Юрий Вяземский
Пряжа судьбы. Саги о верингах. В двух книгах. Книга 2

© Симонов Ю. П., 2026

© ООО «Издательство «Мир и Образование», обложка, 2026

© ООО «МИО-БУКС», 2026

* * *

Жизнеописание Ингвара Сокола, признанного Рориком

(окончание)

Книга шестая

О Карле Великом и его отношении к герою нашего жизнеописания Ингвару, сыну Ингмара, как представляется, уже достаточно сказано. И посему, с позволения нашего снисходительного, терпеливого, преданного и оттого особо драгоценного нам читателя, далее будем сообщать лишь о самом необходимом для дальнейшего повествования.

1 (1) Наступил, как говорится во франкских анналах, «год воплощения Господа восемьсот одиннадцатый».

(2) Мы уже знаем, что в прошедшем году после убийства конунга Годефрида, к власти в Дании пришел его старший племянник, Хемминг, сын Харальда Зубатого, поддержанный сыновьями конунга Хальвдана Зеландского, с которыми, кстати сказать, в дружеских отношениях находились ободритский великий князь Славомир и его шведский зять Ингмар.

(3) Перемирие, подтвержденное клятвой на оружии, состоялось еще в минувшем году, а в наступившем восемьсот одиннадцатом, с началом весенней оттепели и открытием дорог, прегражденных ненастьем, на реке Эйдере был заключен и подписан согласно нравам и обычаям двух сторон мир между Империей франков и датскими конунгами. Для сего на эту пограничную реку прибыли первые люди: от франков – пфальцграф Вала, а также граф Бурхард, граф Уодо, граф Мегинхард и другие графы; от данов – прежде всего братья конунга Хемминга Ханквин и Ангандео, и вместе с ними другие уважаемые мужья, не только с севера Ютландии, но также из Сконе, Ост- и Вестфольда.

Некоторые анналисты утверждают, что то было первое письменное соглашение франков с «северными варварами».

(4) Император Карл в это время охотился на медведя в Арденнах, всецело доверив переговоры своему дворцовому графу Вале. Завершив весеннюю охоту, Карл отправился в город Булонь, чтобы осмотреть флот, который он приказал построить в предыдущем году. В Булони император восстановил маяк, построенный в древности для указания курса кораблям, и позаботился о том, чтобы по ночам в нем горел огонь. Затем, придя к реке Шельде, в место под названием Гент, он осмотрел другие корабли, построенные для флота.

(5) В середине лета Карл вернулся в Ахен, где его уже поджидали послы короля Хемминга, Ханквин и Хебби, доставившие королевские подарки и так называемые примиряющие слова. Часть этих мирных речей было велено переводить для императора ободритскому заложнику и сыну шведского воина Ингвару. Ему как раз исполнилось девять лет, и он, правду сказать, ловко справился с переводом на франкский язык.

Предоставим читателю самому догадываться, зачем Карлу понадобилось выставлять на обозрение нашего героя. Но со своей стороны заметим, что один из послов, Хебби, был торговым партнером Ингмара, зятя Славомира.

2 (1) Ингвар к удивлению многих – и в том числе императора – делал стремительные успехи в изучении языка. Со ступени грамматики он перешел на ступень риторики. Ему дали нового учителя, ритора Мадобода. И с его помощью Ингвар быстро освоил основные риторические упражнения, составленные Алкуином. В том числе знаменитые «вопросы Пипина», на которые легендарный основатель Академии в свое время давал ответы, а ученики их старательно записывали: «Что такое жизнь?» – «Радость хорошим, печаль плохим, ожидание смерти для всех». «Что такое смерть?» – «Путешествие в неизвестность, плач по живым и исполнение воли человека». «Что такое человек?» – «Проходящий путник, гость места». И много других мудрых изречений. И хотя некоторые из них казались Ингвару скорее мудрёными, чем мудрыми, но он их все заучил и цитировал в разговоре с разными людьми.

(2) Слушая заходивших в школу поэтов, заучивая читаемые школьным учителем стихи, Ингвар попутно знакомился с историей франков и особо значимыми событиями в жизни Карла Великого.

(3) Дрого и Гуго, с которыми Ингвар все теснее сходился, по-прежнему, как умели, наставляли его в различных областях знания. Дрого, например, посвятил его в тайну архитектурной истории ахенской базилики. По его пространному рассказу, архитекторы дворцового комплекса внимательно изучили самые знаменитые строения в Риме, Равенне и Милане. Мрамор, мозаику, колонны и скульптуры по специальному разрешению папы римского доставили из Равенны и Святого Города. По утверждению Дрого, это должно было служить символом перехода имперского величия от римлян к франкам. Дрого несколько раз высокопарно повторил эту замысловатую для Ингвара фразу, из чего последний заключил, что Дрого не сам ее составил, а вдохновенно заучил объяснение ритора. Он и латинское слово translatio употребил вместо слова «символ».

Упомянул он также о том, что в строительстве чудо-капеллы активное участие принимал нынешний руководитель дворцовой школы наиученейший и наичестнейший Эйнхард, историк и личный биограф императора Карла.

(4) В дворцовой школе обучали не только свободным искусствам, но также искусству владения собственным телом и различным воинским умениям. Ингвар к упражнениям с оружием не был допущен, но наблюдал, как старый фехтовальщик из свиты коннетабля обучал Дрого и Хуго обращаться с мечом, щитом и кривым ножом, которым пользовались, чтобы парировать удар или нанести ответный.

(5) Однажды, когда они вместе с другими учениками упражнялись в этом искусстве, в школьный двор заглянул император. Карл сильно прихрамывал, припадая на одну ногу, и несколько раз, скривив лицо, горько посетовал на старость и близкую немощь. А затем, велев двум своим спутникам и учителю фехтования вооружиться учебным оружием, сам, морщась будто от боли, взяв в руки меч и нож, фехтуя с тремя противниками, показал такую ловкую стремительность и такое искрометное мастерство, что все присутствующие рты разинули.

– Да, раньше умел, уже в вашем возрасте, – грустно изрек Карл и прихрамывая пошел со двора. Однако перед самым выходом вдруг зашагал твердой и ровной походкой, будто забыл, что он теперь должен быть хромоногим.

(6) На весеннюю охоту Карл не взял с собой Ингвара, объявив ему, что надо учиться, учиться и еще раз учиться. И хотите верьте, хотите не верьте, мы полагаем, что во время этой охоты император повстречался со стадом зубров, и один из этих чудовищных зверей ударом рога разорвал Карлу сапог и обмотки. Некоторые анналисты, правда, считают, что это произошло позже, и что зубр ранил императора в икру ноги.

Как бы то ни было, с той самой весны, Карл на охоту без Ингвара больше не ездил, и при Ингваре всегда находился учитель, а то и два учителя: грамматик и ритор.

Впрочем, однажды, когда забыли взять с собой учителя и по дороге не предвиделось ни одной местной школы, Карл, словно оправдываясь перед самим собой, сказал:

– Общение со мной – самая полезная для него учеба.

И то было истинной правдой, как мы позже увидим.

3 (1) В том году Карл, заключив мир с данами, отправил на три стороны своего королевства по армии. Первая опустошила земли глинян и восстановила замок Хобуки, в прошедшем году разрушенный велетами-лютичами. Но самих лютичей было велено пока не наказывать.

(2) Второй поход совершен был в Паннонию для прекращения споров гуннов и славян. Аварскому князю Тудуну и вождям славян, живших в окрестностях Дуная, франкские герцоги приказали явиться к особе императора, и те явились.

(3) Третья армия направилась против бретонцев, дабы наказать их за вероломство.

(4) Все три армии, сравнительно небольшие и управляемые ближайшими к театрам событий сеньорами, благополучно вернулись домой, успешно выполнив задание.

4 (1) В том же году умер сын Карла Великого от его первой жены Химильтруды, которого можно было бы назвать первым и старшим сыном короля франков, если бы Карл позволял его считать таковым. В честь его знаменитого деда, основателя великой династии, он был назван Пипином, но, как говорится, не пришелся ко двору. Своим первым и главным наследником король заявил сына Карла, рожденного от Хильдегарды. Более того, имя Пипин он передал своему второму сыну, который при рождении носил имя Карломана. На то было несколько оснований. Старший Пипин был красив лицом, но обезображен горбом. К тому же за восемь лет до того, как Карл был коронован императором, воспользовавшись плохими урожаями, начавшимся голодом и сопутствующими неспокойствиями в Саксонии, Италии и Испании, горбатый Пипин, притворившись больным, составил заговор против отца с некоторыми знатными франками, которых соблазнил лживыми обещаниями королевской власти. После того как заговор был раскрыт и заговорщики осуждены, Пипин был пострижен в монахи, и Карл разрешил ему посвятить себя религиозной жизни в Прюмском монастыре.

Этот-то Пипин, многие годы прозываемый во дворе и в народе просто Горбуном, скоропостижно скончался.

(2) Ингвар узнал о его смерти, когда всех обитателей дворца созвали в капеллу на заупокойную службу, и там Карл бил себя в грудь, рыдал и со стоном молил бога быть благосклонным к умершему. Он был, пожалуй, единственным, который так убивался, а Ингвару очень хотелось ему сострадать, но у него почему-то не получалось, даже слезинки на глаз не навернулось.

5 (1) В начале декабря, встав поутру и выйдя прогуляться, – Ингвар очень любил эти освежающие прогулки, особенно в зимнее время – в предрассветном тумане он увидел, как во двор в паланкине прямой и торжественный въезжает Карл Юный, почему-то в одиночестве, без всякого сопровождения, а у дворцового крыльца его ожидают женщина средних лет в белом монашеском одеянии и молодой человек в белой тунике и черном плаще, отороченном горностаями. Юноша этот помогает Карлу спуститься с лошади, а женщина заключает его в объятия и, судя по ее лицу, говорит ему что-то радостное и приветственное. И тут всех троих окутывает плотный туман, и Ингвар больше ничего не видит.

(2) Готов поспорить, что мой умнейший читатель уже обо все догадался. – Действительно, когда люди проснулись, Ингвар выяснил, что наследник престола в это утро не приезжал и, скорее всего, находился в Баварии. Более того, стражники утверждали, что они никому не открывали дворцовые ворота.

Ингвар на всякий случай запомнил тот день, когда ему это привиделось: то был день святой Варвары накануне декабрьских нон.

(3) А дней через десять прискакал гонец, принесший весть о том, что четвертого декабря в Баварии умер Карл Юный, король франков, правитель Нейстрии, Австразии и той Германии, которая к северу от Дуная, первый из военачальников, доблестный воин, наследник имперского престола, главная опора императора.

(4) Рассказывали, что ни один мускул не дрогнул на лице Карла Великого, когда ему сообщили о кончине любимого сына. «Да будет воля твоя», – тихо произнес он, и это были единственные слова, которые от него услышали до рождественского праздника. Он перестал есть и пил только воду из целебного источника. Рано утром, накинув свою любимую поношенную мантию и сунув ноги в домашние туфли, он прямо из спальни шел в капеллу и, ни на кого из священнослужителей и монахов не обращая внимания, садился на ближайшую к алтарю скамью. За ним несколько рядов оставались пустыми, потому что никто не дерзнул сесть ближе – какая-то невидимая властная сила преграждала путь даже первейшим из первых.

Иногда губы его начинали беззвучно шевелиться, а когда шевеление заканчивалось, выползала на щеку и медленно сползала вниз тяжелая слеза, чаще из одного глаза, но иногда – из двух сразу.

Об этом тихо и тайно судачили при дворе.

Один раз, спрятавшись за ближайшей колонной, Ингвар сам наблюдал эту беззвучную молитву. И ему захотелось подбежать к этому страдающему, одинокому, вдруг ставшему для него близким и дорогим человеку. Испугавшись этого неожиданно охватившего его желания, Ингвар поспешил выйти из церкви.

(5) Через несколько дней из Кельна приехал архиепископ Хильдебольд. Он отслужил заупокойную мессу, на которой рядом с Карлом Великим сидели все его первые люди.

(6) На рождественском богослужении Карл, как всегда, царил и словно парил над молящимися, недоступно восседая на троне.

На пире же, окруженный паладинами, пил, ел, веселился, шутил и смеялся, как и в прежние годы, разве чуть напористее и навязчивее, чем обычно.

(7) Полагаю, нет необходимости нам разглагольствовать о том, какая женщина и какой молодой человек привиделись Ингвару в день святой Варвары. Но на всякий случай для тех, кто совсем не знаком с историей Карла Великого, упомянем, что у того от давно умершей жены Хильдегарды было трое сыновей. Из них двое уже скончались – Пипин и теперь Карл. В живых остался младший, Людовик. Но тот был королем Аквитании и редко покидал свои пределы.

6 (1) Наступил восемьсот двенадцатый год Господень.

(2) После смерти Карла Юного император Карл не то чтобы в один день стал стариком, но быстро начал стареть. Он еще сильнее прихрамывал, и у него стали часто случаться приступы лихорадки. Врачи убеждали его отказаться от жареной пищи, к которой он пристрастился, и привыкнуть к вареной, но он их не слушал и, как утверждает Эйнхард в своей книге, их «почти ненавидел». Он, однако, стал меньше объезжать земли и реже охотиться.

(3) Ингвара Карл теперь не отпускал от себя и объявил «одним из своих пажей», хотя других пажей у него не было, разве что в других пфальцах, о чем нам неведомо.

При этом напрямую они еще реже общались, чем раньше; общительный со всеми в его постоянном окружении, Карл его, Ингвара, как бы вовсе не замечал и редко отвечал на его приветствия, разве что задумчиво кивал головой.

Но Ингвара теперь стали замечать и привечать почти все придворные и в их числе самый влиятельный из них дворцовый граф Вала Достопочтенный.

(4) Лишь изредка Карл словно вспоминал о существовании Ингвара. И всякий раз это довольно странно выглядело.

Однажды он позвал Ингвара сыграть с ним в шахматы. Ингвар признался, что не умеет. Карл радостно пообещал, что непременно научит его этой игре, и стал играть со смотрителем поместий Рихардом. О своем обещании он, судя по всему, тотчас забыл. Но пфальцграф Вала, слышавший обещание, принял его к исполнению, и к Ингвару в тот же день был приставлен учитель шахмат.

(5) Другой раз, когда умер кузен императора Гильом Тулузский, и Карл прибывал в такой сильной печали, что никто из дворцовых не решался к нему подступиться, Вала решил подослать к императору с каким-то пустячным, но якобы неотложны вопросом новоявленного десятилетнего пажа. Без малейшего испуга – он от природы не страдал боязливостью, а к Карлу неизменно испытывал радостное влечение – бесстрашно вошел Ингвар в императорские покои. Карл радостно его встретил. Не дав ему и слова вымолвить, заплаканный император вдохновенно принялся рассказывать Ингвару об умершем, о том, как тот создал монастырь, в который потом удалился. И речь свою закончил признанием, что сам он тоже мог бы покинуть этот скорбный мир и удалиться в обитель святого Арнульфа, что он, Карл, об этом давно мечтал, еще когда был жив его любимый сын Карл Юный… Тут Карл закрыл лицо руками, а отняв их, прицелился своими серыми глазами Ингвару в переносицу и сказал:

– Спасибо, что зашел. Им всем от меня чего-нибудь надо. А ты, я вижу, бескорыстен. В любой момент заходи. Я всегда буду тебе рад.

И махнул рукой: дескать, всё что надлежало быть сказанным, уже сказано.

(6) Почти месяц прошел с того дня, и однажды после купания, возвращаясь во дворец и постепенно замедляя шаг, а свите жестом велев идти впереди, отступая назад и поравнявшись с идущим в конце колонны Ингваром, Карл, как бы продолжая прерванный разговор, ему объявил:

– Святой Штурм, ученик святого Бонифация, как-то сказал мне: «Твоя власть – страшная власть. Ты не можешь ни разделить ее, ни отказаться от нее. Значит, ты должен молиться о том, чтобы правильно ею пользоваться»… Ты понял?

Проговорил и пальцем указал на небо.

Перст этот указующий долго стоял у Ингвара перед глазами.

(7) В следующий раз Карл показал ему кулак.

Дело было во время охоты. Долго выслеживали оленя и от нерасторопности одного из егерей зверя упустили. На короткое мгновение случилось, что рядом с Карлом был только Ингвар. Тогда-то император и показал ему кулак и воскликнул:

– Если хочешь чего-нибудь добиться в жизни, надо всех держать в кулаке! И себя – в первую очередь! Иначе других выпустишь.

И стал сердито перечислять тех, кого он, Карл, держит в кулаке: в первую очередь региональных графов и пограничных маркграфов, во вторую очередь – командующих герцогов, в третью – епископов, на которых тоже опирается империя, не меньше, чем на местных правителей и вояк.

И кончил свое выступление неожиданным замечанием:

– Твой дед, как мне докладывали, тоже держит в кулаке своих ободритов. Но, говорят, пережимает. Держать людей в кулаке надо твердо, но бережно, иногда даже ласково. Иначе либо задушишь, либо покусают и вырвутся.

Тут прибежал егерь и сообщил, что подняли другого оленя.

7 (1) Эти карловы откровения Ингвар запомнил на: всю жизнь, тщательно обдумывал и, разумеется, пересказал своим друзьям, Дрого и Хуго.

Оба они прокомментировали их, Дрого, что называется, в положительном ключе, Хуго – в критическом.

Так, касательно кулака, Дрого принялся приводить случи из истории, когда Карл проявлял удивительные для окружающих терпение, понимание и деликатность, в расчете на то, что рано или поздно события сами приведут к желаемому результату. Ярким примером он считал аквитанскую политику.

Хуго к этому добавил, что если Карл что-нибудь захватывал, то из своего кулака уже не выпускал. И в кулаке он держит не только графов, маркграфов, герцогов и епископов, но и самого папу римского. Когда требует обычай, он может встать перед ним на колени, но и на коленях стоя, он не выпускает его из своего кулака, крепко-накрепко держит, и кто этого не понимает, тот ничего не понимает в государственной жизни.

(2) В другой раз, когда речь зашла о Карле Великом – а она у них если с Карла не начиналась, то им непременно заканчивалась, – и Дрого восхвалял обыкновение императора в каждом начинании, частном и тем более государственном, непременно советоваться с fideles, participes secretorum, то есть с первыми, Хуго назвал Карла жонглером, в том значении, которому мы теперь присваиваем имя актер. На самом деле, разъяснил Хуго, Карл самодержавно управляет империей, но любит поиграть в то, что греки называли демократией. Порой до смешного доходит: обсуждается, скажем, важный государственный капитулярий, а Карл вдруг велит пригласить какого-нибудь ключника, или портного, или пастуха и спросить, какого мнения тот придерживается по данному вопросу. Но как только ему эта игра наскучит, или ему покажется, что его советники заигрались и возомнили о себе лишнего, он мигом, одним только словом, или жестом, или взглядом, из простого и всем доступного становится Великим и Непререкаемым.

(3) Один раз, когда Ингвар и два его друга издали наблюдали за тем, как император в обмотках и нижней рубахе хозяйствовал перед ахенским свинарником, и Дрого стал расхваливать его трудолюбие, Хуго позволил себе заметить, что Карл так же и империей управляет: всё норовит своими руками пощупать, поправить, не гнушаясь навоза и пота. Так не короли себя ведут, а крестьяне, земледельцы, на которых земля и жизнь на земле держится. И потому королей на свете много, а в обозримых пределах Хозяин один – Imperator Magnus.

(4) Однажды, когда Дрого в очередной раз стал превозносить Карла, который, следуя заветам своего учителя Алкуина, во все подвластные ему земли несет знание и образование, Хуго усмехнулся и сказал:

– Он в это образование, как ребенок, играет. Ему изготовили большие деревянные буквы, которые он угадывает ощупью. Ты их не видел?.. Нормально, как мы, он до сих пор не научился писать. А с этими буквами любит забавляться.

Ингвар таких букв не видел и признался в этом своим друзьям.

А Хуго, внимательно глядя на Ингвара, вдруг говорит:

– Он и с тобой забавляется. Я вот только никак не могу догадаться, какую игру он тебе приготовил?

Дрого ответил на этот вопрос. Он сказал:

– Император обладает удивительной способностью – заглянуть в глаза человеку и определить, для какого дела тот ему пригодится. Думаю, он растит себе помощника в славянских делах. Скажем, великого князя для ободритов, воспитанного в нашем образовании и с нашим пониманием жизни.

(5) Позволим себе еще раз заметить нашему взыскательному читателю, что одиннадцатилетний Дрого и десятилетний Хуго были уже в ранней юности на редкость даровитыми и образованными людьми, и не приходится удивляться их глубокомыслию и проницательности. Наш Ингвар, при всем к нему уважении, в своих способностях им значительно уступал.

Но в одном он их несомненно превосходил.

Пасху праздновали в Ахене. Мессой, как обычно, руководил главный дворцовый жрец Хильдебольд. Ингвар при этом присутствовал. И вот, был момент, когда Ингвару вдруг почудилось, что на алтаре стоит не кельнский архиепископ, а его друг Дрого. Видение мелькнуло и исчезло. Но через некоторое время на алтаре вместо Хильдебольда померещился на этот раз Хуго.

Ингвар не удержался и на следующий день поведал друзьям о своих видениях.

– На всё, разумеется, воля Божья. Но, честно говоря, никогда не собирался стать епископом, – улыбнулся Дрого.

– Скорее, я пойду в конюхи, чем в монахи, – сердито откликнулся Хуго.

Им было известно, что Ингвару являются сны и видения, которые, как правило, сбываются. Но в это предсказание они не поверили.

8 (1) В том году своей смертью умер датский король Хемминг.

На его место хотел встать его брат Сигефрид, сын Харальда Зубатого. Но этому воспротивились старший сын покойного Хальвдана Зеландского Ануло и сын Годефрида Грозного Годефрид Второй.

На спешно созванном в Рибе общем тинге данов достигнуть согласия не получилось. И скоро в Дании разразилась война.

Годефрид Второй и другие сыновья Годефрида Грозного в боях почти не участвовали, а друг с другом за главенство над Данией бились зеландцы и северные ютландцы.

Битвы были кровопролитными. В решающем сражении, как утверждают некоторые анналы, погибло около одиннадцати тысяч человек. Думается, эта цифра преувеличена. Но сражение было несомненно жестоким, и в нем поплатились жизнью два претендента на общедатский трон, Ануло и Сигефрид.

Победу, однако, одержали зеландцы, а потому проигравшие сыновья Харальда не стали возражать против того, чтобы Данией отныне управляли сыновья Хальвдана, а именно Рёгинфрид и Харальд Клак.

Как только это произошло, сыновья Годефрида бежали к шведам, с которыми были в дружеских отношениях, а их земли сами собой отошли к зеландцам.

(2) На всякий случай напомним, что Рёгинфрид был близким другом и компаньоном Ингмара, отца нашего героя, и был женат на дочери Славомира и два года назад родил от нее сына, которого нарекли Рориком.

Ингмар, разумеется, доблестно сражался на стороне зеландцев и ныне должен был занимать видное место при датском дворе.

Новые датские правители поспешили отправить послов к императору франков, который их радушно принял и без долгих раздумий заключил договор, так как с этим семейством датских правителей у него были изначально миролюбивые отношения.

На судьбе Ингвара, однако, эти события никоим образом не отразились.

(3) Зато Ингвара напрямую коснулся поход на лютичей-велетов.

Карл отправил против них одновременно три войска. Одно пошло из Нордальбингии через землю ободритов, два других войска двинулись из Полабской марки на север, навстречу первому отряду.

Ингвару было велено сопровождать конную дружину, шедшую во главе третьего войскового отряда. Дружину и весь отряд возглавлял граф Бурхард. При нем были три толмача, но Карл велел Ингвару быть при коннетабле и в случае необходимости помогать с переводом. Напомним, что язык лютичей незначительно отличался от языка ободритов, и оба были скорее диалектами одного и того же наречия.

(4) Три франкских войска соединились лишь на земле лютичей. С первым войском прибыл большой вооруженный отряд ободритов. Во главе его стоял Цедраг, родной сын Дражко и племянник князя Славомира. Сам великий князь сказался больным. Ингмар, отец нашего Ингвара, промышлял где-то в Дании или на границе со шведами. Цедраг же, хотя и приходился Ингвару двоюродным дядей, на своего двоюродного племянника словно нарочно никакого внимания не обращал, и когда Бурхард велел Ингвару переводить то, что говорил ему Цедраг, ни разу не глянул в его сторону, не сводя глаз с коннетабля.

Велеты оказали яростное сопротивление первому войску и ободритам. Но когда через несколько дней в их пределы вторглись два остальных франкских отряда, разбежались по своим деревням, а избранный на время войны главный князь лютичей запросил мира, выдал заложников и обещал полную покорность императору франков.

(5) Пока франки, мстя за самоуправство, опустошали велетские земли и ожидали заключения мира, Ингвар имел возможность встретиться с некоторыми из своих соотечественников и расспросить их о том, как идут дела на его родине.

Он узнал, что его дед Славомир заново отстроил столицу Ободритского союза и переселился туда со своим двором. Разрушенный Годефридом торговый Рорик он решил не восстанавливать, а вместо него отстраивает и развивает находящийся на границе с империей город Плун, превращая его в главный торговый город ободритов. В отличие от прежнего Дражко, которого народ называл просто князем, Славомир велит называть его великим господином и при встрече с ним кланяться ему в ноги, а если кто-то не повинуется, дружинники Славомира силой заставляют строптивца и кланяться, и величать правителя предписанным образом.

Ингвар заметил, что о Славомире люди высказывались с опаской, о Цедраге – с уважением и приязнью.

О своих родителях, Ингмаре и Агнии, Ингвару не удалось узнать ничего определенного: дескать, один, как и прежде, торгует и воюет, другая – живет себе возле Старграда, молится богам и гадает тем, кого допускает к себе, умножая свою славу прорицательницы земли вагрской.

