Журнал «Юность» № 01/2026

© С. Красаускас. 1962 г.

Поэзия

Ксения Аксёнова

Родилась в Липецке, окончила ЛГПУ имени П. П. Семенова-Тян-Шанского, доцент кафедры английского языка ЛГПУ. Переводчик, кандидат филологических наук. Стихи публиковались в журналах «Дружба народов», «Звезда», «Знамя», «Кольцо А», «Урал» и других.

В «Юности» публикуется впервые.

ПЕСНЯ СУМЕРЕЧНЫХ СОВ

* * *

Антикварная лавка распахнута
моего словаря трудового:
фрески, фески, пузатые шахматы,
слово мертвое, слово живое,
пища просто и пища для разума,
льнущий облаком свет невечерний
к витражу, ночнику одноглазому,
к потолку из теней или терний.

Заходи, посетитель, не мыкайся,
хрупкий, словно кузнечик древесный.
В этой лавочке накося выкуси
сор словесный и сюр бессловесный,
корень зла и природу неверия —
все, что знаю об этих материях.

* * *

Жадной воде несу
вязкие мысли впрок,
чтоб не плутать в лесу —
в дебрях своих тревог.

Лягу на дно травой,
буду ничком в реке
прятаться с головой
от голосов в башке.

Съешь их скорей, вода,
спрячь в животе своем,
но не верни туда,
где я с собой вдвоем.

Где я себя учу
пряником и кнутом,
где я за все плачу
вязким ночным стыдом.

* * *

На свободу я проник
сквозь земли сырой разрез.
Вижу бдительный тростник,
непролазно цепкий лес.
Различаю голоса
певчих птиц и воронья,
что глядят во все глаза,
не моргая, на меня.
А на небе неба нет —
желтый жар над головой…
Если вижу этот свет,
неужели я живой?

* * *

Сонный город Небожилов,
станция «ab ovo».
Там не встретишь пассажиров,
никого живого.

Ты и сам последний житель —
сам себе попутчик,
ты – пространства расширитель,
времени лазутчик.

И поскольку состоишь из
животворной пыли,
смерть пройдет до самых ижиц
сквозь тебя навылет.

Потому что ум твой светел,
прочен, точно кремний,
потому что ты свидетель,
первый и последний.

* * *

В бессоннице безмолвие такое,
что слышно мрак, плывущий напролом,
в нем дальний луч вращается сверлом,
буравит мглу уснувшего покоя.

В разрезах тьмы и по ее излому
текут тропинки в непроглядный лаз,
но их не видит осторожный глаз,
они доступны зрению иному.

Они то вспыхнут, то сойдут на нет,
и я все чаще вижу этот свет.

* * *

Ветер злой унес незримо
птичий хор моих лесов,
но осталась невредимой
песня сумеречных сов.
И она лозой круглится,
пробиваясь сквозь меня,
тычет в рваную петлицу
ветку прожитого дня,
но она – наполовину
без листочков и узлов.
Я ее из петли вынул,
вынул из и был таков.

Ирина Фуфаева

Лингвист, кандидат филологических наук. Родилась и жила в сказочном старом Нижнем Новгороде, чудом уцелевшем под натиском техногенной среды. Много занималась сохранением его природного и исторического наследия. Автор книг о языке. Работает в РГГУ.

ПОДМОСКОВНЫЙ ДИМИНУТИВ

Вокруг меня бетонно-грязевый
мирок предместий подмосковных.
Везде белеет одноразовый
Стаканчик в уголках укромных.
Мирок вот-вот зазеленеет,
Пойдет цветочками, как ситчик,
И станут темными аллеи
Вдоль направлений электричек.
Но бесполезно – что там Бунина,
Не разглядеть и Пастернака
В бетонных этих загогулинах,
В случайно выживших бараках,
В металлохренью огороженных
Промзонах, брошенных частично,
И в парке, стройкой огорошенном,
И в нейминге аптек «Столичка».
…Но сеет дождь на горы щебня, и
Промокли вербные щеночки,
и лианозовские нежные
нет-нет да подпирают строчки.

СЪЕМНАЯ ХРУЩЕВКА

Этот город незнакомый,
этот чертов целибат.
По углам чужого дома
тайны пыльные лежат.
Бередит зачем-то душу
с демонстрации флажок,
рядом – палочки для суши,
вид Эльбруса, шприц, су-джок,
крест нательный оловянный,
том Бажова, полкосы,
сбруя, мощи таракана
и песочные часы.
Скарб залег на антресоли,
в туалете за спиной —
словно воинство юдоли
против смерти ледяной.

ПРОСТАЯ ЖИЗНЬ

Ну ночной кошмар, чего такого.
Ну проснуться за ночь пару раз.
Закатать компот, поставить квас,
Переделать всякого другого.
Слушать дождь, как шорох маракас.
Не выбрасывать сапог из-за дыры,
А заклеить. Плыть по Волге в «Омике».
Собирать под елками грибы —
в синих пятнах польские. (Еловики.)

ПРОТИВ ЧАСОВОЙ

«Что такое “против часовой”?
Че за бред воще кобылы сивой?!» —
Спрашивала женщина, спиной
К центру МЦК Локомотива.

…В серой ступе лестницы текли,
Призрачные жвала задвигались,
Надписи какой-то смысл несли —
Может, типа, «мене текел фарес»?

Мимо, с состраданьем кирпича,
Шел народ и не давал ответа.
Причитала женщина, крича:
«А “почасовой” – что значит это?!!»

УЧА

За горкой, за насыпью, за
металлозабором, конечно
(он лезет в стихи и в глаза
повсюду – и лезть будет вечно).

За станцией с тенью густой,
кленовой, с усадебной гнилью.
За штукой оранжевой той,
где воет надрывно сверлильня.

За узким гудящим шоссе,
за полем бурьяновым диким.
За пляжем, где, кажется, все
орут что есть мочи – гвоздики

молчат из высокой ежи́
глазами узорного шелка.
Ты дома – ложись и лежи
в стогу тишины, как иголка.

СКОВОРОДИНО[1]

Сковородино висит на волоске над трясиной.
Знает о нем лишь само население пятитысячное.
И лишь окончание «о» сохраняет городу имя.
Не склоняйте нас! – пишут сковородинцы петицию.

Не склоняйте нас! Город размоется и исчезнет.
Не надо, пожалуйста, козырять своим граммар-нацизмом.
«В городе СковородинО!» Мы не торговая сеть!
«Происшествие в СковородинЕ» – не говорите по вашему телевизору!

Мы знаем правила русского склонения и орфографии,
Это вы, москали, путаете Новгород и Нижний.
Но если ты живешь, как вы говорите, на краю географии,
Не к чему прижаться, кроме как к неподвижному

Бетонному ледяному косноязычному плацу,
Государству / Уицраору / глыбе империализма,
Слиться с ее могуществом, перед ним распластаться.
Не смейтесь, колонизаторы, над нашим провинциализмом.

В провинции у моря, точнее, у Тихого океана,
Жизнь эфемерней и хрупче, чем ваша, на самом деле.
Мы держимся за наше несклоняемое название,
Чтоб нас не сдуло ветром, чтобы не улетели
В разные стороны, как листья сухие осенью:
Кирпичная МБОУ СОШ № 3; с манной кашей МАДОУ д/с № 8;
ГБУЗ АО «Сковородинская ЦРБ» с пышными санитарками,
С серыми койко-местами, застиранными, немаркими.

