Александр Соловьев
МеЖду

НАЧАЛО

Май

Сиреневое облако. Ещё облако и ещё.

Северный Кипр. I will go… Кирения. Аббатство у одноимённой деревни Беллапаис.

Не буду останавливаться на описании здешних красот. Во-первых, потому что рассказывать о солнечном Кипре – пусть и Северном – мне, человеку с Севера, неизбежно захочется через «волнистую рожь при луне». А во-вторых, как бы ни был поэтичен рассказчик и как бы не был прекрасен «Шираз», если с первых нот вы не уловили мотив – придётся взять метроном и камертон и начать с урока сольфеджио.

Я помню свой первый такой урок. Я уснул. Хорошо, что это был не урок шахмат – меньше риска травмировать глаз.

Итак, если вы поняли смысл чтения нот с листа – и уловили нотку юмора – настройка проходит успешно. Можно двигать пальцами по грифу скрипки дальше.

Замечу лишь, что, наверное, ещё больше интересного скрыто от нас временем.

В него я и предлагаю вам со мной проникнуть.

Но прежде – две вещи. Точнее, два впечатления. Они не индивидуальны: вы могли увидеть и почувствовать их сами, если бы оказались в этих местах.

Первое – туи.

Четыре туи, посаженные во внутреннем дворике аббатства в середине XX века. Они символизируют монахов и женщин, с которыми тех монахов заметил наместник. Они рядом, но не могут прикоснуться: он к ней, и она к нему.

Второе – рептилии. Кипрские скальные агамы.

Запускаю метроном. Moderato – между Aandante и Allegro. Вы можете включить свою мелодию (в таком темпе я, например, выбираю «An Analog Guy in a Digital World» Martin Roth).

bpm 115. Темп задан.

“Кто ждёт в бездействии наитий, прождёт их до скончанья дней”

Завеса дрогнула. Войдём!

Молния

Молния нашла его, стоявшим у цератонии вплотную к стволу.

Признание уже прозвучало. Зефир подхватил его слова, и уносил их, прочь, скрывая от братьев Нота и Борея.

…

Воспоминанья, тени сна…

Я только странно повторяю

.....

Их было много. Но одною

Чертой соединил их я,

Одной Великой Красотою,

Чье имя: страсть и жизнь моя.

Небо.

Гром! Еще раскат! Анкор!

Тишина…

Мир замер. Агама замерла на мгновенье и посмотрела на дерево. Еще мгновенье. Она скрылась от дождя в укрытие.

Вдох.

И вы уже не видите ее, если отвели взгляд. Она убежала.

Только метроном. Было уже 120 ударов в минуту и вдруг… Пульс. Пульс затухает. Кровь остановилась в жилах.

Цитрусовый сад

Он сошел на сушу с первыми лучами Солнца. Камни еще не нагрелись.

Перед тем как спуститься он смотрел в предрассветное небо, в след исчезающей Венере, стоя у самого борта. Первый луч сверкнул в капле росы. Он прошел еще полупустую площадь и свернул в улочку. Он знал куда он идёт. Он не торопился. Он чувствовал, что успевает.

Цветущий цитрусовый сад. Проходя в глубь сада, он дышит, глубоко и как будто с задержкой. Он хочет напитать этим ароматом всю свою плоть.

Морской, соленый воздух глубоко спрятался в нем.

Соль моря – будто память, страшное напоминание о тех слезах, которые ранили его детские глаза. В его глазах уже не было слёз, но они как будто были исколоты в уголках острыми иглами, ранящими его в сердце.

Он пришёл сюда за спасением.

Он внимателен, но он не замечает, что за ним наблюдают двое таких же, как он когда-то, юных.

Он их не слышит. А вот о чем они говорят:

Когда пришел Адонис?

Ты же знаешь, Эрос. Он приходит весной.

Ты скучный Антерос! Ты же знаешь, что я спрашиваю не для того, чтобы узнать время, когда корабль, на котором он отправился из Александрии, пришвартовался в порту Кирении.

Я знаю тебя, Эрос. Пообещай: ты не коснёшься.

Они не стали спорить дальше. Каждый стал думать о своём.

Но оба они сошлись лишь в том, что были поражены глубиной той печали, которая черной дырой сияла в его таких детских, но таких карих глазах.

