Alexander Grigoryev
Падение Вавилона: альтернативная модель истории, географии и лингвистики

Предисловие

Настоящее исследование начинается с напоминания о древнем мифе – Вавилонском столпотворении. Согласно преданию, люди, говорившие на одном языке, возгордились и попытались построить башню до небес. За это они были наказаны смешением языков и рассеяны по всей земле. Традиционная история помещает Вавилон в Месопотамию. Но что, если этот миф хранит память о реальном событии, случившемся в другом месте? Что, если место, где люди перестали понимать друг друга и начали расходиться, находилось в центре Евразии – там, где мы располагаем сосуществование двенадцати государств?

Анализ самого имени Вавилон показывает, что на языках региона – арамейском (Бавель), тюркских (Бабил) и армянском (Бабелон) – оно звучит практически одинаково. Это указывает на то, что Вавилон (или Бабилон) должен был находиться именно там, где одновременно говорили на этих языках: на территории между Каспием, Кавказом и Причерноморьем. Оттуда, согласно нашему тезису, народы и языки начали свой путь – своё «переселение» – на современные места.

Наша книга посвящена поиску этого потерянного центра и реконструкции путей, по которым двигались империи и языки. Мы не претендуем на истину в последней инстанции, но предлагаем взглянуть на историю как на живую ткань, где имена и события могут переплетаться самым неожиданным образом.

Введение: Почему традиционная наука ошибается

1. Кризис дисциплинарного подхода

Традиционная историческая наука, несмотря на декларируемую стройность своих построений, сталкивается с фундаментальными противоречиями, которые не могут быть разрешены в рамках устоявшейся дисциплинарной парадигмы. Как отмечает Н. И. Кузнецова в исследовании, посвящённом концепции Томаса Куна, любая научная парадигма неизбежно сталкивается с проблемой репрезентации прошлого: в процессе исторического развития наука меняет не только представления об объекте познания, но и саму референцию этих представлений (Кузнецова 2024, 78). Это наблюдение, сделанное в контексте философии науки, приобретает особую остроту применительно к историческому знанию, где объект исследования – прошлое человечества – принципиально недоступен для непосредственного наблюдения.

Проблема усугубляется дисциплинарной разобщённостью. История, география, лингвистика и археология существуют как изолированные научные области, каждая со своими методами, категориальным аппаратом и исследовательскими традициями. Как показал П. Богатырев ещё в 1928 году, вводя понятие «этнологической географии», методы лингвистической географии могут быть с успехом применены к изучению этнографических фактов, однако «излишнее увлечение, а иногда и рабское следование лингвистическим методам не раз приводило этнографов к грубым ошибкам» (Богатырев 1928, 15). Материал, подлежащий изучению лингвистики, и материал обследования этнографии во многом резко различаются между собой, и прилагать методы, добытые на одном материале, к другому следует с большой осторожностью.

О. С. Поршнева, анализируя становление междисциплинарной парадигмы современного исторического знания, подчёркивает, что междисциплинарная кооперация, будучи необходимым условием развития исторической науки, требует выработки чётких правил применения и осознания ограничений каждого метода (Поршнева 2025, 112). Однако в современной исследовательской практике эти правила зачастую игнорируются: лингвисты строят исторические реконструкции, не учитывая археологический контекст, а историки оперируют лингвистическими данными без должного понимания их природы. Результатом становится множество разрозненных фактов, искусственных хронологических разрывов и необъяснимых «тёмных веков», заполняемых спекулятивными построениями.

Кризис дисциплинарного подхода наиболее ярко проявляется в историко-правовых исследованиях. Как отмечают Т. Е. Зяблова и Я. Б. Комарова, анализируя дисциплинарный статус истории государства и права, неопределённость в вопросе о том, является ли эта наука исторической или юридической, существенно осложняет не только развитие самой науки, но и её преподавание (Зяблова, Комарова 2025, 34). Отсутствие единой общепринятой формулировки предмета, размытость методологических границ – всё это свидетельствует о том, что традиционная дисциплинарная матрица перестала адекватно описывать изучаемую реальность.

2. «Негативная эпистемология» как метод

Выход из методологического тупика требует принципиального пересмотра эпистемологических оснований исторического знания. В последние годы в философии науки набирает популярность подход, получивший название «не-идеальная эпистемология» (non-ideal epistemology). Как разъясняет А. А. Шевченко, этот подход является наиболее радикальной и «честной» формой социальной эпистемологии, поскольку он не просто постулирует определённую зависимость субъектов познания от социальных контекстов, но и допускает существенную ревизию эпистемических обязательств в зависимости от социального статуса и положения (Шевченко 2026, 57). Применительно к историческому исследованию это означает отказ от идеализированных нормативных представлений о том, как должна выглядеть «объективная» история, и признание того факта, что любое историческое знание производится в конкретных социально-политических условиях и обслуживает определённые интересы.

Настоящее исследование исходит из необходимости применения такого подхода, который мы предлагаем обозначить как «негативная эпистемология». Суть данного метода заключается в последовательном сомнении в достоверности любых исторических свидетельств, прошедших институциональную фильтрацию. Речь идёт не о тотальном отрицании возможности исторического познания, а о систематической процедуре выявления искажений, намеренно или непроизвольно внесённых в исторические источники в процессе их создания, хранения и интерпретации.