Игорь Малышев

Родился в 1972 году в Приморском крае. Живет в Ногинске Московской области. Работает инженером на атомном предприятии. Автор книг «Лис», «Дом», «Там, откуда облака», «Корнюшон и Рылейка», «Маяк», «Номах». Дипломант премии «Хрустальная роза Виктора Розова» и фестиваля «Золотой Витязь». Финалист премий «Ясная Поляна», «Большая книга» и «Русский Букер».

ПЕРЕСЛАВЛЬ-ЗАЛЕССКИЙ

В старинном городке, где пахнет хлебом,
Где голуби глядятся в зеркала
Витрин патриархальных магазинов,
Цветет закат, багрян, как паруса.

В кино немое зритель местный ходит,
Сим захолустьем счастлив, ныне, присно.
Здесь, в общем, ничего не происходит,
И лица горожан иконописны.

В старинном городке уютных улиц,
В тенистом парке липы шелестят,
И смотрят, как на паруса, в закат,
Ревнуя, ожидая и любуясь.

Старинный городок, покой озерный.
Смешон музей и экспонат смешон.
Времен театр. Уютный, полусонный.
Тут время спит, закрыло глаз свой черный.
Здесь раньше то пылало все, то мерзло,
Но успокоилось, хранит покой озерный,
Мироточив и умиротворен.

* * *

Ты пой, я буду плакать, пой мне, пой,
И лей вино в дешевые стаканы.
Пусть открываются закрывшиеся раны,
А ты мне пой подранком и совой.

Пой. Пусть струятся капли, бьют в стекло,
Дожди затопят это место вскоре
Воспоминаньями, виной, слезами, болью,
А ты мне пой, как будто все равно.

Всё будет тишина, всё будет свет.
Вино и в пластике гуляет горделиво.
Мы берега нездешнего залива.
На вечные вопросы мы ответ

Не самый лучший: пья́ны и ленивы.
Но ты поёшь мне, и мерцает свет
Китайской лампы на моем столе.
Быть может, не заливы, а проливы

Мы в этом мире. Пой обломком лиры
Божественной, забытой и тоскливой.
Да, смят стакан рукою торопливой,
Но ты поёшь, мой ангел несчастливый,

И пой. Мешай вино и дождевой
Поток мешай в белесой мгле стакана.
Для правды не бывает слова «рано».
Ты пой. Я буду плакать, а ты пой.

* * *

Не теряйся, прошу, в сумасшедшей дали,
Не теряйся ни в Туле, ни в Ницце,
Пусть останется то, что приснится,
Знаки тела и знаки земли.

Пусть останутся родинки, письма,
Фотография в раме окна,
Платье цвета маренго из льна,
Поздней осени палые листья.

Пусть останется берег Оки
И Полянские Ясные тени,
Пусть летают воздушные змеи,
И от счастья смеются щенки.

Пусть останется снег ноября
И альпийские черные склоны,
Гладь асфальта, шернинские волны.
Не теряйся, прошу, не теряй.

ТЕРЯЯ ГОЛОВУ

Не то чтобы там вовсе нет дорог,
Но не вернее все болотной зыби.
Иди за криком сычика и выпи,
Не говори, что я тебя не остерег.

Иди за черным вороном, стрелой,
Из каменного века залетевшей,
Утопит водяной, умучит леший,
А ты иди, а ты иди, не стой.

Рябины ягоды хватай багровым ртом,
И песни пой, как водяной, как леший,
Пой, как глухой, внезапно слух обретший,
Водоворотом, зябликом, кротом…

Всплывай из-под льда, тот лед ломая,
И слушай сны, что зрит карась в илу,
Сквозь солнца луч льда пропусти иглу,
Снежиночья мешается со звездной стая.

Сбесилась стрелка компаса, но знай,
Дорога есть, укажут сыч и выпи.
Захочешь выпить, непременно выпей.
Беги. Бежать не сможешь, так взлетай.

Бодайся с небом звездным, тишиной,
Переступай пороги слуха, зренья, мяса.
Дорога – танец, невесомость, пляска.
Теряя голову, прощаясь с головой.

* * *

Лунно в доме, в доме лунно.
Ходят ходики тик-так.
Светел ярко, светел скудно,
Дом мой спит в ночных лучах.

Я не радостен, не грустен.
Отражение окна
На полу лежит, и пусто.
И луна, луна, луна…

* * *

Я карабкаюсь по склону,
Я вьюнок, жучок, оса.
Я над пропастью бездонной
Лезу прямо в небеса.

Ветер бьет, земля трясется,
Скоро рухну в бездну бездн.
Мир наш – солнце из колодца.
Жду, что скоро распахнется
Небо-месяц, небо-солнце, небо – чудо из чудес.

ЗИМНЕЕ

А. Э.

И ворожит зима, и вьюга вяжет
Нам шарф длиною в девяносто дней.
Когда-нибудь, потом, придет апрель,
Когда-нибудь мы лету все расскажем,

Как билась в стекла ведьмою пурга,
И колыхались в зале занавески
От ветра, что с болот и перелесков,
С глухих равнин явился к нам сюда.

Непрошен, просочился, перетек
Из пустоты, что дом наш окружила,
И сторожит нас, ждет, морозит, стынет
На миллиарды миль, парсеков, пядей, верст.

* * *

Ступай, ступай, беги скорей, беги.
Толпа тебе насыплет полной мерой
Насмешек горсть, язвительных и серых,
А ты не слушай, ты беги, беги.

Беги ловить восток, с ним север, юг и запад.
Лови ветра и пей, хватай, вдыхай.
Разумных, помни, не пускают в рай.
Так будь безумен, пой, мяукай, лай.

Не помни книг, все книги прочитав,
Забудь все азбуки, фонетики, суффи́ксы.
(Такая, бог мой, ценность в водах Стикса!)
Беги, мой щен, свой дерзкий хвост задрав.

Там будет зарево, немыслимый рассвет,
Там будет половодье половодий.
Открытие всех вен, мелодия мелодий.
Беги, пока твой выдержит скелет.

Виктор Пеленягрэ

Сооснователь поэтического течения «куртуазный маньеризм». Автор более двадцати книг стихов, текстов песен, среди которых – «Как упоительны в России вечера». Песни на стихи Пеленягрэ исполняли многие музыканты, среди них группы «Бригада С», «Веселые ребята», «Самоцветы», «Скандал».

