скучала. Она то вставала из-за стола, то опять садилась, прислушиваясь к беседе родителей с дядей. Молча улыбалась.

– Ты понимаешь, о-Сэн, о чем мы говорим? – участливо спросила о-Танэ.

– Понимаю.

– Ну и отлично, – улыбнулся Тацуо.

– О-Сэн бывает трудно следить за разговором. Но зато сердце у нее золотое, – сказала о-Танэ брату.

– О-Сэн милая девушка, – ласково взглянул на нее Санкити.

– Прямо не верится, что стала взрослой. Так жаль ее. Придется купить ей домик, выделить имущество. И она будет жить себе, ни в чем не нуждаясь. Ведь это в конце концов самое главное.

– Зачем же сразу отделять о-Сэн? Надо сперва подыскать ей жениха.

– Ах, дядя! Что это вы говорите! – закраснелась о-Сэн и, смеясь, выбежала из гостиной.

Вошла о-Хару и сказала, что ванна готова. Тацуо пошел первый смыть с себя заботы и усталость нескольких дней.

– О-Сэн, пойдем делать прическу, – позвала о-Танэ дочь и, захватив зеркало и набор гребней, аккуратно уложенных в ящичек, пригласила в соседнюю комнату парикмахершу, дожидавшуюся в столовой.

– Извини, Санкити, – сказала она брату, усаживаясь перед зеркалом. – Может, ты пойдешь посмотреть мой цветник? Сейчас так хороши хризантемы.

Санкити вышел во двор. Между двух больших камней начиналась тропинка и вилась дальше по саду. Санкити стал по ней прохаживаться, время от времени поглядывая на дом. Внимание его привлекла парикмахерша, энергично размахивавшая руками. Он стал с удивлением наблюдать за ней. О-Танэ заметила удивление брата и рассмеялась.

– О, эта женщина руками может рассказать все, – сказала она Санкити, подошедшему к окну. – Она только что говорила мне про наших гостей из Токио.

О-Танэ жила, запершись в четырех стенах, но благодаря глухонемой парикмахерше знала все местные новости. Парикмахерша замечала то, что другим никогда бы не заметить, и делилась всем виденным с о-Танэ. Вот и сейчас, выставив вперед указательный палец с мизинцем и поднеся рога ко лбу, она рассказывала ей что-то, по всей вероятности, очень интересное и беззвучно смеялась.

Солнце клонилось к закату. Тацуо и Санкити, захватив с собой пепельницу, вышли на веранду, где было прохладнее. Попыхивая папиросами, они вели неторопливый разговор о всякой всячине. Из дому вышел старший приказчик и подсел к ним. О-Сэн и о-Хару вынесли из кухни столики. Пришла о-Танэ.

– Посиди с нами, – обратилась она к Касукэ, ставя перед ним столик. – Сегодня хозяин решил отдохнуть, побыть с гостем. Правда, никакой особенной закуски к вину не будет, разве что свежая рыба.

Касукэ привычно склонил свою лысую голову.

– С удовольствием исполню обязанности виночерпия, – ответил он, садясь за столик. Он был в переднике, вся его поза выражала скромность и смирение. И все-таки сразу чувствовалось, что в его жилах течет кровь самурая. Он взял бутылку и большими смуглыми руками разлил вино.

Разговор сам собою перешел на молодого хозяина. О-Танэ то и дело приходилось отлучаться на кухню, где готовился ужин. Но она тут же возвращалась: будущее сына очень беспокоило ее.

– А может, просто женить его на этой девушке? – спросил Санкити, которого жизнь в столице освободила от предрассудков.

– Ну нет, этому не бывать, – резко возразила брату о-Танэ. – Ты, Санкити, не понимаешь в наших делах ничего, а лезешь со своими советами.

– Э-э, видите ли, – начал Касукэ, глядя на Санкити покрасневшими от вина глазами. – Дело в том, что эта девушка из плохой семьи. Может, я и ошибаюсь, но, кажется, ее родители тайком подбивают молодых людей на этот брак.

По лицу о-Танэ пробежала какая-то тень, но она ничего не сказала.

– И вообще это люди не нашего круга, – продолжал Касукэ. – Дому Хасимото нужна другая невестка.

Вечерело.

Тень от сопки легла на крышу дома, затушевала часть двора и стену белого амбара, возвышавшегося на склоне, дотянулась до каменной ограды с навесной решеткой, на которой цвели тыквы горлянки. Выше, за оградой, маслянисто чернел участок невозделанной земли, где в давние времена предки Хасимото обучались артиллерийскому искусству.

Окончив работу на огороде, по ближнему склону спускался с мотыгой на плече старик крестьянин. Долину наполнил звон монастырского колокола, возвещавшего время вечерней трапезы.

Тацуо сидел на веранде и любовался садом. Он налил вина гостю и приказчику Касукэ, за его верную службу, и себе для бодрости.

– Где бы найти невесту для молодого хозяина, – вздохнул Касукэ, принимая из рук Тацуо чашку с вином и ставя ее на стол. – Чтобы из хорошей семьи была. Тогда и тужить не о чем. От этого зависит будущее благополучие дома Хасимото.

– Нет такой невесты, – сокрушенно проговорила о-Танэ.

– Во всей округе не найти невесты? Да этого не может быть, – рассмеялся Тацуо.

О-Танэ стала перебирать по пальцам всех девушек на выданье. Их оказалось много, но все были недостаточно хороши для ее сына.

– Пожалуй, самая подходящая невеста в Иида, – сказала она, взглянув на Касукэ. – Прошу тебя, разузнай о ней поподробнее.

– Хорошо. Узнаю все, что возможно, – ответил Касукэ.

– А что там за девушка? – поинтересовался Санкити.

– Да как сказать. Ничего определенного мы пока не знаем, – уклончиво ответил Тацуо.

– Ее рекомендовали очень уважаемые люди, – пояснила о-Танэ. – Осенью Касукэ поедет торговать вразнос, заодно и разузнает об этой семье. Пойми, Санкити, выбор невесты – очень важное дело.

Эти люди думали прежде всего о благополучии дома, а уж потом о счастье детей.

На веранду никем не замеченная вышла о-Сэн. Села тихонько подле матери и стала слушать разговор. Когда о-Танэ спохватилась, дочери уже не было. О-Танэ заглянула в соседнюю комнату.