Адонис протягивает руку и касается пальцами листьев и нежно, нежнее нежного чуть касается соцветий апельсинового дерева. Он нежен, он внимателен. Он не хочет пыльцу смахнуть одним движеньем. Он юн, но так серьезен.

Он почти прошёл через весь сад. Перед выходом он ненадолго остановился. Глубокий вздох. Пауза.

Агама смотрела на него с ветки. Ветка, нагретая в лучах солнца, указывала ему путь. Выйдя из сада, он взглянул на свои руки. Это не были руки мальчика, юноши. Это руки наемника, изрезанные, обожженные.

©А. Соловьев 2026

Май

Сиреневое облако. Ещё облако и ещё.

Северный Кипр. I will go… Кирения. Аббатство у одноимённой деревни Беллапаис.

Не буду останавливаться на описании здешних красот. Во-первых, потому что рассказывать о солнечном Кипре – пусть и Северном – мне, человеку с Севера, неизбежно захочется через «волнистую рожь при луне». А во-вторых, как бы ни был поэтичен рассказчик и как бы не был прекрасен «Шираз», если с первых нот вы не уловили мотив – придётся взять метроном и камертон и начать с урока сольфеджио.

Я помню свой первый такой урок. Я уснул. Хорошо, что это был не урок шахмат – меньше риска травмировать глаз.

Итак, если вы поняли смысл чтения нот с листа – и уловили нотку юмора – настройка проходит успешно. Можно двигать пальцами по грифу скрипки дальше.

Замечу лишь, что, наверное, ещё больше интересного скрыто от нас временем.

В него я и предлагаю вам со мной проникнуть.

Но прежде – две вещи. Точнее, два впечатления. Они не индивидуальны: вы могли увидеть и почувствовать их сами, если бы оказались в этих местах.

Первое – туи.

Четыре туи, посаженные во внутреннем дворике аббатства в середине XX века. Они символизируют монахов и женщин, с которыми тех монахов заметил наместник. Они рядом, но не могут прикоснуться: он к ней, и она к нему.

Второе – рептилии. Кипрские скальные агамы.

Запускаю метроном. Moderato – между Aandante и Allegro. Вы можете включить свою мелодию (в таком темпе я, например, выбираю «An Analog Guy in a Digital World» Martin Roth).

bpm 115. Темп задан.

“Кто ждёт в бездействии наитий, прождёт их до скончанья дней”

Завеса дрогнула. Войдём!

Молния

Молния нашла его, стоявшим у цератонии вплотную к стволу.

Признание уже прозвучало. Зефир подхватил его слова, и уносил их, прочь, скрывая от братьев Нота и Борея.

“

…

Воспоминанья, тени сна…

Я только странно повторяю

.....

Их было много. Но одною

Чертой соединил их я,

Одной Великой Красотою,

Чье имя: страсть и жизнь моя.”

Небо.

Гром! Еще раскат! Анкор!

Тишина…

Мир замер. Агама замерла на мгновенье и посмотрела на дерево. Еще мгновенье. Она скрылась от дождя в укрытие.

Вдох.

И вы уже не видите ее, если отвели взгляд. Она убежала.

Только метроном. 120 ударов в минуту. Пульс. Пульс затухает. Кровь остановилась в жилах.

Глава

Цитрусовый сад.

Он сошел на сушу с первыми лучами Солнца. Камни еще не нагрелись.

Перед тем как спуститься он смотрел в предрассветное небо, в след исчезающей Венере, стоя у самого борта. Первый луч сверкнул в капле росы. Он прошел еще полупустую площадь и свернул в улочку. Он знал куда он идёт. Он не торопился. Он чувствовал, что успевает.

Цветущий цитрусовый сад. Проходя в глубь сада, он дышит, глубоко и как будто с задержкой. Он хочет напитать этим ароматом всю свою плоть.

Морской, соленый воздух глубоко спрятался в нем.

Соль моря – будто память, страшное напоминание о тех слезах, которые ранили его детские глаза. В его глазах уже не было слёз, но они как будто были исколоты в уголках острыми иглами, ранящими его в сердце.

Он пришёл сюда за спасением.

Он внимателен, но он не замечает, что за ним наблюдают двое таких же, как он когда-то, юных.

Он их не слышит. А вот о чем они говорят:

Когда пришел Адонис?

Ты же знаешь, Эрос. Он приходит весной.