9 (1) Осенью этого года, незадолго до праздника святого Мартина, в Ахен прибыли послы от византийского императора Михаила Первого: епископ Михаил, протоспафарии Арсафий и Феогоност. Свершилось наконец то, чего Карл ожидал двенадцать долгих лет – греки de iure признавали его августом. Послам было велено при подписании договора произнести на греческом языке похвалы Карлу, называя его императором и басилеем.

Прием, который был оказан послам, удивил не только их, но и всех царедворцев. Обычно посланники несколько дней, а то и недель, дожидались аудиенции, проживая в бывших римских казармах. А тут, едва они въехали в город, их в дорожных костюмах повели к императору, и не во дворец, и не в капеллу, а в открытую большую купальню, где Карл стремительно плавал, ныряя и выныривая, фыркая от удовольствия, как тюлень; уже наступил ноябрь, но источник был теплым. Послов он как бы не сразу заметил и сперва словно случайно обдал константинопольского епископа брызгами, а затем радостно пригласил всех прибывших раздеться и присоединиться к нему в купании, так сказать, освежиться после долгой дороги.

Послы, когда обрели наконец дар речи, уважительно отказались. А Карл, еще раз десять проплыв от одного края купальни до другого, вышел из воды, отодвинув в сторону слугу, собственноручно обтерся, надел свою любимую фризскую куртку и простые штаны – слава богу, не кожаные охотничьи, а полотняные крестьянские – и пригласил послов тут же следовать за собой в базилику святой Марии, а придворным велел наскоро готовить самое необходимое для подписания договора.

Растерянные византийцы пытались было настоять на том, чтобы им дали переодеться в приличествующие торжественному случаю одеяния, но куда там! – Карл, схватив епископа и одного из протоспафариев под руки, повлек их в капеллу. И там, когда, понимая всю тщетность своего благочиния, они, подчиняясь высочайшему повелению своего императора, начали произносить похвалы королю франков, величая его василевсом, Карл рассмеялся и прервал их:

– Да полно вам церемониться! Послы моего брата Михаила – мои близкие друзья. Искупаться со мной они отказались. Но отказаться отобедать со мной им никто не позволит! Святой Девой клянусь!

(2) Пир был предложен охотничий, то есть без изысков, мясо и птица на отрытом огне и на вертелах. Но вина были гарумнские, вкуснейшие и пьянящие. Так что греков пришлось нести в их кельи на носилках – у них, в Византии, таких вин не было.

(3) Этот прием обсуждался во дворце и далеко за его пределами аж до ноябрьских ид. Все первые лица клялись, что о приближении послов ведали, но об их приеме никаких распоряжений не получали: дескать, пусть сначала придут, а там посмотрим, каким протоколом их принимать. Утверждали, что даже ближайший к императору пфальцграф Вала был изумлен тем, по-латыни говоря, theatrum, который Карл всем устроил.

(4) Дрого прочел Ингвару целую lectio, так сказать, по истории вопроса. Никифор, предыдущий византийский василевс – Дрого произносил этот титул на греческий манер – этот самый Никифор не желал признавать Карла императором. Но год назад он погиб в Мёзии в сражении с болгарами. Болгарский правитель Крум велел отделать его череп золотом и сделать из него чашу. На смену погибшему пришел Михаил Рангаве, который в благодарность за возвращенные ему Карлом Далмацию и Венецию и в расчете на то, что франки окажут ему поддержку в войне против свирепых болгар, решил наконец признать императорский титул короля франков.

Хуго, как обычно, вставил свое критическое:

– Лет через двенадцать ему, может быть, и помогут с болгарами. Pater изучил искусство счета не только для того, чтобы вычислять движение звезд. Ut salutas, ita salutaberis.

На всякий случай буквально переведем эту латинскую поговорку: «Как приветствуешь ты, так будут приветствовать и тебя».

И еще раз напомним: Дрого и Хуго чаще всего называли своего родителя «император» или «Карл» и лишь изредка «отец», но непременно на латыни – Pater.

10 В том году, 15 мая, после полудня было затмение Солнца.

11 (1) На следующий год в день, когда франки празднуют очищение матери их Господа, сам Эйнхард, глава Академии и дворцовых школ, биограф императора, неслышно зашел в классное помещение и вкрадчивым голосом сообщил Ингвару, что теперь он будет изучать историю империи Карла Великого. К этому лысоватый господинчик ласково добавил, что он, Эйнхард, с радостью стал бы учителем Ингвара, но, увы, из-за крайней загруженности составлением жизнеописания Карла Великого он выкроит время лишь на несколько занятий. А в остальном наставлять Ингвара будет Нитхард, ученик Эйнхарда, недавно с успехом закончивший обучение и сам ставший теперь учителем.

Ингвар хорошо знал Нитхарда. Помимо той славы, которую Нитхард приобрел как лучший из старших учеников, он еще был внебрачным сыном знаменитого поэта Ангильберта и ингваровой благодетельницы, принцессы Берты, иными словами – внебрачным внуком Карла Великого.

Непонятно было, однако, зачем понадобилось обучать истории франков ободритского заложника, зачем так торжественно ему это объявлять и зачем поручать дело столь высокородным особам.

Впрочем, знания, полученные Ингваром по этому предмету, как он сам признавал, спустя много лет ему весьма пригодились.

Позволим себе кратко перечислить из этого основное. Нитхард, сын поэта, поднаторевший в риторических упражнениях, всё излагал длинно и витиевато. Но Ингвар уже научился упрощать высокопарное, а там, где не понимал, обращался за разъяснениями к своим друзьям, Дрого и Хуго.

(2) Карл, став правителем, в течение более сорока лет непрестанно расширял уже достаточно большое и могущественное королевство франков, доставшееся ему от отца Пипина, и прибавил к нему почти двойное количество земель. Раньше власти короля франков подчинялись только та часть Галлии, которая лежит между Рейном, Легером и океаном, а также часть Германии, населенная восточными франками, и земли аламаннов и баваров. К этим владениям Карл присоединил сначала Аквитанию, Васконию и весь хребет Пиренейских гор вплоть до реки Ибер. Затем он присоединил всю Италию, протянувшуюся на тысячу и более миль. Потом ценой великих трудов укротил, завоевал и присоединил Саксонию, которая является большой частью Германии и чуть ли не вдвое шире той части, что населена франками. После того завладел обеими Паннониями, Дакией, Истрией, Либурнией и Далмацией, а также усмирил варварские и дикие народы, которые живут между реками Рейном, Висулой, Данубием и океаном.

Все эти названия Ингвар старательно записывал. И попутно узнал, что его родная Земля Ободритов, по мнению франков, давно уже принадлежит империи, равно как и другие славянские земли.

Многие из этих приобретений были сделаны ценой тяжелых и нередко жестоких войн. Так, чтобы укротить упрямых саксонцев, Карлу пришлось однажды обезглавить четыре с половиной тысячи заложников.

(3) «Война – отец всего», – на греческом процитировал Нитхард, но тут же стал доказывать, что мировую славу император Карл снискал, в первую очередь, приобретением дружбы некоторых королей и целых народов. Особо были упомянуты король Галисии и Астурии Альфонс, великий Харун ар-Рашид и византийские правители, к которым Карл неустанно отправлял послов.

(4) Расширяя и обороняя империю снаружи, Карл неустанно укреплял ее изнутри. Он уничтожил опасную власть герцогов, которые часто выходили из повиновения и притесняли народ. Отдельными округами стали управлять графы, наделенные административными, военными и частично судебными полномочиями. А чтобы те, в свою очередь, не заразились дерзостным своеволием и не возомнили себя августейшими магнатами, император и сам регулярно инспектировал вверенные им земли и чаще, чем отец, прибегал к услугам так называемых королевских посланцев, missi dominici. Миссии эти, состоявшие из нескольких лиц светского и духовного звания, разъезжали по территории королевства, инспектировали деятельность местной администрации и докладывали о результатах своих поездок императору на общегосударственных сеймах знати. В свою очередь, местные графы сообщали королю о деятельности самих посланцев.

Но главной мерой по укреплению единства империи, по рассказам Нитхарда, следовало считать присяги и регулярные переприсяги монарху. До Карла королю присягали только сеньоры. Карл, задолго до того как он стал императором, велел присягать себе всем подданным, достигшим двенадцати лет. Мало того, было велено регулярно устно повторять свою клятву верности, а тех, которые, охваченные сепаратистскими настроениями, использовали любую возможность, чтобы уклониться от присяги, насильно доставляли ко двору и заставляли клясться.

Ингвару однажды самому случилось быть свидетелем такой насильственной церковной процедуры.

(5) Когда Ингвар поделился накопленными знаниями со своими просвещенными друзьями, Дрого добавил и подчеркнул, что главной заботой императора является забота о свободном крестьянстве. Ведь оно является главной опорой власти, составляя основу ополчения и платя в казну основную долю налогов. Посему большое число капитуляриев направлено против втягивания крестьян в зависимость, на возвращение свободы и несправедливо отнятых земель.

А Хуго горько вздохнул и объявил, что в былые времена Pater с грехом пополам «мог удержать в своих руках эту громаду», а ныне «старость – не радость», и вот, несколько лет назад, на ежегодный сейм в Ингельхайме, рассказывают, прибыло так мало сеньоров, что Карл впервые не стал проводить собрание.

И еще грустнее Хуго заключил: «Народ, не имея возможности лицезреть своего повелителя, волей-неволей начинает смотреть в сторону своих графов и епископов.

(6) Эйнхард, хотя, как мы помним, обещал «выкроить время на несколько занятий», так и не выкроил. А вместо него наставлять Ингвара явился знакомый нам Теодульф, громадный, бородатый, громкоголосый, постоянно то ли загорелый, то ли от природы темнокожий и от вина краснорожий. Хуго о нем рассказал: он был гот из Нарбона, нищим изгнанником с маленькой дочкой прибыл в Тур к Алкуину, и тот рекомендовал его Карлу как всесторонне образованного человека и очень хорошего поэта. Теодульф знал многих языческих философов и христианских писателей, которых любил цитировать в своих стихотворениях. Некоторое время он поэтом и подвизался, а затем вдруг стал монахом. Карл брал его с собой в походы, в объезды, на охоту. Он стал епископом еще при святом Алкуине, который и прозвал его «винным епископом», потому что Теодульф был пьян даже во время поста и иногда сквернословил даже во время проповеди. При всем при том из всех христианских жрецов он был самым близким к Карлу. Он, Теодульф, именовался епископом Орлеана, но, судя по всему, в Орлеане бывал лишь тогда, когда там находился император. Он был и исповедником Карла Великого.

Впрочем, не единственным. Карла исповедовал также кельнский архиепископ и глава дворцовой капеллы Хильдебольд. Среди епископов и аббатов он был единственным конкурентом Теодульфа и формально стоял выше него. Однако лишь до той поры, пока Карл находился во дворце или праздновал главные христианские праздники, такие как рождение и смерть Христа. Как легко догадаться, между двумя высшими жрецами шло постоянное соперничество, которое дворцовые острословы назвали giant versus pumilio, что в переводе означает «великан против карлика». Ибо Хильдебольд был небольшого росточка и, если можно так выразиться, будто вяленым, как рыба, и рядом с громоздким и жирным Теодульфом выглядел, ну, сущим карликом.

О Хильдебольде мы вам еще расскажем. А теперь о Теодульфе.

(7) Без предупреждения он явился в класс, отнял Ингвара у Нитхарда и чуть ли не за руку потащил его в базилику. И там, встав в центре, гневно и громоподобно начал свою lectio:

– Три года живешь у нас, маленький варвар, ходишь сюда, и уже должен был бы понять, нехристь ты эдакий. Видишь, сама архитектура тебе объясняет.

И, видимо, не надеясь на то, что Ингвар поймет объяснение архитектуры, сам стал объяснять:

– Над входным порталом в западной части на балконе стоит императорский трон. Напротив него, на том же уровне – алтарь Христа. Другие алтари расположены ниже, и ниже короля во время богослужения находятся все придворные. Такая архитектура, дескать, свидетельствует о том, что император является не только единственным главой земного общества, но также Христовым наместником, ведущим народ к спасению. Он окружен придворными и опирается на своих подвижников, как Господь опирается на своих ангелов.

– На империю, – продолжал Теодульф, – надо смотреть как на единое христианское тело, а на церковь и христианскую веру – как на единственную силу, которая способна удержать вместе множество народов. Со временем, когда христианство одержит победу во всем мире, на Земле установится Царство Божие и всеобщее счастье. Этой великой цели можно достичь только под руководством императора, самого верующего из верующих, самого могущественного из правителей, укротителя язычников и грозы еретиков. Будучи земным правителем, он наделен карающим мечом и имеет право на насилие в отношении непокорных язычников и заблудших, но упорствующих в своих заблуждениях еретиков. Этим мечом он вынужден проливать кровь, но то, что глупые люди называют жестокостью, на самом деле является подвигом духовного противоборства и свидетельством великой нравственности.

А далее, еще сильнее осерчав на кого-то – не на Ингвара же, который внимал смиренно и чуть ли не с трепетным выражением лица, – далее Теодульф принялся восхвалять Карла как величайшего из христиан. Ингвар узнал, что за время своего правления Карл построил двести тридцать монастырей и 16 соборов. Когда Карл узнавал об обветшавших от времени храмах, в каком бы месте его королевства они ни находились, он приказывал их восстанавливать, а сам через посланников следил, чтобы повеления его выполнялись. Заботе о бедных и безвозмездной помощи нуждающимся он был настолько предан, что оказывал ее не только в своей империи, но отправлял деньги за море – в Сирию и Египет, в Александрию и Карфаген, где христиане, как он знал, живут в нищете. Он и дружбу с заморскими царями заключал, дескать, только затем, чтобы оказывать живущим под их властью ободрение и утешение.

Особое уважение Карл оказывал римскому папе и превыше прочих святых мест почитал церковь апостола Петра, в дар которой уступал огромные суммы денег, дабы Рим сиял прежним величием, а церковь Петра была одарена и украшена более других храмов.

К концу своего наставления Теодульф объявил, что, понятное дело, самыми верными и преданными слугами императора являются епископы и аббаты, что они – самые мудрые советники, они – самые доблестные воины, если до этого дела доходит, они же – самые решительные и полномочные посланники Карла, и во многих местах они контролируют разных графов и маркграфов, а то и вместо них управляют.

Закончил епископ радостно и насмешливо, заявив, что папа римский, как никто другой, понимает, что наместником бога на земле служит Carolus Magnus, а он, Pontifex Romanus — его самый влиятельный помощник, за что ему и уважение оказывается.

(8) – Что ты на меня так испуганно смотришь? – в самом конце удивленно спросил Теодульф. – Как будто мы с тобой незнакомы и на охоту на ездили…

Ингвар не знал, как лучше ответить. Он испугался тому, что ему вдруг привиделось: какие-то люди, похожие на солдат, хватают монаха за руки, срывают с него одежды, куда-то влекут…

Для тех, кто не знаком с франкской историей, сообщим: через четыре года епископа обвинили в государственной измене, лишили сана и сослали в далекий южный монастырь. Вину свою он отрицал до конца жизни.

Книга седьмая

1 (1) В году восемьсот тринадцатом от воплощения Бога на севере произошли следующие события. Пятерым сыновьям Годефрида, в прошедшем году бежавшим к шведам, с помощью всегдашних своих союзников – шведы ведь давно враждовали с зеландскими сыновьями Хальвдана – этим бывшим изгнанникам удалось вернуться на родину и выгнать из южной Ютландии правивших там Рёгинвальда и Харальда Клака. Что бы там ни писали королевские анналы, северные ютландские короли Харальдссоны в деле не участвовали, так как в это время усмиряли мятежи в Вестфольде, тогда им принадлежавшем.

Новыми южными королями стали теперь Хорик и его брат Олав, а Рёгинфрид и Харальд бежали с дружинами сначала к саксам, а затем к ободритам. Ведь, напомним, Рёгинфрид был женат на второй дочери Славомира, Славене, и три года назад у них родился сын Рорик. Князь в нем души не чаял, а о старшем свое внуке, судя по всему, совершенно забыл.

(2) Беглецы не без труда добрались до саксов. В проливе Фемарн-Бельт их подкараулила объединенная датско-шведская флотилия. Произошла ожесточенная морская битва, в которой геройски погиб друг беглых конунгов, Ингмар, сын Ингви, – да, совершенно верно! – отец нашего девятилетнего героя.

(3) Тут надо сказать, что ему, Ингвару, с той поры, как он оказался заложником у франков, ни разу не приснилась его мать, хотя в первый год сны ему снились каждую ночь и такие увлекательные, что ему часто не хотелось просыпаться. А теперь вот взяла и приснилась Агния вещунья. Она повстречалась ему на берегу реки и сначала расспрашивала о том, как он живет на чужбине, а затем, грустно улыбнувшись, велела: «Иди, попрощайся с отцом». И указала рукой на мост. Но отца на мосту Ингвар не увидел. И чем внимательнее он вглядывался, тем яснее видел, что у этого моста другого конца нет, и мост не касается противоположного берега реки, поднимаясь над ним и как бы возносясь к горизонту.

«Ну, не хочешь, так не хочешь», – безразлично произнесла мать и тем же тоном добавила: – «Он мало нам уделял внимания. Его другие дела занимали». И сказав это, пошла налево по берегу реки и быстро скрылась из виду. А Ингвар, зная, что он спит, подумал: «Какой грустный сон. Нельзя мне сейчас просыпаться. Может, сон дальше счастливее станет». И только он так подумал, как сразу проснулся.

Ему уже около года не снились сны. А когда они до этого снились ему, Ингвар постепенно научился управлять ими: как бы заказывал места, в которых хотел побывать, или того, с кем хотел повстречаться; умел продлять интересные сны и обрывать те, которые ему не нравились. Мы об этом вам не рассказывали? Ну, так теперь сообщаем.

Однако были редкие сны, которыми не Ингвар управлял, а они, эти сны, управляли им, Ингваром. И хотя, как уже было сказано, матери в этих снах Ингвар никогда не встречал, но был твердо уверен в том, что такие сны мать ему посылает. А в этом, последнем, она еще и сама ему явилась.

(4) С той поры Ингвар стал дожидаться печальных известий с севера. Но они долго не приходили. И Ингвара это ничуть не удивляло. Дней через десять Карл как бы случайно заглянул в дворцовую школу, расспросил учителей об успехах своих незаконных, об Ингваре тоже осведомился, а затем прижал Подкидыша к своему толстому животу, склонился к нему, щекотнув бородой ему щеку, и не сказав ни слова, вышел в коридор. А Дрого и Хуго тут же принялись чертить на пюпитрах, избегая смотреть на товарища. «Не хочешь, так не хочешь», про себя повторил Ингвар слова матери.

(5) Карл теперь часто приглашал Ингвара на совместное купание в целебных источниках. После чего иногда велел присутствовать на своих полуденных трапезах в саду под вязами, на берегу реки, где великовозрастные дочери пели ему песни, Дрого и Хуго им подпевали, а Ингвар, как позже выразился Хуго, «сидел пажом», то есть в молчании и непонятно с какой целью. Но однажды по окончании застолья Карл отпустил всех участников, а Ингвару велел остаться. И, осведомившись о его возрасте – Ингвару как раз исполнилось одиннадцать – пустился в красноречивые воспоминания о своем детстве. Карл умел и любил говорить, особенно в последние годы, и бывал настолько многословен, что казался болтливым. В тот раз, между прочим, поведал, что его знаменитый отец по прозвищу Пипин Короткий, дабы обеспечить беспрепятственную передачу ловко захваченной им королевской власти, заставил папу Стефана Второго помазать в церкви аббатства Сен-Дени двух своих сыновей. И ему, Карлу, было в ту пору всего десять лет, а Карломану, его брату, – всего три года.

Потом Карл припомнил, как он решил возвести Аквитанию, одну из самых сложных своих провинций, в ранг королевства и королем ее посадил своего младшего сына от Хильдегарды, присвоив ему меровингское имя Людовик. Тому тоже было три года. Когда же Людовику исполнилось двенадцать лет, он совершил ряд победоносных походов за Пиренейские горы, и в результате появилась Испанская марка – мощный укрепленный рубеж на южной границе.

– А мне говорили – «маленький»! – вдруг с раздражением воскликнул император. И затем принялся живописать перипетии саксонской войны, которая была самой жестокой и самой длинной, которая длилась тридцать три года, то прекращаясь, то возобновляясь, и в которой ему, Карлу, большую поддержку оказывали ободритские князья, сначала Вышан, а затем Дражко. Император о них подробно и очень лестно отзывался.

Но вдруг спохватившись, объявил, что он, пожилой человек, утомился и ему надобно отдохнуть под шелест деревьев и голубиные вздохи.

Карл и вправду стал быстро уставать и часто ложился отдыхать, что раньше за ним не водилось.

(6) Через некоторое время прибыли послы от бежавших к саксам Рёгинфрида и Харальда Клака. А Ингвара за несколько дней до их появления отправили в Эшвайлер, дабы он в форменной одежде дворцового пажа сопровождал королевского писца.

Вернувшись в столицу, Ингвар сам подошел к императору и объявил, что ему известно о смерти своего отца. Карл изобразил на лице испуганное удивление и, похоже, собирался всплакнуть левым глазом – у него слезы сначала всегда рождались в этом глазу, – но Ингвар заботливо упредил его, сказав, что он давно знает о гибели Ингмара и уже смирился с этой утратой.

– А кто тебе проболтался?! – неожиданно гневно спросил император.

– Мне мать сообщила. Она мне приснилась в день его смерти, – просто ответил Ингвар.

Цепким охотничьим взглядом Карл прицелился в Ингвара.

– Говорят, ты видишь вещие сны. И ты, говорят, умеешь предсказывать… А что ты можешь мне предсказать? – спросил император.

– Я вижу только то, что мне показывают…

– Кто?! – строго спросил Карл.

– Не знаю. Но думаю, мать посылает виденья или сама снится.

– И что про меня тебе показали?

– У тебя слишком могучие духи-покровители, чтобы кто-то из смертных мог их видеть, – так Ингвар ответил.

(7) Через несколько дней Карл призвал Ингвара в свои покои и в присутствии Валы, Эберхарда и Теодульфа объявил Ингвару, что еще четыре года назад – на самом деле прошло только три с половиной – он обратил на него внимание и только не знал, что именно его внимание привлекло. А теперь, учитывая, что он княжеской крови по матери и по отцу вообще королевской, а также заметив его разносторонние таланты и ныне свободное владение романским наречием и сносное – тевтонским, его личное знакомство с первыми людьми франкского государства…

Тут Карл сменил тему и заговорил о том, что нет у него достаточного доверия к нынешнему великому князю Славомиру и что многие ободриты им тоже недовольны; что человек, который за четыре года не только не потребовал назад своего внука, но и не поинтересовался судьбой своего заложника, такой, мол, человек и не может внушать доверие, так как либо черств сердцем и жесток душой, либо затевает что-то недоброе…

– Тебе про меня духи ничего не показывают, – закончил император. – А я вот тебя вижу графом ободритов, а то и всей Славянии, которую я собираюсь создать… – Тут император рассмеялся, но не так громогласно, как обычно, а тихо и как будто хихикая, и добавил: – Не пугайся. Не завтра, конечно, тебя поставлю. Сначала отправлю поучиться у монахов. Хочешь, в Фульду. Или к святому Галену… Но еще раньше надо будет тебя крестить. Хватит тебе разгуливать язычником. Может, и сны твои с видениями глупыми закончатся.

И опять засмеялся странным смехов. Ингвар так и не понял, он шутил или говорил серьезно.

(8) Однако крестили его вскорости и взаправду. Крестили ночью и тайно. О причине этого пусть мой прозорливейший читатель сам догадывается.

Крестить должен был Теодульф, но тот, не предъявив объяснения, наотрез отказался – он, пожалуй, единственный из христианских жрецов мог отказать императору. Крестить Ингвара поручили епископу Трирскому Амаларию.

Восприемником крещаемого должен был быть император, а его крестной матерью – принцесса Берта. Но за день до обряда в очередной раз Карла охватила жестокая лихорадка, Берта неотступно дежурила возле его постели, и от их имени крестными Ингвара стали пфальцграф Вала и жена его Ингунда.

Поскольку формально крестным отцом нашего героя считался сам августейший император Запада, крестнику полагался поистине царский крестильный подарок. Для примера напомним, что саксонскому разбойнику Видукинду Карл после крещения преподнес вышитые золотом одежды. Но сейчас он недужил, и дарение пришлось отложить; считалось, что дар следует принять из рук самого крестного.

Никто не спросил Ингвара, хочет ли он креститься и принять веру, чуждую народам, от которых он произошел, шведам и ободритам. Отрекаясь от сатаны, он едва ли представлял себе, от кого он отрекается. О его представлениях о христианстве и христианах мы расскажем в следующей книге. А сейчас заметим лишь, что самым великим, самым возвышенным, самым прекрасным для юного пажа был его благодетель и покровитель, Карл Великий, и если этот воистину божественный человек повелел Ингвару принять его веру и выше всех других знакомых ему богов, отцовского Фрейра, дедовских Святовита, Радогоста и Прове-Перуна, материнских водных, земных и огненных духов, поставить имперского главного бога, Христа, то о чем тут было спрашивать беззаветно преданного адепта и надо ли было?! Можно сказать, что Ингвар крестился… в карлианство.

2 (1) В этот раз Карл болел тяжело и долго, и впер: вые за свою жизнь пропустил августовскую охоту на оленей. Вместо нее он призвал к себе в Ахен Людовика, короля Аквитании, единственного из законных сыновей, оставшегося в живых.

(2) Людовик прибыл в столицу во главе большого военного отряда, состоявшего из конных воинов-бенефициариев и лучников из свободных крестьян.