– Что с тобой, доченька?

О-Сэн молчала.

– Ну, о чем это ты загрустила? Когда о невесте говорят, нельзя грустить, – ласково говорила мать дочери.

– Что случилось, о-Сэн? – крикнул с веранды Санкити.

– О-Сэн очень впечатлительна. Чуть что – сразу в слезы, – ответила, обернувшись, о-Танэ.

Санкити ушел в свою комнату, сказав, что у него кружится голова. Следом поднялся Касукэ, пошел принимать ванну. В гостиной остались Тацуо и о-Танэ. Сёта еще не возвращался из города.

– Ты заметил, что Сёта с Санкити дружит, – сказала о-Танэ, взглянув на мужа. – Делится с ним всем.

– Да, это верно. Что ж, они и по годам подходят друг другу.

– Не знаю, как на твой взгляд, но мне кажется, Санкити хорошо влияет на Сёта.

– Пожалуй.

О-Танэ подошла к лампе и, откинув рукав, обнажила почти до плеча худую, бледную руку, покрытую красными пятнами.

– Знаешь, как чешется. Погляди!

– Ну, нельзя так сильно нервничать.

– Нервничать! Я просто умираю от беспокойства за Сёта.

Тацуо радовался приезду Санкити. У него не было родных, и к братьям жены он относился как к своим собственным. С приездом Санкити в доме появился человек, с которым обо всем можно было поговорить. Но чем больше они говорили, тем сильнее тревожился Тацуо за судьбу сына.

Тацуо вспоминал свою молодость. Он уже давно не возвращался мыслями к прошлому. И вот теперь, думая о сыне, он вспоминал себя. Отец умер, когда Тацуо был еще совсем молод. Дела вели три приказчика, такие как Ка-сукэ. Их тогда называли рецептарами. Дом благодаря их стараниям процветал. Сам Тацуо не вмешивался ни во что. Обуреваемый честолюбивыми мечтами, он покинул родные места и поселился в Токио. И все-таки жизнь заставила его вернуться. Он приехал назад в затерянный в горах городишко с молодой женой и постаревшей матерью. Но сколько он пережил, прежде чем переступил порог отчего дома! Испытал он и большую любовь, и горечь разочарования. Прошел сквозь все соблазны большого города. И понял, что нет ничего на свете прочнее дела, созданного стараниями отцов и дедов. Дом предков был надежным убежищем от житейских бурь и невзгод. Получив от управляющего ключи, Тацуо принялся хозяйничать. А хозяином он оказался дельным, способным. И тогда-то впервые почувствовал он благоговейный трепет перед мудростью предков. «Сёта напоминает мне мою молодость, – думал Тацуо. – Но он еще более безрассуден. И это его безрассудство может стоить нам слишком дорого». Мысль о том, что сын совсем вышел из повиновения, не давала ему покоя. Расстроенный, он в этот вечер ушел к себе раньше обычного.

Когда весь дом заснул, о-Танэ с фонарем в руке тихонько вошла в комнату гостей. Санкити и Наоки крепко спали. Постель Сёта была пустой. О-Танэ вышла во двор, приблизилась к воротам, но запирать их не стала. Оставила незапертой и входную дверь, ведь любимого сына еще не было дома.

2

И в этом городке, раскинувшемся в зеленой долине, которую со всех сторон обступали поросшие густыми лесами горы, выпадали дни, когда лето давало о себе знать.

Целые дни проводил Санкити за письменным столом, воссоздавая на бумаге свои замыслы. О-Танэ делала все, чтобы разнообразить жизнь брата, погруженного в работу. Освободившись от домашних дел, она показывала ему старинную керамику, покрытые лаком безделушки и другие интересные вещицы, которые передавались в семье от поколения к поколению.

Как-то, взяв большой ключ, она повела Санкити к амбару. Загремел замок, медленно отворилась массивная дверь, и о-Танэ ввела брата внутрь. Поднялись на второй этаж. Помещение удивило Санкити своими размерами. Ставни одного окна были открыты, яркие лучи солнца освещали поставленные один на другой ящики с книгами и ветхую домашнюю рухлядь. О-Танэ отворила ставни на других окнах.

– В этом сундуке лежало приданое бабушки, а вот в том – мое, – сказала о-Танэ. Заметив, как загорелись глаза Санкити при виде книг, она вышла, предоставив ему рыться в ящиках.

Санкити стоял перед ящиками, внимательно их разглядывая. Вспомнил он, как однажды летом, когда еще был цел старый дом, он приехал туда и занялся отцовской библиотекой. Книг у отца было гораздо больше, чем у Хасимото. Там он нашел тогда труды дорогих его сердцу Мотоори[1] и его последователей, книги, посвященные «Манъёсю»[2] и «Кодзики»[3], книги по истории Японии и Китая, томики японской поэзии.

Санкити стал рыться в ящиках. Тут были труды по военному искусству, книги сутр, неизвестно как попавший сюда Ветхий Завет на древнекитайском языке. В большой открытой корзине, стоявшей под окном, Санкити нашел кипу брошенных в беспорядке толстых тетрадей; иероглифы на обложках были выведены рукой Тацуо. Санкити раскрыл первую тетрадь. Это были дневники его зятя.

Записи относились к тому времени, когда семья жила в Токио. Санкити прочитал несколько страниц, и давно забытые картины детства ожили перед ним. В доме сестры часто собирались гости. Пили вино, беседовали. Чаще других заглядывал отец его друга Наоки. Он любил петь, его любимой песней была «Наканори из Кисо». Тацуо подпевал ему. Красивый, чистый и гибкий был тогда у Тацуо голос. Сколько песен было спето друзьями вместе! Тацуо не описывал в подробностях события тех лет, зато его дневник подкупал своей искренностью, от его страниц веяло ароматом прошлого.

В амбаре было тихо.

Сквозь знойное марево полуденной жары трава в саду за окнами казалась опаленной огнем. Облокотившись на подоконник, Санкити думал о том, кто мог разворошить до него эту корзину. Конечно, Сёта. Он, верно, не раз забирался сюда и тетрадь за тетрадью читал отцовский дневник. Ему открывалась далекая жизнь, полная поисков, падений, счастья, невзгод.