Ты скучный Антерос! Ты же знаешь, что я спрашиваю не для того, чтобы узнать время, когда корабль, на котором он отправился из Александрии, пришвартовался в порту Кирении.

Я знаю тебя, Эрос. Пообещай: ты не коснёшься.

Они не стали спорить дальше. Каждый стал думать о своём.

Но оба они сошлись лишь в том, что были поражены глубиной той печали, которая черной дырой сияла в его таких детских, но таких карих глазах.

Адонис протягивает руку и касается пальцами листьев и нежно, нежнее нежного чуть касается соцветий апельсинового дерева. Он нежен, он внимателен. Он не хочет пыльцу смахнуть одним движеньем. Он юн, но так серьезен.

Он почти прошёл через весь сад. Перед выходом он ненадолго остановился. Глубокий вздох. Пауза.

Агама смотрела на него с ветки. Ветка, нагретая в лучах солнца, указывала ему путь. Выйдя из сада, он взглянул на свои руки. Это уже был не мальчик.

Аббатство

Дорога в аббатство была окутана цветущими деревьями и кустарниками.

Буйное цветение граната сменялось маленькими белыми цветками на ветвях олив. Кустарники олеандра, гибискуса и мирта наполняли улочки своими ароматами.

Он провёл весь день, гуляя по улицам и наслаждаясь цветением.

Он пришёл в аббатство на закате. Солнце только скрылось. Он постоял несколько минут, ожидая Венеру, и, попрощавшись, вошёл в ворота аббатства.

Небо уже было почти таким же тёмным, как рясы монахов, молча передвигавшихся за воротами аббатства.

Он почувствовал этот воздух, который казался ему забытым. Тёплый воздух, как ему казалось, обволакивал его руки, проникал под рукава одежды и ласкал шрамы.

Ароматы роз, которые пролились из бутонов вдоль всех дорожек, испарялись с тёплых камней под ногами. Этот розовый пар касался уголков губ, ласкал переносицу и оседал на волосах.

Монахи не спрашивали, кто он. Он всматривался в их лица, но не мог узнать. Проходя мимо внутреннего дворика, он подумал о странных туях.

Проходя мимо погреба, он увидел знакомого келаря. Тот почти не изменился, как и несколько лет назад: такой же тучный, весь в расчётах, которые вёл не на бумаге, а в голове.

– Хорхе! – обратился он к келарю. – Ты ли это? Всё считаешь?

– Всё ли на месте? – с улыбкой спросил он Хорхе. – Проводишь меня к Малахию?

Они пошли в библиотеку вместе. Разговор в библиотеке по причине толщины стен и крепости засова никто не услышал из тех, кто там не присутствовал. Но трое старых знакомых говорили долго. Им было о чём рассказать друг другу.

Утром ему выдали ключ от той комнаты у северной стены. Камень там был особенно толстый. В углу всё так же тихо стояла вода. Он лёг. Но уснуть не смог. Сквозь крышу проступала влага, которая скапливалась и мерно, как по чётко выверенной, арифметически точной и последовательной команде, неслась сверху под прямым углом и билась о гладь той маленькой лужицы, разлетаясь брызгами на 360 градусов.

Он лежал, слушал, как ветер проходит по щелям, как где-то в глубине коридоров скрипят балки.

Он достал табличку, которую выменял у Малахия ночью. Стал всматриваться, но сон взял своё. Он уснул, как ребёнок на уроке Гвидо Аретинского.

Он засыпал с мыслью почему вавилонские астрономы оставили 12 знаков и в октаве оставили 12 полутонов.

Перед тем как проснуться ему приснилась улыбающаяся девушка. Её улыбка – тихая, как дыхание. А потом – её глаза: зелёные, глубокие, внимательные. Он взглянул в них. Оторопевши замер, а они не спрашивали разрешения, не просили, не приказывали, они просто светились чистотой и жизнью.

Он открывал глаза – и рядом был только холодный камень, табличка лежала рядом, и одиночество связывала их.

Он отправился на рынок.

Войдя на рынок, он увидел ту самую улыбку, которая ему приснилась утром. Она стояла у стены, где солнце первым касалось камня, и поправляла свежий хлеб и кувшины, в которых тут обычно продают оливковое масло. Он поймал себя на мысли, что ждёт её улыбку, как другие ждут благословения.

