Сергей Кокорев
О вопросе головной боли

Глава 1

Погода паршивая. Уже второй месяц снег и мороз. Солнце было всего раз или два за бесконечно долгую зиму. Я сижу в кресле на даче, читаю Платона. Платон сидит со мной и рассказывает мне про Сократа.

– Сократ, – говорит Платон, – никогда бы не приехал в Россию. Очень уж тут холодно. Я бы и сам, – говорит Платон, – никогда бы не приехал сюда, но раз уж ты взялся общаться со мной, мне никуда не деться. —

И так мы сидели с ним – с Платоном, и говорили о погоде.

– А у вас в Грециях, – говорю я, – теперь тепло. —

– У нас – да. – говорит Платон и улыбается.

Иногда я задумываюсь, как хорошо иметь карманного Платона. С ним даже можно поговорить о погоде, лишь бы была книга. Чем больше я держу книг Платона в руках, тем лучше я ощущаю его. Он, своими изысканиями, которые излагает, кстати, не от своего имени, совершенно реален. Он такой, как и самый простой человек подле вас, как сосед, который заходил сегодня утром и просил лопату, чтобы убрать снег. Он стоял в дверях и говорил, и говорил. Он говорил про свою дочь, которая хочет уйти с учебы, про то, что заболела его собака. Говорил он про то, что ее надо усыпить. Я действительно потерял в тот момент нить – кого надо всё-таки усыпить: дочь или собаку. Какое дело мне до его дочери или тем более до его собаки? Его дочь я никогда не видал, она для меня как Сократ в словах Платона, а собак я вообще не люблю.

Насколько он меня не уважает, думал я тогда, когда тот напускал мне в дом мороз своими словами и снегом?

– Ладно, Петрович, пошел я, дел еще много. Вечером занесу. – сосед ушел.

Я киваю в ответ и закрываю дверь. Сосед остается со мной, хотя я слышу удаляющийся скрип его ботинок. Скрип похож на откусывание яблока. Я что-то проголодался. Иду на кухню за яблоком. Платон и сосед следуют за мной. Платон молчит. Сосед тоже. Но сосед раздражает меня до глубины души. Или раздражал, и осадок остался. Я хочу поскорее забыть о нем, чтобы побыть с Платоном наедине и поговорить о погоде. Наливаю чай и сажусь в кресло. Открываю «Кратила» и вожу глазами по черным знакам на желтой бумаге – единственное подтверждение объективной реальности, что Платон где-то рядом. Если бы не было этих закорючек, он бы никогда не возник пред моими внутренними глазами. А если бы сосед написал мне, скажем, письмо про свою собаку, дочку и усыпление или успение, а я бы, предположим, его никогда не видел, и по требованию выдавал бы ему лопату зимой бесконтактно, как делали во времена ковида? Ведь даже тогда он бы предстал перед моими внутренними глазами и раздражал бы не меньше, а то и больше! Ведь теперь его бумажка напоминала бы мне о нем еще больше.

Я уже сижу перед огнем, у меня дома финская печка, в народе такую называют буржуйкой, ем яблоко и думаю про необитаемый остров. Мы с Платоном стоим на нем и изучаем след от лопаты. Единственный след на этом острове, кстати говоря, совсем такой же, как и след от моей собственной лопаты, которую я дал соседу. Договариваемся назвать этот остров: я предлагаю «Собачья радость», Платон – «Успение дочери». Платон вообще не любит собак, в этом мы похожи. Я соглашаюсь с его предложением. Я не уверен, оставил ли этот след мой сосед или кто-то другой, но этот некто уже появился перед моими внутренними глазами. Достаточно лишь одного следа, чтобы он появился. А я его уже ненавижу. Ненавижу, потому что раздражает. Потому что сделал этот след моей (или похожей на мою) лопатой. Наверное, я и назвал этот остров «Собачья радость», чтобы поглумиться над его горем.

Затем мы сидим с Платоном и рассуждаем: если достаточно одного следа, чтобы человек предстал перед тобой в твоей собственной реальности и его уже даже можно ненавидеть, то можно ли представить кого-то вообще без единого следа? Без единого раздражителя?

Мысли заходят в тупик, и я осматриваюсь. Мы на острове. След я уже растоптал и закидал песком, но автор его молча остался сидеть рядом с моей лопатой в руках. Зачем тебе вообще лопата для снега на теплом острове? Мы с Платоном отсели от него подальше. Он вообще-то безликий, но осязаемый, потому что я ощущаю в его сторону направление своих эмоций и чувств. Я встаю и начинаю расхаживать туда-сюда, не могу найти себе место. Натыкаюсь на этом острове на дерево – яблоню. Срываю яблоко и кусаю, раздается хруст: «хрум-хрум». Слышу приближающееся хрумканье яблока, затем – стук в дверь.