Санкити затворил за собой тяжелую дверь и по каменным ступеням спустился вниз. Решетка, оплетенная виноградом, и крышка колодца отбрасывали на плиты двора густую тень. С высокой, увитой плющом каменной ограды, которая тянулась за амбаром, падали прозрачные, чистые капли воды.

В этот затененный уголок о-Сэн принесла таз и стала стирать. О-Хару носила из колодца воду. Служанка на первый взгляд казалась хмурой, неразговорчивой. На молодого приказчика и подмастерьев она смотрела сурово и свысока. Они должны были помнить, что она не простая служанка. Но, оставаясь в обществе своей госпожи, она преображалась. И было нетрудно заметить, что в ее жилах течет горячая кровь.

Перебросившись с о-Сэн двумя-тремя словами, Санкити остановился у колодца. Подошел Сёта. Руки у него были в земле, значит, опять копался в огороде. Увидев о-Хару, он попросил ее полить ему на руки. Щеки у девушки зарделись. Стоящая рядом о-Сэн смотрела на молодых людей безучастным взглядом.

Сёта вымыл руки. Весело переговариваясь, дядя и племянник пошли к дому.

Их обогнала о-Хару с ведром в руке. Проковылял мимо старик крестьянин, почтительно взглянув на молодого хозяина. Его взгляд, казалось, говорил: «Господин, вы не должны поддаваться влечениям молодости. Столько людей зависит от вас. Они надеются, что вы своим умением и прилежанием умножите благосостояние дома, и чада и домочадцы будут счастливы и спокойны за свою судьбу, а среди них и бедный старик, всю жизнь работавший не покладая рук».

Сёта преисполнялся важности, когда видел, с каким почтением к нему относятся. Вместе с тем он чувствовал раздражение. «Почему я не могу все бросить и уехать, как другие? – думал Сёта. – Все смотрят на меня так, точно ждут от меня чего-то, как будто я каждому чем-то обязан». Ему было тягостно в родном доме, где десятки глаз следили за каждым его шагом.

Дом Хасимото был построен как все деревенские дома. Сквозь заднюю дверь Сёта и Санкити попали в узкий внутренний дворик, оттуда в палисадник перед окнами лавки. Там они встретили дядю Наоки.

– Господин Савада тоже работает у нас, заготавливает оберточную бумагу, – сказал Сёта, обращаясь к Санкити.

Тщедушный старик посмотрел на Сёта так, точно и он хотел сказать: «Господин Сёта, не забывай, твои бабка и мать принадлежат старинной родовитой семье. Твой отец в молодости увлекался науками, и торговля совсем было захирела. Ты должен, не теряя времени, вооружиться счетами и навести в доме порядок. На тебе большая ответственность».

Видя вокруг себя такие взгляды, Сёта был готов бежать из дому куда глаза глядят.

Войдя в комнату, Санкити широко раздвинул сёдзи, чтобы видеть синевшие вдали горы. Сёта принес столик, поставил его посреди комнаты. Дядя с племянником сели и завели разговор.

Разговаривая с дядей, Сёта, как много раз прежде, почувствовал, что завидует ему. Завидует его положению вечного студента. Санкити приехал к ним в гости, он делает, что ему захочется; думает о том, о чем приятно думать. А он, Сёта, должен был бросить занятия в университете и приехать в эту глушь. Должен был отказаться от своих мечтаний. Его отец когда-то потерпел неудачу в науках. Само собой разумелось, что и молодому хозяину наука не нужна.

«Как можно одному жить в большом городе?» – это был самый веский довод родных. «Пропади пропадом этот дом, эта проклятая аптека», – все чаще думал Сёта.

В долине шумела бурная Кисогава. Но шум бегущей воды уже давно не трогал Сёта. Густые леса, набегавшие на городишко, вызывали у него тоску. Неужели он должен похоронить себя здесь? От этой мысли Сёта становилось жутко.

В комнату вошла о-Танэ.

– А я приготовила вам чай нэбу. Он такой душистый, – ласково улыбнулась она.

Чай нэбу составлялся из особых сортов листьев. В детстве Санкити очень любил его.

– Ну как, Санкити, нашел что-нибудь интересное в кладовой? – спросила о-Танэ.

– Да… Кое-что там есть, – неохотно отвечал Санкити.

О-Танэ почувствовала себя лишней и ушла.

Молодые люди заговорили о девушках. Санкити рассказал Сёта, что слышал о его сердечных делах от сестры. Ему хотелось, чтобы Сёта был откровенен с ним. Но Сёта обмолвился только, что очень жалеет девушку, о которой идет речь. А в глубине его души поднялось возмущение: как смеют они топтать его любовь?

Воцарилось молчание.

– У нас в городе молодежь разная, – проговорил наконец Сёта. – Одни целыми днями сидят дома, занимаясь только своими делами. Другие находят время и на развлечения. Вот среди них у меня есть приятели.

Отпивая ароматный чай и дымя папиросами, дядя и племянник вели неторопливый разговор. Сёта очень хотел заниматься каким-нибудь практическим делом. Живя в Токио, он изучал технику изготовления лаков, учился живописи, много читал. Этот юноша был наделен от природы жаждой знаний: он любил литературу и следил за всеми новыми книгами.

Санкити принес с собой рукопись. Сёта, разложив ее перед собой на столе, приятным, сильным голосом, напоминавшим голос отца, прочел несколько страниц вслух.

Как-то во время каникул, когда Сёта еще учился в Токио, он поехал к Санкити в Сэндай. Эта поездка навсегда осталась у него в памяти. Дядя снимал в Сэндае дешевую комнатушку на втором этаже захудалой гостиницы. Они часто ходили вдвоем к друзьям. Однажды ездили даже в Мацусима. В Сэндае Санкити закончил работу над одной из своих книг. Дядя и племянник долгими зимними вечерами читали рукопись вслух при тусклом свете гостиничной лампы. Обо всем этом вспоминал сейчас Сёта.