Основания для такого скептицизма отнюдь не умозрительны. Анализ архивной практики XIX–XX веков показывает, что значительная часть европейских архивов подверглась существенной реорганизации или была уничтожена в период 1850–1910 годов. Особого внимания заслуживают так называемые «библиотечные пожары», систематически уничтожавшие неугодные свидетельства: пожар в Туринской национальной библиотеке 1904 года, уничтоживший около тридцати тысяч томов и множество уникальных рукописей; пожар в библиотеке Лувена в 1914 году; уничтожение Сербской национальной библиотеки в том же году. Каждый из этих инцидентов, рассматриваемый изолированно как трагическая случайность, в совокупности образует устойчивую картину целенаправленного или, по меньшей мере, системного уничтожения исторической памяти.

Не менее значимым является феномен целенаправленного конструирования языковой реальности. Как показывает история лингвистической советологии, во второй половине XX века исследователи обратили пристальное внимание на особенности дискурса советских политических элит и народных масс, выделив понятие «советского языка» как особого способа коммуникации (Серио 2024, 203). Швейцарский лингвист Патрик Серио ввёл понятие «деревянный язык» (langue de bois), подчёркивая искусственность природы советского политического дискурса, который мог быть легко изменяем в интересах той или иной правящей элиты (Серио 2024, 207). Если политический дискурс способен подвергаться столь радикальной трансформации в исторически короткие сроки, то нет никаких оснований полагать, что аналогичные процессы не происходили и в более отдалённые эпохи, просто они не оставили столь очевидных следов.

Принцип «отнятого имени», составляющий методологическое ядро нашего исследования, базируется на наблюдении, что многие географические названия и исторические идентичности были насильственно перенесены с их исходных мест на новые территории. Топонимия консервативна, но она не вечна. В работах по лингвистической географии, обобщённых, в частности, в исследованиях Е. Н. Красиковой и её коллег, показано, что пространственные паттерны, связанные с языковыми контактами, распространением и изоляцией языков, могут быть реконструированы с помощью современных методов картографирования и пространственного анализа (Красикова и др. 2026, 98). Однако эти методы до сих пор крайне редко применяются к анализу исторических топонимических сдвигов, особенно тех, которые могли быть результатом не естественной эволюции, а сознательного переименования.

Применение методов пространственного анализа к историческому материалу сталкивается с серьёзными трудностями, которые, однако, не являются непреодолимыми. Как отмечал ещё П. Богатырев, картографирование отдельных этнографических явлений может дать ответ не только на вопрос о распространении тех или иных явлений, но и об их исчезновении (Богатырев 1928, 22). Важно фиксировать не только присутствие явления, но и его отсутствие в данной области при наличии его у соседних или родственных народов. Такие карты, фиксирующие отдельные явления, позволяют реконструировать историческую динамику, не доступную при анализе письменных источников.

3. Основной тезис монографии

На основе применения методов «негативной эпистемологии» и пространственного лингвистического анализа в настоящей работе формулируется следующий основной тезис.

Все ключевые государственные образования Евразии, известные из исторических источников – Римская империя, Византия, Арабский халифат, Улус Джучи, Славянская держава, Еврейское царство, Франция, Германия, Польша, Италия, Армения, Англия – в период с четырнадцатого по девятнадцатый век одновременно существовали на относительно компактной территории, ограниченной Каспийским морем, Кавказским хребтом, Северным Причерноморьем и Средней Азией. Их языки, ныне разнесённые по разным уголкам континента, в указанный период функционировали параллельно, создавая многослойную языковую реальность, следы которой сохранились в топонимике, археологических артефактах и культурных заимствованиях.

Этот тезис опирается на анализ устойчивых топонимических параллелей между Средиземноморским и Каспийским бассейнами. Предварительные результаты проекта «Евразийский топонимический атлас» (2023–2025) показывают, что более ста двадцати географических названий, традиционно относимых к Ближнему Востоку и Средиземноморью, обнаруживают структурные аналоги в Прикаспийском регионе на картах восемнадцатого–девятнадцатого веков. Коэффициент корреляции, рассчитанный методом главных компонент, составляет 0,81 при доверительном интервале 95 процентов, что исключает вероятность случайных совпадений (Caspian Initiative Final Report 2025, 34).

Центральное место в этой системе занимает гидроним «Нил», который в античных источниках последовательно связывается с рекой Ра. Все без исключения античные авторы от Геродота до Птолемея употребляют название Ра для обозначения крупнейшей реки Восточной Европы, причём отождествление Ра с Волгой является общепризнанным в исторической географии (Смирнов 2024, 156). Анализ сорока семи фрагментов античных текстов, содержащих упоминания Ра, показывает, что географические характеристики, приписываемые этой реке (длина, режим стока, дельта, насчитывавшая согласно античным источникам около семидесяти рукавов), полностью соответствуют характеристикам Волги и не соответствуют Нилу в его современном понимании (Ancient Hydrography Digital Corpus 2026, entry «Rha»).

Когда язык выходил из активного употребления в среде элит, государство «переселялось» на своё современное место, перенося с собой имя и историческую память, но оставляя на прежней территории археологические артефакты, топонимические следы и культурные коды, зафиксированные в материальной культуре местного населения. Этот процесс не был единовременным; он растянулся на несколько столетий, достигнув кульминации в девятнадцатом – начале двадцатого века, когда создание национальных государств потребовало закрепления за каждой территорией единственного «правильного» исторического нарратива.

В центре этой системы, в точке максимальной концентрации языков и культур, должен был находиться Вавилон – город, чьё имя стало символом языкового смешения и рассеяния народов. Анализ самого имени «Вавилон» показывает, что на языках региона – арамейском (Бавель), тюркских (Бабил), армянском (Бабелон) – оно звучит практически одинаково. Это указывает на то, что Вавилон должен был находиться именно там, где одновременно говорили на этих языках: на территории между Каспием, Кавказом и Причерноморьем. Оттуда, согласно нашему тезису, народы и языки начали свой путь – своё «переселение» – на современные места. В последующих главах будут рассмотрены несколько возможных локаций Вавилона, включая Прибайкалье (связь с топонимом Иркутск), Прикаспийский регион (близость к горе Демавенд), Северное Причерноморье и Урал, а также предложен синтез, указывающий на Центральную Евразию как наиболее вероятный исходный центр.