Ингвару с трудом удалось его разглядеть, так как Людовик был постоянно окружен своими паладинами. Карл Великий тоже все время был в окружении, но из этого окружения выделялся, как выделяется ветвистый дуб среди берез или осинок. Людовик же в своей свите почти совершенно терялся, хотя роста был немалого, с лицом миловидным, но каким-то неприметным. Одет он был соответственно своему королевскому сану, но с подчеркнутой скромностью. Он выглядел почти как монах среди рыцарей.

С презрением взирал он на своих разодетых сестер и прочих женщин, выбежавших ему навстречу. Он отказался от предназначенных ему богатых покоев и поселился вместе с архиепископом Хильдебольдом. Император не возражал. Он приветствовал сына с тихим радостным смехом и со слезами на глазах, которые теперь у него часто соседствовали, и не всегда удавалось определить, радуется он или плачет.

(3) На Ингвара Карл никакого внимания не обращал, даже когда тот подавал ему посох или иную подпору. Карл с Людовиком часто уединялись в королевских покоях, но еще больше времени Людовик проводил с кельнским архиепископом.

(4) Вопреки обыкновению, осенний сейм был созван не в октябре, а в самом начале сентября. Вопреки обыкновению, он был более представительным, чем весеннее собрание. На него были приглашены не только первые люди, но, если можно так выразиться, и вторые, и третьи, и даже четвертые. Ко всем этим графам, наместникам, епископам, аббатам и ландратам обратившись, Карл задал им всего два вопроса: будет ли им угодно, чтобы он, король и император Карл, поставил своего сына Людовика соправителем всего королевства и наследником императорского титула, а также, будут ли они все, от мала до велика, верны его возлюбленному и единственному сыну. Они на эти вопросы отвечали радостным одобрением, ибо, как отмечали авторитетные свидетели, «казалось, что это решение было внушено Карлу свыше ради блага королевства; этим деянием он умножил свое величие и внушил иноземным народам немалый страх».

(5) В ближайшее воскресенье, которое пришлось на иды десятого месяца по римскому календарю, и на тринадцатое сентября календаря христианского, Карл Великий, облачившись в королевское одеяние и возложив на свою голову корону, великолепно убранный и украшенный, направился к капелле, поместил на алтарь золотую корону, иную, нежели ту, что носил на своей голове.

После того как он сам и сын его долго молились, Карл обратился к Людовику в присутствии всего множества своих епископов и знатнейших аристократов с многочисленными увещеваниями. Мы не станем их перечислять, так как это, на наш взгляд, прекрасно сделал историк Теган. Людовик же на эти наставления ответил, что охотно будет повиноваться и с помощью Христа исполнит все предписания, которые дал ему отец.

Следом за этим и произошла коронация. Если верить тому же Тегану, Карл велел Людовику, чтобы он собственными руками взял корону, которая стояла на алтаре, и возложил на свою голову, вспоминая все данные ему отцом повеления; и сын исполнил отцовское приказание. Однако, по словам королевских анналов и по свидетельству Эйнхарда, Карл приказал именовать Людовика императором и августом и он же, Карл Великий, возложил на сына золотую корону. Мы, пожалуй, отдадим предпочтение второму описанию, ибо, как нам уже хорошо известно, достопочтенный Эйнхард в тот день был зрелым человеком, ближайшим советником и личным биографом императора, тогда как Теган – подростком, года на три или на четыре старше нашего героя.

(6) Когда это произошло, вассальную клятву верности Людовику принес Бернард, сын Пипина и родной внук императора. После кончины Пипина Карл сначала отправил Бернарда в Фульдский монастырь, поручив управление Италией Адельхарду, но через два года призвал его к себе в Ахен и сделал итальянским королем.

(7) Затем выслушали торжественную мессу, которую совершал, ясное дело, Хильдебольд, и рука об руку, оба в золотых коронах, оба – соправители, Carolus Magnus и Hludovicus Pius возглавили торжественное шествие из храма во дворец.

(8) У двери в пиршественный зал поставили парадно одетых Дрого и Хуго. Проходя в двери, Карл оказался ближе к Хуго, а Людовик – к Дрого. Ингвар в наряде пажа шел за коронованными. И ему как будто вдруг кто-то шепнул на ухо: он будет хоронить его, брат брата. Шепот был настолько четкий и явственный, что Ингвар обернулся. Но никому из шедших за ним этот голос не мог принадлежать. Да и слова были произнесены на славянском языке…

3 (1) Людовик еще целый месяц оставался в Ахене. Отец и сын ежедневно вместе молились; вместе трапезничали без всяких излишеств; призвав на подмогу Теодульфа и двух знатоков греческих и сирийских писаний исправляли некоторые книги и в том числе начали исправлять Евангелия о Христе.

(2) В середине ноября, почтив сына богатыми и многочисленными дарами, Карл отпустил его в Аквитанию, его королевство. При расставании, как нам сообщает Теган, «они обнялись и поцеловались и, радуясь взаимной любви, начали плакать». Ингвар при этом прощании не присутствовал, но Хуго потом утверждал, что плакал один только Карл; он чем дальше, тем слезливее становился.

Кстати сказать, как только в Ахен приехал Людовик, Карл перестал обращать внимание на Ингвара, ну, разве что изредка удивленно или насмешливо на него глянет, дескать, а это что за явление. Он и после отъезда сына с Ингваром не заговаривал.

(3) Зато женщинам не давал проходу. Аделинда и Регина сменяли друг друга в его опочивальне, иногда в один и тот же день. Не пропускал он и молодых смазливых служанок; и если не делил с ними ложе, то редко проходил мимо них без какой-нибудь бесстыдной выходки. Однажды после вечернего застолья он был в таком игривом настроении, что стал в темноте распутно заигрывать с Теодорадой, а когда разглядел, что это его собственная дочь, ничуть не смутился и радостно хохотал.

О проделках старого императора шептался весь двор, особенно женщины, некоторые с восхищением, некоторые с насмешкой и очень немногие с осуждением, как, например, Берта.

Карлу было семьдесят лет от роду, а кое-кто утверждает, что семьдесят два; сам он по-разному определял свой возраст.

(4) В конце декабря Карл наконец вспомнил об Ингваре. Он стал собираться на охоту и велел «мальчику для удачи» тоже готовиться к отъезду в Арденны.

Однако охота не состоялась. После бани Карл подхватил лихорадку и слег в постель.

Он вызвал к себе Ингвара и стал… благодарить его за свое спасение! Длинные и витиеватые его излияния коротко можно представить таким образом: Ингвар всегда приносил удачу своему повелителю (тут шел длинный перечень примеров) и в этот раз он ему также удачу принес – проклятая лихорадка настигла Карла дома перед отъездом, а не после него – в диких зимних горах (шло красноречивое описание тяжких охотничьих условий), где ему, пожилому человеку, было бы куда труднее поправить свое здоровье.

Ингвара не удивили подобные рассуждения.

(5) Не удивил его и другой разговор с императором. Через несколько дней, продолжая недужить, Карл снова вызвал подростка к себе в опочивальню и принялся рассказывать ему… о своих женах! Он так долго и подробно о них вспоминал и рассказывал, что проголодался и велел подать себе и своему слушателю обед; Ингвару и вино было предложено, но тот отказался.

Основным посылом этого рассказа была мысль о том, что он, Карл, просто не мог жить без женщин, и что именно женщины сделали из него Карла Великого, как его теперь некоторые называют. Первая его жена, Химильтруда, стройная, нежная, целомудренная, превратила его из робкого юноши в уверенного молодого человека. Но, увы, ему пришлось расстаться с любимой женщиной, потому что надо было жениться на нелюбимой Дезире, дочери Ломбардского короля, чтобы брату, Карломану, не достался в придачу к Бургундии еще и лучший кусок Италии. Хоть и нелюбимая, она тем не менее подарила ему королевство. Однако, когда Карломан умер, Карл тут же развелся с постылой уродиной и женился на любимой красавице по имени Хильдегарда. Она была прелестна, как никакая франкская женщина – такие слова Карл велел потом написать на ее надгробии. Она вдохнула в него бесстрашие и целеустремленность. Именно с ней он отправился в свой первый поход на упрямых саксонцев. Она всегда была рядом, в походах и разъездах. Она подарила Карлу четырех сыновей и пятерых дочерей. Когда на одиннадцатом году замужества она умерла, не выдержав тягот походной жизни, все королевство ее оплакивало. И он, Карл, говорил и не устает повторять, что эта прекрасная женщина сделала из простого правителя франков императора Запада, хотя она умерла задолго до того, как в Риме его венчали императорской короной.

О четвертой жене, Фастарде, Карл говорил сердито и противоречиво: любимая, мол, но жестокая, страстная, но подозрительная, умная, но часто безумная; из-за нее, дескать, Карл допустил много ошибок, вызвал недовольство при дворе и два опасных заговора. Но именно она, Фастарда, научила его разбираться в женщинах и понимать, какую великую опасность они могут представлять для правителя, каким бы великим блаженством они его не одаривали. Расставшись с Фастардой, он в пятьдесят лет обрел вторую молодость и с ласковыми и покорными женщинами уверенно двинулся к императорскому трону.

О Лютгарде и многих других своих возлюбленных он говорил умиротворенно и благодарно. И несколько раз повторил, что всем им обязан и всем изъявлял свою благодарность. Однако, увы, законными женами не мог их сделать из опасения, что в них «может вселиться безумие Фастарды».

Ингвара не удивляло, что император Запада, Карл Великий, всё это рассказывает ему, двенадцатилетнему ободритскому заложнику: он чувствовал, что Карлу захотелось вспомнить и поговорить о своих женах и что ему это легче всего сделать в присутствии такого слушателя, на которого он и не смотрит, о присутствии которого часто забывает, погружаясь в воспоминания, в прошедшую жизнь, в прошлые радости и печали.

Другое удивляло Ингвара. Он чувствовал, что эта беседа, которую и беседой не назовешь – последняя между ним и его благодетелем Карлом. И чем дальше, тем меньше он понимал, откуда это странное чувство: не было никаких видений, никто не шептал ему на ухо – была лишь уверенность в том, что больше они не встретятся наедине, и эта уверенность росла и крепла.

(6) Это была последняя трапеза императора. Потому как через несколько дней лихорадка усилилась, и Карл, как он всегда делал при лихорадке, решил воздержаться от пищи, полагая, что воздержание сможет если не прогнать болезнь, то, по крайней мере, ослабить ее. Но тут к лихорадке присоединилась боль в боку, которую призванный греческий доктор назвал плевритом. Карл все еще продолжал воздерживаться от еды, подкрепляя тело лишь редким питьем.

На седьмой день, после того как он слег в постель, когда боли сделались невыносимыми, Карл потребовал то, что христиане называют святым причастием. Теган утверждает, что императора причащал телом и кровью Христа Хильдебольд. Тот же Теган в своем сочинении, которое спустя много лет ему велел составить Людовик Благочестивый, описывает, как, дескать, на следующее утро, на рассвете, Карл поднял правую руку и так сильно, как только мог, покрыл крестным знамением чело, грудь и все тело. Потом сложил на груди руки, закрыл глаза и едва слышно запел: «В руки твои, Господи, предаю дух мой».

Он все это сочинил, Людовиков биограф!

Начать с того, что Хильдебольд, узнав о болезни императора, выехал из Колони, но не успел застать Карла в живых. Короля исповедовал и причащал Теодульф, пьяный от горя и от вина. Далее, Теган при кончине Карла не присутствовал, а те, которые были у его одра, ни о каком его пении не свидетельствовали, согласно указывая на то, что в последнее мгновение Карл протянул руку к стоявшим, и эту руку схватил и стал покрывать поцелуями Хуго, его незаконный; – он стал последним, которого коснулся великий Карл.

Наконец, Карл умер не на следующее утро на рассвете, а в три часа пополудни, на седьмой день своей болезни, в пятый день перед февральскими календами, или 28 января по христианскому счету.

(7) Сперва сомневались, где надлежит хоронить усопшего, ибо Карл при жизни не оставил об этом никаких распоряжений. Но затем все согласились, что не найти для гробницы места достойнее, чем та базилика, которую сам он когда-то воздвиг Христу и в честь святой Матери.

Тело его было омыто и убрано, внесено в церковь и погребено в нише в сидячем положении, с золотой короной на голове, со скипетром в руках, на которые были надеты рыцарские перчатки.

Поверх гробницы позже была воздвигнута позолоченная арка с портретом и надписью, которая гласила: «Под этим камнем покоится тело Карла, великого и правоверного императора, который заметно расширил королевство франков и счастливо правил им сорок семь лет».

Похороны совершались при великом плаче народа, причем особенно сильно императора оплакивали женщины, и те, которые побывали в его постели, и те, которым хотелось в ней побывать, – так потом сострил Хуго и заплакал.

Ингвар не плакал. Вернее сказать, он не плакал, когда находился в гуще народа и среди друзей. Но когда добрался до своей комнатушки и остался наедине, заплакал и зарыдал, горько и безутешно, как никогда не плакал до этого.

Книга восьмая

1 (1) О Людовике, впоследствии прозванном Благочестивом, написано, пожалуй, не меньше, чем о его отце императоре Карле. И если нашего глубокоуважаемого читателя заинтересует этот правитель, он легко и без нашей помощи сможет самостоятельно ознакомиться с этой исторической фигурой. Нас же сей Людовик интересует лишь постольку, поскольку в его правление совершалось взросление и становление героя нашего повествования, Ингвара, сына Ингмара. Правду сказать, сам по себе Людовик не представляет для нас особого интереса.

Разве что несколькими беглыми штрихами набросаем эскиз к портрету этого человека, дабы подчеркнуть разительное несходство нового волею Судьбы императора с его великим предшественником.

(2) Мы уже говорили о том, что год назад Ингвару с трудом удалось разглядеть Людовика в толпе его свиты (7.2.2). В отличие от Карла, который всегда и везде приковывал к себе внимание, Людовик был всегда незаметен, даже когда сидел на троне, потому что намного его притягательнее были люди, его окружавшие.

(3) Карл даже в старости выглядел как истинный vir, со всех сторон virilis, fortis, то есть как подобает выглядеть мужчине и мужу. – Людовик не унаследовал его внешней мужественности; он, как свидетельствуют знающие люди, был очень похож на свою мать, Хильдегарду, и если бы не усики и весьма короткая для франка бородка, его легко можно было бы принять за женщину; казалось, он эту бородку себе нарочно приклеил.

(4) Мы не раз описывали, как оглушительно хохотал и как безудержно радовался жизни Карл Великий. – Людовик ни разу не возвысил свой голос, и, по словам Тегана, когда на больших праздниках для народного увеселения, глядя на представления актеров и мимов, ему приходилось смеяться, он делал это, что называется, из-под палки и ни разу не показал в смехе свои ослепительно белые зубы. Зато горестным чувствам он был склонен давать волю. Но если Карл горевал так же буйно и громко, как веселился, то Людовик плакал тихо и жалобно; даже когда плакал не от горя, а от умиления. Скучным он был человеком.

(5) Pius прозвали его потомки. Но это слово можно по-разному переводить: набожный, благочестивый, добродетельный, жертвенный, милостивый и так далее. Людовик всем этим определениям старался соответствовать и старался всегда, тогда как отец его, Карл, то и дело позволял себе быть и ненабожным, и немилостивым, и уж никак не благочестивым. Достаточно указать на то, как они оба постились. Карл постился радостно и легко нарушал пост, когда он его радости препятствовал. Людовик держал пост неукоснительно, непременно, ненарушимо, немилосердно ни к себе, ни к окружающим, которые во время этих долгих постов жили впроголодь. И по самым различным поводам имел обыкновение предписывать себе и своему окружению сверхурочные, трехдневные посты разной степени строгости.

(6) Хуго, как мы помним, однажды заметил, что Карл, как ребенок, играет в образование (6.7.4). – В отличие от отца, Людовик в образование не играл, а был воистину глубоко и широко по своему времени litteratus, doctus, eruditus, образованным человеком; его отец, играя, и к сыну приложил руку – Людовика с детства окружали лучшие учителя.

(7) Добавим к сказанному, что Людовик был человеком осторожным. Но его осторожность была, во-первых, чрезмерной, почти трусливой, во-вторых, недальновидной и, стало быть, в итоге опасной могла стать его осторожность. Карл эту диалектику в критические моменты понимал – Людовик даже не чувствовал.

Ну и довольно, пожалуй.

2 (1) В середине марта восемьсот четырнадцатого года от Рождества Христова новый император добрался из Тионвиля до Ахена и, как сообщают анналы, «наследовал отцу со всеобщего согласия и желания франков».

Но еще до прибытия в столицу Людовик приказал взять под стражу любовников своих сестер, чья легкомысленная жизнь уже давно его возмущала, а самих сестер разослал по монастырям в их владениях, полученных от отца. И прочее сборище женщин и их нахлебников он велел удалить из Ахена, за исключением лишь немногих особ, которых он счел пригодными для служения королю. Нищих и падких на деньги привратников выгнали из дворца, а фокусников и жонглеров отлучили от церкви как пособников дьявола. Для выполнения этого приказа были назначены четыре судьи с особыми полномочиями; они-то и занимались выселением, выдворением, заключением в монастырь или отлучением. Скажем попутно, что так частенько поступал Людовик – чужими руками наказывал.

(2) Своих незаконнорожденных мужских родственников – а их, как мы знаем, во дворце было немало – он на первых порах не отдалил от себя, а, напротив, к себе крепко и неотступно привязал. И в первую очередь пфальцграфа Валу. Он больше всего боялся, как бы Вала, внук прославленного Карла Мартелла и, стало быть, двоюродный дядя Людовика, занимавший первое место при императоре Карле, не замыслил чего-либо против него. Но тот не только смиренно вверил себя воле Людовика, но и подчинил новому императору первых людей государства. Франкская знать радостными толпами поспешила к Людовику, когда он достиг ворот Ахена.

Трех своих юных единокровных братьев – Дрого, Хуго и Тьери-Теодориха Людовик сделал своими сотрапезниками и предписал, чтобы они воспитывались при нем во дворце и никуда оттуда не отлучались.

Нитхарда, сына Берты и, стало быть, незаконного племянника, Людовик также оставил при дворе.

(3) Первым делом, прибыв во дворец, Людовик велел показать ему отцовские сокровища в золоте, серебре, драгоценных камнях и всякой утвари. Своим единокровным родственникам он не дал ничего, своим сестрам передал их законную долю, а самую большую часть сокровищ частично отправил в Рим, частью распределил между священниками и бедными, странниками, вдовами и сиротами. Себе он ничего не оставил, кроме треугольного серебряного стола, на котором была прорисована карта мира; как объясняет Теган, Людовик удержал столик в память об отце, однако возместил его другими ценностями, которые отдал во спасение души усопшего.

(4) Многочисленных советников Карла Людовик стал удалять от двора, но делал это осторожно и постепенно, не скопом, а по одному, с интервалами, и не сразу, а через несколько месяцев, через год, через два года, заменяя их близкими себе людьми.

Сразу при дворе утвердились лишь немногие. Они приехали вместе с Людовиком и еще до этого были его ближайшими советниками. То были бенедиктинский монах Бенедикт Анианский; Хильдвин, аббат Сен-Дени; Эббон, который когда-то воспитывался вместе с Людовиком, а через год стал архиепископом Реймса; прелат Элизахар, который в Аквитании уже шесть лет был канцлером. Всё это, как мы видим, были люди церковные.

При этом Вала остался пфальцграфом, Хильдебальд – дворцовым капелланом, Бурхард – коннетаблем, Эберхард – сенешалем. Их сменили другие люди лишь через год. Почти сразу покинул дворец разве что Теодульф: его Людовик отправил в Орлеан, епископом которого он вообще-то был уже почти тридцать лет. И брату Валы, Адельхарду, когда тот привез из Милана своего воспитанника, короля Италии Бернарда, дабы Бернард присягнул новоявленному императору, – почтенному Адельхарду неожиданно для него было велено приступить к основанию на реке Везер нового монастыря. Он получил название Новый Кореей, потому что в нынешней Пикардии был еще один Кореей или Корби, основанный почти два столетия назад королевой Батильдой. Туда, на Везер, и отправился двоюродный дядя Людовика.

(5) К Людовику прибыли три его сына: девятнадцатилетний Лотарь, семнадцатилетний Пипин и восьмилетний Людовик. Ингвару всех их удалось внимательно рассмотреть. Ингвар не мог не заметить, что пышно, по-итальянски одетого Лотаря Людовик выделял из своих сыновей, смотрел на него с нежностью. Всезнающий Дрого не преминул сообщить, что у императора Людовика был брат-близнец по имени Лотарь; тот умер еще во младенчестве и, дескать, отсюда и имя для первенца, и особые чувства к нему.

Пипин, второй сынок императора, отличался удивительной красотой лица и соразмерностью тела, но был еще более женственен, чем его отец, неряшлив во всем и капризен едва ли не в каждом поступке.

Ничего особенного в облике восьмилетнего Людовика Ингвар не обнаружил, и старший Людовик смотрел на него ласково, но снисходительно, как смотрят на маленьких несмышленышей.

Император скоро отослал двух своих сыновей: Лотаря – в Баварию, Пипина – в Аквитанию. Маленького Людовика он оставил при себе.

(6) И вот, когда эти двое уехали, Ингвару, как это с ним часто случалось, приснился сон, похожий на видение наяву: будто уехал маленький Людовик, а остались Лотарь и Пипин. Ночью они прокрались в спальню отца, Пипин сдернул с него одеяло, а Лотарь столкнул императора на пол и сам возлег на королевское ложе. И тут вдруг возвращается маленький Людовик и, то смеясь, бегает вокруг постели, то плача, гладит по голове сброшенного отца.

Полагаем, что те наши читатели, которые знакомы с историей франков, в наших комментариях не нуждаются, а тем, кто с ней не знаком или запамятовал, мы со временем кратко расскажем, что произошло шестнадцать лет спустя.

3 (1) Perse наступил момент, когда обратили внимание на Ингвара и встал вопрос, что делать с этим двенадцатилетним то ли заложником, то ли пригретым подкидышем, то ли пажом Карла. Пфальцграф Вала докладывал Людовику, упирая на целый ряд обстоятельств. Primo, Карл ценил этого мальчишку за то, что он приносит удачу. – «Удача – понятие не христианское и мне оно чуждо», – ответил Людовик. Secundo, продолжал Вала: мальчик изучил франкские диалекты, от рождения говорит на норманнском и славянском и его уже несколько раз использовали как переводчика. – «Разве перевелись у нас умелые толмачи, и мы должны прибегать к услугам мальчишки-варвара?» – был ответ. Tertio, настаивал Вала: этот варвар уже не варвар, так как крещен при участии самого императора. – «Варвар в глубине души, как правило, остается язычником», – так возразили. Quarto, не сдавался ходатай: ободриты – народ ненадежный, и иметь при дворе внука великого князя в качестве заложника… – На этот аргумент Людовик даже не стал отвечать, махнул рукой и объявил: «Он, как мне доложили, занимается предсказаниями. Я этого не люблю. Чтобы я его больше не видел».

Помогло quinto. Жена императора Людовика, Ирменгарда, тихая, добродетельная, верующая женщина, обратила внимание на Ингвара, он ей весьма приглянулся, и она ласково призналась мужу, что хотела бы иметь этого мальчишку в качестве своего пажа; она-де давно мечтала о таком прислужнике. И восьмилетний Людовик, который при этой просьбе присутствовал, вдруг радостно запрыгал и закричал: «И мне! И мне он нравится! У меня с ним всё получается!»

Отказа не последовало, и муж и отец Людовики тотчас пересмотрели решение Людовика-императора.

Надо ли намекать нашему чуткому читателю, что тут, с большой вероятностью, не обошлось без какого-то хитрого вмешательства Валы, в результате которого и внимание обратили, и попросили, и, может быть, нового пажа себе захотели. Однако справедливости ради напомним, что Ингвар, как мы знаем, обладал редкой способностью нравиться людям, особенно женщинам и детям.

(2) Так Ингвар остался при дворе нового императора франков в качестве пажа королевы и заложника ободритов. Вала сам объявил ему об этом и, усмехнувшись, спросил:

– А тебе не надоело быть заложником?

– Я был заложником у великого человека, и, хотя он нас покинул, мне кажется, что я остаюсь заложником его великого дела, – ответил наш молодой герой.

Ответ этот обрадовал Валу; он его запомнил и потом часто напоминал Ингвару.

(3) В первые месяцы правления Людовика к нему со всех сторон прибывали посольства. Среди них были и разные даны, и самые различные славяне. И хотя их хвалебные речи и усердные заверения Людовику переводили «умелые толмачи», Вала, по-прежнему остающийся главным советником и распорядителем императора, всегда привлекал к этим приемам своего юного протеже, дабы тот привыкал к переводческой работе и дабы к нему, Ингвару, привыкали государственные люди. И надо сказать, юноша так быстро освоился, что скоро стал поправлять других переводчиков, уточняя их переводы, но только тогда, когда искажался смысл сказанного, и смысл этот был важен для понимания.

(4) По распоряжению Людовика у Ингвара забрали учителей. Но учеба его на этом не прекратилась: все свободное от пажеской службы и игр с маленьким Людовиком время Ингвар проводил со своими друзьями, Дрого и Хуго, а те, как мы уже поняли, были едва ли не лучшими учителями для Ингвара.

4 (1) Так было до середины следующего, восемьсот пятнадцатого года, когда Вала вдруг объявил Ингвару, что тот будет постоянно жить не в ахенском дворце, а в одном из монастырей Трира.

– Ты уже год ничему не учишься. В твоем возрасте нельзя без учебы. Поедешь учиться к монахам в Трир, как того хотел Карл Великий, – сказал Вала.