– Да, – сказал Санкити, – это было ночью под Рождество. Меня пригласили на праздник в Иванума. Там я и увидел первый раз, как празднуют Рождество в деревне, угощался рисовой кашей с овощами. Ночевал я у старосты христианской общины. Он был владельцем магазина. Утром я пошел прогуляться к реке. И дневным поездом вернулся в Сэндай. Захожу к себе в комнату, а ты уже меня ждешь…

– А помнишь, мы сидели в твоей комнате и слушали, как шумит море? – сказал Сёта.

– Да, хорошо было в Сэндае. Кругом виноградники, грушевые сады. У друзей можно было достать любую книгу… Когда я приехал туда, у меня было такое чувство, точно кончилась ночь и занялось ясное утро… До Сэндая я жил как среди мертвецов. – И, глубоко вздохнув, Санкити добавил: – Я даже удивляюсь сейчас, как у меня хватило сил все это вынести.

Сёта внимательно слушал дядю.

– Там я почувствовал себя обновленным, – продолжал Санкити. – Столько родилось замыслов, захотелось писать.

– А у нас есть твоя книга, которую ты написал в Сэндае.

– Послушай, Сёта, и у тебя, и у меня все впереди, – сказал Санкити, уловив в тоне юноши грустную нотку. – Я ведь тоже еще молод. Надо начинать жить заново.

В комнату вошел Наоки с большим букетом полевых цветов. Вид у него был немного усталый.

– Ты откуда, Наоки? – спросил Санкити.

– Я гулял по берегу реки, далеко забрался, – ответил тот.

Сёта принес стоявшую в нише вазу и поставил в нее цветы.

– Ни-сан, – обратился Наоки к Санкити, – моя сестра Ямаваки приглашает вас в гости. Но говорят, что вы не любите выходить из дому.

Санкити ничего не ответил, ему не хотелось ни с кем знакомиться в этом городе.

Откуда-то снизу, из долины, послышались звуки колокольчиков.

– Это процессия молящихся, – оживился Сёта.

Люди, поднимавшиеся в гору, предвкушая конец пути и близкий отдых, прибавили шагу, и колокольчики, привязанные к поясам, зазвенели еще сильнее. Сёта вышел на веранду.

Был праздник. В доме Хасимото в этот день не работали. Ворота и вывеска были украшены черными опахалами, которыми обычно гасят огонь, и гирляндами красных и белых цветов. Наоки ушел праздновать к своим многочисленным родственникам. Ушел и Сёта. Приказчики и работники, надев новые кимоно, тоже разбрелись кто куда. Улица кипела весельем, а в доме было тихо и сонно.

О-Танэ заглянула в комнату Санкити.

– У тебя нет с собой хаори? – спросила она у брата, увидев, что тот одет, как в будний день. – Я возьму для тебя у Сёта праздничное монцуки. Сегодня мимо нашего дома понесут паланкин из храма. Мы все выйдем смотреть.

– Как-то неловко выходить на улицу в праздник в чужой одежде.

– Что же тут неловкого? Ты ведь не у себя дома. Приехал в гости, ничего лишнего с собой не взял.

– Мне все равно, в чем выходить, но если ты считаешь, что так будет лучше, то я надену монцуки.

О-Танэ пошла к двери, но Санкити остановил ее.

– Что-то со мной творится, сестра. Сны странные снятся. Если у тебя есть шафран, завари для меня немного.

– Конечно, есть; что другое, а это найдется. Сейчас принесу. Когда матушка была жива, она иногда поила меня шафраном. Это питье для женщин, не для мужчин. Но и мужчинам бывает полезно его попить, – говорила она.

– И у мужчин иногда кровь начинает играть, верно?

О-Танэ ушла и скоро вернулась, неся в руках мешочек с лекарственной травой, чашку воды и монцуки, на котором был вышит герб торгового дома Хасимото. Положив красные лепестки шафрана в чашку с водой, она протянула ее Санкити.

– Расскажи, какие ты видишь сны? – попросила о-Танэ.

– Очень плохие, – ответил Санкити. – Один мой приятель рассказывал, что видит во сне красивые пейзажи. А мне все больше женщины снятся.

– Фи, глупости какие, – поморщилась о-Танэ.

– Что же делать, сестра?.. Поэтому я и попросил шафран.

– И ты видишь какую-нибудь знакомую девушку?

– В том-то и дело, что нет. Вижу я ее босиком. Бежит она за мной, а я от нее. Из сил выбиваюсь. Заскочил в какой-то сад, а деревья там часто-часто посажены. Я между деревьями и застрял. Стараюсь вырваться и не могу. А она вот-вот настигнет меня. К счастью, на этом месте я проснулся… Весь в поту.

– Ничего другого, конечно, вашему брату и не может присниться, – рассмеялась о-Танэ.

В комнату вбежала о-Сэн.

– Паланкин несут… Уже совсем близко, – крикнула она.

Женщины вышли за ворота. Весь городок был виден отсюда как на ладони. Голубая змейка Кисогавы делила его на две части. Санкити надел монцуки Сёта, несколько длинноватое, и вместе с Тацуо спустился вниз, к шоссе.

Когда процессия прошла мимо дома, о-Танэ позволила дочери со служанкой пойти посмотреть на гулянье, а сама вернулась в дом.

У входа в лавку стоял подручный Косаку. Прислонившись к косяку двери, он что-то тихо наигрывал на сякухати. Но и он скоро ушел. Во всем доме осталась одна о-Танэ. Тишина стояла как в монастыре. О-Танэ пошла в столовую, села у очага и стала ждать возвращения домочадцев.

На праздник съезжалась молодежь не только из соседних, но и из дальних деревень. Городок жужжал, как потревоженный улей. Но и в этот день всеобщего веселья о-Танэ почитала своим долгом оставаться дома и охранять семейный очаг.

О-Танэ сидела в столовой и вспоминала своего отца. Она часто вспоминала его. Когда-то дом Коидзуми Тадахиро находился в десяти ри от дома Хасимото. В другом конце долины. Там прошли детские годы о-Танэ. Ее отец был грузный человек, всегда носивший отутюженные таби. Он целые дни просиживал за письменным столом у себя в библиотеке, в которой росли пионы – его любимые цветы. Когда у него уставала спина, он звал о-Танэ и просил ее помассировать ему плечи. Тадахиро учил дочь каллиграфии, воспитывал в ней прилежание, бережливость, трудолюбие, любовь к ближнему. Внушал, что целомудрие украшает женщину; объяснял, в чем состоит ее долг.

