Геннадий Вышинский
Книга 1:Под черным крылом

Пролог

Красота в глазах смотрящего, каждый видит этот мир по своему, через призмы собственного опыта и сделанных выводов из пережитых обстоятельств.

Одни люди видят только прекрасное, потому что они хотят видеть только это, искать во всем хорошее.

Их внутренний Мир и Мир который их окружает очень простой,банальный, можно сказать что поверхностный, без всяких заморочек, для них правда то что они видят, и вся жизнь проще чем у тех кто по их мнению сами усложняют жизнь.

Принято считать, что их мир поверхностен— и это не всегда наивность.Они не игнорируют тени, они просто отказываются в них жить.

Их простота – это далеко не про наивную глупость. Пока одни выстраивают лабиринты из потайных, глубоких смыслов, подтекстов и теорий заговора,раскрытия тайны вселенной и смысла самой жизни, эти люди выбирают видеть цветок просто как цветок, а добрый жест – как искренность, а не как попытку одного человека расположить к себе другого с собственной выгодой. Это жизнь, где правда совпадает с картинкой.

Они очень сентиментальные и любая мелочь может стать для них чем-то значимым, прекрасным и уникальным как снежинка.

Они могут замереть посреди шумной улицы, засмотревшись на то, как солнечный блик дрожит в луже, и почувствовать прилив почти детского, неоправданного восторга. Для них чашка утреннего кофе – это не просто ритуал перед выходом из дома на работу или учебу,а это вкусный аромат и ободряющий вкус, они пьют с наслаждением к каждому глотку,для них запах старой книги – целое путешествие всквозь время, расстояние или даже целые Миры.

Эта способность ценить малое мгновение – их главный оберег и, одновременно, их ахиллесова пята.

Обратная сторона такой открытости – предельная хрупкость. Тот, кто распахивает окна навстречу весеннему саду, неизбежно впускает и холодный сквозняк.

Их может ранить то, что другие даже не заметят: резкое слово прохожего или чей-то равнодушный взгляд.грусть на их лицо набегает так же быстро, как и искренняя грусть. Они напоминают нам о том, что быть человеком – значит чувствовать, а не просто существовать и выживать. И что простота – это что мы решили сами себе усложнить, вечно ищя во всем подвохи и подводные камни. Это целый Мир, который мы просто разучились понимать.

А есть и другие – те, кто смотрит не на поверхность, а сквозь неё. Они кажутся серьезнее, реже улыбаются и их почти невозможно удивить. Это люди более проницательного мира, их взгляд всегда направлен вглубь, к самой сути вещей и мотивам любых действий.

Они могут меньше оглядываться по сторонам, не отвлекаясь на яркие вывески или случайные шорохи, но замечают они гораздо больше. Там, где первый увидит просто красивый фасад, второй заметит едва уловимую трещину хранившую в себе целую историю. Там, где один услышит вежливое "привет", другой уловит секундную заминку в голосе, в которой спрятана вся усталость или скрытая тревога человека.

Их сложно назвать сухими или холодными. Скорее, их чувства слишком твердые. Они не разбрасываются эмоциями, не тратят восторг на мелочи, потому что знают: за каждой красивой картинкой стоит своя история,и она часто не самая прекрасная и простая.

Для них мир – это не про удачу,судьбу и везение, а это целое веретено, где всё связано и переплетено между собой.

Эта проницательность – их дар и их тяжесть. Трудно радоваться блику в луже, когда ты видишь не только блики отражающегося солнца, но и то,что на дне разбитые стекла, а сверху разводы бензина.Они видят детали, которые другие пропускают: микрожесты, интонации, истинные мотивы. Они читают между строк там, где остальные даже не могут прочитать то что написано буквами.

Если первые люди – это дыхание дня, то вторые – это тишина глубокой ночи. В них больше тишины, больше внутреннего покоя, но меньше легкости. Они не смотрят на мир широко раскрытыми глазами, они смотрят в упор. И в этом пристальном внимании к жизни есть своя, особая честность. Они не ищут утешения в иллюзиях. Им важно знать, как всё устроено на самом деле. И пусть они меньше смеются, их редкая улыбка стоит дорогого – ведь она означает, что они нашли что-то по-настоящему ценное там, где другие даже не догадались поискать.

Глава 1

Милана шла по улице. Белое платье мягко облегало фигуру, но подол нервно вздрагивал от каждого шага. Она старалась ступать легко, однако босоножки на высокой платформе гулко отбивали ритм по мокрому асфальту – после двухдневного ливня такая обувь стала испытанием. Всё должно было сложиться иначе, но теперь она шла, сжав губы, злая и разочарованная. Кто-то снова всё испортил. И этот «кто-то» шел позади, молча гадая, что сделал не так. Она осторожно обходила лужи, хотя небо уже очистилось. Омское солнце ярко залило улицу. В этом свете платье сияло, выделяясь на фоне темной мостовой. Милана казалась почти невесомой, и лишь напряженные плечи выдавали её состояние.

Несмотря на внутреннюю дрожь, Милана тянулась к этому свету. Для неё это солнце после двух дней серости было не просто погодой – оно было знаком, обещанием, что всё обязательно наладится. Она из тех, кто может расстроиться из-за испачканного края платья, но тут же забыть об этом, засмотревшись на то, как красиво луч преломляется в стекле витрины.Она шла, балансируя на своих высоких платформах, как на грани между реальностью с её грязными лужами и своим внутренним миром, где всегда должно быть светло и наглажено. В этой её суетливой осторожности было столько трогательной человечности: желание остаться безупречной там, где мир только что пролился слезами дождя. Она не просто шла на встречу – она несла себя сквозь город, как хрупкий стеклянный шар, в котором, вопреки всему, всегда светило солнце.

На груди Миланы, поверх платья, покоился сияющий золотой медальон в форме сердечка, висевший на тонкой цепочке. Внутри этого сердечка, как самый сокровенный секрет, хранилась фотография Максима

Милана резко остановилась и обернулась. Её серьги-звездочки сердито сверкнули, отражая фасады старинных зданий.