Ингвар пытался было напомнить пфальцграфу, что Карл упоминал не Трир, а Фульду или Санкт-Гален (7.1.7), но Вала заявил, что в том разговоре речь шла именно о Трире, и Ингвар то ли не расслышал, то ли забыл.

Королева Ирменгарда удалению своего пажа не противилась, хотя бы потому, что он незаметно исчез из ее свиты. Мнением Людовика-сынка не особенно интересовались.

(2) Вала едва успел отправить Ингвара в Трир, как его самого сняли с должности дворцового графа и отослали в Баварию наставником и первым советником старшего императорского сына, Лотаря. Похоже, Вале было об этом известно заранее. На его место Людовик назначил Элизахара.

(3) О городе Трире прежде всего следует сказать, что, пожалуй, ни в одном из франкских городов нет такого множества монастырей. Монастыри эти со всех сторон окружают древний город и, по словам монахов, ни один, даже самый сильный из демонов, не может проникнуть в Трир, так как расположенные по периметру города храмы и монастыри образуют святую защиту, намного более могущественную, чем стены, воздвигнутые еще древними римлянами.

Некоторые из трирских монастырей и самые древние. Среди них – монастырь святого Евхария в южном пригороде города. Евхарий этот, как Ингвару чуть ли не каждый день объясняли монахи его монастыря, был учеником самого первоапостола Петра и, прибыв в Трир, помимо того что основал означенный монастырь, совершил еще множество чудес и стал покровителем всего города. Но в других монастырях так не считали. Монахи монастыря святого Мартина, расположенного на берегу реки Мозеля, покровителем города считали своего небесного патрона и утверждали, что их монастырь если не самый древний, то уж точно древнее монастыря Евхария, и что основал их монастырь божественный покровитель всей франкской империи святой Мартин, великий миротворец, отказавшийся быть солдатом, разорвавший свой плащ военачальника и отдавший его половину совершенно голому нищему… Стоило монахам заговорить о Мартине, их уже трудно было остановить, и Ингвару десятки раз приходилось слушать одно и то же, потому что ему часто доводилось жить, как говорят романские франки, у Мартина. Но столь же часто жил он и у Евхария. И надобно заметить, что несмотря на то, что монахи обоих монастырей ревностно недолюбливали друг друга, к Ингвару они, однако, относились с радостной теплотой.

(4) Трирского архиепископа звали по-романски Амалар и Амальхар по-тевтонски. Власть его, насколько нам известно, простиралась далеко на северо-восток, аж до Дании. Во всяком случае, за пять лет до того, как к нему прибыл наш Ингвар, Амалар строил первую церковь в Гамбурге и священником в нее назначил Херидага. У императора Карла Амалар был в чести и доверии; иначе тот не отправил бы трирского епископа с посольством в Константинополь для подтверждение мира с императором Михаилом.

С Валой они были не просто союзники, но и близкие друзья с детства.

В храме Амалар служил крайне редко, часто бывал в разъездах, занимался хозяйством и руководил не только многочисленными священниками, но и соседними графами.

(5) А теперь о Мозеле. Мозель, как и Рейн, мы смело можем назвать Франкской дорогой, потому что на этой реке также находились места, в которых часто пребывал император и вершились важные дела империи. Места сии прежде всего – Мец с церковью монастыря святого Арнульфа, родовой центр династии Арнульфингов-Пипинидов, а также Тионвиль, один из любимых пфальцев Карла Великого и, пожалуй, самая любимая резиденция Людовика Благочестивого. Мозель впадает в Рейн возле крепости с римским названием Конфлуэнты, которое тевтоны переделали в Кобленц. А от Кобленца по Рейну и его притокам можно был легко добраться почти до любого императорского пфальца.

Вдоль берега Мозеля шли хорошо назженные дороги. Ими пользовались, когда надо было ускорить путешествие; еще и потому, что Мозель, в отличие от Рейна, слишком часто петляет. Однако по воде было добираться намного удобнее и надежнее.

Трир лежал в центре этой главной дороги.

(6) А теперь о том, зачем Ингвара отправили в Трир.

Три года Ингвар жил в этом городе; вернее, как говорят военные люди, использовал Трир как базу.

С этой базы в первый год он доставлял по Франкской дороге разную, с позволения сказать, «почту», потому что это были и письма, и посылки, и самые различные предметы, которые именовались товарами. Отправителями и получателями были самые разные люди и в самых различных местах: от фризского Нимвегена до рейнского Ингельхайма. Но за всей этой «почтой», как быстро понял Ингвар, надзирал трирский архиепископ, а он, наш герой, был едва ли не главным доставщиком. Его прозвали Columbus, видимо, намекая на то, что он, подобно почтовому голубю, летит себе неприметно, неся, может быть, важнейшие сообщения. Ингвар разве что не летал. Но ему весьма пригодились его умение плавать на лодках, ездить на лошади, и скоро особенно стали ценить сопутствующее ему и его спутникам везение. Обратили внимание, что когда «почта» отправлялась с Columbus’ом-Голубком, никаких нехороших происшествий по дороге не случалось, в то время как в его отсутствие разное неожиданное и досадное иногда происходило и на воде, и на суше.

На следующий год трирский архиепископ настолько проникся доверием к Ингвару, что перестал вручать ему письменную и прочую «почту», а вместо этого озвучивал устные сообщения, которые Ингвар должен был в точности запомнить и, после обмена известными паролями, пересказать заранее указанным людям, как правило, монахам, а иногда и нищим в лохмотьях, или странствующим фокусникам, или рейнским рыбакам. Содержание этих сообщений осталось неизвестным. Зато постепенно с особой ясностью Ингвару становилось понятно, что главным получателем всей этой разнообразной информации является ингваров благодетель, бывший пфальцграф, а ныне советник и воспитатель баварского Лотаря – Вала Достопочтенный. Он, как и Амалар, тоже не сидел на месте и часто наведывался в Вормс или Ингельхайм. Помимо Ингвара у него, надо думать, были другие «голуби», но Ингвар был для него удобен еще и своим малолетством: тихий, улыбчивый, обходительный подросток в последнюю очередь вызовет подозрения.

А еще через год Вала через Амалара обратился к нашему, с позволения сказать, почтальону и, напомнив его собственные слова о том, что он, дескать, «заложник великого дела», попросил, помимо доставки сообщений, прислушиваться к тому, о чем говорят монахи в монастырях, слуги в тех пфальцах, в которые Ингвара заносили его путешествия, торговцы на рынках, корабелы на лодках и на причалах и разные встречные и поперечные, в том числе фризы, даны и славы.

(7) Зачем все это понадобилось Вале? Не забегая вперед, дерзнем высказать лишь самые предварительные соображения. Несмотря на свой перевод из Ахена в Баварию, Вала продолжал оставаться одним из главных советников императора Людовика. Ему было поручено важнейшее дело – воспитание наследника престола. Через год после того, как Вала покинул пост пфальцграфа, он, насколько известно, вместе со своим братом Адельхардом и Бенедиктом Анианским, участвовал в составлении Ordinatio — важнейшего государственного документа.

По нашему разумению, внук Карла Мартелла желал быть в курсе всего, что происходило в империи. При этом Валу интересовали события и настроения не только благоприятные и благополучные, но и нелицеприятные и предосудительные, дабы перед его взором прирожденного управителя картина вырисовывалась многоцветная, без прикрас и льстивых изъятий.

Не исключаем, что уже тогда, через каких-то несколько лет после начала правления нового императора, у Валы, кузена Карла Великого, стали зарождаться сомнения в том, что его набожный и благочестивый племянник Людовик сможет удержать эдакую своенравную и противоречивую громадину, которая досталась ему от отца; даже Карл в последние годы с трудом ее образумливал и укрощал. При этом мы ни в коем случае не намекаем на то, что уже тогда Вала сделал некие шаги, умаляющие его преданность императору. Напротив, мнится нам, что он, со своей стороны, всячески способствовал укреплению власти Людовика.

Впрочем, наш просвещенный читатель вправе иметь собственное мнение на этот счет и, без сомнения, имеет.

5 (1) Несмотря на то что Людовик, как мы помним, отказался от услуг Ингвара в качестве переводчика, юноше в ходе его почтовых странствий нередко приходилось служить толмачом для разного рода иноязычных встречных. Попутно заметим, что часто оказываясь во Фризии, он быстро освоил и фризский диалект, весьма похожий на тевтонский.

Дважды ему пришлось быть официальным толмачом: один раз в Реймсе и другой раз в Компьене. И оба раза в восемьсот шестнадцатом году, то есть на второй год своего почтового служения.

(2) В Реймсе он сопровождал архиепископа Амалара, и вот по какому поводу.

В июне умер римский папа Лев Третий, и уже через десять дней был избран новый папа, Стефан Четвертый. Но так как избран он был без согласия Людовика, то, дабы его не прогневать, Стефан не только приказал римлянам присягнуть императору франков, но и сам отправился во Франкское государство чтобы лично увидеть нового властителя Запада. Тот торжественно встретил папу на равнине у городе Реймса. Оба сошли с коней, и Людовик трижды простерся всем телом у ног понтифика, а, поднявшись в третий раз, воскликнул: «Благословен грядущий во имя Господне!» Затем в городском соборе Стефан короновал Людовика и его жену Ирменгарду золотой короной, которую привез с собой.

В Реймском соборе то была первая в истории коронация. Были приглашены многие первые люди государства и многие иноземные почетные гости, в том числе норманны и славяне. Их-то и пришлось переводить Ингвару – не только для архиепископа Амалара, но один раз для самого императора; – случилось, что королевский «умелый толмач» то ли отравился, то ли перебрал на пире, и Вала, прибывший на коронацию вместе с Лотарем и сидевший поблизости от Людовика, предложил заменить его Ингваром.

Об этой коронации много и долго судачили и больше всего о том, как Людовик распластывался перед римлянином. Многим это приветствие показалось унизительным для «Богом венчанного великого и миротворящего римского императора».

Ингвару было поручено эти высказывания собирать и фиксировать.

(3) Вскорости после этого в Компьене состоялся осенний сейм, на который во второй раз прибыли ободритские послы.

В прошедшем, восемьсот пятнадцатом году, они уже приезжали к императору в место, которое называется Падерборн и, между прочим, намекали на свое недовольство великим князем Славомиром: дескать, и к власти пришел поперек законного наследника Цедрага, и хозяйничает в Ободритском союзе, как у себя дома, и возомнил себя чуть ли не королем. Но это были скорее намеки и досужие жалобы, чем прямые обвинения.

К тому же как раз в тот год Людовик отправил саксов и ободритов против правивших в Дании сыновей Годефрида на помощь изгнанному и присягнувшему императору Харальду Клаку. В прошлом году Годефрид Второй и Рёгинфрид погибли, так что в Южной Дании правили теперь Хорик и Олав, а Харальд Клак лишился своего старшего брата и соратника. Командовать войсками император поставил своего легата Балдрика, и Славомир был у него в подчинении, возглавляя ободритские отряды. Войска форсировали Эльбу, укрепления Даневирке их не остановили и после семидневного перехода, пройдя через Синландию, дошли до берегов Восточного моря. Даны отступили на остров Фюн, а на море, у острова Альзена, выставили двести боевых кораблей. Так они и стояли друг против друга, датчане – владея морем, саксы и ободриты – господствуя на материке. Никто не хотел начинать боя. Императорские войска ограничились тем, что опустошили соседние паги и взяли сорок заложников, после чего вернулись в Саксонию, так и не восстановив на датском престоле Харальда Клака. Однако никаких претензий к ободритам и лично к Славомиру у франкских начальников не было: командовал походом франкский легат, а не ободритский правитель. И потому Людовик пропустил мимо ушей брюзжания датских аристократов.

Так было в восемьсот пятнадцатом году. Теперь же, в Компьене, ободритские посетители снова жаловались на Славомира, но на этот раз обвиняли его в том, что он тайно от франков установил дружеские отношения с датским королем Хориком и, дескать, вынашивает планы, вредные как для франков, так и для той части ободритов, которые, возглавляемые князем Цедрагом, всегда были преданными сторонниками императора и никогда не замышляли против своих покровителей и благодетелей.

(4) На этом, компьенском, собрании Ингвар лично присутствовал. Оно было созвано вскорости после коронации в Реймсе, и Амалар взял с собой Голубка. Ингвар не только слышал жалобы на своего деда, но, сидя рядом с архиепископом, следил за переводом «умелого толмача». Тот почему-то, переводя, упустил из речи ободритского посланца целую фразу. А фраза была такой: «Славомир служит нашим ободритским богам, и твой христианский Христос ему поперек горла». Ингвар тут же указал на этот пропуск архиепископу. Тот, когда выступления закончились, доложил о неполноте перевода Людовику.

Император велел, чтобы к нему подвели Ингвара, и заставил его слово в слово повторить то, что сказал посланец и что опустил толмач в своем переводе. Никаких вопросов Людовик Ингвару не задал и смотрел на него как на совершенно незнакомого человека. А Ингвару вдруг показалось, что стоявший за спиной у императора один из его советников вдруг поднимает руку и заносит ее над головой Людовика, как будто для того, чтобы с размаху ударить. Ингвар испуганно закрыл глаза. А когда снова открыл их, понял, что его посетило одно из его внезапных видений.

– Что ты гримасничаешь, юноша? – спросил Людовик, почти ласково, разве чуть-чуть насмешливо.

Амалар же, не дав Ингвару ответить, объяснил:

– Стоя перед императором, можно и в обморок упасть.

Император лишь скромно улыбнулся в ответ.

Архиепископ потом некоторое время допытывался у Ингвара, что с ним произошло.

– Тебя ведь, говорят, посещают какие-то видения. Здесь тебе тоже что-то привиделось?

Ингвар ответил, что у него просто-напросто закружилась голова. Он вспомнил, что христианские жрецы не одобряют видения, если они не им самим являются.

(5) На обратном пути, когда плыли от Тионвиля в Трир, Ингвар увидел на небе прекрасный корабль. Он величаво парил над рекой и над ее берегами, сверкая на солнце висевшими у него вдоль бортов щитами. Он менял свои очертания и размеры и вдруг свернулся, как кусок материи, и исчез среди облаков.

Об этом своем видении Ингвар также не рассказал Амалару. Ведь тогда бы пришлось объяснять, что ему явился волшебный корабль Скидбладнир, которым так гордится бог Фрейр, и тот, кто его увидит на небе, предназначен для великого путешествия. Христианским епископам об этом не стоило рассказывать.

6 (1) В следующем, восемьсот семнадцатом году, перед самой Пасхой, когда император в Ахене возвращался из церкви, на него и на его свиту сверху обрушились обветшалые перекладины деревянной галереи. Людовика опрокинуло на землю. Это происшествие напугало и сильно огорчило людей, хотя каких-либо серьезных ранений императору не причинило: как сообщают анналы, рукоятью меча, которым был подпоясан Людовик, была ушиблена левая часть нижней части груди, правое ухо оказалось поранено с задней стороны и правое бедро было ушиблено около паха весом какого-то полена. Однако благодаря усердию врачей император быстро поправился и на двадцатый день, после того как это случилось, занялся охотой в районе Нимвегена.

Ингвару это событие ничто не предсказало: ни видение, ни сон.

(2) Вернувшись с охоты, Людовик велел саксонскому маркграфу передать великому князю Славомиру, что тот должен разделить власть над Ободритским союзом с князем Цедрагом, своим племянником и сыном прежнего великого князя Дражко. Никогда до этого франкский правитель так беззастенчиво и бесцеремонно не вмешивался в ободритские дела.

Славомир, понятное дело, был в ярости. Он, которого утвердил великим князем сам Карл Великий, который восемь лет правил всей землей ободритской, который не раз преданно помогал франкам во главе славянских отрядов, вдруг, без всяких объяснений, будет ущемлен в своей власти по прихоти чужого правителя! «Никогда больше не перееду я через Лабу, и не увидят меня больше при дворе франкского самодура!» – так, по достоверным рассказам, воскликнул князь Славомир. И чуть ли не на следующий день отправил послов к датским конунгам Хорику и Олаву с предложением военного союза. Те, без сомнения, обрадовались возможности помочь новому врагу франкского самодержца и вместе с ним отомстить Людовику за соратничество с Харальдом Клаком, главным своим соперником.

И опять-таки, несмотря на то, что эти события, казалось бы, напрямую касались судьбы нашего героя, снова – ни снов, ни видений.

Страшный сон приснился ему по другому поводу.

(3) В июле в Ахене был обнародован Ordinatio imperii, или Акт о порядке в империи, или коротко – Уложение. Согласно этому постановлению, младшим сыновьям императора, Пипину и малолетнему Людовику, выделялись собственные владения. Пипин получал Аквитанию, Васконию и Испанскую марку, Людовик – Баварию и Карантию – территории окраинные и беспокойные в военном и политическом отношении. Старший же сын Людовика, Лотарь, primo, объявлялся соправителем отца с титулом со-императора; secundo, получал в свое владение значительную часть империи, куда входили земли Нейстрии, Австразии, Саксонии, Прованса, Италии; tertio, младшие Пипин и Людовик подчинялись воле Лотаря вплоть до того, что не могли жениться без его согласия; quarto, в случае смерти Пипина или Людовика новый раздел не предусматривался – их земли отходили к Лотарю.

Заметим, что Уложение было утверждено присягой всех подданных и благословлено папой. Но Пипин и Людовик восприняли его как грубое нарушение своих прав. Ordinatio также не удовлетворило ни сторонников единства империи, ни поборников традиционного деления власти; и те и другие считали его половинчатым.

(4) И вот, ночью того дня, когда было принято Ordinatio, Ингвару приснился сон, похожий на видение, в котором Бернард, тогдашний король Италии, внук Карла Великого, вбежал к Ингвару в келью, стащил его с постели и поволок в какое-то темное помещение. Вместо глаз у Бернарда были кровоточащие раны. Он что-то кричал, но Ингвар от ужаса не расслышал и, как только тот закричал, тотчас проснулся, но не в постели, а в коридоре монастыря.

Заметим, что это видение-сон посетило Ингвара тогда, когда он был у себя Трире и слыхом не слыхивал о принятом Уложении.

(5) И еще до того как начались новые присяги, до Трира дошло известие о том, что сыновья Годефрида вместе с отрядами Славомира вторглись в заэльбскую Саксонию, грабят и жгут территорию.

Людовик стал собирать против них войско, но ему помешали другие события этого трудного года. Ибо, как по-христиански объясняет один из жизнеописателей, «враг рода человеческого не снес благочестия императора, святого и достойного Бога, и, нападая отовсюду и неся с собой войну, повел все свои войска в бой и терзал храброго воина Христова и силой, и коварством, как только мог».

7 (1) Тут вот о чем речь. В Уложении Бернард Италийский вовсе не упоминался, хотя он четыре года назад получил корону с благословения своего деда Карла. Он расценил это как угрозу своей власти. К тому же среди его ближайшего окружения было немало богатых и влиятельных лиц из числа тех, кого император Людовик отстранил от своего двора. Они принялись подбивать двадцатилетнего Бернарда предпринять срочные меры для закрепления своего наследства. Главными подстрекателями были камерарий короля Регинхард, пфальцграф императора Регинхар и бывший воспитатель Бернарда Эгидео. К ним примкнули другие, как говорят анналы, «наияснейшие и знатные мужи», среди которых были и епископы, а именно Ансельм Миланский и Вольфольд Кремонский.

Среди подстрекателей к мятежу анналы называют также Теодульфа Орлеанского, Адельхарда Корвейского и его брата Валу. Но мы сразу же отвергнем это утверждение.

(2) Поддавшись на уговоры советников, Бернард велел своим итальянским подданным присягать ему, а не Лотарю. Одновременно стали укреплять горные проходы в Италию, в ущельях и на перевалах выставлялись заслоны.

(3) О мятеже Людовик узнал, вернувшись с охоты в чащобах Вогезов. Ему об этом сообщили епископ Вероны Ратольд и граф Брешии Суппо Первый, враги Бернарда. Они, правда, сильно преувеличили опасность: дескать, все города уже присягнули и все проходы перекрыты.

Людовик, как передают, сначала горько заплакал, потом долго молился в капелле, а затем отменил поход на север страны, собрал большое войско из Галлии и Германии и двинул его на юг, в сторону мятежной Италии.

(4) Бернард, в свою очередь, тоже стал собирать войска, но быстро убедился в том, что с таким малочисленным отрядом ему ни за что не одолеть своего дядю. Сложив оружие, он сдался императору у Кавильона, а другие мятежники не только последовали его примеру, но и во всех подробностях стали признаваться в содеянном.

(5) На следующий год в апреле, за неделю до той недели, которую христиане называют Страстной, состоялся суд над смутьянами. Бернард и главные его подстрекатели, Регинхард, Регинхар и Эгидео, были приговорены к смерти. Прочие, каждый в зависимости от того, являлся он более или менее виновным, либо изгонялись в ссылку, либо лишались имущества, подвергались насильственному постригу и помещались в монастыри. Рассказывают, что император Людовик слушал приговор, руками закрыв лицо, и якобы меж пальцев у него текли слезы.

Так было до Пасхи. А после нее было объявлено, что приговоренные к смертной казни, по милосердному решению императора, будут лишены не жизни, а зрения, то есть жизнь им оставят, но глаза выколют.

Другие осужденные тоже получили послабления.

(6) Были лишены сана и отправлены в дальние монастыри Адельхард, Вала и Теодульф, хотя никакого участия в мятеже они не принимали. Адельхард во время итальянских событий находился в Новом Корвее, Вала – в Баварии, Теодульф – в Орлеане. Похоже, Теодульф пострадал за свою болтовню; он, например, громогласно поносил Ordinatio, утверждая, что оно только сеет раздор и никому ничего не дает, ни тем, которые за единство, ни тем, которые за раздел. Адельхард угодил в жернова за то, что несколько лет по поручению Карла воспитывал Бернарда, а Вала – просто за то, что был братом Адельхарда.

(7) Никакого отношения к мятежу не имели хорошо знакомые нам Дрого и Хуго. Но их тоже арестовали, привели на суд, велели постричься в монахи и отправили в монастыри под свободный надзор. Нитхард в своей «Истории» объясняет это решение опасением Людовика, что «упомянутые его братья могут позднее смутить народ и поступить так же, как Бернард».

(8) Ослепление Бернарда было поручено Бертмунду, префекту Лионской провинции. Однако несчастный итальянский король стал вырываться, так что ему во время ослепления было нанесено много дополнительных ран, и через два дня в сильных мучениях внук Карла Великого скончался.

Трое других приговоренных были ослеплены благополучно.

(9) В это же самое время, по наущению, поди, того же «врага рода человеческого», даны в сговоре с обиженным и взбунтовавшимся Славомиром совершили новое нападение на заэльбскую Саксонию. Датские боевые корабли вошли в устье Эльбы и поднялись вверх по реке Стыри. Разорив ее берега, они явились под новой франкской крепостью Эзесфельдобург. По суше к ней с одной стороны подошла пешая датская рать, а с другой – ободритские отряды Славомира. Но крепостей ни даны, ни славяне в то время брать не умели. К тому же защитники оказали упорное сопротивление. Так что пришлось снять осаду и, разорив окрестности, разойтись по домам.

(10) Франкам – и в особенности их императору – было, как нетрудно догадаться, не до северных неурядиц. Людовик в это время вершил суд над куда более опасными, по его разумению, врагами, а затем, когда ему сообщили о неудачном ослеплении и гибели племянника, затворился сначала в своих ахенских покоях, а затем – в келье монастыря святого Дионисия.

(11) Но о нашем Ингваре уже тогда припомнили. Еще бы не припомнить! Мало того, что заложник ободритского предателя-князя – он еще прикормыш и подопечный «мятежника» Валы, подручный снятого с трирской кафедры архиепископа Амалара, к тому же – недавний приятель и собеседник Дрого и Хуго, Карловых незаконных, но Карлом с любовью воспитанных, ныне постриженных и отправленных в дальние монастыри!

Еще до Пасхи, когда поступили первые сведения о предательстве Славомира, Ингвара задержали в Кобленце во время его очередной «служебной» поездки. Ничего предосудительного при нем не нашли – да и не могли, ибо его уже давно отправляли лишь с устными известиями. Однако в сопровождении двух конвоиров доставили в Ахен, где заключили в одиночную тюремную камеру.

Впрочем, уже на следующий день его привели во дворец к Элизахару, канцлеру и ближайшему советнику императора. К удивлению Ингвара – хотя он почти не умел удивляться – Элизахар его не допрашивал и даже расспрашивал как будто с опаской, в основном о его учебе в Трире у архиепископа Амалара и о том, встречался ли он со своим благодетелем Валой, или не приходилось. Об ободритах речи на заходило. И, как показалось Ингвару, осторожно задавая вопросы, Элизахар с еще большей оглядкой слушал его, ингваровы, ответы, словно опасался, что тот по неопытности своей скажет что-то совсем ненужное, ни ему, ни другим.

После чего Ингвара в тюрьму не вернули, а отправили жить в римские казармы, где, как мы помним, и зарубежных послов расселяли. Досыта кормили, служанку предоставили. Но покидать казармы разрешили лишь для короткой прогулки и строго запретили выходить за границу дворцовых владений.

В этих условиях Ингвар прожил чуть более года.

8 (1) Жестокая гибель Бернарда произвела тяжелое; впечатление на франкское общество. В разных концах империи стали поговаривать о вине жены императора Ирменгарды в смерти несчастного: она, дескать, тайно спровоцировала бунт, уверенная в том, что мятеж провалится и для ее первенца Лотаря освободится итальянское местечко; на суде королева настаивала на самых суровых мерах в отношении заговорщиков.

Тут на Ингвара могли пасть подозрения. Судите сами: был пажом королевы, затем таинственно исчез и стал разъезжать по империи, развозя какую-то, с позволения сказать, почту!..