Пред глазами красные угольки. Поднимаюсь и иду встречать гостя, который и не уходил, и уходил одновременно. Ветер обдувает стены моего бревенчатого дома так, что звук похож на тот, что мы слышим в машине с шумоподавлением. Платон уходит в другую комнату – наверное, не хочет стеснять соседа, а может и брезгает его компанией.

Не хочу открывать дверь и запускать холод на мой теплый остров «Успения дочери», но делаю над собой усилие и щелкаю замком.

Глава 2

В дверях стояла Девушка.

Я удивленно посмотрел на нее, слишком уж ее появление было неожиданным и для меня, и для Платона, который было выглянул из-за проема и тотчас скрылся в сумраке дома.

– Здравствуйте, Иван Петрович, я Настя – дочь вашего соседа Ивана Юрьевича. – сквозь ветер проговорила Анастасия Ивановна.

– Здравствуй, Настя – сказал я дочери соседа, у которой были проблемы с учебой. Я было хотел спросить, что ей нужно, но она определила.

– Я вот только приехала, а папа поехал в город, не могу попасть домой. Можно переждать у вас эту бурю. —

– Проходи. – буркнул я и задумался. Теперь не видать мне лопату сегодня вечером. Перед внутренними глазами пробежал тот безликий с моей лопатой, а за ним и сосед. Похоже, они скрылись в той же комнате, что и Платон, который почему-то не пробежал вместе с ними.

Анастасия Ивановна расположилась в кресле подле моей буржуйки. Я предложил ей чаю и яблоко.

– Теперь зима в окно стучится и гонит со двора. – сказал я, чтобы поддержать разговор.

– Мы с папой разминулись. Он позвонил, сказал, чтобы я зашла к вам, переждала метель. Говорит, дорогу замело совсем, не рискнет ехать сегодня. —

– Да-а, – протянул я, – теперь только трактор ждать, чтобы дорогу расчистил. —

Я уселся в кресло сбоку от Анастасии Ивановны и стал ворошить красные угольки, которые покрылись серым налетом золы.

В голове у меня было две вещи, о которых я хотел поговорить с Анастасией Ивановной. Она хрумкнула яблоком. Тут я понял, что есть не две, а три вещи, о которых надо сказать.

– Ко мне твой отец заходил сегодня. Несколько часов назад заходил. Взял лопату. Я как-то сразу не подумал, зачем она ему в такую вьюгу. —

Платон вышел из комнаты и сел рядом. Он смотрел недовольно, что было вовсе неудивительно – необитаемый остров потревожили названные гости.

Анастасия Ивановна дернула плечами и сказала: – действительно странно, сейчас что чистить, что не чистить, все равно сразу заметает. —

Мы помолчали. И я продолжил.

– Слышал, что у вас заболела собака? —

Мне стало совестно перед Платоном, который знал, насколько мне безразлична эта собака, хуже было то, что он очень хорошо понимал меня, ведь мы оба не любили собак. Однако в данный момент спросить про собак было необходимой задачей, чтобы Анастасия Ивановна не почувствовала себя неловко из-за отсутствия словесного контакта. Хотелось, так сказать, разрядить обстановку.

– … поэтому, наверное, отвезем ее туда. – закончила Анастасия Ивановна.

Я понял, что прослушал все, что она говорила по поводу болезни своей собаки. Я оценил ее взглядом. Она была обеспокоена и грустна. А Платон улыбался – он очень знал, что я попал в тупик. Надо было как-то среагировать, дать какую-то регрессию или рецензию. Я попытался произвести оценку ее состояния, чтобы понять, нуждается ли она в рецензии на ее монолог или все-таки в моей личной регрессии по поводу собаки, которую мне так жалко, но ничего не понял. Я собрался с мыслями и, чтобы не обидеть ее, начал свое вранье. Прежде всего я со свойственными мне актерскими способностями замотал головой в знак полного сопереживания и приставил ладони к носу:

– Ты знаешь, Настя, у меня тоже была собака. Я взял ее из приюта. Еще щенком была. Да. Милым таким щенком – я задумался, как дальше врать. Сразу сказать, как она умерла или указать, как я ее кормил и сколько денег на нее потратил?