– Слушай, Макс, давай договоримся, – она скрестила руки на груди, и в её изумрудных глазах, искрилась колючая обида.

– Хотя бы на один час… хватит быть таким серьезным.что ты пристал к бедному официанту? Бедный парень просто принес нам остывший латте, а ты вывел целую теорию о его э-кзи… эк-си-стен… – она смешно нахмурила нос, штурмуя непокорное слово, – в общем, о его ненависти ко всем нам!

Максим остановился, щурясь от солнца сквозь очки. В своей плотной, поглощающей свет черной водолазке, Его темные волосы были чуть растрепаны, словно он только что пытался пригладить собственные мысли.

– Никакой ненависти, Мил, – невозмутимо отозвался он. – Просто он косился на выход чаще, чем на меню. Ему не латте было лень нести, он просто уже видел себя за дверью. Считал секунды до конца смены.

Он взъерошил волосы – жест, который всегда выдавал его внутреннее напряжение, скрытое за броней логики.

– Опять! – Милана всплеснула руками. – "Считал секунды", "скрытые мотивы"… Ты невыносим со своей проницательностью. Ты как патологоанатом на первом свидании: все видят красивую улыбку, а ты – строение челюстного сустава.

– Это работа стоматолога, – с легкой, почти незаметной усмешкой поправил он.

– Да какая разница! – она снова зашагала вперед, и её белые сандалии гневно зачеканили по щербатому тротуару.

– Сделай вид, что ты нормальный. Дай мне прожить этот вечер в моем простом и прекрасном мире, где цветок – это просто цветок, а доброта – это когда кто-то хороший. Я не хочу ходить и оглядываться думая что у каждой помойки есть тайный смысл.

Максим посмотрел ей в спину. Он видел, как её "сияние»" пытается перекричать этот тяжелый, пыльный город.

– Ладно, – тихо сказал он, поспевая за ней. – Режим "простого парня" включен. Буду смотреть только на облака.

Они свернули к скверу Дзержинского. Здесь липы пахли еще гуще, а тени были длиннее и прохладнее.У входа в детскую стоматологию стояла старая чугунная скамейка. Милана замерла перед ней, и по её переносице пролегла складка: взгляд скользнул от пыльного сиденья к белоснежному подолу своего платья.

Максим не стал ждать. С легким вздохом, в котором не было и тени раздражения,взял свою кожаную куртку, перекинутую через руку.Развернул ее и бережно, почти торжественно, подстелил на щербатый чугун.Для него это платье было не просто тканью – это была её надежда на чистоту этого мира, и он готов был защищать эту надежду всеми доступными ему способами.Лишь тогда Милана, одарив его улыбкой, от которой у него в очередной раз сбился ритм сердца, грациозно присела.

Золотистые пряди мягко легли на её плечи, и она стала похожа на видение, случайно забревшее в этот суровый сибирский полдень.Максим опустился рядом, прихлебывая остывший латте.Он честно пытался смотреть на облака.

Максим на мгновение отвлекся от улицы и перевел взгляд на Милану. В уголках его губ заиграла та самая едва уловимая улыбка, которая у людей его склада заменяет бурный восторг. Он тихо, почти про себя, хмыкнул. Короткий, мягкий смешок, но Милана, со всей её чуткостью к звукам и полутонам, тут же его поймала.

– Что? – она застенчиво поправила выбившуюся золотистую прядь, чувствуя, как к щекам приливает жар, который был явно сильнее уличного. – Что случилось? Почему ты так смотришь?

Максим еще раз медленно окинул её взглядом: ослепительно белое платье, босоножки, которые, казалось, сами излучали свет, тонкий золотой браслет на запястье, кулон и эти серьги-звездочки, поблескивающие в волосах.

– Да нет, всё в порядке, – он снова усмехнулся, и в его глазах промелькнуло что-то теплое. – Просто смотрю на тебя и думаю… Белое, золото, всё сияет, всё такое праздничное. Знаешь, ты сейчас похожа на рождественскую елку, которую кто-то по ошибке вынес на улицу в середине июля.

Милана на мгновение нахмурилась, забавно поджав губы, но в глазах уже заплясали ответные искорки. Она окинула его встречным, изучающим взглядом. Максим сидел рядом, абсолютно невозмутимый в своей неизменной черной водолазке, темных штанах и кроссовках. Казалось, дай ему волю – и он в эти плюс тридцать накинул бы сверху свою кожаную куртку, просто чтобы не изменять привычному "ночному" образу.

– Ну, раз я елка, – она демонстративно сложила руки на груди, стараясь скрыть улыбку, – то ты тогда кто? Весь в черном, когда даже воробьи в лужах в обморок падают. Посмотри на себя: кроссовки, штаны, водолазка… Ты выглядишь так, будто прямо сейчас собрался на тайные похороны городского оптимизма. И, судя по твоему лицу, ты там – главный распорядитель.

Максим не обиделся. Напротив, его улыбка стала чуть шире. В этом и была их странная гармония: один – ослепительный блик на воде, другой – глубокая темная вода под ним. И в этот момент, на лавочке посреди раскаленного Омска, их миры наконец-то пересеклись, создав идеальный баланс между светом и тенью.

Но рука уже сама, повинуясь инстинкту выживания, потянулась к лицу. Он осторожно, будто зажав между пальцами невидимую нить, сдвинул оправу очков на переносицу,что то разглядывая а затем резким, виртуозным движением – словно подбрасывая монетку – толкнул их вверх.Через стекла он увидел то, что Милана уже заметила, но еще не успела понять. Они оба смотрели на одно и то же. На бездомного рыжего пса под кустом сирени.

– Ой, Макс, посмотри… – Милана мгновенно забыла о своем недавнем запрете быть серьезным. Её голос, до этого резкий и обиженный, вдруг стал тонким и беззащитным. – Какой он несчастный. Почти не дышит. Кажется, его кто-то очень сильно обидел.