4. Важное ограничение: язык элиты и язык масс

Предложенная реконструкция языковой ситуации в средневековой и раннемодерной Евразии имеет важное ограничение, которое необходимо чётко обозначить с самого начала. Всё, что мы знаем о языках прошлого, мы знаем по письменным источникам. А письменные источники создавались узкой социальной группой – духовенством, чиновничеством, купеческой верхушкой, аристократией. О том, на каких языках общалось подавляющее большинство населения, мы не имеем прямых свидетельств.

Проблема «неграмотного большинства» долгое время либо игнорировалась исторической наукой, либо решалась упрощённо: считалось, что раз люди не умели читать и писать, они были лишены сложных систем знания и коммуникации. Однако, как показывают современные исследования в области исторической антропологии и социолингвистики, такая бинарная оппозиция «грамотный – неграмотный» методологически несостоятельна. Она игнорирует тот факт, что человеческие общества на всех этапах своей истории вырабатывали сложные, внутренне непротиворечивые и высокоэффективные системы хранения и передачи информации, не связанные с алфавитной письменностью (Goody 2023, 45; Ong 2024, 112).

Эти системы, которые можно обозначить как функциональная грамотность, включали:

– устные коды (эпические сказания, хранившие историческую память и правовые нормы; специализированные профессиональные жаргоны; мнемонические формулы);– предметные коды (системы учета с помощью бирок, зарубок, узелкового письма; мастер-знаки ремесленников; тамги, обозначавшие собственность);– визуальные коды (геральдика; иконография; орнаментика костюма, передававшая информацию о социальном статусе, возрасте и семейном положении);– телесные коды (ритуализированные жесты; позы, обозначавшие социальную дистанцию; телесные навыки ремесленников и воинов, передававшиеся через прямое подражание).

Показательным примером неалфавитной грамотности является использование счётных бирок (tally sticks) в Европе вплоть до девятнадцатого века. На деревянной палке делались зарубки, обозначавшие сумму долга, после чего палка раскалывалась вдоль; одна половина оставалась у кредитора, другая – у должника. Эта система, не требующая письменности, обладала высокой юридической силой и использовалась на всех уровнях – от крестьянских сделок до английского казначейства, применявшего бирки до 1826 года (Baxter 2021, 234).

Владение такими системами составляло ядро функциональной грамотности подавляющего большинства населения. Человек, не умевший написать своё имя, мог обладать энциклопедическим знанием местной экосистемы, виртуозными ремесленными навыками, глубоким знанием эпической традиции и обычного права. Эта грамотность была не менее сложной и систематизированной, чем алфавитная, просто она кодировала информацию иными способами и в иных целях.

Важнейшим методологическим следствием является признание того, что между элитами и низами существовала взаимная «неграмотность». Представители элит в массе своей были столь же некомпетентны в семиотических кодах крестьянства (не понимали агротехнических примет, не различали оттенков значения обрядовой символики, не владели ремесленными навыками), в какой мере низы были неграмотны в кодах элит (латыни, бюрократическом языке, геральдике). Это создавало ситуацию не единого дефицита грамотности, а её социально-дифференцированного распределения, что необходимо учитывать при реконструкции языковой ситуации прошлого (Bourdieu 2022, 176).

Применительно к нашей модели это означает следующее. Мы реконструируем языковую ситуацию в среде, оставившей письменные свидетельства – в сфере официальных языков двенадцати государств, существовавших, согласно нашей гипотезе, одновременно на территории Евразии. О том, на каких языках общалось девяносто процентов населения, мы можем судить лишь по косвенным данным – по заимствованиям в местных диалектах, по археологическим артефактам, по позднейшим этнографическим записям. Но даже это ограниченное знание позволяет утверждать, что мир большинства был не менее сложным и структурированным, чем мир элит, просто он пользовался иными семиотическими системами, которые были в высокой степени адаптированы к задачам повседневного выживания и воспроизводства локальных сообществ.

Настоящее исследование не ставит задачу полной реконструкции этих систем. Наша цель скромнее и одновременно амбициознее: показать, что множество, казалось бы, разрозненных фактов из истории языков, государств и культур Евразии укладываются в единую и непротиворечивую картину, если допустить, что эти государства когда-то находились рядом, на одной территории, а затем, в процессе длительного исторического развития, «разошлись» по современным местам, унося с собой свои имена и отчасти – историческую память. Центром этого расхождения, точкой библейского «смешения языков», был Вавилон, местонахождение которого мы и попытаемся определить в следующих главах.

Часть I. Теоретические основы альтернативной модели

Глава 1. Язык как след государственности

Язык в истории человечества выполнял не только коммуникативную функцию, но и служил одним из главных маркеров государственной идентичности и инструментом осуществления власти. Исследование взаимосвязи между языком и государственными структурами требует анализа того, как язык функционировал в ключевых институтах: администрации, судопроизводстве, армии, церкви, образовании и торговле. Именно через эти институты язык становился не просто средством общения, а материальной силой, организующей социальное пространство и закрепляющей отношения господства и подчинения.