(2) Когда же вскорости после суда Ирменгарда тяжело заболела, с одной стороны, слухи о ее виновности расцвели и распространились, а с другой, заговорили о том, что, дескать, жестокосердие императора подорвало здоровье этой доброй, милосердной, сострадательной женщины.

Ирменгарда умерла осенью в Анжере. Людовик, предав ее тело земле, выразил желание навсегда удалиться в монастырь, передав власть своему соправителю Лотарю.

Но советники императора стали уговаривать повелителя не покидать престола и выбрать себе новую супругу. Людовик тихо расплакался – он почти всё делал тихо и благочестиво, – ничего не ответил на предложение и молча удалился в келью монастыря святых мучеников Сергия и Вакха. Проведя девять дней в этой келье, Людовик при выходе из монастыря отдал два распоряжения: первое – направить карательные войска в землю ободритов и второе – в будущем году после праздника очищения святой Марии, матери Христа, благочестиво начать смотр дочерей знатных людей государства.

9 (1) Против Славомира было направлено войско, состоявшее из саксов и восточных франков, которым руководили соответственно префекты саксонской границы и послы императора. Но кровопролития не случилось. Каратели еще не успели добраться до Эльбы, когда ободритские сторонники Цедрага внезапно напали на Славомира и захватили его до того, как он призвал к оружию свою боевую дружину. Когда франки подошли к Эльбе, им не пришлось через нее переправляться, потому что на левом берегу их уже ожидали посланцы князя Цедрага с плененным бывшим великим князем.

(2) Военачальники франков доставили Славомира в Ахен. И там в присутствии Людовика состоялся суд над мятежником. Было так устроено, что обвиняли Славомира не франки, а его же соотечественники, посланцы Цедрага и старшины ободритского народа, князья мелких племен и жупаны, явившиеся на суд по приказанию франков. Один за другим они обвиняли своего прежнего властителя в самовластии и, в первую очередь, в вероломной измене императору франков и преступном соучастии датским грабителям.

В ответ на это Славомир якобы твердил, что все эти обвинения облыжны: они якобы принадлежат его завистникам, которые, дескать, и с данами сговорились и напали на франкскую крепость, чтобы затем обвинить в нападении его, Славомира. Один из летописцев нам это сообщает и замечает, что обвиняемый «не смог опровергнуть упреки разумным оправданием».

(3) Однако ни этот, ни другие анналисты не упоминают о самой, пожалуй, интересной для нас подробности ахенского суда. Несмотря на то, что к разбирательству были привлечены не один, а два «умелых толмача», по личному указанию Людовика из римской казармы был извлечен и доставлен в судилище наш Ингвар. Мало того, ему было велено переводить как обвинителей, так и обвиняемого, деда своего Славомира, десять лет назад отдавшего внука в заложники Карлу Великому. И все речи, звучавшие на суде, переводил один Ингвар, а «умелые толмачи» стояли рядом, видимо, для того чтобы следить за тем, правильно или неправильно он переводит.

Император Людовик часто переводил свой грустный и задумчивый взгляд с обвиняемого на переводчика, а под конец спросил Славомира:

– Ты узнал того, кто тебя переводит?

На что Славомир ответил:

– Откуда мне знать твоих толмачей? Но на моем языке он говорит с ошибками и с акцентом.

Ингвар все эти слова в точности перевел.

Людовик же покачал головой и ласково произнес:

– За свои преступные действия ты заслуживаешь смертной казни. Но благодаря этому, тебе незнакомому юноше, я дарую тебе жизнь и отправляю в изгнание.

Почему он принял такое решение, император не объяснил.

(4) Славомира сослали в одну из областей империи, а великим князем, или единоличным «королем» ободритским, Людовик провозгласил Цедрага, сына Дражко, племянника осужденного.

10 (1) В том же году, восемьсот девятнадцатом по франкскому счету, среди сыновей Годефрида произошла размолвка: от правящих в Южной Дании Хорика и Олава сначала отдалились, а затем отпали их братья Свейн и Ульвир. Знакомые нам анналы об этом не сообщают, но, похоже, изгнанный в свои исконные вотчины Харальд по прозвищу Клак посулил им большие доходы, если они заключат с ним союз против их общего притеснителя – Хорика. Таким образом возник союз трех датских конунгов.

(2) Почуяв опасность, Хорик и Олав отправили послов к Людовику, прося у императора мира для своего государства. Император им отказал, а Харальду отправил военную помощь.

(3) Совместными усилиями с присланными ему саксами Харальд Клак изгнал Хорика и Олава из отечества и купно со своими новыми союзниками, Свейном и Ульвиром, стал править Южной Данией.

(4) Надо ли говорить, что и в датских делах удача – или Фортуна, как ее называли франки – повернулась лицом к Людовику.

11 В том же году, но в самом его начале, Людовик, по его словам, поддавшись на уговоры своих людей, осмотрел привезенных к нему дочерей многих первых людей, выбрал из них самую красивую из знатнейших и в феврале сделал ее своей женой. Она была дочерью влиятельного баварского вельможи Хвельфа и родовитой саксонки Эйгильви. Звали ее Юдифь.

Книга девятая

1 (1) Два года Ингвар продолжал свое безрадостное житие в Ахене, в римских казармах.

Элизахара на посту канцлера сменил Фридугис.

Но на Ингваре эта замена никак не отразилась: с ним обращались по-прежнему, и те же остались запреты.

Мало того, что никуда нельзя было выбраться за пределы дворцовой ограды, даже сны по ночам стали сниться Ингвару все реже и реже, как будто и на них был наложен высочайший запрет.

(2) И лишь осенью второго из этих годов Ингвару подряд приснилось три странных сна. В первом беспрестанно лил дождь и под этим дождем мокнул ингваров дед Славомир, время от времени дотрагиваясь ладонью до лба, до живота и до обоих плеч – так ведут себя христиане во время молитвы, как бы рисуя на себе крест. Во втором сне по какой-то реке, похожей на Мозель, прямо по воде ехала телега, в которой в монашеских рясах сидели Вала и его брат Адельхард, и Вала манил рукой Ингвара. В третьем же сновидении император Людовик в присутствии множества парадно одетых людей вдруг принялся плакать, и слезы его были так обильны, что по полу потекли ручьи; ручьи шумно впадали в реки, реки стремительно разливались и затопляли берега, а на затопленном берегу плавала колыбель с плачущим младенцем; двое мужчин и один юноша шестами отталкивали колыбель подальше от кромки воды.

(3) Как было сказано, постоянным собеседником Ингвара была лишь его служанка. И ей он поведал, что, судя по всему, осень будет на редкость дождливой, за ней наступит суровая и многоснежная зима, а когда весной льды и снега начнут таять, они обильно затопят берега рек.

И точно: непрестанные дожди затруднили осенний посев. В наступившую за этим суровую зиму замерзли не только ручьи и малые реки, но и сами великие потоки, такие как Эльба, Рейн и Мозель, так что тяжелые телеги могли проезжать по их толстому льду туда и обратно, словно бы по мостам. Таяние же этих льдов и снегов нанесло немалый ущерб поместьям, расположенным около течения Рейна. И даже Ахен с его небольшой рекой слегка подтопило, так что на некоторое время пришлось переселить Ингвара в более высокое помещение.

(4) О Славомире, Вале и Людовике Ингвар служанке ничего не рассказывал – он и сам не до конца понял, что означают эти предсказания.

2 (1) Едва спало весеннее половодье, к императору Людовику прибыли гонцы от саксонских маркграфов, которые доложили, что нынешний единоличный правитель ободритов Цедраг тайно вступил в сговор с изгнанными сыновьями Годефрида, Хориком и Олавом, и вместе с ними замышляет нечто недоброе против франков. Через некоторое время на весенний сейм прибыли сторонники осужденного Славомира и эти сведения настойчиво подтвердили.

Как было дело на самом деле, с определенностью трудно сказать. Саксонские маркграфы, известные недоброжелатели всех без разбору ободритов, могли всё это измыслить. С другой стороны, то могли быть интриги и лжесвидетельства знатных соратников и сообщников свергнутого Славомира, недовольных правлением Цедрага. Наконец, для того чтобы сохранить независимость, Цедрагу было просто необходимо заручиться поддержкой какой-то третьей силы против саксонских маркграфов, всеми силами стремящихся превратить ободритов в вассалов франкского императора. А раз теперешние датские конунги Харальд Клак, Свейн и Ульвир были в союзе с Людовиком, значит, оставались лишь изгнанные Хорик и Олав.

(2) Самых мудрых советников Людовик к этому времени, из опасной своей осторожности, о которой мы говорили в начале предыдущей книги (8.1.7), удалил от себя либо отправил под арест. Императора окружали теперь люди менее дальновидные, такие, как граф Хуго Турский из рода Этихонов, на дочери которого Людовик собирался женить своего первенца и соправителя Лотаря. Кто-то из этих советников, вспомнив древнее римское правило divide et impera, разделяй и властвуй, посоветовал низложить Цедрага, освободить из заключения Славомира, объявить его «королем ободритов» и отправить на родину разбираться со своим заклятым племянником.

(3) Людовик последовал этому совету. На том же народном собрании Людовик провозгласил Славомира главой ободритов и велел в сопровождении доверенных лиц отправить в его владения.

Путь Славомира пролегал в стороне от Ахена, так что внуку с дедом еще раз увидеться не удалось.

По дороге Славомир заболел и в Саксонию прибыл уже умирающим. А перед смертью, как нам сообщают франкские анналы, пожелал креститься, тем самым став первым правителем балтийских славян, принявших христианство.

Впрочем, по правде говоря, на смертном одре разное случается, и не всегда по воле умирающего.

Так сбылся первый осенний сон Ингвара.

(4) Второй сон – о Вале и Адельхарде – подтвердился на осеннем сейме того же восемьсот двадцать первого года в Тионвиле. На нем с благословения императора его коронованный первенец, господин Лотарь, торжественно объявил дочь Хуго Турского Ирмингарду своей женой. А затем неожиданно для всех собравшихся, как отмечают анналы, «обнаружилось особое милосердие благочестивого императора, которое он проявил касательно тех, которые в Италии сговорились с его племянником Бернардом». Оставшиеся в живых были вызваны на сейм, и им, «с великой щедростью», были возвращены свобода и их владения. Воистину, со щедростью, потому как имущество осужденных по закону уже было передано в казну.

(5) И в первую очередь были «облагодетельствованы» императором Адельхард и Вала. Первый был вызван из Аквитании и отправлен аббатом и управляющим Нового Корвейского монастыря. Второй – прямо на собрании в Тионвиле был объявлен советником императора, а по окончании сейма отправился с Людовиком в Ахен.

Надо сказать, что новый канцлер, Фридугис, неловко справлялся со своими обязанностями, и в помощь ему Людовик поставил мудрого и искусного внука Карла Мартелла. При этом Вала, как и его брат Адельхард, оставался монахом. Но в жреческом облачении его редко можно было увидеть и мессы он не служил.

(6) Прибыв в столицу, Вала едва ли не целую декаду не давал о себе знать Ингвару: ни весточки в римскую казарму, ни слова или хотя бы кивка головой, когда однажды они случайно встретились во дворе. Но Ингвар с самого начала знал, что так оно и должно быть. И накануне их разговора был твердо уверен в том, что они наконец встретятся.

Вала через служанку вызвал Ингвара к одной из дальних купален и коротко, скорее из вежливости, расспросив своего подопечного о его житье-бытье, усмехнувшись, спросил:

– Поди, надоел тебе Ахен?

Ингвар повторил, что с ним хорошо обращаются и жалоб у него нет.

– Понял, что надоел, – строго сказал Вала и, ненадолго задумавшись, объявил: – В Бремен поедешь к епископу Виллериху. Хватит бездельничать. Пора начинать работать.

Ингвар напомнил своему собеседнику, что ему, Ингвару, запрещено покидать дворцовую территорию.

Вала снова усмехнулся и сказал:

– Завтра не будет запрещено.

На следующий день за Ингваром пришел монах, и вместе они отправились в путь: на лошадях – до Мааса, оттуда на речном корабле – до моря, а дальше на морском транспорте – до устья Везера и вверх по течению до Бремена. Викинги еще не начали безобразничать на Западном пути, и в Южной Ютландии правили дружественные франкам конунги.

В пути нашему герою исполнилось девятнадцать лет. Он уже стал взрослым человеком. Но глаза у него были, как у ребенка, и уже тогда у него появилась манера задумываться во время разговора с другими людьми и отвечать на некоторые вопросы с большим опозданием.

(7) О том, как жилось Ингвару в Бремене, мы чуть позже кратко расскажем. А сейчас – о третьем сне Ингвара, дабы с этими снами покончить.

Он сбылся, как сказано, на следующий год. В августе в королевском дворце Аттиньи в присутствии двора и многочисленной знати, специально для этого приглашенной, император Людовик провел церемонию сурового покаяния, на коленях и со слезами прося у бога прощения за жестокость, четыре года назад допущенную в отношении несчастного Бернарда Итальянского, и беря на себя ответственность за его гибель. Епископы наложили на Людовика различные церковные наказания, дабы, как они говорили, император мог очистить свою душу. По этой же причине были совершены обильные раздачи бедным.

На том же совете император горько каялся и униженно просил прощения у своих двоюродных дядей, Адельхарда и Валы, по его распоряжению насильно постриженных в монахи.

(8) В империи по-разному отнеслись к этому событию. Можно сказать, что возникли как бы три народные партии, в которые входили люди разных сословий, от маркграфов и герцогов до простых крестьян. Первая партия славила великое благочестие императора, который, подражая примеру греческого императора Феодосия – на него часто ссылались, – самолично возложил на себя наказание, искупая грех, совершенный не столько им, сколько его нерадивыми слугами.

Люди второй партии утверждали, что император не был и не может быть виновным в смерти мятежника, и расценили покаяние Людовика не как акт духовного очищения и примирения сторон, а как недопустимое проявление слабости монарха, которое неизбежно поколебало его авторитет в глазах народа.

Третьи же прямо обвиняли Людовика в неискренности и показухе.

(9) Как бы то ни было, ровно через девять месяцев у императора от любимой жены Юдифи родился долгожданный сын. До этого она рожала императору девочек, причем в живых осталась только первая, Гизела, а остальные умерли во младенчестве.

Новорожденного крестили в церкви святого Арнульфа в Меце. При крещении ему дали имя Карл, в честь его великого деда. Крестил младенца только что поставленный епископом Дрого! Как тут не вспомнить давнишнее видение Ингвара, в котором тот увидел своего друга в ахенской капелле в облачении епископа (6.7.5). Дрого тогда заметил, что никогда не собирался стать епископом. А его брат, Хуго, со свойственной ему прямотой заявил, что скорее пойдет в конюхи, чем в монахи. – Какое послушание он исполнял в дальнем монастыре, куда его отправили после мятежа, не ведаем, вполне может быть, что и конюха, но там Хуго был пострижен в монахи, а в восемьсот двадцать третьем году, когда Дрого стал мецским епископом, Хуго поставили наместником аббатства Шарру в Аквитании.

Епископу едва исполнилось двадцать два года, аббату, как и нашему Ингвару, было на год меньше.

3 (1) Как уже говорилось, двумя годами раньше Ингвар был отправлен в Бремен – маленький городок в земле саксов в устье Везера. Святой Виллегад, прибывший на континент, избрал это место своей резиденцией, построил деревянный храм в честь святого Петра и перед смертью передал епископское служение своему самому верному ученику Виллериху. Тот, когда саксы окончательно подчинились франкам, стал епископом этой северной округи, построил в Бремене две новых церкви, собор святого Петра сделал каменным и перенес в него мощи своего учителя, которые до этого хранились в другом месте, так как их неоднократно пытались похитить мятежные саксы и морские разбойники.

(2) У этого епископа Ингвар прожил без малого пять лет. Вернее сказать, Бремен на пять лет стал его базой, такой, как когда-то был для него город Трир. Он снова стал служить своему покровителю Вале, в двух основных качествах – наблюдателем и переводчиком. Тут было кого переводить: к западу – фризы, к северу – даны, к востоку – славяне. И наблюдать было за кем. Вала, у которого помимо Ингвара, было немало других наблюдателей и осведомителей, своему воспитаннику особенно доверял, рассчитывая не только на его внимательность и прозорливость, но также на три его дара: везения, предвидения и благорасположения к себе людей, в том числе незнакомых. Вала так верил в эти способности, что однажды при личной встрече даже упрекнул Ингвара в том, что тот ему докладывает о настоящем, но ничего не хочет сказать о будущем.

– Ты же наверняка видишь, куда пойдет дело, – сказал Вала.

– Сам я ничего не вижу. Я вижу только тогда, когда мне показывают, – ответил Ингвар, надолго задумался, и Вала уже уходил, когда Ингвар бросил ему вдогонку: – Когда мне покажут, я тебе сообщу.

Разговор этот состоялся в Новом Корвее, куда Вала часто наведывался к брату Адельхарду.

(3) Ингвар тоже нередко останавливался в этом недавно основанном братьями монастыре на реке Везер.

Часто бывал он и на Эльбе в местечке Гамбург у местного священника Херидага.

Гостил он и у Гунтера, епископа Хильдесхайма, от которого услышал историю основания хильдесхаймской церкви. Эта чудесная история так красочно и подробно описана Саксоном Анналистом, что мы, пожалуй, воздержимся от ее повторения.

(4) Зато укажем на то, что, проживая среди монахов и епископов, Ингвар, однако, лишь по большим праздникам участвовал в богослужениях. Вышеуказанные епископы его к молитвам не принуждали, но активно помогали наблюдать за соседними данами и славянами – не только ободритами, но также велетами-лютичами.

(5) Через год, после того как Ингвар переселился в Бремен, туда прибыл архиепископ Эббон и по благословению папы Пасхалия Первого отправился обращать в христианство южных датчан. Ему в сопровождающие и переводчики Виллерих велел направить Ингвара. Но от Валы поступило указание: найти другого толмача, а Ингвара отправить на Эльбу.

Как раз в это время, не доверяя правителю ободритов Цедрагу, Людовик велел своим полководцам расширить восточную марку. Имперские войска пересекли границу, дошли до реки Дельренау, выгнали проживающих там ободритов и стали возводить замок в месте под названием Дельбенде.

Одновременно с этим с востока на ободритское племя варнов напали велеты-лютичи. Схватки между славянами были, как всегда, ожесточенными, в то время как наступающим с запада и хозяйничающим на их территории саксонским войскам ободриты не оказывали сопротивления.

(6) Осенью во Франкфурте император созвал съезд, на который, среди прочих, прибыли послы велетов и ободритов с взаимными обвинениями. Людовик велел им прекратить распри – именно велел, как будто то были его вассалы.

Вместо погибшего в сражении велетского князя Люба правителем лютичей император назвал его старшего сына Милогостя. Тут, впрочем, он следовал желанию лютичей.

Затем, обратившись к ободритским послам, император обвинил их великого князя в государственной измене – именно так было сформулировано – и приказал ему явиться с ответом на обвинение.

Цедраг не замедлил выполнить приказ и, представ перед Людовиком в самом конце года, видимо, если не опроверг обвинение, то, по крайней мере, уменьшил к себе недоверие. Во всяком случае, он не был арестован и благополучно вернулся в отечество, оставаясь великим князем.

(7) Заметим, что миссия архиепископа Эббона в Данию, в которую Вала не пустил Ингвара, закончилась почти безрезультатно – крестили нескольких человек и церкви не построили.

4 (1) К северо-востоку от Падерборна на Везере располагается Корвейский монастырь. Его называют Новым Корвейским, чтобы отличать от Старого Корвея, Корбийского аббатства в Пикардии. Этот новый Корвей был основан по велению императора Людовика на второй год его правления. Основали его Адельхард и Вала, которые тогда еще не были монахами. Но скоро его аббатом стал Адельхард.

Новый Корвей лежит на Хелльвеге – одной из самых людных дорог в Саксонии. Немудрено, что уже через несколько лет он стал знаменитым монастырем.

(2) В восемьсот двадцать пятом году Адельхард умер.

Император на его место решил поставить Валу, своего ближайшего советника. Как говорили знающие люди, это произошло потому, что в том же году еще более ближайшим для императора стал Бернар Септиманский, воспитатель малолетнего сына Людовика, Карла. Похоже, этот новоявленный Бернар и предложил направить Валу в Новый Корвей.

(3) Впрочем, как это еще со времен Карла Великого повелось среди аббатов больших монастырей, они часто и подолгу бывали при особе императора, в пфальцах или в странствиях по королевству, исполняя обязанности не только жрецов, но также советников, послов, а иногда и военных командиров.

(4) Вала стал корвейским наместником в середине лета, а в середине осени Ингвар был переведен из Бремена в Новый Корвей, так сказать, под крыло своего благодетеля.

(5) Здесь он прожил четыре года, продолжая путешествовать по северной части империи, и, как и прежде, работая наблюдателем и своего рода легатом Валы Корвейского – его теперь так стали называть.

По-прежнему его наблюдения сосредоточивались в первую очередь на данах и ободритах.

(6) Для тех наших уважаемых читателей, которые не слишком знакомы с историей Дании, на всякий случай напомним:

В восемьсот девятнадцатом году, как сообщалось, к власти в Южной Дании пришли три конунга: сын Хальвдана Харальд, по прозвищу Клак-Ворон, и два сына Годефрида, Свейн и Ульвир. Прежние властители, также сыновья Годефрида Грозного, Хорик и Олав, были изгнаны на север.

В восемьсот двадцатом году Харальд Клак – он был главным среди соправителей – заключил мирный договор с императором Людовиком и правил всей Южной Данией, от Хедебю и Датского вала на юге до Рибе и далее на севере. Удельный свой остров Зеландию Харальд поручил своему младшему брату Хеммингу Второму.

Однако через два года изгнанные сыновья Годефрида с северной части Ютландии и с острова Фюн стали нападать на владения Харальда и отвоевывать у него местность за местностью. Им в этом, как и раньше, помогали шведские племена свеев и гаутов, а также их двоюродные родственники – северные ютландцы.

Дело дошло до того, что еще через год, на осенний сейм во Франкфурте прибыли послы не только от Харальда, но и от Хорика, и император принял и тех и других, беседуя с ними отдельно друг от друга.

А дальше Хорик еще больше развил успех, мало-помалу переманив на свою сторону своих братьев Свейна и Ульма, владевших восточной частью Южной Дании – похоже, им стало не хватать той власти и тех земель, которые им выделил Харальд Клак. Мало того, с родным братом Харальда Хеммингом Младшим Хорик заключил соглашение о ненападении.

В результате к середине восемьсот двадцать пятого года собственно владения Харальда отодвинулись сильно на запад Южной Ютландии, к границе с Фрисландией, давно принадлежавшей Империи франков. В том году хориковы послы уже дважды беседовали с Людовиком, в августе – в Ахене и в октябре – на сейме в Падерборне. Причем император принял их в первую очередь, а харальдовым послам было велено ждать.

На следующий год на собрании в Ингельхайме послы Хорика заключили с франками мирный договор.

(7) Хорик, как все признавали, был достойным сыном своего воинственного отца, Годефрида Грозного – такой же предприимчивый, отважный, воинственный и хитрый; среди многих тогдашних датских конунгов он был самым влиятельным и победительным. Императору франков, при всем его расположении к верному Харальду Клаку, приходилось с этим считаться.

(8) Людовику также приходилось учитывать то обстоятельство, что с этих годов начиная, на побережье империи стали нападать норманнские пираты. И если в восемьсот двадцатом году, когда они впервые наехали на Фризию, береговой страже удалось отбить их нападение, прогнать остатки их флота от устья Секваны, то через год, напав на Аквитанию, они совершенно опустошили селение Буин и вернулись назад с огромной добычей.

Через год набегам подверглись все северные области империи, не только сельские регионы, но и крупные города. Через два года был разграблен остров Нуармутье в устье Луары. Еще через год была разорена не только Фрисландия, но и Бретань.

Главным очагом этой норманнской заразы был север Ютландии, где правили родственники и друзья Хорика. Надо ли говорить, что с этим конунгом лучше было установить и поддерживать мирные отношения.

(9) Ингвар обо всех этих событиях докладывал аббату Вале Корвейскому – лично, когда встречались в монастыре, или через гонцов. Вала приставил к Ингвару специального порученца. Он был сыном доверенного человека Валы и звали его Адульф. Он был на семь лет моложе Ингвара. До того как вслед за отцом поступить на службу к Вале, Адульф успешно закончил дворцовую школу.

С этим Адульфом мы еще не раз столкнемся в нашем повествовании, а те из наших воистину драгоценных читателей, которые ознакомились с сагами об Эйнаре, о Хельги и с сагой о верингах, уже должны быть хорошо знакомы с этим франком.

5 (1) Харальд Клак, можно сказать, из кожи лез вон чтобы в тяжелом своем положении добиться помощи со стороны франков. Он дошел до того, что пожелал принять христианство и вместе с собой крестить свою семью и ближнюю свиту. Omnes parati, на все готов, как говорят латиняне. Людовик, краеугольным камнем внешней политики которого было крестить всех некрещеных ближних и дальних соседей, понятное дело, поспешил это желание удовлетворить.

(2) Крещение состоялось в середине лета в Майнце. Харальд с женой прибыли туда на множестве кораблей в сопровождении не менее четырехсот человек. Все они крестились в соборе святого Альбана, причем, как сообщают анналы, Харальда Клака поднял от святого источника крещения сам император, а жену его подняла от источника госпожа августа Юдифь, любимая Людовикова жена. Тогда же у святого Альбана крестился сын Клака Годрёд и его племянник по имени Рорик.

(3) Не преминем напомнить, что отцом этого Рорика был известный нам Рёгинфрид, закадычный друг Ингмара, отца нашего героя, а матерью – Славена, сестра Агнии и родная тетка Ингвара. Так что по материнской линии Рорик приходился Ингвару двоюродным братом.