Для неё этот рыжий пес под кустом сирени был потрёпанной временем жертвой жестокости, брошенной в пыль Омска. Она уже была готова вскочить со скамьи, её рука инстинктивно потянулась к сумочке – спасать, поить, лечить.Но Максим не шелохнулся. Он смотрел сквозь свои линзы, и в этот момент работала его дедукция.

– Не трать сочувствие, Мил. Этот пес – самый успешный коммерсант в этом квартале.

Милана замерла, и в её глазах вспыхнул гнев.

– Ты серьезно? Он же истощен!

– Посмотри внимательнее, – Максим кивнул в сторону тени за баком. – Вон там канистра с водой. А в траве – кусок колбасы. Свежий. Он выбрал идеальную точку – вход в детскую стоматологию. Знаешь, какая здесь концентрация вины? Мамы выходят отсюда с плачущими детьми и готовы откупиться от собственного бессилия любой ценой. Пес это знает. Он мастерски отрабатывает номер "умирающего лебедя". Его рваное ухо – не трагедия, а отстаивание своей точки. Это просто бизнес, Мила.

Милана разочарованно откинулась на спинку, чувствуя, как её "рождественское сияние" гаснет под этим ледяным душем.

– То есть… всё это театр? – её голос стал едким. – Значит, он просто хитрый манипулятор? Что еще скажешь, Макс? Что я, как дура, зря расплакалась?

Максим не ответил. Он замолчал, и в этой тишине Милана вдруг услышала, как изменилось его дыхание. Он подался вперед, почти касаясь локтями коленей. Его аналитическая броня внезапно дала трещину, обнажая что-то темное и старое.

– Подожди… – прошептал он.

– что еще, Макс? Скажешь что у него под кустом спрятан терминал для безналичной оплаты?-отводя в сторону глаза сказала Милана скрестив руки на груди.

– Посмотри на его шею. Справа.Там, под рыжей шерстью, виднелась светлая, вытертая до самой кожи полоса. Четкий, беззащитный след от ошейника.– Полоса совсем свежая, – голос Максима стал глухим, лишенным прежней ироничной стали. – Кожа под ней еще белая, солнце не успело её обжечь. Его выкинули здесь дня три назад. И он не смотрит на двери клиники, Мила. Ему плевать на мам с их колбасой. Посмотри, куда повернута его голова.

Милана проследила за его взглядом – в дрожащее марево над перекрестком.

– На дорогу…– На каждую серую машину, которая тормозит на светофоре. Скорее всего, его высадили из такой. И он не ест не потому, что сыт. У него просто горло перехватило от ужаса. Он боится, что если он отвлечется на еду или хотя бы на секунду уйдет в глубокую тень, он пропустит тот миг, когда за ним вернутся. Он умирает от верности, которая в этом городе никому не нужна.

Максим осторожно поставил пустой стаканчик на скамью. Его пальцы, до этого нервно игравшие с подвеской, замерли.

– Ты была права. Он действительно исчезает. "Настоящая жизнь там, где нет поводка", так говорил мой дед. Но этот пес… он сам затянул на себе этот невидимый поводок и ждет. Он верит, что его не могли просто так оставить.

Милана промолчала. Обида на проницательность Максима исчезла, оставив место тяжелой, взрослой тишине. Её белоснежное платье теперь казалось ей слишком ярким, почти неуместным на фоне этой тихой катастрофы. Она просила его не быть таким серьезным, но теперь понимала: иногда только на глубине и можно найти правду.Даже если эта правда – твоё собственное отражение.

Они поднялись со скамейки одновременно. Максим аккуратно стряхнул пыль с куртки и снова перекинул её через руку. Рыжий пес под кустом даже не повел ухом – его мир сузился до размеров серого пятна на асфальте, которое вот-вот должно было превратиться в знакомый капот автомобиля.

Мы можем что-то сделать? – тихо спросила Милана. Её голос теперь звучал без иронии, он был тонким и ломким.

– Ну, не знаю… позвонить волонтерам? Написать пост?

Максим посмотрел на неё сверху вниз. Очки снова скрывали его глаза, но по складке у губ было видно, что он уже просчитал варианты.

– Мы можем оставить ему еды и воды. Можем вызвать службу. Но мы не можем заставить его перестать ждать, Мил.Его мир рухнул, и он пытается склеить его своим присутствием на этой точке. Если его забрать силой, он просто зачахнет в вольере, глядя на другую дверь.

Милана сжала кулаки, и её золотой медальон-сердечко дрогнул на груди.

– Ты иногда бываешь таким… логичным, что хочется тебя ударить.

– Пошли, – он легонько коснулся её локтя. —нам нужно идти.

Они двинулись в сторону центрального парка. Город вокруг продолжал жить своей непринужденной жизнью: звенели трамваи, пахло свежей выпечкой из пекарен, кто-то громко смеялся на летней веранде. Милана отчаянно пыталась вернуть себе прежнее настроение. Она поправляла волосы, рассматривала витрины, но взгляд её то и дело становился отсутствующим.

Глава 2. Улыбаемся и машем.

Через десять минут они вышли к большому фонтану. Здесь было шумно. Дети носились сквозь водяную пыль, а на их родители сидели на скамейках и о чем-то смеясь разговаривали .

– Вот, смотри, – Милана указала на молодую пару у самой воды. – Вот это точно хорошо. Без всяких "но", Макс. Просто посмотри на них.

Пара выглядела как реклама счастливой жизни. Высокий мужчина в идеально отглаженном поло и женщина в легком сарафане цвета лаванды. Рядом с ними крутился мальчик лет пяти с огромным сахарным рожком в руках. Мужчина что-то увлеченно рассказывал, активно жестикулируя, а женщина смеялась, откидывая голову назад.

– Видишь? – Милана повернулась к Максиму, и в её глазах снова появилась та самая надежда. – Идеальная семья. Папа, мама, сын. Они светятся от счастья, Макс. Не вздумай искать здесь подвох. Просто признай: это красиво.