Он видел, как она поправляет платок, как отбрасывает с лица прядь, как улыбается покупателю, как ставит корзину на бедро, но он никак не мог поймать её взгляд. Её улыбка стала для него светом, который его заворожил. Он только стоял в стороне, будто выбирая товар в лавке напротив, но он не мог подойти к ней ближе и не смел заговорить с ней. Он представлял, как мог бы коснуться её руки – нежнее нежного, кончиками пальцев, как касаются святыни. Как мог бы провести ладонью по её щеке. Как мог бы склониться к её плечу, вдохнуть запах кожи, масла, солнца. Эти мысли приходили сами, без его воли, и он не мог их остановить. Он чувствовал, как в нём шевелится то, что он считал давно умершим.

Он вернулся в аббатство.

Он вышел во двор. Запах мокрой земли был особенно четким, почти резким, как будто кричащим, когда он проходил мимо четырёх туй, посажанных по углам лужайки. Он прошёл не останавливаясь, но опять подумал, странные деревья. Кто-то сидел на ступенях, изучая какие-то записи на глиняных табличках. Глаза медленно скользили по знакам, распознавая и складывая значения в смыслы. В глазах проносились мысли, но в глазах читалось и одиночество.

Только звук его шагов пронзал эту безмятежность. Он развернулся и тихо пошел в обратную сторону, мимо внутреннего дворика, где росли туи. Он замедлил шаг, но не остановился. Туи стояли неподвижно, он двигался и смотрел на них. Ветер не трогал их ветви. Они стояли, как четыре стража, которые видели слишком много. Он не знал их истории, но чувствовал: в этих деревьях есть память, которую лучше не тревожить. Ему казалось, что они обречены смотрят друг на друга.

Он отправился в библиотечную галерею. За столами сидели монахи. Один читал Аристотеля. Медленно, будто пробовал на вкус каждое слово: «Душа есть … форма тела… есть первая … энтелехия организма … обладающего возможностью… жить…». «Человек … стремится к знанию … по природе…». Монахи благодарили его лёгким кивком – без слов, но искренне. Он чувствовал себя нужным.

Он проснулся, как обычно, до рассвета. Было темно, слабый запах холодного камня говорил о том, что ночь ещё не ушла. Он вышел во двор. Он подошел к каменной скамье, провёл ладонью по поверхности и в ту же секунду почувствовал не только прохладу утреннего камня, но и теплый наблюдающий за ним взгляд.

Он поднял голову. Наместник!

Наместник стоял вплотную у стены, которая вдруг решила стать человеком. Он не подходил, не звал, не делал ни одного жеста – просто смотрел. Долго. Внимательно.

Так смотрят не на странника, а на человека, который стоит на пороге чего-то важного.

Он подумал про себя: «наместник видел, как я ухожу на рынок без нужды. Он видел, как я дрожу. Что я скажу ему?».

Наместник вздохнул и начал разговор.

– Адонис, ты здесь третий день, – сказал наместник. – Я наблюдал за тобой.

Он говорил спокойно, без упрёка, без подозрения – как человек, который делает вывод, а не выносит приговор.

– Ты не ищешь покоя, – продолжил он. – Ты ищешь путь. И путь этот не здесь.

Он сел рядом.

– Я видел, как ты ходишь по двору. Как смотришь на туи. Как ночью не спишь. Как слушаешь Аристотеля.

Он повернулся к нему.

– Ты не пришёл сюда остаться. Ты пришёл сюда… чтобы тебя увидели.

Адонис молчал.

Наместник кивнул, будто это молчание было самым честным ответом.

– Пойдём, – сказал он. – Нам нужно поговорить.

ПОРУЧЕНИЕ

Комната, куда он вошёл вслед за наместником, была простой: каменные стены, низкий стол, лампа из красной глины, запах старого дерева. Окно выходило на внутренний двор, и через него было видно те туи – неподвижные молчаливые памятники.

Наместник закрыл дверь и некоторое время молчал. Он стоял спиной к Адонису, будто собирая слова, которые нельзя произносить поспешно. Потом повернулся.

– Ты здесь не один день, – сказал он. – И всё это время я наблюдал за тобой.

Он говорил без упрёка, так как будто смотрит глубже, чем видят глаза.

– Ты не похож на тех, кто приходит сюда за покоем. Ты ходишь, как человек, который ищет выход, а не убежище. Ты любишь читать. Ты не спишь по ночам не потому, что тебе холодно. Ты смотришь на туи, но не знаешь их истории. – Ты изменился, – произнёс он тихо. – Ты стал… беспокойным. И я вижу, что ты страдаешь.