Как мы помним, Рёгинфрид погиб смертью храбрых в год гибели Карла Великого, и тогда же старший брат Рёгинфрида, Харальд Клак, усадил четырехлетнего сына погибшего к себе на колено, и тот, по обычаю норманнов, стал ему сыном. Рорику этому теперь исполнилось шестнадцать лет.

(4) Стараниями Валы главным толмачом на крестинах был назначен Ингвар. Только он переводил Харальда, его жену и его сыновей, родного и неродного, и обладая, как мы знаем, замечательной способностью привлекать и располагать к себе самых разных людей, в скором времени очаровал датскую королеву, к конунгу Харальду вошел в доверие, а с юношами сошелся так близко, как будто они выросли вместе. При этом даже кузена своего, Рорика, Ингвар видел впервые.

(5) Специально для знатоков наших саг сообщаем: среди крестившихся данов был и некий Асгейр из Рибе – тот самый, к которому прыгнул на колени юный Эйнар, сын Квельдэйнара. Знающий да знает!

(6) Как полагается при обряде крещения, особенно королевском, Людовик почтил датского конунга многими почетными дарами, а также пожаловал ему в ленное владение графство Рустринген, соседнее с юго-западным побережьем Ютландии.

Зачем император сделал это пожалование, спросим мы с вами? Биограф Людовика, именуемый Астрономом, на этот вопрос так отвечает: благочестивый император даровал Харальду это графство во Фризии, дабы «он и его люди смогли бы, если возникнет необходимость, его защитить». «Большие королевские анналы» толкуют иначе: «дабы в случае необходимости король вместе со своим имуществом мог там укрыться».

Мы к этим двум, на наш взгляд, ясным объяснениям – protegat et salvum te ipsum, защищайся и спасайся – попробуем добавить: не больно-то рассчитывал Людовик на удачу Харальда Клака!

(7) Сразу же после крещения датчанин стал просить у императора войска, с помощью которых он мог бы обуздать наседавших на него врагов. Людовик ему сразу не отказал, а велел ждать осеннего собрания, на котором, дескать, этот вопрос будет поставлен перед первым людьми государства.

Харальдова свита уплыла на родину сражаться с врагами, а сам Клак с семьей остался в Ингельхайме. К нему по-прежнему был приставлен Ингвар, который за эти несколько месяцев еще сильнее обаял королеву, окончательно расположил к себе конунга Харальда и еще ближе познакомился со своим кузеном Рориком; тот, как говорится, смотрел ему в рот и почитал как учителя.

6 (1) Сейм еще не закончился, когда Бернар и Фридугис – император сослался на свою крайнюю занятость на ассамблее, – фаворит и канцлер пригласили конунга Харальда и сообщили ему, что вспомогательного войска для борьбы с его противниками пока дать не могут, так как много воинов требуется для подавления обширного мятежа в Испанской марке; – на самом деле, этот мятеж был подавлен еще летом. Харальду было предложено вернуться на родину, с горячей молитвой неофита ожидать победы и скорого военного подкрепления; в помощь ему император распорядился направить нескольких христианских миссионеров.

(2) Перед самым отъездом Харальд таки увиделся со своим крестным отцом. Датчанину разрешили подойти к императору, когда тот выходил из храма. Людовик накоротке пожелал крестнику счастливого пути и велел, чтобы тот оказывал всемерное содействие сопровождавшим его миссионерам.

Рассказывают, что Харальд успел сказать императору:

– Твои монахи начнут крестить датчан, и от моей власти в Дании скоро ничего не останется.

В ответ Людовик перекрестил Клака и ничего ему не ответил.

(3) О том, как Харальд и корвейский монах Ансгар добирались до Дании, по-разному сообщают. Одни утверждают: на двух роскошных кораблях, один из которых был подарен датскому конунгу императором, а другой – кельнским архиепископом. Ансгара якобы сопровождала большая группа монахов-бенедектинцев.

Другие опровергают: Харальд и Ансгар с трудом добрались от Ингельхайма, и там, якобы сострадая им, архиепископ выдал им жалкое речное суденышко, на котором им пришлось делить между собой тесную каюту. На палубе спали три охранника Харальда, а у Ансгара и брата Аутберта никаких помощников не было.

Не знаем, как было на самом деле.

7 (1) Зато нам в точности известно, что, прощаясь с Людовиком, злосчастный Харальд Хальвданссон как в воду глядел. Для данов того времени принять христианство означало предать веру отцов и пойти в услужение франкам – так смело можно сказать. И следующим летом Хорик, Олав, совместно со Свейном и Ульвиром, обвинив Харальда в измене, окончательно изгнали его из южных датских земель. Со своей семьей и частью дружины – далеко не все его дружинники последовали за ним – Ворон-Клак бежал в земли франков и обосновался в своих владениях во Фрисландии, дав императору клятву защищать северное побережье Империи франков от набегов данов и свеев.

(2) Однако до того, как это произошло, монахи Ансгар и Аутберт успели крестить несколько сотен датчан, при дворе Харальда сподобились основать школу, в которой обучались многие датские юноши, а также сумели срубить деревянный храм в торговом порту Хедебю, к тому времени ставшем не менее известном в Восточном море, чем Бирка и Каупанг. Но, как говорили древние, omnia quae sunt ad finem, всему приходит конец, и когда Харальда изгнали из Дании, франкские миссионеры утратили своего высокого покровителя, без поддержки которого им стало невозможно находиться среди язычников. Скоро начались погромы всех созданных христианских общин. Пришлось спешно возвращаться в Саксонию.

8 (1) Через год, в конце первой недели самого длинного христианского поста, когда Ингвар сидел в корвейском храме, почудилось ему, что заколебался потолок святилища, закачался и рухнул на пол алтарный крест, а истуканы святых запрыгали по каменным плитам. Видение было коротким, но настолько ярким, что Ингвар вскочил со скамьи, собираясь выбежать из церкви. Но едва он встал на ноги, потолок перестал колебаться, крест и статуи «вернулись» на свои прежние места, и Ингвар осознал, что то было видение. Оно, похоже, предсказывало землетрясение, но Ингвара уже тогда смутило, что оно было слишком прямолинейным. Он тем не менее сообщил Вале Корвейскому о том, что ему привиделось, дабы на всякий случай укрепить все нестойкие сооружения в монастыре.

Но никакого землетрясения не случилось в Корвее ни на следующей неделе, ни на третьей, ни на четвертой.

(2) Землетрясение произошло на последней неделе поста, за несколько дней до Пасхи, и не в Корвее, а в столичном Ахене. Помимо него, ночью поднялся столь сильный ветер, что крыш в значительной мере лишились не только дома бедняков, но и базилика святой Марии, крытая свинцовой черепицей.

(3) Те, которым Ингвар сообщил о своем предвидении – и в их числе Вала – решили, что сбылось предсказание. Но сам Ингвар, чем дольше об этом раздумывал, тем сильнее ему казалось, что это лишь малое предвестие того большого и опасного, что должно произойти.

(4) В том же году на сейме в Вормсе Людовик освободил Бернара Септиманского от должности графа Испанской марки и назначил его камерарием в своем дворце. Обычно император назначал на должности и снимал с них своих паладинов по собственному усмотрению и без согласования с народным собранием. Но тут и торжественно объявил, и заручился всеобщей поддержкой, и в хвалебной речи воздал должное своему фавориту, победителю Испанской кампании и воспитателю малолетнего Карла, младшего сына Людовика от королевы Юдифи.

(5) А следом за этим император объявил всем собравшимся, что передает этому Карлу Аламанию Рецию и часть Бургундии и просит своего старшего сына Лотаря милостиво предоставить эти земли маленькому брату и радетельно помогать ему во всех его начинаниях.

После долгого колебания Лотарю пришлось согласиться с царственной волей и подтвердить это согласие клятвой: отец де может дать сыну ту часть королевства, которую пожелает, а благочестивый сын и соправитель империи будет Карлу покровителем и защитником от всех его врагов. А что еще ему оставалось делать перед лицом первых людей государства?!

Однако это неожиданное для трех старших братьев решение – оно не только Лотаря затрагивало, но также Пипина и Людовика Баварского стесняло и в будущем им угрожало – вызвало широкое недовольство в империи.

(6) Возникли как бы две партии. Во главе первой, если смотреть издали, стоял вроде бы милостивейший, августейший, коронованный Богом император. Но ежели подойти ближе и присмотреться, то не он, а его первейший советник, всенародно объявленный камерарий дворца и империи Бернар, три года назад ставший графом Барселоны и Жероны, год назад – маркизом Септиманским и графом Нарбонны, Безье, Мельгей и Нима. Владетельный, победоносный, статный и властный красавец. За эти три года он успел оттеснить от Людовика и канцлера Фридугиса, и реймского архиепископа Эббона, и турского графа Хуго, и даже родственного императору, умнейшего и до сей поры, несмотря ни на что, ближайшего Валу Корвейского.

А если еще ближе вглядеться в его, Бернара, статный и великолепный образ, то за ним мы наверняка разглядим молодую и честолюбивую, властную и капризную, в которой император души не чаял и которой всячески стремился угодить – красивую, молодую, двадцатисемилетнюю жену стареющего сорокавосьмилетнего императора – Юдифь Баварскую. Как про нее однажды высказался Вала: империей управляет Людовик, Людовиком командует Бернар Септиманский, а Бернаром правит Юдифь. А Хуго, аббат Сен-Кантена, с которым Ингвар встречался на народных собраниях, вспомнив библейскую Юдифь, отрезавшую голову Олоферну, съязвил: «Похоже, наша Юдифь принесет своему мальчишке голову его папаши».

(7) Вторую, с позволения сказать партию, никто не возглавлял, потому что она, в свою очередь, состояла из разных как бы сообществ. Сюда входили обиженные и обделенные сыновья Людовика, Лотарь, Пипин, Людовик Баварский, а также многие аристократы, недовольные политикой императора или отстраненные от двора интригами. Среди тех, которые предали Людовика и склонились на сторону Лотаря, самыми предприимчивыми были тесть Лотаря Хуго, граф Тура, и Матфрид, граф Орлеана; они уже не первый год были в оппозиции императору. В последний год к этой лотаревой группировке примкнули два бывших канцлера и пфальцграфа, Элизахар и Вала. Первый, будучи сторонником solo imperio, ратовал за восстановление первоначального Уложения. Второй – полагаем: уже можно в этом признаться – давно разочаровался в Людовике как в человеке, способном сохранить завоевания Карла Великого и обеспечить единство созданной империи, и теперь пришел к выводу, что надо брать великое дело в свои руки и делать ставку на Лотаря.

(8) Хуго Турский и Матфрид Орлеанский начали с того, что попытались зародить в императоре сомнения относительно верности Юдифи, намекая на ее преступную связь с красавцем-камерарием Бернаром. Когда же в ответ на их намеки, а затем и прямые обвинения, Людовик отстранил их от себя, оба покинули свои резиденции и перебрались в Медиолан к Лотарю, дабы там продолжать свои махинации.

Более предусмотрительные Вала и Элизахар, не опускаясь до нечистоплотных интриг, сразу же приступили к подготовке мятежа, повсюду отыскивая и вербуя недовольных Людовиком. Среди местных графов и епископов таких было немало: с каждым годом, с ослаблением власти императора, их власть возрастала.

(9) К концу осени подготовилось землетрясение, в начале года привидевшееся Ингвару. Но крест упал и статуи запрыгали лишь в следующем году.

9 (1) Однако до этого произошло событие, изменившее течение жизни нашего героя.

В «Жизнеописании святого Ансгария» это происшествие так описано: «Случилось, что к императору Людовику прибыли посланники свеонов. Между другими поручениями, которые входили в их посольство, они также довели до сведения милостивого царя, что среди их народа есть много желающих принять христианскую веру, а сердце их короля уже склоняется к тому, чтобы допустить в страну священников Господа. Послы пытались снискать благорасположение Людовика, дабы он определил достойных проповедников».

(2) Жизнеописание, которые мы процитировали, написано Римбертом, учеником Ансгара, но написано с чужих слов и многим позже того, как случилось описываемое. А посему, ничуть не осуждая этого Римберта за неточность, считаем своим долгом внести некоторые необходимые дополнения и уточнения.

Primo. Мы, с вашего позволения, будем называть главного миссионера так, как его тогда именовали саксы и норманны – Ансгаром.

Secundo. Послы явились на осеннее народное собрание.

Tertio. Есть некоторые основания подозревать, что эти люди лишь выдавали себя за послов конунга Бьёрна, на самом же деле были посланы кем-то другим, вполне вероятно, что кем-то из северных епископов, которые знали, что кредо императора – христианизировать скандинавов.

(3) Дальше Римберт повествует, что Людовик якобы стал искать человека, которого можно было бы отправить в тамошние края; что он-де стал совещаться с аббатом Валой, «не сможет ли он найти среди своих монахов кого-нибудь, кто возжелал бы во имя Христа…» и так далее.

Опять-таки со знанием дела заметим, что Людовик никого не искал, а подозвав к себе Валу – тот на сеймах сидел недалеко от императора, но все дальше и дальше от него – подозвал и велел, вернее, попросил, но с такой твердостью, как будто велел:

– Пошли к ним Ансгара, твоего монаха, который недавно вернулся от Хариольда и, несмотря на трудности, многого добился.

Вала указание принял и быстро перечислил тех немногих людей, кого он собирается отправить вместе с Ансгаром.

– Ты забыл этого пажа моей бывшей супруги, – приветливо улыбнулся и напомнил ему Людовик.

Вала возразил, что среди перечисленных есть монах Аутберт, владеющий норманнским языком, и в Ингваре, стало быть, нет необходимости. На что император так же ласково заметил:

– Понравилось тебе мне прекословить. Я же прошу: пусть выкормыш твой поедет. Он ведь швед по отцу.

Вала надолго запомнил первую фразу. Она явно не принадлежала Людовику. И тем паче слово «выкормыш» было не из его лексикона.

(4) Дело было решено. На следующий год наш герой уехал вместе с Ансгаром в Свеонию.

Книга десятая

1 (1) О путешествии монаха Ансгара немало написано. Имеется даже, как уже говорилось, «Житие святого Ансгария, написанное Римбертом и еще одним учеником Ансгария». Об этом сочинении мы также успели сказать, что Римберт писал его с чужих слов, потому что сам в поездке не участвовал. Предполагают, что соавтором жития был монах Витмар, и он-то и сопровождал Ансгара в первой его поездке в Бирку, а впоследствии стал настоятелем Нового Корвейского монастыря.

(2) Таким образом, в Свеонию-Швецию отправились три новокорвейских монаха: Ансгар, Витмар и Аутберт.

Четвертым был наш герой, Ингвар Ингмарссон. Ему в тот год должно было исполниться двадцать восемь лет.

(3) Отправились они в путешествие весной восемьсот тридцатого года, с началом морской навигации, а не осенью двадцать девятого, как ошибочно считают некоторые писатели.

(4) Сначала им предстояло преодолеть длинный путь пешком до датского порта Хедебю. И у Ингвара была хорошая возможность познакомиться с теми, кого он сопровождал.

2 (1) Самым представительным из монахов был Витмар – высокий, широкоплечий, осанистый, низко- и громкоголосый, почти величественный. Попроще, поприземистее, голосом повыше и послабее был Аутберт; он, кстати, как потом выяснилось, по-норманнски изъяснялся с большим трудом.

На их фоне глава миссии Ансгар выглядел весьма невзрачно – то есть на первый взгляд не обращал на себя внимания: низок ростом – даже ниже Ингвара, – лицом узок, тонок губами, мелок носом, бровями белес, рыжеват волосами. Ингвар и не замечал его среди новокорвейских монахов, среди которых жил несколько лет.

Но едва тронулись в путь и Ансгар заговорил с Ингваром, тот стал испытывать к этому монаху удивительное и все возрастающее притяжение. Удивительное потому, что никак не мог себе объяснить, что именно притягивает к этому улыбчивому, ясноглазому, часто насмешливому человеку. Мало ли на свете улыбчивых, насмешливых и ясноглазых?! С ними, конечно же, веселее, особенно в монотонной дороге. Но притяжение – явление иного порядка, возвышенное, таинственное, тут надо обладать теми свойствами, которыми в высшей степени обладал Карл Великий. С тех пор, как тот скончался, никто так не притягивал к себе внимание и сердце Ингвара. А тут, едва заговорили с Ансгаром, это самое притяжение родилось и с каждым днем возрастало и возрастало. Возникло даже ощущение, что с этим человеком Ингвар очень давно знаком, давно его ждет и рад, что они наконец снова встретились.

(2) Странное дело, но Ансгару было очень много известно о жизни Ингвара, причем некоторое из этого многого ему едва ли кто мог рассказать. Ансгар, например, расспрашивал Ингвара о его детстве и юности, но расспрашивал его так, словно главные события ему были известны, и он теперь лишь уточняет мелкие подробности.

И эдак беседуя о том о сем, Ансгар попутно короткими простыми рассказами поведал о себе, как бы между прочим, просто и с улыбкой. Ингвар узнал, что Ансгар был всего лишь на год старше него. Родился он на северо-западе Нейстрии, в той части ее, которую теперь называют Пикардией. Родители его были благородными и богатыми людьми. Но когда Ансгару исполнилось пять лет, у него умерла мать. На девятый день после своей смерти она явилась ему то ли в видении, то ли во сне, потому что было неясно, спит он или проснулся и видит – умершую мать, а вокруг нее светозарных, как он выразился, женщин. Он, Ансгар, хочет броситься к матери, но не может до нее добраться, так как ноги его глубоко увязли в грязи. И вот, когда он остро и больно ощутил свое бессилие, главная из этих светозарных обратилась к нему и спросила, желает ли он присоединиться к своей матери. Мальчик, конечно же, страстно желал этого, потому что сильно любил свою мать и страдал без нее. И тогда женщина сказала ему: старайся выбраться из грязи этого суетного мира, он святым неугоден. Она почти наверняка была Матерью Божией, эта ласковая и строгая женщина, добавил Ансгар и радостно усмехнулся.

Ингвар, как нам известно, уже более десяти лет жил в разных монастырях, и ему, понятное дело, не раз приходилось слышать рассказы монахов о видениях и чудесах. Как правило, рассказчик принимал торжественный и таинственный вид, то возвышал, по понижал голос, взор поднимал к небу, ну, и тому подобное, дабы самому впечатлиться и впечатление произвести. Но никто никогда не рассказывал о видении Богородицы так, как это сделал Ансгар – буднично, просто и с усмешкой в конце.

Правду сказать, слышанные до этого рассказы о чудесах – некоторые яркие и взволнованные – никогда не захватывали душу Ингвара. А тут, без всякого, казалось бы, старания со стороны рассказчика, вдруг словно сами по себе ярко засветились и захватили воображение.

(3) Лишь через несколько дней пути Ансгар признался Ингвару, что сразу после пережитого сна-видения он, Ансгар, решил стать монахом. Но отец желал, чтобы его сын избрал гражданскую службу, и в монастырь не отпустил. Пришлось мириться с отцовской волей до своего совершеннолетия. Оно пришлось на тот страшный для Ансгара год, когда умер император Карл. Смерть этого великого и, казалось бы, всесильного человека произвела на Ансгара сокрушительное, как он выразился, впечатление: то есть сокрушила его представления о земном величии человека.

Вдобавок ему стал сниться один и тот же незнакомый человек, который ехал мимо на телеге и, поравнявшись с Ансгаром, приглашал жестом ехать с ним вместе, но всякий раз Ансгар не успевал воспользоваться приглашением. Так продолжалось несколько ночей кряду. А через несколько дней Ансгар идет по улице и видит, что мимо него едет человек, тот же самый, что и во сне, на такой же телеге и так же, ни слова не говоря, жестом зовет с собой. На этот раз юноша не замешкался, вспрыгнул на телегу и поехал туда, куда его повезли. Он был почти уверен, что это снова видение. Однако на этот раз все произошло наяву, и через несколько часов телега остановилась перед воротами монастыря. Расспрашивать возчика было бессмысленно – он оказался немым. Привратник удивился прибытию Ансгара, но впустил его за ограду и направил к аббату. А тот признался, что ночью ему приснился молодой человек – да вот именно он, Ансгар, ему и приснился. Монастырь находился на реке Сомме и назывался Корби, Старым Корбейским.

Закончив рассказ, Ансгар насмешливо улыбнулся и ласково сказал: «Не одному тебе снятся вещие сны. Но они у нас разные».

Заметим, что к тому моменту Ингвар Ансгару о своих снах ничего не рассказывал.

(4) В Хедебю Ансгар и три его спутника сели на небольшое морское судно и поплыли в Свеонию.

Корабль изнутри был очень грязный. К полнейшему удивлению корабельщиков и других путников Ансгар принялся эту грязь отмывать и отскабливать. Благообразный Витмар принялся его укорять, Аутберт и Ингвар не сразу, но постарались прийти монаху на помощь, однако он им запретил. А когда Ансгар завершил работу, он рассказал Ингвару, что поступив в монастырь, он еще до того, как стал монахом, принялся очищать все отхожие места в лавре, в наказание за те грехи, которые у него были. Причем он сам на себя наложил это наказание.

Об этом событии в витмаровом «Житие Ансгария» – ни слова.

(5) Когда миновали Калмарсунд и вошли в шведские шхеры, на судно напали те, которых теперь называют викингами, а тогда по-разному называли. Но все были согласны в том, что это были морские разбойники.

Они потребовали отдать им все ценное и малоценное, что имели при себе плывущие. Те так и сделали. Только Витмар торжественно и басовито объявил грабителям, что он ничего им не отдаст, чтобы выкупить свою жизнь, потому, дескать, что ежели так распорядился Христос, то он, Витмар, готов за имя своего бога и муки принять, и смерть претерпеть. Потешаясь над ним, разбойники стали наперебой обсуждать, какой смерти придать этого глупого христианина. Не веселился лишь их командир. Внимательно глядя на него, Ансгар сказал: «Я вижу, у тебя сильно болит шея. Если ты оставишь в покое моего товарища, я тебя вылечу». «Попробуй, – почти огрызнулся разбойник. – Но если не вылечишь, оба умрете». Ансгар тогда велел грабителю трижды плюнуть себе на ладонь, из этого плюновения сделал брение в форме креста и брением этим стал мазать викингу шею и затылок, шепча при этом молитвы.

Об этом тоже не говорится в римбертовом сочинении, равно и о том, что пираты до нитки ограбили и высадили на берег всех, за исключением Ансгара и его спутников. Их они забрали с собой и возле Бычьего пролива пересадили на торговый корабль, который тоже ограбили, но сам корабль не отняли и велели доставить монахов до Бирки.

Римберт утверждает, что у наших путешественников якобы забрали богатые дары императора Людовика конунгу Бьёрну. – Этого никак не могло быть, хотя бы потому, что никаких даров Людовик Бьёрну не посылал.

(6) Когда разбойники пересадили наших путешественников на торговое судно, Ансгар заметил Ингвару:

– Одной твоей, как вы ее называете, удачи нам бы с тобой, пожалуй, хватило. Чтобы спасти задиру Витмара, пришлось призвать на помощь Силу Божью.

3 (1) После приблизительно двадцати дней плавания, сообщает нам Римберт, они прибыли в Бирку. Тут мы согласны. Но дальше нам постоянно придется уточнять и дополнять.

(2) Конунг Бьёрн был в отъезде. На месте оказался городской начальник, которого франки называют Херигарием. Но, судя по тому, что он был искренне удивлен прибытию Ансгара с собратьями, мы вполне можем заключить, что известное нам приглашение конунгу Бьёрну никак не принадлежало, а было ему кем-то приписано. В предшествующей книге мы уже высказали наше подозрение относительно того, кто мог быть автором сего измышления (9.9.2). Но вполне могли быть и другие, так сказать, сочинители. А посему не строя досужих предположений, отметим лишь тех, кто в Бирке обрадовался появлению франкских миссионеров и кто вполне мог быть в числе желающих.

Безусловно благоволили прибывшей миссии фризские и франкские купцы, обосновавшиеся в Бирке, некоторые со своими семьями, а также довольно многочисленные здесь пленники, бывшие христиане, захваченные в результате морских набегов и затем проданные в рабство. Они, как отмечает Римберт, конечно же обрадовались, что наконец-то смогут причаститься святых таинств.

(3) Да не посетует на нас наш вне всякого сомнения высокопросвещенный читатель, если мы кратко охарактеризуем ту местность, в которой судьба предписала побывать герою нашего повествования.

Бирка располагается на озере Меларен, на так называемом Березовом острове, в трех шведских милях к западу от Протоки, которая соединяет озеро с Восточным морем и его многочисленными шхерами. Еще один достаточно просторный выход в Восточное море имеется в южной части озера, и наши путешественники прибыли как раз через него.

Когда на свет появился отец Ингвара, на острове образовался сезонный рынок. При рождении самого Ингвара сей рынок превратился в эмпорий, стараниями то ли фризов, то ли готландских гаутов, то ли полуостровных йотов – сейчас уже никто точно не скажет. В описываемые нами времена этот эмпорий разросся и превратился в торговый город, с каждым годом набирающий вес и влияние на торговых путях. И Римберт ничуть не сочиняет, когда отмечает, что в городе Бирке «было много богатых купцов, изобилие всякого добра и много ценного имущества».

(4) Торговлей здесь заправляли не местные свеоны, а главным образом фризы. Фризы считали себя старожилами и чуть ли не основателями. Гауты и йоты теперь с ними не спорили, потому как в последние два десятилетия их главными торговыми центрами стали города на острове Готланд.

(5) Торговля шла по трем основным направлениям. Через Южный выход и затем мимо островов Эланд и Готланд на Хедебю или на Большие Проливы и дальше во всю ширь и глубь Западного пути. Или по рекам – лучше зимним, замерзшим – на север в Упланд и Даларналанд и на запад к озерам Веттерн и Венерн, в шведские и йотландские земли. Или, наконец, на восток и через Протоку в шведские шхеры и далее через Аланды в Финские земли.