Максим остановился, прищурился. Он не стал трогать очки. Он просто смотрел. Долго, секунд десять, пока женщина снова не засмеялась.

– Да, – медленно произнес он. – Картинка безупречная. Цветокоррекция, композиция… прямо для обложки журнала о социальном благополучии.– Ну вот! – Милана облегченно вздохнула. – Наконец-то ты…

– Но ты заметила, что за всё время, что мы стоим, они ни разу не посмотрели друг другу в глаза? – перебил он её, и его голос снова стал тем самым холодным и проницательный, который она так ненавидела.Милана осеклась.

– В смысле? Они же общаются, смеются…

– Она смеется над его шутками, Мила. Она смеется в сторону. Смотри на её шею – мышцы напряжены, она держит голову так, чтобы её профиль всегда был под правильным углом к аллее. А он… посмотри, как он держит телефон в левой руке. Он постоянно проверяет экран большим пальцем, не глядя на него.

– И что? – Милана начала сердиться. – Человек деловой, может, ждет важного звонка!

– Важный звонок не ждут с таким выражением лица, будто это смертный приговор. Он не "деловой", он в панике. А теперь посмотри на мальчика.

Мальчик тем временем уронил кусок мороженого на свои чистые белые шорты. Он не заплакал, не побежал к маме. Он замер и испуганно посмотрел на родителей. Женщина мгновенно перестала смеяться. Её лицо не исказилось злостью, нет. Оно стало каменным. Она достала влажную салфетку и начала тереть шорты сына с такой силой, будто пыталась стереть саму ткань. Мужчина при этом даже не прервал свой монолог, он просто сделал шаг в сторону, чтобы капли мороженого не попали на его ботинки.

– Это не семья, – тихо сказал Максим. – Это показуха. Они здесь не для того, чтобы гулять. Они здесь для того, чтобы их "видели" гуляющими. Они вышли "прогулять" свой статус, Мил. Вон там, на аллее, стоит мужчина с профессиональной камерой. Видишь его? Под липой.

Милана проследила за его взглядом. Действительно, в тени деревьев стоял человек и методично делал кадр за кадром.

– Это семейная фотосессия, – Максим пригубил остатки остывшего кофе. – "Имидж счастливой жизни" для соцсетей, друзей, знакомых, коллег,и отчет собственным родителям что они любят и гуляют с внуком. Мальчик боится испачкать шорты больше, чем упасть, потому что знает: его любят только тогда, когда он идеально себя ведет и делает все правильно.

Милана почувствовала, как её "поверхностный" мир снова дает трещину.

Фонтан продолжал искриться, люди вокруг продолжали улыбаться, но теперь она видела и этого фотографа, и холодные пальцы женщины, сжимающие плечо ребенка, и то, как мужчина постоянно оглядывается, проверяя, не пропал ли нужный свет.

– Ты невыносим, – прошептала она, и на этот раз в её голосе было больше горечи, чем злости. – Ты не даешь мне даже минуты просто порадоваться за кого-то. Почему ты всегда ищешь какой то подвох, зачем?

Максим повернулся к ней. На этот раз он снял очки, и его темные глаза смотрели на неё с какой-то странной, почти болезненной честностью.

– Потому что если ты примешь эту фальшь за идеал, ты сама начнешь её строить, Мил. Ты будешь мучить себя и других, пытаясь достичь картинки, которой не существует. Бытовуха— это не всегда плохо. Это просто признак того, что вещь – настоящая, биологическая, живая. А это… – он кивнул на "идеальную семью", – это пластик. Он не гниет. Но он и не греет.

Он помолчал и добавил:– Пес под кустом был в миллион раз живее этих троих. У него была настоящая трагедия. У них – только удачный ракурс.

Милана посмотрела на мальчика. Тот стоял смирно, как солдатик, пока мать поправляла ему воротник для следующего кадра. Ей вдруг захотелось подойти и измазать его шорты мороженым целиком, чтобы он просто побежал и закричал.

– Идем отсюда, – сказала она, хватая Максима за руку. – Мне нужно что-то… что-то по-настоящему хорошее. Есть в этом чертовом городе хоть что-то, что не окажется обманом под твоим микроскопом?– Идем, – кивнул Максим. – Попробуем найти.

Глава 3.Просроченное добро

"Ад полон добрыми намерениями и желаниями"

Джордж Герберт. В книге «Jacula prudentium»

Они шли дальше, Милана всё еще не могла отделаться от ощущения, что идеальная семья у фонтана – это плевок в лицо честности.

Солнце уже начало клониться к закату, но воздух оставался тяжелым, как мокрый войлок.

Они свернули в небольшой переулок за зданием супермаркета, срезая путь к метро.

– Смотри, – прошептала Милана, останавливаясь у мусорных баков.

У задней двери супермаркета стоял молодой парень в фирменной униформе. Он небрежно вытаскивал из больших картонных коробок товары, у которых истекал срок годности.

Рядом с ним, на почтительном расстоянии, ждали несколько человек – бездомные, и просто люди, выглядящие очень усталыми и бедными.

Парень методично складывал продукты в отдельную кучу: йогурты, хлеб, нарезанная колбаса. В коробке, которую он держал в руках, виднелись яркие упаковки, и Милана даже смогла прочитать на одной надпись: "До: 19.07.23".

– Он молодец, – Милана облегченно вздохнула. Впервые за сегодня её "поверхностный" мир получал подтверждение: добро существует.

– Он не выбрасывает еду, Макс. Он отдает её людям. Это же… это просто по-человечески.

– Конечно, по-человечески, – Максим прищурился, наблюдая за происходящим. – Поверхностно – да.

– Не начинай! – Милана сердито посмотрела на него. – Это не "поверхностно", это доброта. Он видит голодных людей и помогает. Это просто. Он хороший человек.

Максим помолчал, наблюдая, как парень быстро складывает йогурты, а затем отходит в сторону. Как только дверь за ним захлопнулась, люди у баков ринулись к куче.