И вот женщина, имевшая такого отца, сама стала матерью. У них с Тацуо есть сын, любимый сын Сёта. Но разве он слушает советы и внушения отца с матерью? С грустью и тревогой думала о сыне о-Танэ…

Во двор вбежал, напевая, мальчишка, возбужденный, с сияющими глазами, жестами и голосом подражая носильщикам паланкина. Схватил ковш и жадно выпил холодной воды. Вскоре вернулся Санкити. О-Танэ наготовила к празднику много вкусных вещей и теперь всех угощала. В столовую влетел Сёта, едва переводя дух.

– Мама, дай что-нибудь попить. Совсем горло пересохло. Только что разобрали паланкин. И феникса уже сняли. Вот когда начнется настоящее веселье. Ну, и погуляю я сегодня!

– Ты бы хоть поел немного, Сёта, – проговорила о-Танэ.

– Ну как, дядя, посмотрел? – повернулся Сёта к Санкити. – Понравился тебе деревенский праздник? Нрав у нашего бога грубый. Поэтому и несут его в таком паланкине. Потом в храмовой роще разнесут паланкин в щепки. А на следующий год строят новый, попроще, даже дерево не красят. Вот какие дела. А смотреть на эту забаву и бородатые дядьки выходят, завязав лицо полотенцем.

Напившись, Сёта снова исчез.

Опять пробежал мимо с веселой песенкой служка с косынкой на шее. Увидев его, Санкити почувствовал, что не усидеть ему сегодня дома возле сестры.

Совсем стемнело. Городок словно утонул в море веселья. Ярко светились в темноте бумажные фонарики, толпы мужчин и женщин сплошным потоком двигались по узким улицам. Слышался треск, удары – это разбивали паланкин. Парни галдели, каждый старался перекричать другого. По берегу реки прохаживались девушки, они громко пели, взявшись за руки, чтобы не потерять в толпе друг друга. Те, что похрабрее, заговаривали с незнакомыми парнями.

В толпе сновали торговцы всевозможной снедью, надеясь в этот вечер вытянуть как можно больше у подвыпивших гуляк.

Наглядевшись на празднество, Санкити присоединился к процессии, несшей остатки паланкина. Он тоже взялся было за деревянные ручки и что-то приговаривал и кричал вместе со всеми. Но идти босиком было неудобно, тем более что приходилось спешить, чтобы поспевать за идущими впереди. Через несколько минут пот лил с Санкити градом. Он отстал от процессии и вернулся домой. Вымыв ноги, он в изнеможении опустился на циновку.

– Это ты, Санкити? – спросила о-Танэ, входя в гостиную и обмахиваясь веером. – Я тоже, пожалуй, прилягу. Давно мы с тобой не говорили вдвоем.

О-Танэ стала перебирать родных, живущих в Токио. Жаль, что у Минору плохо идут дела, а от Морихико что-то долго нет писем. Как здоровье Содзо? Санкити слушал сестру молча. И наконец, как всегда, о-Танэ заговорила о сыне.

– Он ведь совсем еще мальчик, – сокрушалась она. – Того и гляди, выкинет какую-нибудь глупость. А вдруг там родится ребенок? – Ей казалось, что эта процессия, стук барабанов, смех, эти огни, шум, веселье завлекут ее бесценное чадо в сети разврата.

«С кем он теперь? Куда пошел? Разумные доводы матери бессильны перед сладостным шепотом женщины», – думала о-Танэ.

– Я говорила ему, что и отец его не раз попадал в беду из-за женщин… Он должен помнить об этом. Чтобы добрые люди не показывали на него пальцем.

Санкити все молчал.

– Ты знаешь, какой хороший человек Тацуо. Какой он добрый, мягкий. Все свободное время проводит за книгами. Его так уважают соседи. А вот родительские обязанности он выполняет плохо. Да и что он может сказать сыну, когда сам в молодости так беспутно вел себя. Теперь-то он совсем другой стал. Работает не покладая рук. Не будь он таким легкомысленным в прошлом, и сын бы у него был другой.

О-Танэ замолчала. Ей было стыдно даже перед родным братом осуждать своего мужа. Ведь отец учил ее никогда не открывать душу другому человеку.

– Видно, в роду Хасимото это наследственная болезнь, – шепотом проговорила о-Танэ. Больше о своем муже она не сказала ни слова.

«Бум, бум…» – стучали внизу в долине по паланкину. Шум не утихал до поздней ночи. Казалось, гудела сама земля.

Наоки прогостил у Хасимото месяц. Он любил ботанику и целыми днями бродил по горам, собирая цветы и травы, которые росли только здесь. Он составил превосходный гербарий.

– Это мой подарок Токио, – сказал он, уезжая из Кисо. Санкити остался у сестры дописывать книгу.

На другой день после отъезда Наоки был праздник поминовения усопших.

В доме Хасимото поклонялись алтарю предков, придерживаясь синтоистского, а не буддийского ритуала, о-Танэ отмечала в этот день вторую годовщину смерти матери. С годами она придавала все больше значения обряду поминовения.

И вот случилось невероятное: о-Танэ вышла за ворота дома и вместе с Санкити отправилась на кладбище. О-Сэн осталась дома стряпать. Обед сегодня полагался постный, из овощей. Она села в кухне за стол и стала чистить тыкву, только что принесенную с огорода, стараясь все делать так, как сказала мать.

Тут же, на кухне, суетилась о-Хару.

– Как тебе идет эта прическа, – сказала о-Сэн, взглянув на служанку.

– Тебе нравится? – обрадовалась девушка. – И у тебя волосы лежат очень красиво.

О-Сэн улыбнулась. Она уже очистила тыкву. Теперь надо было нарезать ее кусочками. Девушка вздохнула. Она не знала, какой величины должны быть куски. Отрезала тоненькую дольку, повертела в руках, потом отрезала другую – потолще. Что теперь делать? Руки у о-Сэн задрожали, на глаза навернулись слезы.

О-Хару не замечала мучений о-Сэн. Она была занята своим. Легко и беззаботно было у нее на душе. Весело работать в новом кимоно и новом переднике. Весело думать, что вечер сегодня свободный, можно пойти к тете, поболтать о том о сем.