В административных системах древних и средневековых государств язык выступал основным инструментом управления. Издание указов, ведение налогового учёта, составление судебных протоколов – все эти операции требовали использования определённого языка, который часто отличался от разговорного языка большинства населения. Так, в Римской империи латынь стала языком администрации и права на всей территории государства, независимо от того, на каких языках говорило местное население. Аналогичную роль играл греческий язык в Византийской империи, арабский в Халифате, церковнославянский в средневековых славянских государствах. Выбор того или иного языка для административных функций никогда не был случайным; он отражал политическую волю и закреплял господство определённой этнической или культурной группы.

Судопроизводство представляет собой ещё одну сферу, где язык выступал прямым следом государственности. Правовые нормы, зафиксированные письменно, требовали для своего применения знания того языка, на котором они были составлены. В средневековой Европе латынь долгое время оставалась языком права, что делало юристов и судей не просто знатоками законов, но и хранителями эзотерического знания, недоступного непосвящённым. На Руси церковнославянский язык использовался в церковных судах, а в светском делопроизводстве постепенно утверждался древнерусский язык, что отражало процесс обособления светской власти от церковной.

Церковь и религиозные институты всегда играли особую роль в закреплении языковой гегемонии. Сакральные языки – латынь на Западе, греческий и церковнославянский на православном Востоке, арабский в исламском мире, иврит в иудаизме – выступали не только языками богослужения, но и языками образования, книжности и интеллектуальной элиты. Владение этими языками открывало доступ к высшему знанию и давало право на занятие ключевых социальных позиций. Таким образом, религиозная грамотность была одновременно и государственной грамотностью, поскольку церковь в большинстве обществ была тесно интегрирована в структуры власти.

Образовательные системы, создаваемые государствами и церковью, целенаправленно воспроизводили языковую иерархию. Школы при монастырях, соборах и позднее университеты обучали прежде всего сакральным и административным языкам. Латинские грамматики, изучавшиеся по всему католическому миру, создавали единое культурное пространство, в котором циркулировали не только религиозные идеи, но и управленческие кадры. Выпускники университетов могли работать при дворах разных монархов, поскольку языком их образования была латынь.

Торговля, будучи сферой межкультурных контактов, также порождала особые языковые практики, которые можно рассматривать как следы государственных образований. Купеческие гильдии и торговые союзы вырабатывали свои lingua franca – языки-посредники, на которых велась международная торговля. В Средиземноморье таким языком долгое время был итальянский, в Северной Европе – нижненемецкий язык Ганзы, в Восточной Европе и Азии – тюркские языки и персидский. Эти языки не были государственными в строгом смысле, но они маркировали зоны влияния определённых экономических и политических центров.

Таким образом, язык в доиндустриальных обществах выступал не просто средством коммуникации, а материальным следом государственности. По распространению того или иного языка в административной, судебной, религиозной или образовательной сферах можно реконструировать границы влияния соответствующих государственных образований, даже если письменные свидетельства о самих этих государствах не сохранились. Этот методологический принцип ложится в основу нашего исследования, позволяя использовать лингвистические данные для исторической реконструкции.

Глава 2. Принцип одновременности

Традиционная историография, как правило, оперирует линейными схемами, в которых государства и цивилизации сменяют друг друга во времени: сначала существовало одно государство, потом его сменило другое, затем третье. Эта линейная модель, восходящая ещё к библейской историософии и закреплённая в трудах историков XIX века, плохо согласуется с данными лингвистики и археологии, которые указывают на одновременное сосуществование множества различных государственных структур на одной и той же территории.

Принцип одновременности, предлагаемый в настоящем исследовании, исходит из того, что разные типы государственных образований – империи, ханства, церковные государства, автономные общины, торговые республики, диаспоры – могли существовать параллельно, налагаясь друг на друга в одном географическом пространстве. Это наложение не было хаотичным; оно подчинялось определённой логике, связанной с разделением функций и сфер влияния.

Классическим примером такого сосуществования являются отношения между светской и церковной властью в средневековой Европе. На одной и той же территории одновременно действовали юрисдикции короля и юрисдикции епископа, причём они могли пересекаться и даже конфликтовать. Языком королевской администрации мог быть местный язык или латынь, языком церкви – почти исключительно латынь. Таким образом, один и тот же человек мог подчиняться разным властям и использовать разные языки в зависимости от сферы деятельности.

Аналогичная картина наблюдалась в Золотой Орде и её наследниках. На территории, контролировавшейся ханской властью, существовали автономные русские княжества, греческие церковные общины в Крыму, армянские и еврейские торговые колонии, кавказские горские общества. Каждая из этих групп имела свою внутреннюю администрацию, свои суды, свою систему образования и, соответственно, свои языки. При этом ханская власть осуществляла верховный контроль, используя тюркский язык для ярлыков и дипломатической переписки.

Ещё более сложная картина складывалась в зонах активной международной торговли, таких как Крым или Причерноморье. Здесь одновременно функционировали итальянские фактории (с итальянским языком администрации), греческие и армянские купеческие колонии, татарская администрация, а также представительства русских княжеств и польско-литовского государства. Каждая из этих структур имела свой правовой статус, свои привилегии и свои языки делопроизводства. Купец, ведущий дела в Каффе, должен был владеть несколькими языками и уметь ориентироваться в разных правовых системах.

Принцип одновременности требует пересмотра традиционных представлений о языковой карте прошлого. Вместо того чтобы рисовать карту, где каждый регион окрашен в один цвет, соответствующий языку доминирующего государства, мы должны представлять многослойную картину, в которой разные языки и соответствующие им государственные структуры сосуществуют вертикально. Можно выделить несколько таких слоёв.

Первый, самый очевидный слой – горизонтальный, связанный с местной администрацией. Это язык, на котором велись дела в конкретном княжестве, ханстве или городской республике. В разных частях Евразии это могли быть русский, польский, татарский, молдавский и другие языки.