– Он хороший человек для них, – сказал Максим, кивая на тех, кто жадно хватал еду. – Он – их герой, спасший от голода. Но ты не смотришь на систему, Мил.

– Какая система?– непонимая спросила Милана.

– Во-первых, – Максим перевел взгляд на стену здания. – Видишь камеру над дверью? Она смотрит прямо на баки. Он знает, что его действия записываются. Во-вторых, посмотри на его бейджик. На нем написано «Стажер».

– И что?

– Это значит, что он новенький, и он либо не знает правила, либо пытается произвести впечатление. По правилам, продукты с истекающим сроком годности должны быть утилизированы, Мила. Залиты специальным раствором, чтобы их нельзя было съесть.

– Но это же безумие!Алчность и жадность.

– Это страховка. Страховка от того, что кто-то съест этот йогурт, отравится и подаст в суд на супермаркет. Понимаешь? Он не просто "помогает", он ставит под удар себя, своих коллег и всю сеть.

Милана нахмурилась. Она поняла, куда он клонит. – То есть, ты хочешь сказать, что его уволят, если кто-то пожалуется?

– Скорее всего, – кивнул Максим. – А если кто-то действительно отравится ,а йогурты, которые он отдает, могут уже быть испорчены, даже если дата не прошла, то отвечать будет не он, а директор магазина, потому что не проследил за "утилизацией".

Милана отвернулась, почувствовав, как её радостное настроение сменилось горечью.– Значит, добро вообще делать нельзя?

Максим, наконец, посмотрел на нее. Снял очки, чтобы Милана видела его глаза – глубокие, но спокойные.

– Можно. Просто благими намерениями вымощена дорога в ад. Если ты хочешь кому-то помочь, ты должен делать это с умом и ответственностью.

Он указал на парня, который снова вышел из магазина, теперь с ведром, полным мусора.

– Он сейчас хороший для бездомных, но он плохой для директора магазина, потому что создаст ему проблемы. А если кто-то отравится, он станет плохим для всех. Его поступок – это не добро, это импульсивное действие, которое не просчитано наперед.

Милана посмотрела на парня. Теперь он уже не казался ей героем. Он казался наивным дурачком, который не понимает, что делает.

– И что, теперь мы должны просто пройти мимо? – спросила Милана. – Не можем же мы…

– Можем. Потому что он сделал свой выбор, – перебил её Максим. – Мы не можем вмешиваться в эту цепь событий. Идем.

Глава 4.Сахарный террор

Они зашли в небольшое открытое кафе, чтобы Милана могла перевести дух. Но расслабиться не получилось. За соседним столиком сидела молодая женщина – изможденная, с тонкими губами и застывшим взглядом. Напротив неё на стуле извивался мальчик лет шести.

– Я хочу! Я хочу еще одну! – крик ребенка был таким пронзительным, что люди за соседними столиками начали оборачиваться.

– Нет, Дима. Мы договорились. Одно пирожное, – голос матери был сухим и безжизненным.

Мальчик внезапно замолк, набрал в легкие воздуха и выдал такой каскад рыданий, что у Миланы заложило уши. Он начал бить ногами по столу, его лицо покраснело.

– Ну посмотри, – мать даже не шелохнулась. Она продолжала медленно пить свой пустой чай, глядя куда-то сквозь сына.

– Мама, ты злая! Ты плохая! Я тебя ненавижу! – задыхаясь, прокричал ребенок и сполз на пол, продолжая биться в истерике.

Милана не выдержала. Она вскочила, её золотое сердечко на шее бешено заколотилось.

– Девушка! Ну что вы сидите? Ребенку же плохо! У него же истерика, он сейчас задохнется! Ну купите вы ему это несчастное пирожное, неужели вам жалко? Вы же видите, он страдает!

Женщина медленно подняла глаза на Милану. В этом взгляде не было злости, только бесконечная, выжженная пустыня. Она ничего не ответила, просто снова отвернулась к своему чаю.

– Это же жестокое обращение! – Милана повернулась к Максиму, ища поддержки.

– Макс, скажи ей! Она же его ломает! Он запомнит её такой – холодной и равнодушной. Это же травма на всю жизнь!

Максим поймал Милану за руку и мягко, но настойчиво усадил обратно на стул.

– Сядь, Мил. И не смотри на него. Смотри на неё.– На неё? Да она же чудовище! Ей плевать на собственного сына!

– Нет, – Максим чуть наклонился вперед. – Посмотри на её руки под столом.

Милана присмотрелась. Пальцы женщины так сильно вцепились в сумочку, что костяшки побелели и стали похожи на острые камни. Её колено мелко дрожало.

– Она не холодная, Мил. Она на грани обморока от стыда и усталости. Но если она сейчас сломается и купит ему это пирожное, она проиграет войну, которая длится уже несколько лет.

– Какую еще войну? Это же просто ребенок!

– Это маленький террорист, который идеально изучил её слабые места.– Максим кивнул на мальчика, который на секунду притих, чтобы проверить реакцию матери, а затем, увидев, что она не смотрит, закричал еще громче.

– Заметила? Он не плачет. Он делает вид. У него нет слез, Мила. Он выжимает их специально.

– И что? Это оправдывает её безразличие?

– Это не безразличие, это – "активное игнорирование". Единственный способ не дать ему вырасти в человека, который будет выбивать из мира всё, что захочет, с помощью истерик. Она сейчас "плохая" мать для всех в этом кафе. Для тебя, для этих возмущенных теток, для своего сына. Она – злодейка, которая не дает ребенку радости.

Максим снова поправил очки, и его взгляд стал жестким.– Но для будущего мужчины, которым этот мальчик должен стать, она сейчас – единственный шанс. Она берет весь этот яд и общественное осуждение на себя, чтобы он научился слову "нет". Она делает ему больно сейчас, чтобы жизнь не сделала ему намного больнее потом.

Милана посмотрела на женщину. Та продолжала сидеть неподвижно, хотя весь зал буквально задыхался от осуждения. Какая-то старушка с другого конца зала уже громко причитала о "нынешнем поколении матерей-кукушек".