Тут Анастасия Ивановна подключилась к моей речи:

– Правда? А как его звали? —

Я задумался на мгновенье – Тузик, конечно. —

– Почему «конечно»? —

В этот момент Платон начал глумиться надо мной и строить гримасы – он то знал, что мы не любим собак, а вот сосед и обезличенный человек с моей лопатой с острова «Успения дочери», которые подглядывали за происходящим, сверкая глазами из темноты соседней комнаты, точно этого не знали. С другой стороны, откуда им было знать?

– Просто, когда я наткнулся на нее в приюте, у нее на миске было имя «Тузик». Для меня это важно. – я испытывал странное ощущение, когда рассказывал этот бесцельный бред, который даже близко не походил на правду, если бы она знала меня чуточку лучше. Из-за Платона мне стало немного тошно, как я мог перед великим философом и просто хорошим человеком так бессовестно обманывать. Я вдруг вспомнил, что у меня была еще одна важная тема на повестке дня, которую я бы очень хотел обсудить.

– Ну ладно, – сказал я, – что об этих собаках, да о собаках. Твой отец сказал, что у тебя проблемы на учебе? – я изо всех сил постарался не переводить свой фокус сознания во внутреннее виденье, чтобы не пришлось придумывать еще одну историю, только теперь о том, как мне на голову упало яблоко, и я не смог учиться из-за черепно-мозговой травмы или алопеции.

– Папа не понимает. Он даже не знает, на каком я курсе. Мне хочется взять академ и пожить год для себя, заняться творчеством, прыгать, бегать, а не сидеть круглый год за бумагами. У меня, можно сказать, эмоциональное выгорание. —

Анастасия Ивановна была студенткой третьего курса, училась на двуязычном праве, что бы это не значило. Похоже, знания прав, еще и двуязычных, удручали, в любом случае, не вызывали никакого позитивного настроя.

– Вот вы, – продолжала она, – всегда ли вы имели желание учиться? У вас же были свои интересы в студенческие годы? —

Я вспомнил, как нашел золотую монету на раскопках, когда нас отправили на практику в аспирантуре. Я смог упрятать ее в ботинке и пронести через охрану. Через некоторое время я купил себе автомобиль. Я учился на историка, но после того, как получил степень, ушел в археологию, чем и занимался по сей день.

– Слушай, – сказал я, мне нравилось учиться. Я с удовольствием закончил учебу и всю жизнь связал с тем, что изучал. Но мне повезло. Я нашел то, чем действительно хотел заниматься. —

Я не слишком любил то, чем занимался. Единственной наградой за мои труды была возможность потрогать редкие предметы древности, которые давались нам в руки с большим трудом. Вообще-то Платона эти было не удивить, для него всякие предметы древности были тем же, что для нас айфон.

– Я бы хотела как вы, – сказала Анастасия Ивановна, – поселилась бы в деревне и приезжала в город по нужде раз в месяц или ещё реже. Занималась бы фотографией или рисованием. – Она смотрела в жерло моей буржуйки. Я кинул туда березовое палено, и оно вот-вот уже схватывалось огнем.

– А ты рисуешь? – спросил я.

– Ну я хотела пойти в художественное училище, но отец был против. Сказал, что это несерьезно. Я и сама так думала. – Я думал, что можно сказать ей, чтобы подбодрить. Платон по подлому молчал, а два отца Анастасии Ивановны, один из которых был безликим и с лопатой в руках, вообще поникли и начали было уходить. Меня вдруг передернуло, и я задал неконтролируемый вопрос:

– А что твоя мать думает? —

Вопрос был опрометчивый, поскольку я никогда не слышал, чтобы сосед говорил о своей жене. Платон размахивал лопатой, на которой как на суфлере были буквы «Если есть дочь, есть и мать. Если нет матери, Анастасии Ивановны тоже нет – это закон зависимых слагаемых». Как он это уместил на транспаранте, спрашивать не стоит, это же внутреннее зрение. Но ведь может же такое быть, чтобы мать и была, и не была. Мать, скажем, отказалась от нее. Является ли она все еще матерью? Я вот вообще в детстве называл маму по имени – повторял за папой.

– Мама? – Анастасия Ивановна запнулась, её лицо слегка дернулось, – Она с нами не живет. —

Я задумался. Обычно мамы живут с дочками, а папы с больными собаками, так? Платон махнул головой в знак согласия, а безликий – лопатой. Сам сосед молчал, показывая своим видом, что все, что скажет его дочь, и будет истиной первой инстанции. Надо бы перевести тему в другое русло, подумал я и предложил ещё чаю.

Времени было пол девятого. Из-за метели и ветра смотреть в окна было страшно. Я занавесил их в целях создания уюта и пошёл на кухню делать чай. Анастасия Ивановна взялась за телефон, чтобы прогрузиться в виртуальный мир, но из-за погоды сигнал упал до 3G, и смартфон превратился в кирпич.