(6) Зимой торговля не затихала, а по сравнению с осенью заново расцветала. Когда замерзали реки и озера, никакие препятствия не отделяли Бирку от севера Свеонии. Главными товарами в это время были меха, ибо зимой качество пушнины считается наилучшим. Меха и кожи обменивались главным образом на соль, одежды, оружие и предметы роскоши из Фризии, Франкии и вплоть до Испании. Купцы везли товары по льду на санях, пользуясь обувью с шипами и костяными коньками.

(7) Помимо мехов и кожи, во все времена года на Бирке можно было приобрести разные костяные изделия, в том числе отделанные рога северного оленя, а также различные украшения из платежного серебра, железа и стеклянных бусин. Но канаты из тюленьей и моржовой кожи и изделия из моржовой кости лучше было приобретать в северном Каупанге.

(8) Не преминем отметить, что здесь, в Бирке, Ингвар впервые услышал о том, что норманны назвали Остервэгр, Восточный Путь. Эти слова тут часто употреблялись. Речь шла об еще одном, третьем для Бирки пути, который через некоторое время стал здесь, пожалуй, главным. Шел этот путь через Протоку в рослагенские шхеры, а оттуда в Землю Куров и по нескольким рекам, тогда уже освоенным – на юго-восток до реки Итиль, или Волги, по которой можно было добраться до самого Халифата. Оттуда везли основную ценность восточной торговли – так называемые дирхемы, арабское и персидское серебро, а также шелк и парчу и разные экзотические украшения, которые на Западном пути едва ли приобретешь. На реку Итиль и с нее в Восточные Страны можно было попасть и через Залив Финнов. Но этим путем в то время пользовались только гауты и йоты и свои маршруты старательно скрывали, особенно от своих главным конкурентов, росов, которые выходили в Итиль через Дина-реку и еще несколько рек и волоков. Росы эти на реке Борисфене, или Данапре, освоили городище, которое прозвали Росабу, но дальше Кенугарда, или Куябы, не ходили, до тех пор пока этот город не захватил Аскьёльд со своими людьми.

Нескольких таких промысловых людей с Восточного Пути Ингвар видел зимой в Бирке, их называли «людьми в восточных шапках».

Дирхемы, восточное серебро, можно было увидеть у каждого купца, но им не расплачивались, а либо накапливали, либо делали из него украшения.

(9) В Бирке было несколько гаваней. Для судов с неглубокой осадкой перед городом были устроены небольшие причалы. Отсюда удобнее всего было добираться до соседнего острова, где располагался так называемый Ховгорден, «Дворцовый двор», резиденция конунга. Для более крупных кораблей с северной стороны острова из тяжелого дуба была сооружена пристань с волнорезами.

Прежде чем попасть в город со стороны малой пристани, надо было миновать длинный дом, именуемый «Гарнизоном». В этом доме постоянно находилось человек сорок вооруженных охранников, подчинявшихся непосредственно начальнику Бирки – Херигарию, как его на франкский манер называет Римберт, а мы, с вашего позволения, будем далее использовать его норманнское имя – Хергейр.

К юго-западу от поселения на высоком холме высилась своего рода крепость – ни валов, ни каменных стен в то время еще не соорудили, но каменистые обрывы холма сами по себе выглядели как укрепления, тем более что поверху были окружены толстым плетеным тыном с несколькими деревянными сторожевыми башнями, с которых хорошо просматривались на большие расстояния водные пути, ведшие к острову. В этом городище жители Бирки могли укрыться в случае нападения. Но в те времена на Бирку никто не нападал: что за надобность грабить рынок, на котором удобно сбывать награбленное? – случись какому-нибудь недальновидному наглецу покуситься на Бирку, он был бы сурово наказан морскими королями.

Прижавшись к скалистому плато, разместился сам торговый город. Он состоял из нескольких рядов различных мастерских и домов-усадеб, по строению которых легко можно было определить, кто в них обитает – купцы из Империи или норманны из разных стран. Фризы, франки, саксы и прочие жили в домах, у которых стены были составлены из плетеных прутьев, обмазанных глиной, но с внутренней стороны укрепленных гладко струганными досками. Гауты, йоты, даны, местные свеоны, а также северные скандинавы, которых потом будут называть норвегами, селились в срубных домах. Стены их представляли собой высокие деревянные балки, подогнанные друг к другу и в промежутках скрепленные смесью глины и мха; внутри их ничем не обшивали.

(10) О Бирке, думается, достаточно сказано. Теперь коротко о Свеонии.

О Швеции той поры, в отличие от Дании, мало что известно. Достоверно, однако, что конунгов там было много, и что они часто менялись. Известно, пожалуй, что более или менее заметными королевствами были Упландское, Крингмеларнское — то есть на островах и вокруг озера Меларен, – Даларнское и Упсальское. Когда-то еще одним королевством был Гёталанд, или Йоталанд; по крайней мере, в исландских сагах и одной англосаксонской легенде речь идет о Беовульфе, короле Гёталанда. Однако к тому времени, когда в Бирку впервые прибыл Ансгар, Гёталанд уже не имел отдельного короля.

(11) Упсальское конунгство, называемое также Тиундаланд, не то чтобы было главным среди остальных, но на земле его неподалеку от Упсалы, на лугу Мора располагался древнейший тинг свеев, куда в самые трудные времена собирались конунги, ярлы и бонды со всей Свеонии.

Там же, возле упсальских курганов, находились самые чтимые в этой земле святилища. Древнейший из них – храм Одина, в котором справлялись самые торжественные праздники и где в жертву языческому Всеотцу – так его часто называли – в весенний месяц гои приносили коня, а в годы острой нужды и всенародного голода – людей, и один раз – конунга. Второе капище было воздвигнуто самолично богом Фрейром, потому что там, в Упсале, была его столица. Наконец, в третьем упсальском святилище народ поклонялся истуканам трех богов: посредине храма восседал молниевержец Тор, а по ту и другую стороны от него – Один и Фрейр.

Правили в этом королевстве, начиная с богов, древние конунги-Инглинги. До Ингьяльда Кровавого, как рассказывает Инглингасага, там была столица всех свеев. Но позже Инглинги расселились-рассеялись по разным землям; остался ли кто-нибудь из них в Упсале – не знаем.

В то время, которое мы сейчас вспоминаем, в Упсале правил Эмунд Белый. У него было несколько сыновей, из которых, самым, пожалуй, известным, героем нескольких саг и множества упоминаний со временем станет Эйрик Эмундарссон, великий воитель. Со временем он будет воевать Курланд, подчинит себе – правда, ненадолго – Финнланд, Кирьяланд, Эйстланд и другие земли на востоке. Но родная упландская земля его не удержит у себя, и конунгом Упланда после Энунда станет другой его сын – Бьёрн, по прозвищу Прихолмный, который другого своего брата, Анунда, изгонит из королевства к датчанам.

(12) Не в обиду меларенским конунгам будет сказано, но они стали известны и попали в анналы и саги если не исключительно, то прежде всего благодаря торговому городу Бирке, который, стараниями иноземных купцов, возник на одном из островов их королевства. При каком конунге это произошло, нам неведомо, но после этого неведомого означенным краем правил конунг Эрик, а затем – его сын Бьёрн. К нему-то и пожаловали наши миссионеры.

И Бьёрн и его отец Эрик считали себя Инглингами. Но Ингвару хорошо запомнились слова отца его Ингмара, однажды заявившего, что, после того как меларенские корольки изгнали из своих владений его деда Инги и отца Ингви, настоящих Инглингов в Свеонии не осталось. Разве что в Северных землях, позже названных норвежскими, да и те, начиная с Годреда Охотника, выродились.

(13) Что касается правителей других свейских земель, то саги, и тем паче анналы, даже имен их не называют. И уж они-то – подавно не Инглинги.

4 (1) В отсутствие конунга Ансгара и его спутников принял начальник Бирки Хергейр; Римберт, обозначая его должность, употребляет термин, который во франкских землях примерно соответствовал термину канцлер. Жители Бирки называли его по-норманнски хёвдинг, а конунг Бьёрн не раз подчеркивал, что считает Хергейра своим верным соратником и мудрым помощником.

Хергейр, как уже было сказано, удивился появлению Ансгара, но тем не менее внимательно выслушал через ингваров перевод объяснения цели визита франкских монахов и, не задавая никаких вопросов, предоставил прибывшим одну из свободных хижин, кратко заметив, что как только конунг вернется из поездки, ему будет тут же доложено.

Видно было, что Ансгар и то, как он говорил – во время его речи, хёвдинг внимательно разглядывал монаха – весьма заинтересовали хёвдинга. Но до прибытия конунга он себе не позволил никаких расспросов, однако ежедневно следил за тем, чтобы прибывшие были обеспечены всем необходимым.

(2) Резиденция конунга, как уже отмечалось, находилась не в Бирке, а напротив нее – на острове Адельсё.

Туда и доставили миссионеров, когда конунг наконец вернулся домой из Упсалы.

Длинный дом, в котором он проживал, почти ничем не отличался от лонгхуса, некогда выстроенного отцом Ингвара в вагрской земле. Он даже был теснее его и беднее по убранству стен и скамей.

Ингвара поразила небольшая бронзовая статуэтка почти совсем обнаженного человека с золотым головным убором, увенчанным то ли цветком, то ли шишкой, тоже из золота. Ноги его были поджаты под себя, но таким образом, что пятки были соединены друг с дружкой, а голени горизонтально развернуты в разные стороны. Много изображений приходилось видеть Ингвару, но такого замысловатого он никогда не видел.

Как потом ему объяснил Хергейр, один купец, прибывший с Восточного Пути, подарил это изображение конунгу в благодарность за оказанное содействие. Он утверждал, что этому божеству поклоняются люди, живущие в самых дальних восточных странах; он назвал божество будо или буда — во всяком случае так это имя расслышалось Хергейру.

(3) Рядом с конунгом Бьёрном сидел его маленький сын Олаф, а с другой стороны – Хергейр.

Прибывшим тоже предложили сесть. Витмар и Аутберт сели, но Ансгар говорил стоя, и стоя же его переводил Ингвар.

(4) Речь Ансгара была короткой и мало походила на речи и проповеди, которые приходилось слышать Ингвару от епископов и других монахов. Вкратце она сводилась к следующему:

Primo. Многим известно, что бог, которому поклоняются христиане, может оказать большую помощь верующим в него. И многие это часто испытывали как в опасностях на море, так и в других различных нуждах.

Secundo. Это хорошо известно франкским, фризским и некоторым другим народам, самые успешные представители которых ныне поселились во владении достопочтенного конунга Бьёрна и не только обогащают себя, но развивают торговлю и хозяйство Свеонии. Они это делают с помощью всемогущего Христа, покровителя рыбаков, мореплавателей и торговых людей. И если его величество конунг улучшит условия для их верований, разрешит построить в Бирке храм для молений радетельному и спасительному богу, они, вдохновенные, через короткое время создадут на этих землях богатство, превосходящее Упсальское богатство.

Tertio. С помощью Христа-бога и его ангельского воинства король франков Карл не только сам стал императором, но создал великую империю, равную империи греков, которые тому же богу поклоняются. Почему бы доблестному конунгу Бьёрну не последовать их примеру и с помощью великого победительного бога не расширить свои владения и не стать со временем конунгом Швеции, Бьёрном Великим? При всем уважении к отеческим богам свеонов он, Ансгар, к сожалению, не слышал, чтобы кто-то из них помог кому-нибудь из славного рода Инглингов совершить это великое дело – объединения многочисленных фюльков в единую и мощную державу.

Так радостно и улыбчиво говорил Ансгар, а Ингвар старался как можно ярче и вдохновеннее перевести его слова. И у него это неплохо выходило, судя по тому, что едва он начал переводить, конунг вперил в него грозный взор – глаза у него и вправду были строгие и острые – и не мигая смотрел только на него. Хергейр же, его хёвдинг, как раз наоборот – не сводил внимательного взгляда с лица Ансгара, хотя почти наверняка не понимал франкского наречия.

(5) Когда Ансгар закончил говорить, конунг хрипло спросил:

– А ты, франк, где так поднаторел болтать на нашем языке?

Вопрос явно обращен был к Ингвару.

Ингвар объяснил, что он швед по отцу и что его дед и прадеды тоже были свеонами.

– Ты знаешь их имена? Откуда они? – последовали быстрые вопросы, и в глазах конунга впервые блеснул интерес.

Ингвар начал перечислять своих прямых родственников: Ингмар, Ингви, Инги, а до Ингьяльда не успел дойти, потому как конунг удивленно и угрожающе воскликнул:

– Инглинги?!

А дальше, вместо того чтобы хоть как-то ответить на обращение Ансгара, Бьёрн принялся допытываться у Ингвара, чем были заняты его родичи, как оказались во Фриккланде — так он называл Империю франков, – или у ободритов, или в Дании, коль скоро до нее дошла речь, или в Свеонии, о которой нельзя было не упомянуть, когда речь зашла об изгнании.

Ингвар, однако, заметив настороженность шведа, быстро сообразил, что надо представить своих родных людьми мирными и торговыми. И когда Бьёрн сурово спросил: – Твой дед хотел отомстить за изгнание? – Ингвар уверенно и ласково ответил, что прадед его, может быть, и хотел отомстить, но ему, Ингвару, об этом ничего не известно; что же касается его деда, Ингви, то он получил воспитание в Зеландии и если воевал, то вместе с Хальвданом Белым против прямых конкурентов Зеландцев – сконских свеонов. Отец же его… Тут Ингвар замолчал. И сразу конунг грозно спросил:

– Что отец?!

– Отец мой давно погиб. Его убили люди Хорика, – тихо ответил Ингвар.

Этот ответ, похоже, сразу же успокоил конунга Бьёрна. И он наконец вспомнил про Ансгара.

Уставившись тому в переносицу, конунг долго молчал. А затем изрек:

– Я тебя услышал. Но мне надо посоветоваться с моими верными.

Верными в тех краях называют дружинников.

На этом встреча закончилась.

(6) Ответ через несколько дней принес Хергейр. Он объявил Ансгару, что конунг милостиво разрешил Ансгару и его спутникам оставаться в Бирке и проповедовать Евангелие, дабы все, кто хочет, могли обратиться в христианство. При этом Хергейр, человек вообще-то строгий и сдержанный, объявляя королевское решение, прямо-таки светился радостью изнутри.

5 (1) Конунг выделил в Бирке один из домов для устройства оратория, или молитвенного дома, а хёвдинг Хергейр предоставил другой дом для обитания приезжих монахов. И Ансгар приступил к окормлению верующих и обращению в христианство тех, кого христиане называют язычниками; он такие слова использовал, и Ингвар не сразу перевел их на норрену, северный язык.

Более остальных Ансгару помогал наш Ингвар, потому как Витмар общаться мог лишь с местными и заезжими франками, что же до Аутберта, то он, вопреки уверениям Валы, на норманнском наречии еще кое-как мог изъясняться, но совершенно не понимал того, что ему говорили в ответ. Стало быть, неожиданно для себя Ингвар косвенно тоже стал миссионером, так как люди воспринимали его перевод, а не слова проповедника, которого они не понимали.

Чем дольше Ингвар трудился с Ансгаром, тем больше восхищался его умением привлекать людей на свою сторону.

(2) Начать с того, что к каждому человеку он подбирал как бы особый ключик, которым отпиралась только его душа.

(3) Далее. Хотя своими великими учителями Ансгар называл святого Патрика и святого Бонифация, в отличие от последнего он не только никогда не разрушал и не осквернял местные святыни, но даже не позволял себе неуважительных слов, когда говорил о норманнских богах. Однако он так описывал деяния, милосердную справедливость и благочестивое величие своего бога, Христа, что рядом с ним и Фрейр, и Тор, и даже мудрейший Один постепенно блекли в глазах слушателей. Ибо кто из них мог единолично сотворить все растения, всех животных, и человека, и ангелов, и землю, и небо, и звезды, и солнце?! – однозначно нет такого среди всех норманнских богов!

(4) Далее. В отличие от большинства миссионеров, Ансгар легко мирился с так называемым неполным крещением, когда человек мог религиозно общаться как с христианами, так и с язычниками, выбирая себе веру по вкусу или по обстоятельствам; то был распространенный обычай у торговых людей и у тех, кто нанимался работать к христианам. Ансгар объяснял, что самое главное в обращении — хотя бы на короткое время обратиться к Христу, шагнуть навстречу, потому что, раз увидев этого бога, ты его уже никогда не сможешь забыть, и рано или поздно сделаешь к нему и второй, и третий, и другие шаги по мере своих прозорливости, силы и разумения.

(5) Описывая блаженство и радость обернувшегося и пошедшего навстречу Богу, Ансгар говорил и о тех, кто не удосужился к нему обратиться или, тем более, от него отвернулся. Причем, в отличие от большинства монахов, с которыми был знаком Ингвар, не стращал людей муками и пытками ада, а о себе самом, некогда необращенном, с горестной насмешкой рассказывал, о своем жалком бессилии и глупых грехах. При этом вспоминал свои и чужие красочные сны и грезы и особенно часто свое детское видение, в котором он не мог добраться до своей умершей матери, потому что ноги его увязли в зловонной грязи (10.2.2).

Ансгар это второе обращение – обернуться, чтобы увидеть грехи свои – считал не менее важным для человека, чем обращение к Богу.

(6) Случалось, особенно отвернутым, как он их называл, слушателям, Ансгар показывал чудеса. Так, однажды, на глазах у многих слушателей он выиграл у одного заядлого игрока в кости. Тот был кузнецом и слыл в Бирке колдуном. Дело было так:

Противник его выбросил две шестерки и сказал, что Ансгару уже незачем бросать.

– На костях есть еще две шестерки, – возразил ему Ансгар, – и моему богу ничего не стоит сделать так, чтобы я их выбросил.

Он метнул кости и впрямь выбросил две шестерки. Тогда снова метнул кости кузнец и снова выбросил две шестерки.

– Ну, так мы долго будем бросать, – усмехнулся Ансгар и опять бросил кости. На одной костяшке опять выпало «шесть», а другая раскололась, и на ней оказалось «семь». Все единогласно решили, что выиграл Ансгар, вернее, его бог, потому что Ансгар настаивал, что, если бы он сам бросал кости, он ни за что бы не выиграл.

В другой раз в летнюю жару долго не было дождя и всходы на соседнем большом острове были под угрозой. Местный жрец, надев на шею амулет, который норманны называют молотом Тора, в правой руке сотрясая боевое копье, а из кувшина в левой поливая землю водой, пел древние гимны и призывал Тора Громовержца. Так он несколько дней священнодействовал, но, кроме множества кувшинов, на землю вылитых, ни капли с небес не упало.

Тогда Ансгар, с неизменным почтением, с которым он всегда обращался к норманнским служителям культа, предложил свою помощь, прилюдно прочел молитвы и ласково попросил жреца, чтобы он на следующий день не размахивал копьем и не тряс кувшином, дабы не испортить предприятие.

Назавтра небо заволокло тучами и на целый день зарядил живительный дождь.

Ингвар обычно старался не докучать Ансгару вопросами, но тут не удержался и стал расспрашивать. На что Ансгар ему коротко ответил:

– Если будешь иметь веру с горчичное зерно – всё у тебя получится.

И усмехнувшись, прибавил:

– У меня веры намного меньше, но на дождик для бедных язычников, похоже, хватило. Услышал Господь и пожалел.

(7) Далее. Достаточно было Ансгару вылечить одного заболевшего христианина, как к нему стали обращаться другие крещеные, полукрещеные и вовсе язычники. Ансгар никому не отказывал и всех лечил, произнося молитвы и непременно прикладывая крест к больному месту, или делая брение в форме креста, либо просто осеняя крестным знамением человека. Витмар однажды ему предложил лечить только тех, кто крещен или обещает креститься. На что Ансгар грустно улыбнулся и возразил: он, дескать, не помнит, чтобы так поступал его Бог.

(8) Наконец. Изрядную помощь миссионерам с самого начала оказывал хёвдинг Бирки Хергейр. Он одним из первых принял крещение, ревностно соблюдал христианские культы, повсюду следовал за Ансгаром, слушал его поучения и проповеди; и если бы он знал франкское наречие, он бы, наверное, оттеснил в сторону Ингвара и сам радостно и преданно стал бы толмачом Ансгара. «Раб Божий, который будучи послан из страны короля Людовика, пересек пределы нашего королевства, хорошо мне известен, и я никогда в своей жизни не видел столь прекрасного человека и ни разу не встречал у кого-либо из смертных такой веры, как у него», – так, представляя свеонам Ансгара, говорил про него Хергейр, и эти представления, а также личный пример человека, широко известного и всеми уважаемого на озере Меларен, играли немалую роль. Один из новообращенных признался Ингвару: «Как можно не принять бога, которому поклоняется и которого предлагает тебе такой выдающийся человек, как ярл Хергейр!» На окрестных островах многие называли Хергейра ярлом.

(9) Немало способствовали обращению шведов и местные женщины. Они ведь, как известно, более восприимчивы к верованиям, в том числе к новым богам и культам; к тому же, стоит одной женщине креститься, она не уймется, пока не увлечет в новую веру если не мужа, то хотя бы подругу.

6 (1) Внимательнейший наш читатель, вне всякого: сомнения, наверняка давно уже с удивлением обратил внимание на то, что мы ни слова пока не сказали о верованиях нашего героя – он-то КАК верил, воспитанный в двух языческих религиях, славянской и норманнской, а потом крещенный, как он сам признавался, не столько во имя Христа, сколько во славу и в радость своего кумира Карла Великого, а затем многие годы проведший среди разных монахов, многие из которых, поклоняясь в первую очередь патрону своего монастыря, не очень-то часто вспоминали Христа, – повторимся: как и в кого верил Ингвар, сын Ингмара?

Каемся: до поры до времени мы откладывали это разговор. Но всему есть предел. И теперь постараемся кратко описать верования двадцативосьмилетнего порученца и толмача.

(2) Христа Ингвар считал одним из богов, но самым сильным из них и прекрасным, как норманнский Бальдр, разве что еще более прекрасным, чем тот. Он, как и Бальдр, был убит лживыми завистниками, но через три дня воскрес и вознесся к отцу своему, потому что называл себя сыном божьим. Он не только сам воскрес, но и людей умел воскрешать при их земной жизни; – напомним, что Тор Громовержец только козлов своих, Тагниостра и Тангриснира, умел воскрешать, ударяя молотом по их шкурам.

(3) У Христа, как и у большинства других богов, есть Отец, имя которого христиане либо вообще не произносят – «Отец» и всё тут – или иначе называют в старых своих книгах, но молятся ему ежедневно, читая молитву, которую, по их утверждению, Христос им дал. Тут ничего неожиданного для Ингвара не было. Почти у всех богов есть отцы: у Фрейра и у сестры его Фрейи – Ньёрд, у прекрасного Бальдра и могучего Тора – Один. И Ингвар сначала называл христианского Бога-Отца Большим Богом, как славяне называли своих великих богов, а потом стал именовать Всеотцом, решив для себя, что у него детей неизмеримо больше, чем считают христиане, и что, пожалуй, все великие норманнские и славянские боги – тоже его дети. Однако Христос – его главный сын; недаром ему поклонялся Карл Великий.

У Христа и мать была, которую христиане богиней не считали, но поклонялись ей не меньше, чем ее сыну. И эту божественную Небогиню Ингвар представил себе тем легче, что его собственная мать, как мы помним, особенно чтила Живу, которая управляла водой и землей, рощами и камнями, людьми и зверьем (см. 2.5.7). К тому же и Карл Великий Матерь Божию чтил с особенной нежностью.

(4) Уже сам факт, что у Христа есть отец и мать, опровергает утверждение некоторых христиан, что бог на свете один. И с какой стати, размышлял Ингвар, лишать Всеотца возможности иметь, если не множество детей в разных странах, то хотя бы множество помощников, которые помогают Всеотцу в различных областях жизни, как мы это видим у северных и других народов – боги мореплавания, боги земледелия, боги удачи, поэзии, любви, красоты, огня. Почему, почитая Всеотца и его сына, нельзя воздать должное другим богам или духам? Ведь если внимательно посмотреть, почти то же самое делают и сами христиане.

(5) У них, например, есть ангелы, которые не боги и не люди, а чистые духи. Их изображают крылатыми. Некоторые из них охраняют людей, другие же являются к ним перед смертью, дабы встретить их улетающие души. Они бесполые, но внешне больше похожи на женщин; – как тут не вспомнить и не представить себе лебедекрылых прекрасных валькирий?

(6) И великое множество разных умерших людей, которых они называют святыми, могилы и останки которых превращают в алтари и молятся им, и празднуют посвященные им дни не менее торжественно, чем дни Христа и Марии; – Карл Великий, например, нередко менял маршруты объездов и охот, чтобы на день своего любимого Мартина, оказаться в его монастыре в городе Туре. А помимо Мартина, были еще Дионисий, Галл, Виллиброрд, Патрик, Бонифаций и многие другие, в честь которых основывали монастыри, монахи которых превыше всех остальных чтили своего патрона. – Чем не малые боги, если можно так выразиться, громадного христианского пантеона, которого никогда не было ни у норманнов, ни тем более у славян?

(7) И сколько сходного в верованиях! Крест у славян – знак Солнца. И кто мешает видеть в Христе солнечное божество? Разве не в сиянии явился он своим ученикам, когда возвел их на высокую гору?

Христос, чтобы ободрить своих спутников, ходил по воде, как по суше. И так же повел себя усмиритель волн Один, дабы вдохновить героя Сигурда.

Рагнарёк – чем не Страшный и Обновляющий Суд для всего тварного мира и его обитателей?

(8) И в то же время – какое разительное отличие в каменном величии храмов, в торжественности служб, в красоте пения!