– То есть… она делает добро, выглядя при этом как последняя дрянь? – прошептала Милана.

– Именно. Благими намерениями тех, кто сейчас хочет подойти и сунуть мальчику конфету, вымощена его будущая тюремная камера или пустая, эгоистичная жизнь. А её "жестокость"– это самая высокая форма любви, на которую она сейчас способна. Потому что ей физически больно это делать, Мил. Посмотри на её лицо еще раз.

Милана увидела, как по щеке матери, которая так и не повернулась к сыну, скатилась одна-единственная слеза. Но она даже не подняла руку, чтобы её вытереть.

Глава 5. Робин Гуд

Чтобы накормить одного волка, нужно убить одну овцу. Но Робин Гуды обычно не любят смотреть, как плачет овца. Им нравится смотреть, как ест волк.

Максим.

Максим медленно допил свой остывший чай и поставил чашку на стол. Взгляд его темных глаз за стеклами очков снова стал «сканирующим». Он не искал специально, но город сам подбрасывал ему сюжеты.

– Ладно, – тихо сказал он. – Третий раунд. Смотри туда.

Он кивнул на противоположную сторону улицы. Там располагался пафосный итальянский ресторан с открытой террасой. Белоснежные скатерти, тяжелые кованые стулья, а на их спинках – аккуратно свернутые, дорогие шерстяные пледы в кожаных чехлах-ремнях с логотипом заведения.

Мимо террасы проходил парень – на вид обычный студент в поношенном худи. Он притормозил у крайнего столика, за которым никто не сидел. Секундное замешательство, быстрый взгляд по сторонам – и вот он уже ловко хватает один из чехлов с пледом.

Через мгновение парень ныряет в переулок, где на картонной коробке сидел старый бездомный, дрожащий от вечерней прохлады. Парень накинул плед на плечи старика, что-то ободряюще шепнул ему и быстро скрылся из виду.

Милана расцвела. Её лицо, еще минуту назад омраченное сценой в кафе, осветилось почти детским восторгом.

– Ну вот, Макс! Вот оно! – она чуть не подпрыгнула на стуле. – Ты видел? Это же Робин Гуд! Настоящий! Он украл у богатого ресторана, которому этот несчастный чехол – тьфу, копейки, и отдал человеку, который замерзал. Это же идеальное добро. Никаких "но". Он рискнул собой ради другого.

Максим не улыбался. Он смотрел не на бездомного, а в окно ресторана.

– Посмотри на дверь, Мила. Сейчас выйдет "цена" этого подвига.

Из дверей ресторана выбежала молодая официантка. Совсем девчонка, лет девятнадцати, в накрахмаленном переднике. Она подбежала к тому самому столику, испуганно оглядела пустую спинку стула, потом соседние. Её лицо побледнело. Она начала что-то лихорадочно объяснять вышедшему следом администратору – грузному мужчине с недовольно сжатыми губами. Тот просто достал блокнот и что-то в нем черкнул, указывая пальцем на девушку. Официантка опустила голову, её плечи мелко задрожали.

– Твой Робин Гуд не украл у ресторана, Мила, – голос Максима был сухим, как осенний лист. – Ресторан застрахован от убытков системой вычетов. Он украл у этой девчонки.

– В смысле? – Милана растерянно моргнула.

– В прямом. Этот плед в кожаном чехле стоит около десяти тысяч. Это брендовая вещь. У официантки смена стоит полторы тысячи. Теперь она будет работать неделю бесплатно, чтобы оплатить "доброту" того парня.

– Но… он же не знал! Он хотел как лучше!

– Вот именно, – Максим снова поправил очки тем самым резким жестом. – Он хотел чувствовать себя героем, не потратив ни копейки своих денег. Он совершил "благо" за чужой счет. Ему теперь тепло на душе, бездомному тепло на плечах, а девчонка, которая, возможно, копит на учебу или снимает комнату в пригороде, сегодня не купит себе еды.

Милана посмотрела через дорогу. Официантка вытирала глаза краем передника, собирая грязную посуду с соседнего стола. Бездомный в дорогом пледе выглядел почти величественно, но теперь эта картина казалась Милане уродливой.

– Значит… парень – вор и подонок? – спросила она севшим голосом.

– Для бездомного он – спаситель. Для официантки – вор. Для закона – преступник. А для самого себя – святой. Максим поднялся со стула, бросая на стол купюру за их чай.– Понимаешь, Мила, в чем проблема "поверхностного добра"? Оно всегда бьет по кому-то в тени. Чтобы накормить одного волка, нужно убить одну овцу. Но Робин Гуды обычно не любят смотреть, как плачет овца. Им нравится смотреть, как ест волк.

Милана встала, чувствуя, как её «рождественское» сияние окончательно погасло. Город вокруг неё перестал быть набором красивых картинок. Он превратился в сложную паутину, где каждое движение одного человека отдавалось болью для другого.– Ты обещал показать мне что-то по-настоящему хорошее, Макс, – тихо сказала она. – Но пока ты только разрушаешь всё, во что я верю.

– Я не разрушаю, – он посмотрел на неё, и в его взгляде впервые промелькнула тень сожаления. – Я просто снимаю фильтры. Ты хотела правды – вот она. Добро – это не импульс. Добро – это когда ты платишь за него сам. Своим временем, своими деньгами, своей кожей. Всё остальное – просто перекладывание проблем из одного кармана в другой.Они пошли к выходу из кафе.

Милана остановилась посреди тротуара. Люди обтекали её, как поток воды обтекает камень, но она этого не замечала. Её плечи опустились, а золотистые волосы закрыли лицо. Она выглядела как человек, который долго шел к свету и вдруг понял, что это был всего лишь фонарь над пропастью.

– Слушай, Макс… – она подняла на него глаза, и в них не было прежнего вызова. Только какая-то детская, щемящая усталость. – Ты так складно всё раскладываешь. Прямо по полочкам. Тут вор, там манипулятор, здесь – показуха. Получается, мир – это просто куча дерьма, завернутая в красивую бумажку?