О-Танэ вернулась с кладбища. Войдя в кухню, она увидела полные слез глаза дочери и порезанный палец. Кровь капала на тыкву.

– Сердце мое так и чувствовало, что в доме что-то неладно! – всплеснула руками о-Танэ. – Девочка ты моя! Я все сейчас сама сделаю. Ах, это я во всем виновата. Я должна была хорошенько тебе объяснить.

О-Сэн растерянно смотрела на мать.

– Вытри палец концом рукава, – волновалась мать. – Я очень хотела, чтобы ты сегодня повеселилась. Ты такая красивая сегодня, так хорошо причесана. А тут, на тебе – порезала палец. Вот беда-то! – В кухню вошел Санкити. – О-Сэн совсем как дитя малое. Глаз да глаз за ней нужен, – обратилась она к нему. – Ты послушай, что недавно было. Пришли как-то к Сёта товарищи. Стали играть в карты. Ямасэ – приятель Сёта – пригласил и о-Сэн поиграть с ними. О-Сэн обрадовалась, подбежала к ним, села рядом с Ямасэ да и обопрись рукой на его колени. Не понимает еще, что с чужими мужчинами нельзя себя вести как с братом…

Стемнело. Прислугу и работников отпустили посмотреть на пляску бон-одори. На черном небе сияли мириады звезд. Легкий ветерок обдувал лица людей, идущих к храму.

O-Хару, которой хозяйка позволила навестить тетю, выбежала из дому. Людской поток подхватил ее, и скоро она очутилась перед храмом, где юноши и девушки, взявшись за руки, водили хоровод и пели песни. Играла веселая музыка. Были здесь и девушки с фабрики из соседнего городка.

Возле о-Хару толкались парни, их лица были скрыты полотенцами. Девушка испугалась. Кто-то вдруг взял ее за руку. Она обернулась. Это был молодой хозяин. Они вместе с трудом выбрались из праздничной толпы.

Наступил сентябрь. Санкити закончил свою работу и стал собираться домой. В последние дни перед его отъездом Хасимото неожиданно получил письмо от бывшего соседа семьи Коидзуми, носившего ту же фамилию. Несколько лет назад тот усыновил второго брата о-Танэ – Морихико. Его дом был в нескольких ри от родного пепелища о-Танэ и ее братьев. Коидзуми писал: «Санкити скоро, наверное, поедет в Токио. Так ко мне ему заезжать не надо. Это будет удобнее и ему и мне».

– Ну и старик, – рассмеялся Тацуо, показывая письмо Санкити. – «Удобнее и ему, и мне». Ну до чего же скуп! А ты посмотри только, на какой бумаге он пишет, посмотри на конверт!

День расставания приближался. Санкити не знал ни минуты покоя. То и дело заглядывал кто-нибудь из соседей проститься. О-Танэ звала в столовую угостить его чем-нибудь особенно вкусным. Да и вещи надо было укладывать.

Накануне отъезда вся семья вместе с Тацуо собралась в гостиной.

– Кто знает, когда ты еще приедешь к нам? – вздохнул Тацуо.

Сели за столики. Санкити стал читать главы из написанной за лето книги. Все слушали почтительно, не отрывая от него глаз, и Санкити был очень растроган.

– Я каждый день буду вспоминать вас, – повторял он.

Потом пошли в столовую.

– Я все думала, что бы такое дать тебе с собой. И придумала, – сказала о-Танэ, подводя брата к столу. – Смотри, какой большой улей. Я, о-Сэн и о-Хару только что кончили выбирать из него пчел.

На столе лежал большой, в пять слоев, пчелиный улей. Дикие пчелы мельче домашних. И в здешних местах их мед считается лакомством. Санкити, когда был маленький, любил, увязавшись за взрослыми, бродить по лесу и искать ульи.

– Мама! Фотограф пришел! – крикнул из сада Сёта.

– Уже фотограф? А у нас столько еще дел! О-Сэн, иди скорее переодеваться. И ты, о-Хару.

– Касукэ! Иди к нам. Будем фотографироваться, – заглянул в лавку Тацуо.

Фотографироваться решили в саду, в который выходила гостиная. Собрался весь дом. Тацуо встал под большим раскидистым деревом, которое, как считалось, посадил его далекий предок.

– Женщинам лучше выйти вперед, – сказал Тацуо.

О-Танэ, о-Хару и о-Сэн сели в первом ряду.

– Дядя, – сказал Сёта, – вы наш гость, и ваше место вот здесь, в самом центре.

Но Санкити встал с краю, у большого камня, вокруг которого цвели хризантемы.

С гор спустилось белое облачко и повисло над головами собравшихся. Но когда все наконец приготовились, облачко растаяло, и с неба опять брызнули ослепительные лучи. Фотографировать было нельзя. Касукэ посмотрел на небо и вдруг сорвался с места, как будто вспомнил о чем-то.

– Касукэ, куда это ты? – удивилась о-Танэ. – Стой на месте. Видишь большое облако? Оно вот-вот будет над нами. И надо не упустить момент.

– А я никуда и не ухожу, – ответил старший приказчик.

Обойдя всех, он встал рядом с хозяином, где тень была особенно густой.

Наконец долгожданное облако заслонило солнце. Щелкнул затвор, и фотоаппарат запечатлел всех членов дома Хасимото: и самого хозяина, и подручного Косаку, и сына Касукэ – Ититаро.

В день отъезда вся семья с самого утра снова собралась в гостиной. Пришли проститься с Санкити и Касукэ с сыном. Санкити был уже одет по-городскому, в светлый, легкий костюм. Из гостиной все пошли в сад полюбоваться зацветавшими осенними пионами.

Из этого глухого уголка Санкити увозил рукопись новой книги. Она лежала на дне чемодана вместе с подарками Тацуо и о-Танэ… На страницах книги Санкити запечатлел события, чувства и мысли, которыми была полна его юность. Воспоминания прошлого больше не томили его. На душе было легко. Память освободилась для новых впечатлений.

– Хорошо, что ты навестил нас. Это ведь кажется только, что можно в любую минуту собраться и приехать. Редко удается в жизни делать что хочешь, – сказала о-Танэ, глядя печальными глазами на брата.