Глава 3

Я села в электричку. У меня начались каникулы, сессия завершилась, до начала февраля я решила провести время с отцом на даче. Вот уже долгое время идет снег, а я люблю в такое время сидеть загородом и любоваться снежной порой. В городе всегда очень тоскливо в такую пору, поэтому я решила сбежать при первой же возможности. Я зашла в вагон, очень замерзла. Нашла место у окна. Задремала.

Проснулась оттого, что меня разбудил дежурный поезда.

–Конечная. —

Я вышла на пирон и села под навесом на скамью. Следующая электричка была только через двадцать одну минуту. Я слушала музыку, как ко мне подошел мужчина лет сорока пяти и начал что-то показывать пальцем. Я вынула наушник и махнула ему головой – дескать «чего тебе»?

– Н-н-девушка, это он серьезно? – мужчина покачивался.

– Что серьезно? – я спросонья уставилась на него.

– Ну вот это – он показал на табло. Там были удручающие двадцать минут. – Это он серьезно. – сам себе ответил мужчина.

У меня были спорные ощущения. С одной стороны, мне было очень скучно. Этот клоун мог бы скрасить злосчастные двадцать минут, которые застывали на холоде и совершенно не хотели проходить. С другой стороны, я боялась, что он привяжется ко мне и поедет со мной до самой. Я никому не сказала, что планировала приехать в деревню. Хотела сделать сюрприз отцу, который после развода ушел в себя и редко появлялся в городе.

– Дев-шка, – снова обратился мужчина, – можно задать вопрос? —

– Задавайте. —

– Вот вы учитесь? —

– Отучилась уже. – я соврала, не хотела развивать эту тему. Мужчине, похоже, было все равно. Он был похож на одного преподавателя из нашего университета. Бедный Коровинцкий теперь не в лучшей форме. Мне стало смешно.

– Вот Вас как зовут? Меня Сергей Валер-ч. —

– А меня Настя – Анастасия Иван-на. —

– Хотите, Анстаси-и Ван-на, я вас научу? Смотри, все люди чудаки¹. Он чудак и он чудак. – мужчина стал показывать на редких пассажиров, проходящих мимо и не обращавших никакого внимания ни на Сергея Валерьевича, ни на меня.

– Вы пьете, Ан-Ван-на? У меня пиво есть. – теперь мой взгляд упал на жестяную банку у него в руке. Она была из-под энергетика, но изнутри доносился, режущий морозный воздух, пивной нектар. Запах его был настолько отвратительным, что даже за деньги я бы его никогда не выпила. Этот запах растворялся в голове и совершенно не определялся там. Я вообще всегда удивлялась своему восприятию таких вещей. Когда я слышу музыку, мне бывает сложно представить себе ее после того, как я вынула наушники. Ритм остается, слова песни – тоже, но не сама музыка целиком. Это касается и запахов. Именно поэтому я больше не хочу учиться. Юридический язык – это процесс, нечто, требующее того, что есть у меня. А что значит «процесс»? Процесс – это когда одно равно другому и никак иначе, ну совсем как в формальной логике. Я с самого детства в такой логике. Если что-то делала не так, как велит закон родителей, что получаю то, что соответствует этому закону. У меня всегда было не малиновое варенье, а бурая жидкость. В такой клетке я чувствую, что могу сойти с ума или смериться с тем, что есть где-то другой способ воспринимать и описывать этот мир.

Почувствовала, как по моей щеке соскочила слеза. Какая ерунда все это. Надо закончить то, что начато. Я почесала щеку и взглянула на товарища по несчастью. Мы были товарищами по несчастью, потому что я не хотела учиться, а он не мог учить. А еще ему не с кем было разделить свое пиво, а мне вообще нечего было предлагать, чтобы разделить.

Товарищ по несчастью курил и смотрел вдаль, будто ждал перемен. Я подумала про папу. Ему скорее всего было куда тяжелее, чем мне. Он после развода стал совсем другой. Пил таблетки, не мог без них даже уснуть. Стал очень тревожным, и у него дергался глаз. Я чувствовала, что он все еще любит меня, но показать этого не может. Лучшим проявлением его любви стал отъезд в деревню, когда он оставил меня в городе совсем одну. Он теперь звонит раз в неделю, чтобы узнать о моих делах. Говорит сухо и быстро. После того, как я перехожу к подробностям новостей, становится молчаливым и будто теряет всякий интерес к разговору. Теперь я ехала к нему.

Примечания

1

Ч=М.

Вернуться