Максим промолчал, рассматривая отражение заката в стекле витрины.

– Скажи мне, – Милана сделала шаг к нему, её голос дрогнул. – Неужели нет ничего… ну, чистого? Совсем? Поступка, в котором нет подвоха? Где никто не плачет в тени? Есть вообще в этом мире "чистое добро", Макс? Или ты и в Боге найдешь "скрытые дефициты внимания"?

Максим медленно повернулся к ней. Он увидел, что её "рождественское сияние" почти потухло. И в этот момент он перестал быть "умником в очках". Он выглядел как человек, который сам долго икал ответ на этот вопрос и, возможно, до сих пор его не нашел.

– Чистое добро существует, Мил, – тихо сказал он. – Но оно очень тихое. Оно не орет о себе на каждом углу, не снимает сторис и не носит плащ героя. Оно… очень дорогое. Потому что за него человек платит самым ценным – собой. Без остатка.

– И где оно? – она горько усмехнулась. – Что-то мы за весь день ни разу на него не наткнулись. Одни "Робин Гуды" за чужой счет.

– Потому что его трудно заметить, – Максим прищурился, глядя куда-то вдаль, за перекресток. – Его не видно в ярком свете. Давай пройдем еще немного. Вон туда, к старым домам, где нет витрин и кафе.

Глава 6. Стекло

Они свернули в тихий, сонный квартал, где деревья были выше домов, а асфальт – в трещинах, сквозь которые пробивалась трава. Здесь не было туристов, только редкие тени в окнах и запах старой пыли.

Максим остановился у полуразрушенной детской площадки. Там, в песочнице, сидел старик. На нем был заношенный, но чистый пиджак. Он не играл с внуками – внуков рядом не было. Он просто сидел на коленях в пыли и… просеивал песок сквозь старое сито. Рядом с ним стояло небольшое ведерко, в которое он складывал мелкие камни, осколки стекла и обломки ржавых гвоздей.

– Смотри, – прошептал Максим.

– И что? – Милана нахмурилась. – Что он делает? Клад ищет?

– Нет. Он делает это каждый вечер. Последние 10 лет.

– Зачем? Ему что, делать нечего?

– Десять лет назад здесь играли двое мальчишек, – тихо начал Максим.

Он не смотрел на Милану, его взгляд был прикован к ритмичным движениям рук старика.

– Внук этого деда и его лучший друг. Они носились в догонялки, прыгнули в песок… и оба распороли ноги. Одному разбитое донышко, второму "розочка". Внуку повезло меньше – задели сухожилие, он потом долго хромал. А его друг… ну, он просто отделался глубоким порезом и уроком на всю жизнь.

Милана замерла. Она смотрела на сутулую спину старика, на его узловатые, испачканные в песке пальцы.

– Он не ищет благодарности, Мил, – продолжал Максим. – Родители детей на этой площадке считают его "странным дедом". О нем не напишут в газетах. Он тратит свои последние силы и свое время – то, чего у него осталось совсем мало – на то, чтобы незнакомому человеку не было больно. Он платит своим временем, своей спиной, своими коленями. И он никогда не узнает имен тех, кого он спас от боли. Вот это – чистое добро. Без маркетинга. Без жертв в тени. Только он и его сито.

Милана почувствовала, как к горлу подкатил комок. Она посмотрела на Максима.

– Почему ты не сказал об этом раньше?

– Потому что чистое добро не терпит слов, – Максим снова надел очки, и его лицо вернуло привычную сдержанность. – Как только ты начинаешь о нем говорить, оно рискует превратиться в "красивую историю". А оно – не история. Оно – тяжелый, скучный и незаметный труд.

Милана подошла к краю песочницы. Она хотела что-то сказать старику, может быть, поблагодарить… но Максим мягко взял её за плечо.– Не надо, Мил. Не спугни. Пусть он думает, что он один. Это делает.

Милана нахмурилась, вглядываясь в профиль Максима.

– Ты так это рассказываешь… – она запнулась. – Как будто сам там был. Откуда такие подробности? Про сухожилие, про двоих мальчишек? Ты же говорил, что всё "видишь". Неужели ты и это вычислил по тому, как он сито держит?

Максим наконец повернулся к ней. В вечерних сумерках его глаза за стеклами очков казались совсем темными, почти непроницаемыми.

– Нет, Мил. Такое нельзя вычислить. Такое можно только помнить.

Он поставил пустой стаканчик на край песочницы, присел на корточки и чуть потянул вверх штанину своих темных джинсов. Там, чуть выше щиколотки, на бледной коже белел неровный, старый шрам. Он был длинным и рваным, как след от молнии.

– Я жил в этом доме, – Максим кивнул на темные окна пятиэтажки. – Прямо над этой площадкой. Мы с Димкой были теми самыми пацанами. А дядя Саша… он тогда выбежал на наши крики. Я помню его руки – они были все в нашей крови. Он пытался нас успокоить, а сам дрожал так, что не мог набрать номер скорой.

Милана невольно прикрыла рот ладонью. Она смотрела то на шрам, то на старика, который продолжал свою тихую работу в пяти метрах от них.

– После того случая Димку увезли в другой город, к врачам, – продолжал Максим, опуская штанину. – А дядя Саша остался. И на следующий день он вышел сюда с этим ситом. Он сказал моей матери: "Я не могу вылечить их ноги, но я могу сделать так, чтобы больше никто здесь не пострадал. И вот – десять лет. День за днем.

Милана почувствовала, как по спине пробежал холодок. Её "рождественская елка" внутри окончательно осыпалась. Все эти её слова про "поверхность", про то, что "вещи – это просто вещи"… сейчас они казались ей глупыми и кощунственными.

– Прости, – прошептала она, и её голос утонул в шуме листвы. – Я думала, ты просто… ну, любишь умничать. А ты просто не хочешь, чтобы кто-то еще наступил на это стекло.