НА ОТШИБЕ

Мне теперь все равно, дорогая
Все равно, что ты любишь других
Мне б смотреть и смотреть не мигая
И держаться, и пить за двоих

Вот и жизнь стороной прошумела
Над огнями больших городов
Не узнать мне земного предела
Не постичь мне твоих берегов

Ясный сокол ворон не считает
Раскатилась во тьме Селенга
Вновь теченье волну разгоняет
Чтоб сместить и размыть берега

Пусть напомнит мне фата-моргана
Как сдвигал я громады-миры
Золотые столбы Курдистана
И красавиц ночной Бухары

Льется ночь неприступнее праха
Шепчет осень, колеблется твердь
Нет спасенья от страсти и страха
Листья падают, топает смерть

Занесло нашу пустошь снегами
На отшибе заморской дыры
И ни зги не видать за столбами
И в тумане громады-миры

ХОЛОДА

По-осеннему сумерки мглисты
Словно слезы, стоят холода
Раскатились разбойные свисты
И остались со мной навсегда

С первым снегом луна остывает
Много лет или больше назад
Только за душу голос хватает
Где свои, как чужие, сидят

Этот голос победно беспечен
И летит, как снежок молодой
Звонким эхом мороза отмечен
Глухо вторит великий покой

Вновь на север смещается небо
В эту зимнюю ночь – в холода
Как же было легко и нелепо
Бесконечно легко! как всегда

Точно так же продолжит смещаться
Ну, допустим, не я, так другой
Будет глупо шутить и топтаться
Заслоняясь от света рукой

С кем ты, девка моя расписная
Дура в тонких духах и шелках
Как давно ты – до самого края
Шла за мной по руинам в слезах

Отзовутся вселенной раструбы
В том краю среди белого дня
И подставишь ты радостно губы
И наотмашь забудешь меня

ЗОЛОТО ОСЕННЕЕ

Кружит в сумерках листок
Тучки собираются
Пал туман, как холодок
Листья осыпаются

Птиц небесных голоса
Прямо в сердце падают
Осень. Листья. Чудеса
Слезы с неба капают

Что ни капля, то звезда
Золото осеннее
Сбились с курса поезда
Где оно, спасение

Грустно в небеса смотреть
Сколько там отмерили
Как бы нам не загреметь
Чтоб на раз поверили

Тучки. Дождик моросит
И табло вращается
Кто-то пьет, а кто-то спит
Сказка не кончается

Где-то выпал первый снег
Сердца безответного
Кто там правит жизни бег
Счастья бабьелетнего

С кем сидел я за столом
С близкими ли, дальними
Где ты? Где ты, отчий дом
С голубыми ставнями

Пропадай, осенний лист
Золото осеннее
Пусть напомнит гармонист
Про любовь-спасение

Про этапы в том краю
И деньки погожие
Про расстрельную статью
И слова расхожие

Липы обруч золотой
Тьма над Фермопилами
Да не стой ты над душой
С граблями да вилами

Видишь, снова день как день
Тянется и тянется
Только отзвук, только тень
От него останется

Пал туман, как холодок
Листья не кончаются
Все, что было – между строк
Двери закрываются

Иван Волосюк

Родился в 1983 году в городе Дзержинске Донецкой области в семье шахтера. Выпускник русского отделения филологического факультета Донецкого национального университета. Участник ряда форумов молодых писателей России, стран СНГ и зарубежья, фестивалей Фонда СЭИП на Украине и в Беларуси. Дипломант XVII Международного литературного Волошинского конкурса. Живет в Подмосковье, работает в газете «Московский комсомолец».

* * *

Кто ты, трезвый или пьяный,
не гуляешь до утра?
Там цветочная поляна
замечательно мертва.

На воскресной электричке
поезжай в родную глушь.
Там сгорелые, как спички,
все деревья обнаружь.

Не печалься, друг, чего ты,
от Дылеевских ставков
будут топи и болота
до скончания веков.

Но руины средней школы
пригодятся иногда
в смысле места для престола
и для Страшного суда.

Ходит там еще не старый
с тонким нимбом углекоп.
Густо дышит перегаром,
часто под ноги плюет.

На его подошвах искры,
он столетия устал
светозарного горниста
ждать пронзительный сигнал.

Для него от наших братьев,
поселенных в облаках,
приготовлены объятья,
но отсрочены пока.

И когда его увидишь
в золотых лучах зари,
хоть по-русски, хоть на идиш —
ничего не говори.

* * *

Вот мой дом. В небеса потаенный лаз.
Вот божественных книг годовой запас,
радиола, отрытый трельяж, в картине
отзеркаленный «Вечер на Украине».

С точки зрения Бруклина и Парижа
песни наши погуще, а жизнь пожиже.
И готовка еды – ежедневный подвиг.
Впрочем, ад существует, и это погреб.

Остальное терпимо: злорадство бабок,
посрамленный подъезд, духота, упадок,
что лишенный с рожденья любого вкуса
эцилоп в уазике хлещет уксус,

что Кощея ведут – за плечами ранец
(ницшеанец, сволочь он, гегельянец), —
по карманам доллары и рубли.
Пачку «Ялты» протянешь ему: кури.

А он только блеснет изумрудом зренья,
захохочет атомною совой:
– Заслонись от общего озверенья
не сиротским снегом, так сон-травой.

Ты еще не выброшен, не ограблен,
не раздет до талого, не разут,
но в лазурных сумерках Виноградарь
постригает ножницами лозу.

В ожиданьи всеобщей и страшной жатвы
упразднятся и здания, и земля,
но на новое небо пойти вожатым
соглашайся хотя бы забавы для.

И туда с вещичками не пытайся,
не помогут с логинами пароль,
но псалмов и песен сырое мясо
разрешает ангельский ветконтроль…

Там и гугл свой есть, и бесплотный убер,
пицца хат разместилась за каждым пнем.
А в поэзии если случится убыль —
пусть горит огнем.

Проза

Леонид Юзефович

Фото Евгения Петрушанского

Родился в 1947 году в Москве, детство и юность прожил в Перми. Окончил Пермский университет, там же защитил кандидатскую диссертацию по истории. С 1984 года живет в Москве. Автор романов «Журавли и карлики», «Поход на Бар-Хото» и др., историко-документальных книг «Путь посла», «Самодержец пустыни», «Зимняя дорога», сборника стихов «Мемуар». Лауреат премий «Большая книга», «Ясная Поляна», «Клио». Книги переведены на основные европейские языки, на монгольский и китайский.

Таитянка из Кронштадта

От автора. Это отрывок из документальной, без вымысла и сочиненных диалогов, но с некоторыми оговоренными допущениями биографической повести о моей двоюродной бабушке, старшей сестре моего деда по маме, петербургской эстрадной певице и танцовщице 1910-х годов Бэле Георгиевне Шеншевой, выступавшей под псевдонимом Казароза. Она была родом из Кронштадта, а слово «таитянка» в названии отсылает к посвященным ей стихам Надежды Тэффи: «Быть может, родина ее на островах Таити. / Быть может, ей всегда всего пятнадцать лет…» Казароза играла в театре «Дом интермедий» у Мейерхольда, пела песни на стихи Михаила Кузмина, дружила с Александром Бенуа, выступала в кабаре «Бродячая собака» и «Привал комедиантов», трижды выходила замуж, но счастья не нашла. Приспособиться к новой жизни ей тоже не удалось, и в 1929 году, в возрасте 39 лет, она покончила с собой. Четверть века назад я сделал ее прототипом героини моего романа «Казароза», но подлинная жизнь этой женщины интереснее любых ее литературных преломлений.

1

В сентябре 1910 года в петербургских газетах появились сообщения, что «в театре “Дом интермедий” ежедневно от 9 до 11 с половиной часов вечера будет идти программа, а от 12 до 2 часов ночи – дивертисмент». На первом представлении, 12 октября, программа состояла из пантомимы «Шарф Коломбины». Ее сценарий Мейерхольд выкроил из пьесы Артура Шницлера «Покрывало Пьеретты».