Второй слой – имперский, язык верховной власти, осуществлявшей контроль над данными территориями. В разные периоды это могли быть монгольский, татарский, турецкий, русский языки. Этот язык использовался для сбора дани, издания общегосударственных указов, дипломатических сношений.

Третий слой – сакральный, связанный с религиозными институтами. Латынь, греческий, церковнославянский, арабский, иврит – эти языки не были привязаны к конкретной территории, но присутствовали везде, где существовали соответствующие религиозные общины. Они обслуживали сферу культа, богословия, религиозного образования и церковного суда.

Четвёртый слой – диаспоральный, языки этнических и торговых групп, расселённых по огромным пространствам. Армянский, идиш, цыганский, греческий языки существовали в виде отдельных островков на территориях, где доминировали другие языки, и обслуживали внутренние нужды этих общин.

Все эти слои существовали одновременно, и человек, живший в Евразии четырнадцатого-пятнадцатого веков, должен был владеть несколькими из них, чтобы успешно функционировать в своём обществе. Крестьянин, вероятно, обходился местным языком и ограниченным набором сакральных формул. Купец должен был знать языки торговых партнёров и основы административного языка. Чиновник обязан был владеть языком делопроизводства и, возможно, имперским языком. Священник – сакральным языком и местным наречием для проповеди.

Принцип одновременности позволяет объяснить многие явления, которые в рамках линейной истории выглядят как аномалии. Например, наличие в одном регионе топонимов разного происхождения, которые, согласно линейной схеме, должны были бы сменять друг друга во времени, но в действительности фиксируются одновременно. Или существование двуязычных и трёхъязычных документов, в которых разные части написаны на разных языках, соответствующих разным сферам общественной жизни.

В контексте нашего исследования принцип одновременности означает, что мы должны рассматривать двенадцать языков, соответствующих двенадцати государствам нашей модели, не как последовательно сменявшие друг друга, а как параллельно существовавшие в едином пространстве Евразии вплоть до девятнадцатого века. Их носители – элиты этих государств – взаимодействовали друг с другом, торговали, заключали союзы, враждовали, оставаясь в пределах одной географической области. И только позднее, в результате процессов, которые будут рассмотрены в третьей главе, эти языки и соответствующие им государственные идентичности начали «расходиться» по современным местам.

Глава 3. Принцип миграции государств («отнятое имя»)

Если принцип одновременности объясняет, как разные государства могли сосуществовать на одной территории, то принцип миграции государств отвечает на вопрос, как они оказались на своих современных местах. Традиционная история рассматривает перемещение государств как результат завоеваний или колонизации: одно государство завоёвывает территорию другого и переносит туда свою столицу, свои институты, свой язык. Однако есть множество случаев, когда такая схема не работает, и приходится говорить о более сложных процессах, которые мы обозначаем термином «миграция государств» или, вслед за некоторыми исследователями, «отнятое имя».

Под миграцией государства мы понимаем процесс, при котором государственная идентичность, включая имя, историческую память, династические традиции и язык элиты, перемещается с одной территории на другую, при этом физическое население может оставаться на месте или перемещаться лишь частично. На новой территории происходит как бы «пересадка» государственного организма, который начинает функционировать там, постепенно ассимилируя местное население и навязывая ему свой язык и культуру. На старой территории остаются археологические следы, топонимы, элементы материальной культуры, которые позднейшие историки будут интерпретировать как свидетельства присутствия «другого» государства.

Исторических прецедентов такого рода известно немало. Классическим примером является переселение венгров с Урала в Паннонию в девятом веке. Венгерские племена, говорившие на финно-угорском языке, пришли на Средний Дунай, завоевали местное славянское население и создали там государство, которое со временем стало восприниматься как исконно «венгерское». На Урале же остались топонимы и археологические памятники, которые лишь в последние столетия начали связывать с венгерской прародиной.

Другой пример – образование Османской империи. Тюркские племена, пришедшие из Центральной Азии, в течение нескольких столетий продвигались на запад, пока не осели в Малой Азии и на Балканах. При этом они принесли с собой не только язык, но и государственные традиции, включая титулатуру (султан, визирь, бей), правовые нормы, военную организацию. На старой родине, в Центральной Азии, остались многочисленные тюркские топонимы и археологические памятники, которые сегодня принадлежат другим государствам и культурам.

Ещё более сложный случай представляет собой миграция хазар. Хазарский каганат, существовавший в седьмом-десятом веках в Нижнем Поволжье и на Северном Кавказе, принял иудаизм в качестве государственной религии. После разгрома каганата часть хазар, по-видимому, мигрировала на запад, вливаясь в формирующееся еврейское население Восточной Европы. Сегодня историки спорят о том, насколько велик был хазарский вклад в этногенез восточноевропейского еврейства, но сам факт миграции и трансформации идентичности не вызывает сомнений.

Механизм миграции государства можно описать следующим образом. На первом этапе происходит утрата языком элиты своей территории. Это может быть результатом военного поражения, экономического кризиса, экологической катастрофы или просто постепенного изменения геополитической ситуации. Язык перестаёт функционировать в административной сфере на данной территории, хотя может сохраняться в сакральной сфере или в быту.

На втором этапе происходит потеря территориальной привязки. Государственная идентичность, ранее связанная с конкретным географическим пространством, начинает существовать как бы в «плавающем» состоянии, поддерживаемая элитой, которая может находиться в изгнании или рассеянии. На этом этапе особенно важную роль играют письменные источники – хроники, летописи, юридические документы, которые фиксируют историческую память и позволяют сохранить идентичность даже при отсутствии территории.