– Проницательность, Мил, – это просто память о боли, – Максим поднялся и снова надел свои очки. – Ты видишь песок. А я вижу то, что под ним. И я не могу заставить себя видеть иначе. Это не выбор. Это просто шрам, который научил меня смотреть внимательнее.

Он посмотрел на свои чистые черные кроссовки, потом на её белое платье, которое в сумерках казалось почти призрачным.

– Дядя Саша – единственный в этом городе, кто не врет, – добавил он. – Он платит своим временем за чужую безопасность. Ему плевать на "спасибо". Он просто чистит мир.

Милана подошла к нему и осторожно взяла его за руку. Её пальцы коснулись его ладони – холодные и дрожащие.

– Пойдем отсюда, Макс, – тихо сказала она. – Я больше не хочу ничего "проверять".

Мне кажется, я сегодня увидела достаточно. Они пошли прочь от площадки, а за их спинами продолжался тихий шорох – звук сита, отделяющего правду от пыли.

Милана смотрела на свои чистые ладони, потом снова оглянулась на деда в песочнице. В её мире всё было логично: если есть осколок, значит, его кто-то специально там оставил. Злодей в машке.

– Но откуда там вообще взялось стекло, Макс? – она обвела рукой площадку. – В песочнице? Это же… ну, как так можно?

Максим горько усмехнулся. Он прислонился плечом к стволу старой липы, глядя на пустые пластиковые упаковки из-под кириешек, забившиеся в щели между скамейками.

– А ты посиди здесь в пятницу вечером, Мил. Сюда стекается молодежь со всего квартала. Они покупают дешевое пойло, грызут эти свои сухарики, слушают музыку из колонок. Им кажется, что они очень крутые. Свободные. Плюют на всех, смеются. И иногда им становится скучно. Знаешь, какой самый популярный звук здесь в полночь? Звон разбитого стекла о бордюр. Для них это – драйв, удаль. Им плевать на последствия, потому что они о них не думают. Для них мир заканчивается на кончике их сигареты.Он замолчал, подбирая слова.

– Ты спрашивала про "чистое добро". Так вот – оно почти всегда появляется там, где наследило тупое, ленивое зло. Дядя Саша чистит песок, потому что кто-то посчитал "крутым" разбить бутылку там, где играют дети. Одно без другого не существует. Но… зло не всегда орет и бьет бутылки. Иногда оно просто тихо гниет в пакетах.

Максим указал на мусорные баки у края двора. В этот момент из-за переполненного контейнера выскользнул кот. Он был облезлым, грязно-серым, а его морда и бока были покрыты сеткой старых, неровных шрамов.

– Ой, бедняга… – Милана невольно сделала шаг вперед. – Посмотри, какой он боец. Видимо, со всеми котами в округе передрался за территорию.

– Не только с котами, Мил, – Максим покачал головой. – Смотри внимательнее. Видишь рваный след на ухе и залысину на боку? Это не когти. Это стекло.

– В смысле? Он тоже в песочнице играл?

– Нет. Он просто хотел есть. Люди выбрасывают мусор, Мил. Разбилась дома банка или тарелка – куда её? В пакет. Вместе с остатками еды. Кот чует запах, прыгает в бак, рвет когтями тонкий пластик… и приземляется прямо на осколки, которые спрятаны внутри. Он не видит их под шкурками от колбасы. Он просто режет лапы и живот в темноте, а потом выбирается оттуда, истекая кровью.

Милана почувствовала, как её затошнило. Эта деталь – про стекло внутри пакета с едой – была какой-то запредельно будничной и оттого еще более жуткой.

– Мы даже не думаем об этом, когда завязываем пакет, – продолжал Максим. – Мы не "злые". Мы просто невнимательные. Нам лень завернуть стекло в плотную бумагу. Мы "поверхностные", Мил. А расплачивается за эту поверхность вот он.

Кот сел на асфальт и начал методично вылизывать изуродованную лапу.

– Зло – это не всегда намерение причинить боль, – добавил Максим. – Иногда это просто отсутствие привычки думать о ком-то, кроме себя. А добро – это как раз эта самая привычка. Как у дяди Саши.

Милана посмотрела на кота, потом на деда, потом на свои аккуратные ногти. Город вокруг неё внезапно перестал быть декорацией. Теперь она видела его как минное поле, где за каждым углом, в каждом мусорном баке и под каждым слоем песка скрывались последствия чьего-то "мне всё равно".– Я больше не хочу быть поверхностной, Макс, – тихо сказала она. – Это… это слишком дорого обходится тем, кто слабее нас.

Глава 7. Тихий манифест

"Мир нельзя изменить одним жестом, но ему можно попробовать… Дать пример, направление. "

Максим.

Они всё еще стояли у края двора, когда со стороны подъезда вышел мальчик лет десяти. Он тащил за собой тяжелый, полупрозрачный пакет, и при каждом его шаге раздавался характерный, опасный скрежет. Острый угол разбитой оконной рамы уже прорвал пластик и хищно поблескивал в лучах заходящего солнца.

– Подожди! – Милана почти подбежала к нему, забыв и про чистоту своих сандалий, и про то, что она – "рождественская елка".

Мальчик остановился, испуганно глядя на красивую девушку в белом платье.

– Пожалуйста, не бросай его так, – Милана присела перед ним, не обращая внимания на пыль.

Она указала на серого кота, который всё еще сидел неподалеку.

– Видишь его лапу? Он порезался, потому что кто-то просто выбросил стекло в пакете. Он хотел кушать, а нашел боль. Давай мы поможем тебе сделать это правильно?

Мальчик посмотрел на кота, потом на рваный бок пакета, и его лицо стало серьезным. Он молча протянул Милане ношу. Она взяла пакет, и Максим увидел, как на её белоснежном предплечье проступила красная полоса от тяжести – стекло было массивным и острым.

Милана растерянно огляделась. В её голове роились идеи: обмотать шарфом, найти клейкую ленту… Она понимала проблему, но всё еще не знала, как работает физика безопасности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.