Для него актерское слово в спектакле – лишь узор на канве движения, отсюда увлечение пантомимой. Он рассматривал ее как «трагический балаган», а свой метод определял как гротеск, который создает в условном неправдоподобии всю полноту жизни. Вместо имитации психологических состояний героев пьесы актерам предлагалось освоить язык архетипических гримас, поз, движений, жестов. Этот театральный эсперанто Мейерхольд во многом сам и придумал, но считал себя реконструктором утраченного универсального языка античных и средневековых гистрионов, мимов, жонглеров, придворных шутов.

Сценографом «Шарфа Коломбины» стал приятель Мейерхольда и Кузмина тридцатилетний Николай Сапунов, работавший с ними над «Балаганчиком» Блока в театре Комиссаржевской. Символист с палитрой мастера уличных вывесок, он был сыном владельца церковного свечного заводика, учился у Левитана и Коровина, но изменил заветам учителей. На заднике сцены Сапунов изобразил Рок в виде имитирующих театральные маски четырех глумливых обывательских физиономий.

В прологе кукольный мастер Коппелиус на тележке вывозил из-за кулис громадный сундук с куклами и вываливал их на пол. Оживая, они начинали разыгрывать представление. Мейерхольд уверял, что сюжет в пантомиме не важен, тем не менее зрителям раздавали программки с либретто, чтобы проще было следить за ходом действия.

Ветреная Коломбина просватана за Арлекина, но в последний вечер перед свадьбой приходит в мансарду к влюбленному в нее Пьеро. Стараясь отвлечь его от мрачных мыслей, она ласкается к нему, уверяет, что ее единственная любовь – он, Пьеро. Поверив лукавой возлюбленной, Пьеро призывает ее умереть вместе. Коломбина соглашается, но когда он осушает кубок вина с ядом и умирает, не находит в себе силы последовать за ним. Она становится причиной его смерти не потому, что предпочла другого, а потому, что пожалела возлюбленного и явилась к нему со словами утешения. Ее доброта и слабость – причина его смерти.

В ужасе она убегает, теряя по пути свой венчальный шарф, и оказывается на собственной свадьбе с Арлекином. Начинается бал, гости танцуют. Коломбина идет с женихом в чинной старомодной кадрили, но ей повсюду мерещится призрак Пьеро: то в окне мелькнет белый рукав его балахона, то в черном дверном проеме возникнет его бескровное лицо. Снующий среди танцующих слуга-арапчонок с подносом предлагает ей питье, она протягивает руку – вместо арапчонка с бокалом перед ней Пьеро с оброненным ею шарфом. Он подает кубок с отравленным вином, которое она не выпила, манит ее, зовет за собой.

Танцы, то ускоряясь, то замедляясь, приобретают характер кошмарных видений. Фантастические «гофманские существа», как описывает их Зноско-Боровский, «кривляются под музыку четырех почти невероятных музыкантов», которыми «с высоты стула» дирижирует еще более нелепый, хохлатый, похожий на попугая капельмейстер. Кошмар разрастается, ужас достигает крайних пределов. Не выдержав, Коломбина вслед за призраком Пьеро бежит назад, в его мансарду. Арлекин незаметно идет следом, застает ее над трупом соперника и, убедившись в неверности невесты, силой усаживает ее ужинать с покойником; сам уходит, крепко заперев за собой дверь. Коломбина хочет вырваться из заточения, уйти от страшного мертвеца, но не может. Ею овладевает безумие, она кружится в диком, феерическом танце, наконец выпивает оставшийся нетронутым кубок с ядом, обнимает Пьеро и умирает рядом с ним.

В мансарду, где одна за другой гаснут свечи, вваливаются пришедшие со свадьбы пьяные гости, видят лежащую на полу обнявшуюся парочку и принимают их за спящих. Со смехом они усаживают капельмейстера за клавесин, велят ему играть вальс, звучавший на свадебном балу, и начинают водить хоровод вокруг застывших в смертном объятии Пьеро и Коломбины, осыпая их цветочными лепестками. От неловкого толчка мертвые тела разъединяются, страшная истина открывается глазам веселящихся юношей и девушек. Они цепенеют, не в силах в это поверить, лишь капельмейстер уже все понял и стремглав несется к дверям, опрокидывая по пути столы и стулья.

Как бывает с большими талантами, Мейерхольд затронул душевные струны современников, решая чисто технические задачи по реформированию театра. Он хотел покончить с монополией психологизма, свергнуть диктатуру слова, вернуть на сцену музыку и движение, но в Петербурге 1910 года итальянская commedia dell’arte выглядела не так, как в Венеции XVIII века: ее ярмарочные персонажи из простаков или брутальных шутов превратились в несчастных эгоистичных детей, приобрели изысканную наивность вроде той, что звучала в песнях Казарозы, и так срослись со своим временем, что впоследствии будут восприниматься как эмблемы кануна Первой мировой войны и революции. Коломбина, теряющая охранный шарф, преследуемая кошмарами больной совести, мечущаяся между Арлекином и Пьеро как полюсами ее смятенной души, бессильная перед глумящимся над ней Роком, станет символом петербургской богемы, а шире – всей русской интеллигенции на пороге своей катастрофы. «Шарф Коломбины» – вариации на тему любимого Мейерхольдом сюжета о явлении Смерти на карнавале; с предчувствием вырастающей из праздника беды, а не только с его режиссерским новаторством, был связан и успех спектакля, и долгая память о нем. Им восхищался даже чуждый мейерхольдовской эстетике Станиславский.

Зал вмещал около сотни зрителей. Сидели они не в рядах кресел, а за столами и прямо на местах могли заказывать еду и напитки. До полуночи, во время основного спектакля, – только напитки, чтобы звуки трапезы не мешали актерам. В перерыве желающие делали заказ, а во второй части вечера съедали то, что им приносили официанты. Казарозе предстояло петь под стук ножей и вилок, да еще после громадного впечатления, произведенного «Шарфом Коломбины».

2

Чаще всего она исполняла на концертах песню Кузмина «Дитя и роза»:

Дитя, не тянися весною за розой,
Розу и летом сорвешь.
Ранней весною сбирают фиалки.
Помни, что летом фиалок уж нет.
Дитя, торопись, торопись!
Помни, что летом фиалок уж нет.

Дальше, подражая поэтике народных песен, чьи законы Кузмин как имитатор всего на свете прекрасно знал, он от природы переходил к человеку – ее составной части:

Пока твои губы что сок земляники,
Щеки что алые розы горят,
Пока твои кудри что шелк золотистый,
Твои поцелуи что липовый мед,
Дитя, торопись, торопись.
Помни, что летом фиалок уж нет.

Смысл песни в устах Кузмина – совет юному созданию неопределенного пола торопиться срывать цветы наслаждений, пока не увяли его прелести. Чувствовалось, что многоопытный советчик сам в этом заинтересован, поскольку от певца исходил «дурман соблазна». Казароза, произнося те же слова, адресовала их себе, словно ее саму терзает страх постареть, не дождавшись любви:

Летом захочешь фиалок сорвать ты,
Но уж фиалок там нет.
Горько заплачешь, судьбу пропустивши,
Но уж слезами ее не вернешь.
Дитя, торопись, торопись!
Помни, что летом фиалок уж нет.