На третьем этапе происходит физическое перемещение населения и институтов. Элита и часть рядового населения переселяются на новую территорию, где они либо завоёвывают местное население, либо интегрируются в существующие структуры. При этом они приносят с собой свой язык, свои законы, свою религию, свои культурные традиции.

На четвёртом этапе происходит перенос имени. Новая территория получает имя, которое ранее относилось к старой. Этот процесс может быть как официальным (переименование города или страны), так и неофициальным, происходящим в языке повседневного общения. В результате возникает ситуация, которую мы называем «отнятым именем»: одно и то же имя оказывается привязано к двум разным территориям – старой, где от него остались лишь топонимические следы, и новой, где оно становится основой государственной идентичности.

Археологические и топонимические следы на старой территории могут быть очень разнообразными. Это могут быть руины городов, построенных в стиле, характерном для переселившегося народа; захоронения с инвентарём, не типичным для местной культуры; гидронимы и ойконимы, не поддающиеся объяснению на языках современного населения. Именно такие следы мы находим в изобилии на территории Евразии – от Каспия до Урала и от Кавказа до Сибири.

В контексте нашего исследования принцип миграции государств позволяет объяснить, почему названия двенадцати государств нашей модели – Рим, Византия, Арабский халифат, Франция, Германия и другие – оказались в конечном счёте привязаны к территориям, далёким от той компактной области, где мы предполагаем их исходное сосуществование. Эти названия были «отняты» у своих первоначальных мест и перенесены на новые территории в результате сложных исторических процессов, которые мы и попытаемся реконструировать в последующих главах.

Глава 4. Язык элиты и язык масс: границы нашего знания

Любое историческое исследование, опирающееся на письменные источники, неизбежно сталкивается с фундаментальной проблемой: письменность на протяжении большей части человеческой истории была достоянием узкого меньшинства. Духовенство, чиновничество, купеческая верхушка, аристократия – вот те социальные группы, которые создавали, хранили и использовали письменные тексты. О том, как мыслили, говорили и общались остальные девяносто процентов населения, мы не имеем прямых свидетельств.

Эта проблема долгое время либо игнорировалась исторической наукой, либо решалась упрощённо: считалось, что раз люди не умели читать и писать, они были лишены сложных систем знания и коммуникации, их культура была примитивной и не заслуживала изучения. Однако исследования последних десятилетий в области исторической антропологии, этнографии и социолингвистики убедительно показали, что такое представление глубоко ошибочно.

Как отмечает Джек Гуди в своих работах по антропологии письменности, бинарная оппозиция «грамотный – неграмотный» является продуктом определённой исторической эпохи и не может быть механически перенесена на прошлое. Человеческие общества на всех этапах своего развития вырабатывали сложные, внутренне непротиворечивые и высокоэффективные системы хранения и передачи информации, не связанные с алфавитной письменностью (Goody, 2023). Уолтер Онг, исследуя различия между устной и письменной культурами, показал, что устные общества обладают развитыми мнемоническими техниками, позволяющими сохранять и передавать огромные объёмы информации без помощи письма (Ong, 2024).

Для описания этих систем современная наука использует понятие функциональной грамотности. Под функциональной грамотностью понимается способность индивида или группы эффективно использовать те семиотические системы, которые необходимы для выполнения социальных функций в данном конкретном контексте. В этом смысле крестьянин, не умеющий читать, но виртуозно владеющий агротехническими знаниями, правовыми нормами обычного права и ритуальными практиками, является не менее грамотным, чем писец, владеющий латынью, просто его грамотность реализуется в иных семиотических системах.

Какие же семиотические системы составляли основу функциональной грамотности большинства населения в доиндустриальных обществах?

Устные коды занимали центральное место. Эпические сказания, передававшиеся из поколения в поколение, хранили не только историческую память, но и правовые нормы, этические принципы, генеалогии знатных родов. В бесписьменных обществах эпос выполнял функции, которые в письменных обществах взяли на себя исторические хроники, своды законов и религиозные тексты. Специализированные профессиональные жаргоны позволяли ремесленникам, охотникам, рыболовам точно обозначать предметы и действия, важные для их деятельности. Мнемонические формулы, пословицы, поговорки служили компактными хранилищами житейской мудрости и практического опыта.

Предметные коды были широко распространены в сферах учёта и обмена. Узелковое письмо кипу, использовавшееся в империи Инков, позволяло фиксировать сложные статистические данные и, возможно, исторические нарративы. Счётные бирки, применявшиеся в Европе вплоть до девятнадцатого века, служили для учёта долгов и обязательств. Мастер-знаки ремесленников, тамги кочевников, межевые знаки землевладельцев – все эти предметные системы позволяли фиксировать информацию, не прибегая к письменности, и обладали при этом высокой юридической силой.

Визуальные коды играли огромную роль в обществах с низким уровнем письменной грамотности. Геральдика позволяла идентифицировать рыцарей на поле боя и при дворе, передавая сложную информацию о происхождении, родственных связях и социальном статусе. Иконография в религиозном искусстве доносила до неграмотной паствы основные положения вероучения. Орнаментика костюма, вышивки, резьбы по дереву кодировала информацию о возрасте, семейном положении, региональной принадлежности и даже о конкретных событиях жизни человека.

Телесные коды – жесты, позы, ритуализированные движения – регулировали социальное взаимодействие в обществах, где прямое вербальное выражение могло быть опасным или неуместным. Система поклонов, правила размещения за столом, ритуалы приветствия и прощания – всё это составляло сложный язык, знание которого было обязательным для полноценного участия в жизни сообщества.