– Справедливые слова, – заметил Касукэ. – Сколько раз, Санкити-сан, вы были в наших краях с тех пор, как совсем отсюда уехали?

– Сколько? Первый раз, когда умерла бабушка. Это было очень давно. Потом приезжал хоронить маму… Ну вот и сейчас.

– Всего три раза за столько лет! – воскликнула о-Танэ. – Санкити уехал из отцовского дома, когда ему еще и восьми не было.

– Если бы старый дом был цел, он бы чаще навещал нас, – улыбнулся Тацуо.

С улицы донесся голос кучера. Повозка была заказана еще накануне вечером.

– Пора идти, – сказал Сёта. Взяв чемоданы, он направился к выходу.

– Я уж с тобой здесь прощусь, Санкити. Не сердись, – подошла к брату о-Танэ. – Большой привет передавай Минору. И будь здоров, дорогой.

Попрощавшись с о-Сэн и о-Хару, Санкити следом за Сёта вышел из дому.

– Я провожу тебя немного, – предложил Тацуо. Все трое спустились по каменным ступеням.

На дороге, у самого подножья сопки, уже стояла повозка с пассажирами, на которой Санкити предстояло добраться до ближайшей почтовой станции на перевале. Те, кто ехал дальше, должны были пересесть там в другой экипаж.

– Мы с Наоки добирались сюда от Куцугакэ пешком, – уже сидя в повозке говорил Санкити. – Ну и досталось же нам от слепней.

– Слепни, москиты… Они тучами вьются над дорогами, которые ведут в Кисо. Наверное, потому, что у нас лошадей много, – сказал стоявший рядом с повозкой Сёта.

В этой глуши не любили торопиться. Все уже было готово, а лошади не трогались с места. Санкити перебрасывался прощальными словами с Тацуо, Касукэ и другими работниками, окружившими экипаж.

Подождали еще немного, но желающих ехать больше не оказалось. Наконец кучер дунул в свисток и взял в руки вожжи. Повозка тронулась. Взобравшись на вершину горы, она поползла по дороге, щедро освещенной лучами утреннего солнца.

Санкити долго еще различал лица людей, с которыми прожил больше двух месяцев.

3

Минору, старший брат Санкити и о-Танэ, был дома, когда Санкити вернулся. Минору и Тацуо издавна дружили. Они были почти одних лет и относились друг к другу не так, как ко всем родным. Судьбы их были схожи: оба принадлежали к старинным обедневшим домам, оба были уважаемыми людьми в округе.

Правда, предки Минору были менее родовиты. Отец Тацуо был выходцем из самураев. Отец же Минору, Тадахиро, был крупный землевладелец, радевший о благосостоянии целой деревни, земли которой граничили с его поместьем. Тадахиро провел бурную жизнь. Гонимый честолюбивыми мечтами, он покинул дом, оставив семью на попечение старшего сына, и посвятил себя государственной службе. Минору было в то время семнадцать лет. Все хозяйство легло на его плечи. Он неукоснительно исполнял сыновний долг, прожив в деревне безвыездно до самой смерти отца. В ту пору он был уже членом уездного собрания и префектуры и пользовался заслуженным уважением в уезде.

Когда отец умер, он переехал в столицу и пустился во всевозможные коммерческие предприятия. Его стали преследовать неудачи. Одно за одним лопались все его начинания, в том числе затея с производством искусственного льда, всякий раз нанося большой урон его капиталам.

Дела одно время шли так плохо, что Минору очутился в долговой тюрьме. Никогда не забыть ему той минуты, когда после многих дней заключения перед ним открылась наконец тяжелая дверь тюрьмы, и он полной грудью вдохнул пьянящий ветер свободы, каждой клеточкой ощутил солнечное тепло. На траве блестели чистейшие капли утренней росы. Минору, как был в белых таби, побежал по ней. Вот когда с необыкновенной силой осознал он, как прекрасен, как дорог человеку этот бренный мир. У ворот тюрьмы его встретили братья Санкити и Содзо. Санкити дал ему сигарету. Минору выкурил ее в две-три жадные затяжки. Во всем мире не найдешь одного заключенного, который согласился бы даже за тысячу иен провести за тюремными стенами хоть один лишний день.

Выйдя из тюрьмы, Минору начал новое дело. Помог ему земляк, отец Наоки, который был крупным дельцом и имел большой вес на улице Дэмма-тё. Многие дела держались там на невидимых нитях его указаний. Желая помочь старому другу, он вложил в новое дело Минору довольно крупную сумму.

В дом Минору вела решетчатая дверь, над входной дверью на фронтоне красовалась вывеска с названием фирмы Коидзуми. В глубине небольшого дворика росло карликовое деревце, за которым ухаживал сам хозяин дома. Испив до дна горькую чашу бедности и унижений, Минору самому себе дал зарок – носить только хлопчатое кимоно – и решил во что бы то ни стало вернуть семье родовое имение: пашни, луга, лесные угодья. Этого требовала его собственная честь, этого требовала память предков. К тому же надо было расплатиться с долгами.

Сейчас мысли Минору были заняты браком Санкити. Партия была, на его взгляд, очень хорошая. Дело оставалось за Санкити. Его надо было как-то уговорить.

Санкити вернулся в Токио полный впечатлений деревенской жизни. С каким теплом и радушием относились к нему в Кисо! За два месяца он стал другом и советчиком семьи. С ним советовались даже о таком важном деле, как выбор невесты для Сёта. Войдя в прихожую токийского дома, он с грустью подумал, как неудобно и неуютно здесь жить. Маленькую комнатку налево занимал больной брат Содзо, который уже давно нигде не работал.

В углу гостиной спал грудной младенец. На веранде играла в куклы о-Сюн, племянница Санкити. Гостиная вела в столовую, дальше была кухня. Окошко на кухне выходило в проулок, сквозь бамбуковую штору виднелись дома напротив. На кухне стряпала о-Кура, жена Минору, и молодая служанка, девушка лет двадцати.

Время близилось к ужину. Минору сидел за столиком у самой жаровни и рассеянно слушал рассказ Санкити о жизни семьи Хасимото.

– Вот о-Танэ прислала подарок, – робко сказала о-Кура, протягивая мужу тарелку с запеченными в меду пчелами – изысканным деревенским кушаньем, которое привез Санкити.