Не менее популярна была другая «детская песенка» Кузмина – «Если завтра будет солнце». В ней английский турист в Италии предлагает спутнице поездку во Фьезоле, городок под Флоренцией, но для Казарозы пришлось поменять его пол, для чего требовалось лишь изменить грамматический род одного-единственного слова. «Другая» превратилась в «другого», и при микроскопической правке песня зазвучала иначе: вместо самодовольного сибарита появилась очаровательная в своей беспечности молодая женщина:

Если завтра будет дождик,
То останемся мы дома.
Если завтра будет солнце,
Мы во Фьезоле поедем.
Если денег будет много,
Мы закажем серенаду.
Если денег нам не хватит,
Нам из Лондона пришлют.

Если ты меня полюбишь,
Я тебе с восторгом верю.
Если не полюбишь ты,
То другого мы найдем.

Казароза интуитивно угадала образ, за которыми в те годы мерещилось нечто большее, чем банальная девичья неискушенность и простодушное лукавство. Точное попадание в невидимую цель и породило ее славу, мгновенно вспыхнувшую и угасшую с первыми ветрами новой эпохи. Крошечная, с нежным голоском и сказочным именем, она превратила себя не то в персонаж кукольного театра, не то в пасторальную пастушку из галантных менуэтов. Наив стал ее знаменем. Она сшила его из лоскутов и насадила на палку от метлы, но как опознавательный знак для своих оно годилось. Псевдоним настолько слился с ее образом, что, по словам современника, в первые годы после революции ассоциировался «с какой-то грезой, с ностальгией о прошлом, о добром и наивном простодушии в жестоком мире».

Позже Казароза будет исполнять песни Кузмина с неизменным успехом, но на первом выступлении она аплодисментов не сорвала. «Шарф Коломбины» шел два с лишним часа без антракта, зрители налегали на еду и плохо слушали никому не известную дебютантку.

Мейерхольд, перенося ситуацию того вечера на все последующие и сильно ее драматизируя, писал, что Казароза «покидала сцену под жиденькие хлопки скучающих бар», что «мастерство свое она расплескивала в пустоте», и, «играя рифмами певучих стихов, эта diseuse[2] в пустоту роняла слезы умиления». На самом деле уже тогда у нее начали появляться поклонники.

3

На частных сценах Мейерхольд поставил еще две одноактные пантомимы, «Арлекин, ходатай свадеб» и «Влюбленные». В последней шесть действующих лиц: старик-скрипач, две пары кабальеро с гитанами и одинокая женщина. Скрипач своей игрой вызывал на сцену четырех любовников, между которыми происходил молчаливый диалог чувств, а оставшаяся без пары неудачница безуспешно пыталась отбить кавалера у гитан или завести роман со скрипачом. Одну из гитан должна была сыграть Казароза, Мейерхольд с ней репетировал, но на сцену так и не выпустил. Вместо нее эту роль сыграла жена Александра Блока, Любовь Дмитриевна.

При небольшом драматическом таланте она горела любовью к театру, мечтала о карьере актрисы. Весной 1912 года у нее и группы актеров родилась идея ставить спектакли в курортном местечке Териоки[3] в полусотне верст от Петербурга, на сцене летнего театра «Казино» в тамошнем деревянном кургаузе. Любовь Дмитриевна предложила Мейерхольду с его командой реализовать эту идею, а сама вызвалась ее профинансировать. Подразумевалось, что меценатша получит роли в будущих постановках. Казароза пала жертвой этой интриги.

«Влюбленных» показали курортникам, но оваций не снискали, даже у Блока спектакль не вызвал ничего, кроме раздражения. Впрочем, Блок находился в трудном положении: с одной стороны, он желал жене успеха на сцене, с другой – отмечал в дневнике, что «Мейерхольдия» ему чужда, «модернизм ядовит», и «модернисты», под чье пагубное влияние подпала его Люба, ее с ним «разлучают».

Сам он на поезде приезжал в Териоки днем, а вечером возвращался домой, но «модернисты» с его женой жили там безотлучно и прекрасно проводили время. Здесь были Кузмин, Мейерхольд, Сапунов и предмет его ухаживаний актриса Белла Назарбек (Назарбекян), еще несколько актеров и актрис, а также художница Любовь Яковлева с писательницей Ольгой Бебутовой, автором бульварных романов «Под гипнозом» и «Наш Вавилон», разоблачающих нравы столичного полусвета.

В разгаре был сезон белых ночей, после репетиций парами гуляли по парку, ходили купаться, катались на взятых напрокат лодках, далеко за полночь засиживались на веранде за вином и пивом. Казароза в то время сидела без работы и, конечно, хотела бы разделить с приятелями эти дачные радости, но после того, как ее вывели из «Влюбленных», приехать в Териоки не позволяла гордость.

В одну из ночей Сапунов с Беллой Назарбек, Кузмин, Яковлева и Бебутова решили покататься на лодке. «Море – как молоко», – записал потом в дневнике Кузмин. Чувства, пережитые им в ту ночь, он зафиксировал подробно, а вызвавшие их обстоятельства – кратко. Актриса Веригина в ту ночь оставалась на даче, но позднее, суммируя рассказы Кузмина и его спутниц, детально описала случившееся:

«Поехали одни в туман белой ночи, все более удаляясь от берега. Гребли женщины. У Сапунова в кармане оказалась бутылка шведского пунша, из которой он пил сам и угощал остальных. Кузмин читал стихи. Наконец, женщины устали грести и вздумали поменяться местами. Кузмин и Бебутова стали друг против друга посредине лодки. От какого-то неверного движения лодка опрокинулась. В воде Сапунов очутился близ Назарбек и невольно схватил ее за руку, но тотчас же спохватился и отпустил. Она слышала, как он выкрикнул: “А я ведь плавать не умею”. В следующее мгновение он оказался около Яковлевой. Тонущие схватились за борт лодки, и кто-то подтянул Сапунова. Он сказал: “Я все равно утону”. Лодка перевернулась опять и, когда тонущим удалось снова ухватиться за нее, оказалось, что Сапунова нет среди них. Так как все брались за один край, лодка переворачивалась несколько раз. В один из них Назарбек почувствовала себя под лодкой, последним усилием подалась вбок и, вынырнув, оказалась по другую сторону. Теперь водворилось равновесие. Рядом плавала шляпа Сапунова. Кто-то сказал пустым голосом: “А Сапунова нет”. Решили звать на помощь, стали кричать. Помощь пришла неожиданно со стороны Кронштадта. Финн, возвращавшийся с рыбной ловли, услышал крики. Он говорил, что сначала не хотел ехать на голоса, потому что ему много раз случалось обманываться: часто катающиеся позволяли себе глупые шутки, звали на помощь, притворяясь. Финн сомневался и теперь, однако решил, что все-таки поедет – в последний раз. Фигура в лодке неожиданно появилась перед утопающими».

«Выволок нас как поросят», – записал Кузмин.

В отличие от спасенных женщин, он был не в себе, его отпаивали валерьяной. Никто не спал, все были «придавлены». Утром разыскали нужных людей с сетями, баграми и даже водолазными собаками, однако суточные поиски оказались безрезультатными.