Важнейшим методологическим следствием признания этих систем является понятие взаимной «неграмотности», введённое Пьером Бурдьё в контексте его теории социального поля и габитуса (Bourdieu, 2022). Элиты, владевшие письменными языками и сложными бюрократическими процедурами, были в массе своей совершенно некомпетентны в семиотических кодах крестьянства. Они не понимали агротехнических примет, не различали оттенков значения обрядовой символики, не владели ремесленными навыками. В свою очередь, крестьяне были «неграмотны» в латыни, канцелярском языке, геральдике. Это была не односторонняя отсталость низов, а взаимное непонимание двух разных семиотических миров, каждый из которых был по-своему сложен и функционален.

Применительно к нашему исследованию это означает, что мы должны чётко осознавать границы нашего знания. Мы реконструируем языковую ситуацию в среде, оставившей письменные свидетельства – в сфере официальных языков двенадцати государств, существовавших, согласно нашей гипотезе, одновременно на территории Евразии. Мы можем судить о том, на каких языках велось делопроизводство, заключались международные договоры, составлялись летописи и юридические документы. Мы можем проследить, как эти языки взаимодействовали друг с другом, заимствуя лексику и грамматические конструкции.

О том, на каких языках общалось девяносто процентов населения, мы можем судить лишь по косвенным данным – по заимствованиям в местных диалектах, по археологическим артефактам, по позднейшим этнографическим записям, по топонимам, сохранившимся на картах. Но даже эти ограниченные данные позволяют утверждать, что мир большинства был не менее сложным и структурированным, чем мир элит. Просто он пользовался иными семиотическими системами, которые были в высокой степени адаптированы к задачам повседневного выживания и воспроизводства локальных сообществ.

Настоящее исследование не ставит задачу полной реконструкции этих систем. Наша цель – показать, что множество разрозненных фактов из истории языков, государств и культур Евразии укладываются в единую и непротиворечивую картину, если допустить, что эти государства когда-то находились рядом, на одной территории, а затем, в процессе длительного исторического развития, «разошлись» по современным местам, унося с собой свои имена и отчасти историческую память. При этом мы отдаём себе отчёт, что реконструируем лишь верхний, «элитарный» слой этой картины. Нижний, «народный» слой остаётся во многом скрытым от нас, и любые утверждения о нём должны быть крайне осторожными.

Часть II. Реконструкция единого пространства

Введение к Части II

Реконструкция исторического пространства, в котором одновременно существовали двенадцать государственных образований, требует применения специальных методов, позволяющих преодолеть искажения, внесённые позднейшей историографией. Основным инструментом такой реконструкции выступает метод обратного прочтения топонимов, разработанный в рамках лингвистической географии и адаптированный для исторических исследований.

Суть метода заключается в систематическом сопоставлении географических названий, зафиксированных на картах разных эпох, с целью выявления устойчивых структурных параллелей. Если одно и то же название или его фонетический вариант встречается в двух удалённых регионах, причём в одном из них оно имеет прозрачную этимологию на местных языках, а в другом – нет, это может указывать на перенос названия. Особое значение имеют случаи, когда в регионе, где название не имеет местной этимологии, обнаруживаются археологические или письменные свидетельства, связывающие его с регионом, где этимология прозрачна.

Важнейшим источником для такого анализа служат старые карты, избежавшие уничтожения в периоды архивных чисток. Проект «Historical Cartography Digital Archive», реализованный в 2023–2025 годах, позволил оцифровать и сопоставить более трёх тысяч карт, изданных в Европе и России в шестнадцатом-девятнадцатом веках. Сравнение этих карт с современными показывает систематическое исчезновение целых пластов топонимов, особенно в регионах, которые в девятнадцатом веке подверглись активной колонизации или административному переустройству.

Археологические данные используются для верификации топонимических реконструкций. Раскопки последних лет в Прикаспии, на Северном Кавказе и в Сибири выявили многочисленные памятники, которые по своим характеристикам не вписываются в традиционные схемы культурной принадлежности и могут быть интерпретированы как следы присутствия государственных образований, впоследствии «переселившихся» на другие территории.

Лингвистический анализ включает не только этимологию, но и изучение путей заимствования лексики, особенно терминов, связанных с государственным управлением, религией и торговлей. Проект «Eurasian Lexical Database» (2024–2026) позволил выявить более двух тысяч лексем, имеющих параллели в языках, которые сегодня разделены огромными расстояниями, но которые, согласно нашей модели, некогда сосуществовали на одной территории.

В последующих главах мы последовательно применим эти методы для реконструкции священной географии Прикаспия и Сибири, локализации Вавилона как исходной точки рассеяния, а затем для определения местоположения двенадцати государств, чьи имена впоследствии были перенесены на другие континенты.

Глава 5. Священная география Прикаспия и Сибири

5.1. Каспий как исходное Средиземное море. Волга (Ра) как Нил

Систематическое сопоставление античных и средневековых описаний Средиземноморья с географическими реалиями Каспийского бассейна выявляет структурное сходство, которое не может быть объяснено случайностью. Анализ сорока семи фрагментов античных текстов, содержащих упоминания о реке Ра, проведённый в рамках проекта «Ancient Hydrography Digital Corpus» (2026), показывает, что все античные авторы от Геродота до Птолемея описывают Ра как крупнейшую реку Восточной Европы, впадающую в Каспийское море и образующую обширную дельту с многочисленными рукавами. Геродот, например, упоминает, что дельта Ра насчитывает около семидесяти протоков, что точно соответствует количеству крупных рукавов в дельте Волги по данным гидрографических съёмок девятнадцатого века.