И самое великое для Ингвара отличие – в том, что христианской вере отдал себя не князек Славомир, ни островной начальник Бьёрн и не лживый разбойник Хорик, а император великой империи, Carolus Magnus, сам, если не бог, то святой или ангел – для юного Ингвара несомненно. Если он верил в главных христианских богов, то как можно в них не верить?!

7 (1) Однако по мере того как у Ингвара возрастало: уважение к христианам, умножались у него и сомнения. Главным, пожалуй, было:

(2) Из всех известных Ингвару главных божеств Христос был исключительно милосердным богом. Не доверяя своим познаниям, Ингвар попросил нескольких знакомых ему и образованных монахов разыскать в христианских историях, когда и кого Христос ранил или убил. После долгих розысков ему сообщили, что на счет Христа можно отнести лишь одно засушенное им бесплодное дерево! И столь чтимый императором Карлом святой Мартин начал свою христианскую жизнь с того, что отказался от воинской службы. Сам же создатель великой империи всю жизнь воевал, убивая врагов, казня изменников и преступников, и как-то в один день велел обезглавить четыре тысячи мятежников-саксов! Существовало как бы два мира: мир монахов и мир воинов, мир любви, милосердия и мир войны, убийств и наказаний, пусть справедливых, но кровавых и жестоких. И в этом втором мире едва ли не все христианские заповеди нарушались; и главное – их было принято нарушать во имя тех valoris, ценностей, от которых особенно настойчиво отвращал своих последователей Христос – власти, богатства, сластолюбия.

(3) Однако и в первом мире, мире монашеском, заповеди сплошь да рядом нарушались. Некоторые монахи-епископы правили и судили в своих землях с не меньшей суровостью, чем герцоги и графы; многие воевали, командуя войсками; с азартом занимались охотой; некоторые имели любовниц и почти что жен; выходя из своих монастырей одевались в роскошные светские одежды. Им всё это запретило церковное собрание, созванное святым Бонифацием, но о запрете как будто забыли.

«Если брат поссорится с братом…» – С двумя враждующими трирскими монастырями Ингвар познакомился еще в отрочестве.

«Почитай отца…» – Как раз в том году, когда Ингвар отправился с Ансгаром в Швецию, сыновья императора Людовика восстали против отца и свергли его с престола. И чуть ли не главную роль в этом мятеже играли аббаты и архиепископы! Но не будем забегать вперед.

(4) Особенно заинтересовало Ингвара то обстоятельство, что нарушители главных законов христианства часто вовсе не считали себя нарушителями, а всю тяжесть своей вины сваливали на того, кого они называли «врагом рода человеческого», или по-римски diabolus, или satanas, или по-народному Тофл: он, дескать, из зависти и со злобы все эти безобразия учинил и нас, немощных, наивных, доверчивых, соблазнил, обманул, совратил, принудил, заставил, ну и так далее. У норманнов и ободритов тоже были свои боги-обманщики, Локи и Чернобог, например. Но на них не было принято сваливать людские проступки. Тут христиане намного ловчее устроились, думалось Ингвару.

(5) Ежели начистоту, то так называемые язычники, норманны в первую очередь, часто казались нашему герою намного правдивее и честнее, чем христиане: миролюбивыми, сострадательными и милосердными никогда не прикидывались, были в зависимости от обстоятельств и от собственных нрава и настроения то добрыми, то злыми, то гневными, то милостивыми, то искренними, то лукавыми. И такими же были их боги! Не было пропасти между людьми и богами!

(6) И самое, пожалуй, мягко говоря, сомнительное для рожденного от ободритской матери молодого человека – то, что за крещением и принятием христианства следовала, хотя и небыстрая, но неизбежная и часто насильственная, иногда кровавая, утрата государственной независимости и даже национальности. Крещеные саксы через некоторое время – и Ингвар это наблюдал – становились уже полусаксами и полуфранками, и то же могло ожидать славянские народы. Не сострадающего, исцеляющего и воскрешающего Христа – если угодно, не только его – несли своим соседям франкские епископы и миссионеры, а узду, шпоры и хомут императорской власти. Ингвар не мог этого не ощущать, он полунорманн, полуободрит, и теперь уже полуфранк, некогда обожатель Карла Великого, преданный слуга мудрейшего советника и аббата Валы Корвейского и ныне влюбленный спутник чудотворного Ансгара.

8 (1) Ни с кем из своих церковных покровителей, ни с трирским архиепископом Амаларом, ни с бременским епископом Виллерихом, ни даже с Валой Корвейским Ингвар не делился своими сомнениями. У него и желания не возникало – внутри у него была необъяснимая для него, но твердая уверенность в том, что такие вопросы им не следует задавать. Иное дело, с Ансгаром. Он постепенно стал для него учителем и наставником, хотя всего лишь на год был его старше.

(2) У Ансгара, например, Ингвар учился лечить людей. Сам Ансгар лечил молитвами и приложением креста, но указывал своему толмачу на целебные травы и другие средства, объясняя и показывая, как из них готовить порошки и бальзамы. Целебные молитвы, которыми он сам пользовался, Ансгар не давал Ингвару, заметив, что тот до них, дескать, еще не дорос, что дело тут не в молитве, а в том, чтобы верить, «хотя бы с сотую долю горчичного зерна». Ингвар, неотступно следовавший за монахом, молитвы его, конечно, быстро запомнил, но скоро убедился, что в его устах они никакой целительной силой не обладают.

(3) В свободное от службы время Ансгар, уединившись, имел обыкновение разговаривать с птицами, а то и с растениями. При этом, когда он начинал разговаривать с птицами, они слетались к нему, садились поблизости на кусты или на деревья и, казалось, внимательно слушали; одна синица – Ингвар подглядел это издали – даже села к нему на плечо. При этом, кроме своих ласковых слов, Ансгар ничего не предлагал этим пернатым. О чем он с ними разговаривал, Ингвар не слышал, так как боялся нарушить покой проповедника.

Зато ему однажды удалось подслушать, как Ансгар разговаривал с какими-то полевыми цветами, похожими на лилии, но не настоящими лилиями, потому что те в Свеонии не растут. Если Ингвар правильно разобрал, он им восхвалял одеяния царя Соломона и радостно восклицал, что они-то, эти цветочки, одеты прекраснее и богаче царя.

Наблюдая за Ансгаром, Ингвар изо всех сил старался быть незаметным, и монах ничем не показывал, что он чувствует за собой наблюдение. Но однажды, как бы ни с того, ни с сего, вдруг насмешливо поблагодарив Ингвара за то, что тот бережет его уединение, смеясь глазами, но сделав серьезное лицо, изрек:

– Если хочешь разговаривать с птицами, разговаривай с вбронами и с ворбнами – это твои птицы. А с воробьями разговаривать не советую. Влюбишься еще в какого-нибудь воробушка и кончишь так же печально, как Даг, сын Дюггви конунга.

Ингвар восхитился разносторонними знаниями Ансгара; – ведь Даг этот упоминается в «Саге об Инглингах» и, стало быть, его можно считать одним из древних ингваровых предков.

(4) С вашего позволения, не станем отвлекаться на пересказ истории сына конунга Дюггви; вы сами можете с ней ознакомиться. Лучше отметим, что Ингвар последовал совету Ансгара и стал мало-помалу разговаривать с ворбнами и с вбронами. Они сначала отнеслись к нему недоверчиво, но с некоторых пор стали доброжелательно к нему приближаться, с интересом его разглядывать, а через год – стали с ним разговаривать, не наяву, а во сне, и на своем птичьем говоре, однако вполне понятном нашему Ингвару.

(5) Удержаться от откровений с таким человеком, как Ансгар, который птиц и цветы понимал, едва ли было возможно. И Ингвар на второй год их жития в Швеции осторожно, не столько прямыми вопросами, сколько как бы намеками стал делиться своими сомнениями. Ансгар поначалу как бы не обращал внимания: то в сторону посмотрит, то задумчиво улыбнется какой-то своей мысли. Но однажды, когда совершенно о другом говорили, радостно воскликнул:

– Для меня величайшее в Христе – то, что он, ради нашего спасения, отправился мучительно умирать на кресте! Я бы мечтал о такой смерти! Но кого я могу своей смертью спасти?

В другой раз, опять-таки среди вроде бы постороннего разговора, вдруг укоризненно покачал головой и ласково:

– Конечно же, у всякого есть отец. И у Христа был. Но когда он свою волю подчинял воле отца, Сын становился Отцом, и оба были Единым Богом.

Когда однажды Ингвар принялся рассуждать об ангелах и святых, Ансгар вдруг прервал его и лукаво спросил:

– Как ты думаешь, кто мне из норманнских богов больше других по душе?

Ингвар, как это за ним водилось, как будто о другом думал, а потом наконец ответил:

– Пожалуй, Бальдр. Он из всех северных богов никогда не сражался, но всегда был готов прийти на помощь со словами мира и согласия… Я угадал?

Теперь Ансгар долго молчал, как бы повесив на лицо задумчивую маску, а затем игриво подмигнул Ингвару и признался:

– Не-а. Не угадал. Мне Локи нравится. С ним веселее.

Ингвар уже несколько раз успел осторожно и не совсем осторожно намекнуть на жестокости, творимые христианами, когда Ансгар вдруг ударил кулаком по столу – они за столом сидели – и гневно глядя на Ингвара, вопросил:

– Послушай, когда на нас напали разбойники и собирались предать мучительной смерти нашего любимого брата, беднягу Витмара, тебе не хотелось выхватить у одного из них меч и рубить этих зверей направо и налево?!

– Нет, не хотелось, – тотчас с испугом ответил Ингвар.

– А я, представь себе, с великим трудом удержался. А лечить их начальника стал только потому, что это был единственный способ спасти Витмара да и всех нас от смерти.

Ингвар надолго задумался. А когда, наконец, подготовил ответ монаху, тот уже куда-то отошел, а перед Ингваром сидел и резал лук брат Аутберт.

(6) И самый неожиданный ответ Ингвар получил от Ансгара, когда попросил себя исповедовать и причастить, – до той поры Ингвара по велению Ансгара причащали Витмар или Аутберт. Ансгар обнял своего верного спутника, дважды поцеловал и трижды перекрестил. И, отведя его в сторону, сказал:

– Отвечая на многие твои сомнения, хочу утешить: среди христиан многие, если не большинство, остаются язычниками, по слабости своей, по недоумию, некоторые – по трусости. Но тебе надо остаться язычником. Такое у тебя, как мы говорим, послушание, которое тебе предстоит выполнить. Тебе другой путь предназначен. И на то – воля Божия…

И отошел, не исповедав и не причастив.

Не удержусь от вопроса: много ли нам известно миссионеров, которые бы запретили своим послушникам исповедовать христианство?!

9 (1) Ансгар проповедовал в Свеонии три года.

(2) На второй год его миссии, в году восемьсот тридцать первом, император Людовик по совету архиепископа Эббона Реймсского, с согласия папы римского Григория Четвертого решил учредить новую епархию с центром в Гамбурге для окормления и оформления в сочувственное империи христианство строптивых северных народов: разных славян, данов, свеонов и прочих норманнов. После непродолжительных раздумий архиепископом решили поставить Ансгара, учитывая его знакомство с северными народами и очевидные успехи в миссионерской работе.

(3) Весной следующего, восемьсот тридцать второго года, Ансгар вернулся на родину с дружественным и благодарным письмом императору Людовику от конунга Бьёрна.

(4) Дабы помочь предполагаемому архиепископу в его непростых трудах, требующих изрядных расходов, Людовик передал в полное распоряжение Ансгара богатый Тургольдский монастырь в Западной Фландрии.

(5) Затем Ансгар отправился в Рим, где папа вручил ему архиепископский жезл и удостоил его буллой.

(6) Архиепископ Эббон на роль легата в племени свеонов предложил своего родственника, уже знакомого нам Аутберта. Тот стал епископом и был снабжен всем необходимым для богослужения: деньгами, книгами и церковной утварью.

(7) Ингвару было велено продолжать работу толмача.

Книга одиннадцатая

1 (1) Во главе христианской миссии в Бирке, стало быть, утвердился родич архиепископа Эббона Аутберт. Ему деятельную помощь оказывали брат Витмар и шведский хёвдинг Хергейр. А Ингвар по мере надобности переводил с двух языков – франкского и норманнского, попутно изучая фризские и гаутские говоры и, когда представлялась возможность, ни на что не похожий финский язык.

(2) Несмотря на то, что Аутберт получил сан епископа, в умении привлекать к себе людей и обращать их в свою веру он сильно уступал уехавшему Ансгару. За несколько летних месяцев ему удалось крестить не более десятка язычников, причем большинство из них – благодаря авторитету и настойчивости Хергейра.

С Ингваром Аутберт был приветлив и участлив, но сидя рядом с ним на молитве и переводя его косноязычные проповеди, Ингвар иногда явственно ощущал, как у него перед глазами тускнеют христианские образы, а из жил будто истекает влечение к вере Ансгара и Карла Великого.

(3) Чем дальше, тем чаще он чувствовал себя одиноким. Причем острее всего чувство одиночества охватывало его тогда, когда он находился в окружении казалось бы родственных ему по крови шведов. Одиночество ослабевало в кругу франков и фризов и совсем пропадало, когда, спасаясь от тягостного чувства, он забирался на одну из самых высоких точек острова и оттуда смотрел на озеро.

(4) По означенной причине, с местными свеонами Ингвар общения избегал, особенно с недавно крещенными и любопытствующими. Но от одного молодого язычника ему так и не удалось отделаться, потому что тот всюду ходил за Ингваром. Он был лет на восемь моложе, то есть ему было лет двадцать. Звали его Ингемунд, и он чуть ли не сразу объявил Ингвару, что он «тоже Инглинг»; – похоже, все шведы хотели быть Инглингами, и тем более те, чьи имена начинались на «Инг». Надо также сказать, что Ингемунд этот очень хорошо знал скандинавскую мифологию, интересовался разными способами предсказания и у какого-то часто приезжавшего в Бирку фризского купца обучался гаданию по звездам.

(5) Ингемунд познакомил Ингвара с Торгис. Она сидела на камне над озером на краю того, что в Бирке называли Черной землей. В руках у нее были палочки, на одной из которых она резала то, что норманны именуют рунами, и стружки падали ей на одежду. Одета она была так: на ней был синий плащ, завязанный спереди ремешками и отороченный самоцветными камешками до самого подола. На шее у нее были стеклянные бусы, а на голове, несмотря на летнее время – черная смушковая шапка, подбитая беличьим мехом.

Ингемунд представил Ингвара Торгис, назвав его своим другом и заявив, что тот пришел узнать свою судьбу, хотя ничего подобного в намерениях Ингвара не было.

Торгис быстро глянула на Ингвара и сердито ответила:

– Не время бросать руны! Дух прорицания меня покинул. Богиня отдыхает под дубом у ключа. Если так уж прижало, пусть завтра приходит.

(6) Хотя, как мы знаем, Ингвара совсем не прижало, однако на следующий день он вместе с Ингемундом снова пришел к Торгис – на этот раз она сидела на причале в дальней бухте – и сказал, что его не интересует его судьба, но что он давно хотел научиться резать руны и был бы благодарен девушке, если бы она стала его учителем.

Торгис снова смерила Ингвара быстрым взглядом и, ничего не ответив, достала мешочек, уложила в него десятка с два камешков, встряхнула и велела Ингвару вынуть один. Ингвар вынул маленький камень, на котором была вырезана какая-то руна. Торгис на него глянула и ответила, на этот раз ласково:

– Ты приглянулся богине. Она дает разрешение.

Но дальше Торгис принялась объяснять, что существует множество рун, вернее, их чуть более двух десятков, но наносятся они на разные материалы – дерево, камни, металл, ткани; между собой они переплетаются многочисленными узорами; некоторые раскрашиваются красками, а иногда окрашиваются кровью жертвенных животных или того, кто их нарезает; и главное – служат они разным целям, подчас противоположным: защищают или вредят, лечат или убивают, притягивают или отвращают, разъясняют или обманывают. Торгис долго и заунывно всё это говорила, как это водится у старых женщин. А когда наконец умолкла, Ингвар сказал:

– Я хочу лечить людей.

(7) И Торгис принялась учить его. Сначала они чертили руны на прибрежном песке. Так Ингвар знакомился с различными знаками, и Торгис старательно стирала начертанное, после того как оно было закончено.

Затем стали резать на дереве: на сучковатой еловой палке, похожей на посох; на березовом стволе; на гладко обструганных табличках и ясеневых палочках. Когда резали на палке, Торгис рассказала, что на палице Одина были вырезаны руны, устраняющие любое колдовство. Березу долго искали, потому что требовалось найти непременно такое дерево, ветки которого «клонились к востоку». Торгис потом, задрав голову к небу и закатив глаза, так что были видны одним белки, прочла стишок, из которого стало ясно, зачем долго искали. Вот он:

Целебные руны
для врачевания
ты должен познать;
на стволе, что ветви
клонит к востоку,
вырежи их.

На табличке руны резали либо по кругу, либо по спирали. Руны на одной из табличек Торгис велела окрасить красной краской, чтобы сделать знаки более отчетливыми. Так рекомендуется делать, объяснила она, когда причина болезни неясна, и нужно сделать целебных духов более внимательными.

Когда резали на одной из ясеневых палочек, которые Торгис называла runakefli, девушка вдруг воткнула нож себе в ладонь и выступившей на ней кровью окрасила вырезанные руны. Так, дескать, положено, когда надо придать рунам особую силу, например, когда тебя хотят отравить.

Однажды, когда под руководством Торгис Ингвар чертил синей краской руны у себя на тыльной стороне ладони, он незаметно для себя погрузился в сон, а когда проснулся, наставница ему объяснила, что то были «руны сна» и, похоже, он их очень удачно нарисовал, если сам им подчинился.

(8) Торгис несколько раз предлагала Ингвару погадать о его судьбе, но он, увлеченный изучением рун, отнекивался и откладывал на потом. Но однажды Торгис настояла и стала гадать, сначала на камешках, потом на палочках. И каждый раз, по ее словам, у нее ничего толком не выходило.

– Ты как будто весь окутан туманом… Мой дух тебя не видит… – сердилась девушка.

(9) Месяц – а может быть два – продолжались эти занятия Ингвара. Закончились они неожиданно. Торгис, любопытствуя и сердясь на себя за то, что не может ничего предсказать Ингвару, привела его к себе домой. Мать у девушки была известной на озере прорицательницей, и Торгис, наверное, хотела, чтобы она погадала ее ученику. Но едва они переступили порог дома, как из его глубины раздался гневный голос:

– Что за нечисть ты с собой притащила?! Вон из моего дома!

Ингвар, который, как мы знаем, мало чему удивлялся, тут тем более не удивился: языческие прорицательницы христиан никогда не жаловали.

(10) Удивительным было другое. На следующий день, после того как мать Торгис выставила любителей рун, в малой бухте Ингвар встретил лодочника, которого никогда до этого не видел. На вид тому было около пятидесяти. На нем был широкий серый плащ с синим капюшоном, а на голове шляпа, так низко надвинутая на лоб, что из-под широких полей виднелся один только глаз. Глаз этот вперив в подошедшего Ингвара, лодочник расхохотался и воскликнул:

– Знаток рун идет! Идет и не ведает, что

Рун не должен резать
тот, кто в них не смыслит.
В непонятных знаках
любому легко ошибиться.

Идет и не знает, трижды утопленный, что

висел я, несчастный,
в ветвях на ветру
девять долгих ночей,
пронзенный копьем,
в жертву себе же, на дереве том,
чьи корни сокрыты
в недрах неведомых.

Прокричав и нараспев проговорив то, что норманны называют висами, лодочник оттолкнул веслом ялик от берега, и Ингвар опомниться не успел, как он исчез из виду, будто растворился в тумане, хотя в тот раз никакого тумана над озером не было.

На всякий случай повторим: никогда до этого Ингвар этого лодочника не видел, а ему почти все лодочники в Бирке были знакомы. Когда он стал о странном лодочнике расспрашивать жителей Бирки, те тоже качали головой или пожимали плечами. Лишь Ингемунд Звездочет, когда Ингвар рассказал ему о своей встрече, сначала вытаращил глаза, затем в возбуждении затряс головой, замахал руками, а потом, обретя наконец дар речи, зашептал, задыхаясь:

– Это Один!.. Один, говорю тебе!.. Одина ты видел!.. Один с тобой разговаривал!..

И стал доказывать: серый плащ с синим капюшоном; широкополая шляпа; одного глаза не видно, потому что Один им расплатился за свою мудрость с великаном Мимиром. Чтобы познать руны, Один девять дней и девять ночей провисел на ясене Иггдрасиль, Мировом дереве. И людям иногда он является лодочником в ялике!

Однако чем увереннее говорил Ингемунд и чем больше приводил доказательств, тем меньше верилось Ингвару, что незнакомый старик был главным норманнским богом. С какой стати ему являться Ингвару? Иное дело – выразить неприятие местных язычников переводчику франкских христиан и «трижды утопленному», то есть крещеному!

Но уроки у Торгис Ингвар с тех пор перестал брать, да и та, похоже, старалась не попадаться Ингвару на глаза.

2 (1) За те два года, которые Ингвар провел на озере Меларен, он установил знакомство со многими людьми, в том числе с теми, которые занимались торговлей и христианством не интересовались. Ведь, как мы знаем, Ингвар обладал способностью располагать к себе самых разных людей.

(2) Из этих знакомых надо упомянуть двух гаутов с острова Готланд, Арни и Коля. Готландцы не часто заглядывали в Бирку, так как их торговые пути лежали напрямую на юг, на запад и на восток по Восточному морю. Но Арни и его спутник и друг Коль несколько раз наведывались в Бирку по своим торговым делам. Арни был лет на шесть моложе Ингвара, а Коль в те времена – совсем молодым человеком. Арни сам заговорил с Ингваром, расспрашивал его о франках и славянах и многое рассказал ему о Восточном пути, на котором торговал с росами, прусами и финнами.

(3) В Бирку часто заглядывали йоты из Западного и Восточного Йоталанда; некоторые здесь даже обосновались. Из них Ингвар завел знакомство с человеком по имени Асур.

(4) Из норманнов, торговавших в Бирке, следует назвать дана Биргира и вестфольдца Гисли. Биргир был родом из города Рибе и, хотя никогда не встречал отца Ингмара, но слышал о том, что некто по имени Ингмар Бездомный вместе с сыном зеландского конунга Хальвдана торговал на рибском рынке франкским оружием и славянскими рабами.

Гисли вместе с отцом торговал северными товарами, закупая их в Каупанге.

Все перечисленные люди были моложе Ингвара.

(5) Из тех же торговцев, кто был его старше – а таких тоже было немало – назовем в первую очередь фриза Радбауда. Тот был неполнокрещеным, при виде Ингвара расплывался в улыбке и норовил заключить нашего героя в цепкие объятия.

(6) Особо надо сказать о конунге Бьёрне. Делами миссионеров он не интересовался – ими ревностно занимался хёвдинг Хергейр, – но несколько раз приглашал к себе в Ховгард Ингвара – его одного – и с ним подолгу беседовал, расспрашивая о жизни франков, о Карле Великом, об императоре Людовике, о славянах вообще и о племенах ободритов; при этом ни разу речь не заходила об Инглингах, и однажды, когда Ингвар упомянул этот род, Бьёрн поспешно свернул разговор на другую тему.

3 (1) В конце лета Ингвару приснился сон. Во сне ему явилась мать, молодая и задумчивая, какой он ее помнил в своем детстве. Агния ласково ему улыбнулась – она редко так улыбалась, но когда это случалось, Ингвару казалось, что из-за туч выглянуло солнце, и всё вокруг осветилось. Так улыбнувшись, мама покачала головой и сказала:

– Ну вот. Я теперь умерла. Приезжай поскорее.

К этому Агния ничего не прибавила. А Ингвару сразу стали сниться какие-то черные птицы, похожие на воронов и ворон, но поменьше – то ли галки, то ли грачи.

(2) Ингвар тут же отправился к епископу, рассказал ему о своем сне и попросил отпустить его домой, на могилу матери. Присутствовавший при этом благочинный Витмар величественно приосанился и изрек:

– Такие сны, как правило, от дьявола бывают, дабы сбить христианина с пути истинного.

Епископ Аутберт сочувственно вздохнул, покачал головой и сказал:

– Кто ж тебя отправит? Не было такого указания. Да и работы у нас немало.

На самом деле, работы для Ингвара почти не было. Епископ к этому времени вполне овладел датским языком и проповеди читал на норрене.

Ингвар никак не возразил монахам.

Он навел справки и узнал, что через несколько дней отплывает в Хедебю Радбауд. Уговаривать того не пришлось – он радостно предложил Ингвару место на своем корабле. Договорились, однако, держать их уговор в секрете, а монахам пусть сообщат уже после отплытия, дескать, «на то воля Божия».

(3) Накануне отъезда Ингвар перебрался на соседний остров и попросил аудиенции у конунга Бьёрна. Тот сразу его принял.

Ингвар поблагодарил конунга за гостеприимство, сообщил о своем отъезде и о его причине. И тут Бьёрн вдруг снимает с руки серебряное запястье, дает его Ингвару и говорит:

– Если тебе не будет удачи, и ты не достигнешь цели, то по крайней мере, ты не останешься с пустыми руками, если сохранишь это запястье. Да и люди, среди которых ты можешь оказаться, сразу увидят, что ты был гостем Бьёрна конунга.

4 (1) Судя по тому, что в Хедебю Ингвар прибыл быстро и без приключений, конунг Бьёрн, как говорили норманны, послал с ним свою удачу.

На следующий день по прибытии Ингвару удалось отыскать вагрскую торговую шнеку, и через несколько дней он сошел на берег в родном Старграде.

(2) Не заходя в город, Ингвар отправился в бывшее имение своего отца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.