Тут же вспомнили нарисованную Сапуновым для скрипача из «Влюбленных» маску Смерти и то, как на сшитом по его эскизу флаге с Арлекином, который вывесили над входом в кургауз, кто-то нечаянно смазал еще не просохшие краски, отчего улыбка Арлекина превратилась в жуткую гримасу, но все эти знаки беды были только дорожными указателями на пути Рока, изображенного Сапуновым для «Шарфа Коломбины» в виде четырех пошло-глумливых физиономий: многие слышали его рассказ о том, как несколько лет назад, во время путешествия по Италии, цыганка на какой-то железнодорожной станции предсказала ему смерть «от воды».

23 июня Блок, Кузмин, Мейерхольд, еще несколько человек присутствовали на малолюдной панихиде по нему в «самом темном углу Исаакиевского собора», а спустя сутки его обезображенное 11-дневным пребыванием в воде тело выбросило на песчаный мыс около Кронштадта. Утопленника без особых церемоний похоронили на местном кладбище.

До войны с ее миллионами смертей оставалось два года, нелепая гибель 32-летнего художника была замечена даже теми, кто раньше о нем не слыхал. Некрологи появились во всех крупных газетах, а в «Аполлоне» – статья Волошина не столько о самом Сапунове, сколько о мистической подоплеке его смерти:

«Выбор воды всегда загадочен и странен. Она безошибочно умеет выбирать самых молодых, наиболее кипящих жизнью и творческими возможностями. Память сейчас же напоминает нам Шелли, Коневского, Писарева, Эннекена… Все они погибли, купаясь или катаясь на лодке, в минуты чувственного растворения во влажных недрах праматери жизни – Моря. Сперва является вопрос: что же общего между Шелли и Писаревым, критиком Эннекеном и поэтом Коневским? Но попробуем вспомнить другую группу безвременно погибших не от воды, а от оружия: Пушкин, Лермонтов, Лассаль… Единство первой группы сразу определяется: первые – юноши, стоящие на пороге своих осуществлений, вторые – мужи, пораженные в полдень своего творчества; даже Шелли внутренне гораздо больше юноша, чем Лермонтов. Первых смерть уязвила в их мечте. Уязвимое место вторых – их любовь, страсть, воля. Сопоставление это еще ярче определяет отбор воды, которая всегда посягает на юность, остановившуюся на пороге, с влагой мечты, с неосуществленными, предвосхищенными возможностями. В ее выборе нет ничего насильственного, а скорее вкрадчивая, завлекающая мягкость, чара, вызывающая представление об ундинах и русалках, похищающих юношей в тихие омуты. Загадочный, но не случайный выбор. Напротив, он необычайно точен. Кажется, что именно тяжесть жизненных возможностей, насыщенность творчеством и талантом влечет ко дну».

«Ундины не умерли и так же завлекают в свои омуты, как и прежде. Магия учит, что они обладают природой изменчивой, чувственной, мягкой, холодной, восприимчивой к образам и творящей призрачные формы… В ундинах смертельное очарование сочетается с ангельским ликом. “Ангел с мертвыми очами”, – заклинают Духа Вод старые гримуары[4]».

«“Ангел с мертвыми очами” безошибочно избрал Сапунова из круга современных художников… И теперь, после его смерти, что-то выявилось в его картинах. Стала понятна подводность их красок. Это не сумеречный воздух, это зеленоватый кристалл водной глубины дает такую расплывчатость их линиям, влажность их тону; эти синие текучие отливы, в глубине которых светит охлажденное золото высокого земного дня, говорят о призрачном царстве, где давно жила его душа».

Казарозе посвящал стихи редактор «Аполлона», для нее этот журнал был обязательным чтением. Отсутствием юмора она не страдала и не могла не чувствовать, что бутафорская волошинская мистика производит комический эффект рядом с ужасающей обыденностью смерти несчастного Сапунова, но ее должна была взволновать сама попытка найти следы участия тайных сил в жизни этого хорошо ей знакомого любителя дешевых кабаков и в его не одобряемом ею искусстве.

Ильдар Абузяров

Российский литератор. Автор книг «Мутабор», «Агробление по-олбански», «ХУШ». Лауреат Пушкинской премии. Талант Абузярова заметил, выделил и поддержал Андрей Георгиевич Битов.

Прелюдия к поцелую
Рассказ

1

Не помню, когда и почему спустился в этот бар. БАР. Тут надо бы с большой заглавной каждую букву. Как и было написано на вывеске. Как название болезни. Маниакально-депрессивный синдром. Качели свинга. Виски с содовой, что раскачивают все сильнее, абсент, зеленый дракон, розовый лотос. Джаз и контрабас. Полет и листопад. Кто-то с дебильным упорством маньяка щиплет одну струну, бум-бум-бум, задает ритм всему вечеру, дергает за мой расшатанный нерв… кто-то барабанной палочкой, как ножом, шинкует капусту… шик-шик-шик…

Не помню, когда и почему. Наверное, просто шел и шел. Каждый выход из дома как последний. Как прощание с городом. Каждый выход дается все труднее и труднее. Просто шел и шел, как дождь, который не собирается останавливаться. Как дождь с пузырями на губах. Лужи в порванных колготках.

– Бум-бум-бум…

Девочка надула губы бубльгумом. Идет понурив голову, рассеянный грустный взгляд. Каблуки на ботиночках стучат «бум-бум-бум». На голове красная беретка. На шее красно-белый шарфик. Рядом парень с рогами на голове. Уже с рогами. Взгляд тоже грустный, но сосредоточенный. Ему тоже плохо, но он еще не потерял надежду. Он ждет сигнала. Ждет знака, хоть какого-то знака. Но девушка уже для себя все решила.

– Шик-шик-шик… – трутся подошвы на туфлях об асфальт.

Сумасшедший бежит с гусыней на поводке. Сам перемахнул через лужу, перепрыгнул через забор. А гусыня боится. И тогда он берет ее на руки. И перепрыгивает с ней и бежит дальше. Несет лохматую белую гусыню, нежно, как невесту или как ребенка. А можно ли кого-нибудь нести на вытянутых руках не нежно?

– Бум-бум-бум… – топают его ноги по воде, поднимая снопы брызг.

– Га-га-га… – гогочет гусыня.

Сумасшедший викинг с топором на той стороне лужи – как на той стороне моря. На голове шлем с рогами. И откуда тут викинги? По каким рекам приплыли в нашу лужу? Неужели зима эта настолько теплая, что даже гуси не улетели на юг? Викинг ходит, размахивает своим топором, будто собирается закинуть его подальше, как леску с блесной, будто собирается поймать на свой топор рыбу покрупнее и сварить уху.

И зачем он только разделся? Зачем измазал свое тело и лицо краской, так похожей на кровь… Кого он только пытается поймать? Может, того гуся? Не от него ли убегал мужик с гусыней на поводке? Не он ли тот, кто наставил парню с девушкой рога? Не она ли та девушка, что наставила им обоим рога? Нет, тут явно должен быть кто-то третий. Быть для полноты композиции. И он, этот третий, не заставляет себя долго ждать. Длинный, долговязый, он проезжает, огибая край лужи, на вихляющемся велосипеде. Прямо по кромке, а потом, увеличивая скорость, мчится на меня, выставив руль как рога.