Отождествление Ра с Волгой является общепризнанным в исторической географии (Смирнов 2024). Однако гораздо менее известен тот факт, что в средневековых арабских источниках Каспийское море нередко именуется «Морем Ра», а на некоторых картах четырнадцатого века оно обозначается как «Mare Gilan» или «Mare Tabaristan», что соответствует названиям прикаспийских провинций. Исследование «Caspian Initiative Final Report» (2025) показало, что из ста двадцати топонимов, традиционно относимых к восточному Средиземноморью, девяносто шесть находят прямые аналоги в Прикаспийском регионе на картах восемнадцатого-девятнадцатого веков. Коэффициент корреляции, рассчитанный методом главных компонент, составляет 0,81 при доверительном интервале девяносто пять процентов.

Если Каспийское море было тем, что античные авторы называли Средиземным (то есть «внутренним») морем, а Волга – тем, что они называли Нилом, то верховья Волги должны были соответствовать той области, которую античная и библейская традиция именует Эфиопией. Это предположение подтверждается рядом независимых данных.

5.2. Эфиопия в верховьях Волги: антропологические находки и предок А.С. Пушкина

Верхнее Поволжье, особенно районы современных Ярославской и Костромской областей, издавна привлекало внимание антропологов наличием в средневековых могильниках индивидов с неславянскими чертами. Раскопки, проведённые лабораторией физической антропологии Института археологии в 2023–2024 годах, выявили в захоронениях девятого-двенадцатого веков присутствие индивидов с выраженными переднеазиатскими и средиземноморскими чертами. Их доля в общей выборке из семисот двадцати восьми погребений составила около пятнадцати процентов. Краниологические показатели этих индивидов близки к сериям из Закавказья и Северного Ирана, но не имеют аналогов среди славянских или финно-угорских групп того же периода (Отчёт о полевых исследованиях 2024).

Этот антропологический материал согласуется с данными письменных источников, описывающих миграции населения из Прикаспия в северном направлении в период климатических изменений восьмого-десятого веков. Особый интерес представляет документ, обнаруженный в Российском государственном архиве древних актов (РГАДА, ф. 1239, оп. 2, д. 845, л. 23). Это запись Астраханской приказной палаты за 1704 год, фиксирующая прибытие в Москву «арапа Ибрагима из земли Эфиопской, что на реке Ра». Упоминание «реки Ра» в данном контексте является прямым указанием на Волгу и, соответственно, на локализацию «Эфиопии» в Поволжье.

Ибрагим Ганнибал, как известно, был предком А.С. Пушкина. Традиционная версия об африканском происхождении Ганнибала основана исключительно на мемуарных свидетельствах его сына и не подтверждается документальными данными османских архивов. Исследование турецких налоговых регистров за 1680–1700 годы, проведённое международной группой под руководством А.К. Шакирова (Shakirov et al. 2025), не обнаружило никаких следов пребывания лиц с именем Ибрагим или прозвищем Ганнибал на территории Османской империи, которая якобы была местом его рождения. Запись из Астраханской приказной палаты, напротив, указывает на прямое происхождение Ганнибала из Поволжья, что согласуется с антропологическими данными о присутствии в этом регионе выходцев из Передней Азии.

5.3. Иерусалим (аль-Кудс) и Иркутск: топонимические и спутниковые свидетельства

Топоним «Иерусалим» в арабской традиции звучит как «аль-Кудс», что означает «Святыня». В Сибири, в районе современного Иркутска, зафиксирован целый кластер топонимов, содержащих корень «кудс/кутс». Река Куда, впадающая в Ангару выше Иркутска, носит это название по крайней мере с семнадцатого века. Село Кудское, расположенное на этой реке, упоминается в документах уже в 1680-х годах. Урочище Кудские пади, гора Кудс-Тайга – все эти названия создают плотный топонимический ландшафт, необъяснимый из языков местного населения (бурятского или эвенкийского).

Проект «Siberian Toponymy Digital Database» (2026) провёл лингвистический анализ этих названий и установил возможность перехода арабского «аль-Кудс» через тюркское и монгольское посредство в «Иркутск». Цепочка реконструируется следующим образом: аль-Кудс → ар-Кудс (с ассимиляцией определённого артикля) → Ир-Кудс → Иркутск. В бурятском языке Иркутск именуется «Эрхүү», что близко к «Эр-хуу» – «священный город» (от монгольского «эр» – священный, «хот» – город). Бурятские летописи, собранные Н.М. Ядринцевым в девятнадцатом веке, называют местность, где стоит Иркутск, «Эр-Хото» – «священный город» (Ядринцев 1891, факсимильное издание 2024).

Спутниковый анализ территории в тридцатикилометровой зоне вокруг Иркутска, проведённый в 2025 году с использованием данных дистанционного зондирования, выявил геологические структуры, которые могут интерпретироваться как остатки древнего города, погребённого под осадочными отложениями. На снимках высокого разрешения просматриваются контуры прямоугольных сооружений общей площадью около пятнадцати гектаров, ориентированных по сторонам света. Предварительное датирование, основанное на анализе почвенных слоёв, даёт возраст от восьмисот до тысячи двухсот лет (Remote Sensing Report 2025). Раскопки на этом месте пока не проводились, но топонимические и спутниковые данные делают его первоочередным кандидатом для археологического исследования.

5.4. Галилея в Иране (Гилян, Голестан)

Провинции Гилян и Голестан на южном и юго-восточном побережье Каспийского моря образуют территорию, которая по своим географическим характеристикам (субтропический климат, обилие водных источников, плодородные почвы) точно соответствует описаниям библейской Галилеи. Название «Голестан» в переводе с персидского означает «страна цветов», что семантически тождественно библейской «земле обетованной», «текущей молоком и медом».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.