Минору сурово относился к своим домочадцам. На людях он был мягок и тих, казалось, что он и комара не обидит. Зато дома он давал волю своему крутому нраву. Минору никогда не делился с женой своими планами, ни о чем не советовался. Он был такой с молодых лет и за долгие годы жизни, полной мытарств, нисколько не изменился.

– Как поживает о-Танэ? – спросила о-Кура, расставляя столики с едой.

Напротив Санкити сел Содзо, поджав под себя ноги.

– По-другому сядешь – еда в рот не полезет, – проговорил он. – Ох и давненько я не пробовал деревенской стряпни.

С этими словами Содзо принялся есть. Он не мог держать правой рукой хаси и управлялся левой при помощи ложки и вилки, купленных специально для него. Но и левая рука высохла так, что было страшно смотреть.

– Со-сан, у тебя, как всегда, хороший аппетит, – пошутил Санкити.

– Как всегда! – рассердился Содзо. – Ты удивительно вежлив, Санкити.

– Чего уж тут говорить, – вздохнула о-Кура. – Больной-больной, а ест – только удивляться приходится…

Содзо отнюдь не походил на бедного родственника, живущего из милости. Он никого не стеснялся, даже Минору. Минору укоризненно взглянул на него, но ничего не сказал. Он вообще почти не разговаривал с Содзо. «Где же мирный семейный очаг?» – эта мысль постоянно точила его сердце.

После ужина подали чай. Отхлебывая зеленоватую жидкость, Санкити начал было рассказывать о своей поездке.

– О-Сюн! – позвал дочь Минору. – Покажи дяде, как ты рисуешь.

О-Сюн ушла в гостиную и тотчас вернулась с альбомом для рисования и отдельными раскрашенными листами бумаги.

– Благодарение богу, о-Сюн ходит теперь каждое воскресенье к учителю рисования.

– Гм, начинать с орхидей! – удивился Санкити, перелистывая альбом. – В Европе иной метод обучения живописи. Ну, это ничего. Если о-Сюн любит рисовать, она непременно научится.

– Девочке больше пристало рисовать цветы, – заметил Содзо. – Ей вовсе не обязательно быть художницей.

Минору рассматривал рисунки дочери с нескрываемым удовольствием. Потом вдруг, захлопнув альбом, сказал, что хочет прогуляться, и тотчас ушел из дому. Он так и не поговорил с Санкити о сестре, о Тацуо. Он ничего не стал спрашивать, а Санкити, как младший брат, не мог сам заводить разговор.

В присутствии мужа о-Кура обычно не смела и рта раскрыть. Но стоило Минору уйти, как она тут же разговорилась. О-Кура, Содзо и Санкити были связаны тяжелой жизнью во время долгого отсутствия Минору. Само собой получилось так, что недалекая, слабохарактерная о-Кура и больной Содзо во всем полагались на Санкити.

– А ты уже поседела, – взглянув на голову невестки, сказал Санкити. О-Кура красила волосы, но они быстро отрастали и у корней были пепельно-серые.

– Минору говорит: крась себе на здоровье, только не при мне, – ответила о-Кура и, улыбнувшись, добавила: – Да, вот я и стала старушкой. Это не очень-то приятно. Но чувствую я себя как в первые дни замужества.

– В первые дни замужества! Нет, ты просто восхищаешь меня! – воскликнул Содзо, насмешливо глядя на невестку.

– Нечего смеяться, – перебила его о-Кура. Она очень не любила Содзо, но в силу долголетней привычки разговаривала с ним, точно они были приятели.

– Послушай, Санкити, – начал Содзо, поглаживая левой рукой правую, которая была парализована. – Ну и комедия тут разыгралась без тебя. В один прекрасный день заявляется к нам какой-то господин в окружении многочисленной свиты, говорит, что он представитель богатого торгового дома Хатиодзи и хочет познакомиться с делом Минору. Ну, сейчас же на стол угощение. Поселился он в гостинице. И каждый день вел деловые беседы с Минору, понятное дело, в ресторане. Ну и началось: водка, гейши. Надо же расположить к себе человека. А что оказалось? Никакой он не представитель, а обыкновенный проходимец. Поел, попил вволю и исчез. И еще денег на дорогу у Минору вытянул, сказав, что по какой-то причине остался без гроша. Да, сильно оплошал Минору. А ведь при нем и Инагаки был. Идиотизм какой-то!

– Да, в более глупое положение мы никогда не попадали. У меня, как вспомню об этом, до сих пор все в душе кипит, – сказала о-Кура.

– Я ни во что не вмешивался, – продолжал Содзо. – Мое дело сторона. Но если так дальше пойдет, не представляю себе, что будет с домом Коидзуми.

– А как обстоит дело с машиной Минору? – спросил Санкити, чтобы переменить разговор.

– Я слышала, что она еще на заводе, проходит испытания, – ответила о-Кура.

– У нас очень большие долги. Вот и попадаем во всякие истории, желая умилостивить кредиторов, – вставил Содзо и, немного подумав, добавил: – Меня очень беспокоит Минору. Вдруг опять допустит какую-нибудь неосторожность. И опять нам придется охранять дом. Невеселое это дело.

Содзо страдал отрыжкой. Во время разговора он вдруг начинал причмокивать губами, жуя второй раз пищу, уже побывавшую в желудке.

Содзо мало что смыслил в делах, о-Кура и того меньше. Ничего вразумительного Санкити от них не услышал. Все рассуждения Содзо неизменно сводились к брюзжанию из-за мелочей: что-то больно роскошно жить стали, мебели сколько завели ненужной. О-Кура волновалась из-за служанки: та последнее время стала чересчур внимательной к своей внешности.

Разговор продолжался.

– Санкити, ты бы поговорил серьезно с Минору о делах, – попросила о-Кура. – Он меня совсем не слушает. Даже сердится, когда я о чем-нибудь его спрашиваю.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Мотоори Норигана (1730–1801) – крупнейший японский ученый-филолог, поэт, политический деятель.

Вернуться

2

«Манъёсю» – первая антология японской классической поэзии (VIII в.).

Вернуться

3

«Кодзики» – «Летопись древних деяний»; свод древнейших мифов, легенд и народных песен, составленный в VIII в.

Вернуться