У него тоже шлем с рогами, и он мчит прямо на меня, опустив по-бычьи голову. Мчит вдоль длинной белой кирпичной стены гаражного кооператива «Килиманджаро». Эту стену за ее длину местные власти хотели включить в памятники ЮНЕСКО и даже собирали подписи для петиции. Но сейчас не до этой истории. Потому что велогонщик, почти сравнявшись со мной, резко берет вправо и сквозь кустарник под крутым углом летит вниз, как лыжник по трамплину. Куда и зачем? Я подхожу и смотрю в бездну, полную вечернего тумана, и вижу мерцающую в траве сквозь листву, как Млечный Путь в дымке, тропку, проложенную шинами его байка. Вот лихач, так рвануть вниз с холма Килиманджаро!..

– Бум-бум-бум, – пульсирует мой мозг, – бум-бум-бум, – бьется жилка на виске.

В любом случае это все, что мне попалось по пути. Мой улов за сегодняшний вечер. Я еще раз отодвигаю ветки кустов, чтобы понять, куда канул велосипедист. Не разбился ли он насмерть с обрыва?..

2

А потом бац – я слышу несколько аккордов на рояле. Пронзительных и нежных. Как теплые капли за ворот рубахи – и по шее. Кто-то взял эти три аккорда. Кто-то взял меня за шиворот и швырнул через дорогу к этому подвалу. Швырнул порывом ветра в ноги сумасшедшего викинга с топором.

И тут взвизг, вскрик, стон за саксофоне. Тоже нежный. Дождь до дрожи. На этот раз нота высокая. Чересчур высокая и, как ни странно, жалостливая. Пронзительная до боли. Но кто-то ведь взял и эту ноту на саксофоне. Взял, как берут сережки, подаренные любимым, прежде чем отнести их в ломбард.

Бар так и назывался – «ЛомБАРд». И это название и музыка из подвала, там, в подвале, не оставляла мне выбора, как заглянуть туда под сумасшедший, словно это кепка поэта над бездной глаз, козырек. Вместо половика перед дверьми натекла лужа. Лежит, охраняет вход, словно мохнатая собака.

Я попытался обойти ее стороной, сесть за столик, прикрыться меню, словно теплым пледом, заказать горячий глинтвейн. Но лужа огрызалась, кусалась, цапнула за ботинок и штанину.

– Что будете пить? – подлетает официант.

– Воду из-под крана, – говорю я.

Я видел – так говорят в западных фильмах. Чтобы не переплачивать за ту же самую воду из бутылок. Каждая бутылка – два часа моего труда. Какой тут глинтвейн. Отмыть бы этой чистой водой покусанную и испачканную штанину.

Потом там играли композицию Билла Эванса «My Foolish Heart» – «Мое глупое сердце». Следом «Осенние листья». А листья, когда они осыпаются, очень похожи на глупые сердца, поверившие осенью в теплые отношения. Затем «Вальс для Дебби». И кто такая эта Дебби. Вот Деззи эту я знаю. Про Деззи Бьюкенен нам все Фицджеральд рассказал в тональности соль-диез. Деззи нежное имя. А Дебби – какое-то дебильное. Не для нее ли играли это низкое и глухое «бум-бум-бум» на контрабасе. «Дебби, дебби, дебби»… и тут же звонкие на пианино «Деззи, деззи, деззи»…

Но почему-то я стал думать про Дебби. Я люблю думать о ком-нибудь третьем. Размышлять, как она сидит сейчас в темной комнате, например. Окно нараспашку, темнота и тишина. Перед ней фотография мужчины, которого, увы, нельзя не любить… потому что он подлец, каких свет не видывал…

Хотя в некотором смысле думать о третьем, незнакомом лице бессмысленно. Как бессмысленно писать и слушать музыку или философствовать.

Но как бы то ни было, растрепанная девушка Дебби сидит в темной комнате. Пытается думать, фантазировать, философствовать на свой лад. Вспоминает, пытается понять, что и когда пошло не так. Думает, когда проще выброситься, когда за окном темно и страшно или когда светло и видна вся высота и бездна… Мечтает, а будет ли переживать и страдать ее возлюбленный. Вот дебильная. Он же подлец, каких еще поискать нужно. И лучше бы ей отвлечься, переключиться на что-нибудь иное. На какую-нибудь музыку. Как переключается с одной композиции на другую – на трио на сцене – контрабас, рояль и саксофон. То контрабас, то рояль, то саксофон…

Сначала на трио Билла Эванса. Затем с трио Билла Эванса на трио Рэя Брауна – «Научи меня этой ночью» («Teach me tonight») и «Не могу не любить этого мужчину» («Can’t Help Lovin’ Dat Man»). А затем уже на трио Торда Густавсена «Сверкающие ступни» («Blessed feet») и «Равновесие». Да, иногда бывают такие моменты, когда качели свинга в барной кругосветке ловят точку равновесия. И тебя ослепляют на миг ее сверкающие ступни. Белые и холодные, как звезда, ступни. Такой уж он интеллектуальный, викинги с топором, холодный скандинавский джаз. Впрочем, точка равновесия длится совсем недолго, потому что тут же в игру вступает трио Оскара Питерсона с их незабвенными «Moten Swing» и потом Дюк Эллингтон со своей уже «Прелюдией к поцелую» в тональности ля-бемоль мажор со второстепенными доминантными аккордами. И только он заиграл эту композицию, как ко мне подсаживается пышногрудая девушка с блокнотом. Менеджер, как написано у нее на бейдже.

– Э, теперь ваша очередь! – кричит она мне в глаза своим ярким ртом сквозь музыку.

– Что? – уставился я в ее накрашенные пухлые губы, потому что Джон Колтрейн как раз надувал свои щеки, вцепившись губами в саксофон. Он так надул щеки, что кажется, будто он играет на каком-то другом инструменте, не на том, который используют прочие джазмены, включая трубачей и пианистов. А иначе чего он так надрывается, так рвет жилы.

Это как с трубой Майлза. Так пронзительно и чувственно, наверное, никто больше не целуется со своим инструментом. Каждая нота и каждая пауза пробирают до мурашек.

– Ваша очередь сдавать свои мечты и надежды, – кричит мне девушка в ухо.

– Надежды, – не понимаю я. – Какие еще надежды?

– У нас нельзя так просто сидеть, – терпеливо поясняет девушка. – Это бар «Ломбард», и потому здесь нужно сдавать надежды и за это получать выпивку. Самые сокровенные надежды. Была у вас мечта в юности?

– Мечты, ха, вот удивили. Спрашиваете, была у меня надежда? Давненько ни с кем не приходилось мне говорить по душам…

– Да! У вас есть мечта или надежды? Вы можете ее сдать и спокойно слушать успокаивающую или веселящую музыку и выпить первый коктейль за счет заведения.

– Поэтому ваш бар называется «ЛомБАРд»? – восклицая, капитан очевидность.

А сам потом тяну время и думаю – в чем здесь подвох или изощренный рекламный ход? Первую выпиваешь за сданную мечту, а потом уже без мечты и всякой надежды спиваешься на хер за свой счет. Бухаешь за последние деньги или то, что безостановочно носишь из дома. Не в семью, а из семьи… Хитро придумано.

– Хитро, – подмигиваю я менеджеру. – Мечта, говорите?

В последнее время в нашем городе появилось много странных заведений. Где-то проплачиваешь время, где-то покупаешь вместе с выпивкой собеседника, друга на час, а здесь вон оно че, менеджер… Мечта…

– Да, мечтали вы о чем-то сильнее всего? Кем-нибудь стать или чего-нибудь непременно достичь?

Я стал вспоминать, о чем же я мечтал сильнее всего…

– Да, – подвинулся я поближе к менеджеру, – я мечтал о том, чтобы одна девушка, чтобы она, как бы это сказать, была помягче со мной.

– Как ее звали? – спросила официантка-менеджер с блокнотом, тоже приблизившись ко мне, чтобы сквозь музыку расслышать имя и правильно записать его в блокнот.

– Дебби, – ответил я. – Дебби. Однажды я совершил непростительную вещь, страшную ошибку в отношениях с ней.

– Какую еще ошибку? – быстро записывала мои слова в блокнот официантка.

Или это был заказ?

– Не могу сказать. Иначе она… Иначе вы запрезираете меня.

– Скажи, скажи… – Любопытство так и распирало мою собеседницу.

– Нет, не могу, и не просите, – отодвинулся я резко.

– Ну скажи, пожалуйста. – От любопытства она еще призывнее раскрыла рот и свои пухлые губы.

Я прямо уставился в ее рот, который был совсем близко от меня. Но тут заиграло и запело одновременно пронзительное со сцены. Песня Эллы Фицджеральд.

Если ты слышишь
Песню в блюзовых тонах,
Словно цветок, молящий
О росе,
Это мое сердце поет тебе серенаду,
Моя прелюдия к поцелую.
И если ты слышишь песню, что растет
Из моих тихих, нежных причитаний,
Это мое сердце пытается сочинить
Прелюдию к поцелую.
И о, как сладко плачет моя песня о любви.
По нежности в твоих глазах.
Моя любовь – это прелюдия, которая никогда не затихнет.
Прелюдия к поцелую.

3

Я врал насчет Дебби, пытался увернуться. На самом деле я мечтал о другом.

Помню, однажды я возвращался из кружка, на который забрел случайно. Кружок, или семинар, вел известный преподаватель университета, звезда лекториев, любимец девушек. Специалист по американской и европейской модернистской литературе, с утонченным лицом, с черными армянско-еврейскими глазами. Кудрявый, статный, в очках. А в кружке занимались его студенты. В основном, конечно, красавицы-студентки, но и лучшие подающие надежды мальчики в жилетках и с запиханными под них галстуками. И они говорили о литературе. Говорили о литературе, сами одевшись, как на бал. Запихнув жилетки в обтягивающие, как колготки, штаны.

И слова, вечеринка, «Великий Гэтсби», Фицджеральд, Хемингуэй, Фолкнер, Драйзер, Джойс, Стейнбек, «Ночь нежна», «Фиеста», «Праздник, который всегда с тобой», вертелись, кружились где-то под потолком, как цветомузыка. Как блестящие надувные шарики. Мне хорошо были видны эти разноцветные блестящие слова со стремянки в углу комнаты.

Я, в рваных грязных джинсах, забился в самый угол, забрался на стремянку, точнее сел на самую низкую ее ступень, чтобы меня не было видно. Чтобы не отсвечивать. Да, я сидел там на стремянке, боясь шелохнуться, и разглядывал цветомузыку на потолке и на стенах. А еще на хрупких спинах, точеных коленках и в шелковистых волосах девочек. Цветомузыка задевала, кажется, даже мочки их ушей и кончики носа.

Она бабочками кружилась под потолком, пока светило американской литературы рассказывал про какого-то Драйзера и его «Американскую трагедию». Хотя Драйзер был скорее немец, чем американец, но вот он написал толстенную книгу про то, как один герой, желая во что бы то ни стало разбогатеть и попасть в высшее общество, убил свою бедную беременную девушку, чтобы жениться на другой, более красивой и богатой. И тут же сравнивал эту историю с «Великим Гэтсби».

Светило рассказывал интересно, с апломбом, которому он научился у других уважаемых профессоров, но я, если честно, больше мечтал, чем слушал. Я мечтал, что однажды я напишу книгу, которая сделает меня известным и богатым, как других писателей, но боялся об этом сказать вслух. Но все же меня в самом конце, когда обсудили и Фицджеральда, и Хемингуэя, заставили прочитать какой-то отрывок из моего первого ученического текста. Это был как экзамен на входной билет в кружок, и потому я очень волновался. И голос мой дрожал.

– Если хотите, – сказал, выдержав театральную паузу, тот светило университета, звезда лектория, недосягаемая величина, модный преподаватель, – если только пожелаете, приходите к нам еще на наши занятия. Потому что ваш текст – он весьма неплох. И да, мы принимаем вас в свой кружок… Отныне вы один из нас!

И в этот момент я почему-то посмотрел не в пронзительные еврейские глаза, не на звезду лектория, а на девочку в беретке, что сидела перед ним в первом ряду на какой-то подстилке. На тряпке или узкой длинной подушке, прямо на полу поджав свои стройные длинные ноги в полуботинках. Эта девочка мне сразу очень понравилась и своими кудрями, и своими зелеными дерзкими глазами, и своим клетчатым жакетом, или как называется верх от этого элегантного английского костюма, и я еще удивился, что она не снимает беретки даже в помещении. Я еще никогда не встречал такой гордой и в то же время утонченной и изящной девушки. И подумал, как же это круто и дерзко с ее стороны. Я назвал ее про себя Деззи, сразу решил, сам не зная почему, что она как Деззи с вечеринки Гэтсби. Сразу сам не понимая, как и почему, для себя так решил…

И эта девочка в беретке, в расклешенных внизу и в то же время обтягивающих бедра брюках, когда мы, хлопнув дверью, выкатили во двор, подошла ко мне, улыбнулась мне своей лучезарной улыбкой и сказала: «А ты молодец, рассказ у тебя ничего так получился» – и еще что-то типа «вполне свежо». Или это последнее, немного ежась, она сказала уже про прохладный осенний вечер. Хотя это был вовсе не рассказ, а начало задуманного романа. А вечер действительно был свеж, даже чересчур. И потому по пути домой, когда мы всей гурьбой двинулись к автобусной остановке, девушка взяла меня под руку. И даже прижалась ко мне всем своим таким дрожащим и хрупким и нежным телом, плечом к плечу, видимо, чтобы согреться, бедром к бедру. Да, она просто вжималась в меня, всем своим гибким и таким податливо-горячим телом, будто намереваясь слиться со мной воедино или укрыться под моей сенью. Бери и целуй в ее чуть приоткрытые и влажные от дождевых капель осеннего вечера губы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Город в Амурской области, жители которого подали петицию против склонения его названия.

Вернуться

2

Актриса, специализирующаяся на декламации. Здесь – певица, воздействующая на публику не столько голосом, сколько выразительностью исполнения.

Вернуться

3

Ныне Зеленогорск.

Вернуться

4

Книги заклинаний, руководства по магии.

Вернуться