Он прошёлся по комнате, остановился у окна.

– Я расскажу тебе одну историю. Ты видел туи во дворе. По разным углам. Они стоят там уже три года. Их посадили над монахами, которые нарушили обет. Их закопали стоя, так, чтобы они видели друг друга, но не могли дотянуться. Ни рукой. Ни словом. Ни дыханием.

Он говорил спокойно, но в его голосе была тяжесть камня.

– Они были не злыми. Они были слабыми. И слабость убила их. Не женщины. Не страсть. Слабость.

Он повернулся.

– Ты молод. И сердце твоё живое. Это хорошо. Но живое сердце – опаснее мёртвого. Оно может вести к свету. А может – в яму, как тех под туями.

Он подошёл ближе, посмотрел прямо в глаза.

Сделал шаг еще ближе. – Скажи… её имя Роза? Адонис поднял глаза. Вопрос был неожиданным, но ударил точно. – Нет, – ответил он. – Не Роза. Мне кажется она воскрешение к жизни.

Наместник кивнул, будто именно этого и ждал.

– Хорошо.

Он сел и на мгновенье закрыл глаза.

Через мгновенье наместник открыл глаза, посмотрел на Адониса и сказал:

– «Господь не даст голодать душе праведника…».

Через мгновенье наместник добавил, таже тихо.

– «Праведник вовек не поколеблется…». Запомни это.

Значит, ты ещё различаешь женщину и образ. Имя и искушение. Память и желание. Это важно. Очень важно.

– Я вижу, что ты на грани. И потому… я хочу отправить тебя в путь. Подальше отсюда. В Александрию.

Он вздрогнул.

– В Александрию? – прошептал он.

– Да. Там есть дело. Важное. Нужно оценить один свиток. Говорят, он может принадлежать Гипатии Александрийской. Ты умеешь читать древние тексты. Ты умеешь мыслить. Ты умеешь быть честным. И тебе нужно уйти отсюда. Пока не поздно.

Он молчал. Внутри всё смешалось – боль, страх, облегчение, стыд.

«Он спасает меня. Он выгоняет меня. Он знает, что я не выдержу. Он знает, что я уже почти ушёл. Он знает, что я смотрю на неё так, как нельзя. Он знает, что я живой…».

Наместник наклонился вперёд.

– Я не спрашиваю, что с тобой происходит. Я не хочу знать. Но я вижу, что ты не справляешься. И потому я даю тебе путь. Не наказание – путь. Уезжай. Найди себя. Найди тишину. Найди, если сможешь.

Он встал.

– Я отправляю тебя в путь. Не потому, что ты согрешил. А потому, что, если останешься – можешь сломаться. А если уйдёшь – можешь стать тем, кем должен стать.

Он подошёл к двери, открыл её.

– Иди. Порог пройден. Теперь начинается путь.

Он хотел сказать: «Я не могу уехать. Она там. Она здесь. Я не могу оставить её. Я не могу оставить то, что чувствую». Но вместо этого сказал:

– Когда мне отправляться?

– Как соберешься. Сходи на рынок, что тебе на достает возьми и отправляйся, – ответил наместник.

– Иди. Собери вещи. И… береги душу.

Он шёл и думал. Завтра. Завтра я уеду. Завтра я оставлю её. Завтра я оставлю этот рынок, эти гранаты, эти оливы, её улыбку… Господи, как я выдержу?

Он остановился у стены, закрыл глаза и прошептал: если бы она знала… если бы она хоть раз посмотрела на меня так, как я смотрю на неё… я бы остался. Я бы всё бросил. Я бы стал другим. Но она не моя. И в эту ночь он не взял кнут и бил себя по спине, надеясь выбить из себя этот огонь.

Но каждый удар только напоминал ему о том, что он живой. Что плоть – не враг, а часть его. Что он не камень, не тень, не роль – а человек.

Перед отъездом

Он не спал всю ночь. Сидел на своей узкой скамье, слушал ветер и повторял про себя: «Завтра. Завтра я уеду. Завтра я оставлю её. Завтра я перестану мучиться». Но сердце отвечало: ты не уйдёшь, пока не увидишь её еще раз.

Еще не рассвело, он вышел из ворот монастыря. Прошел к рынку и увидел её сразу – как будто свет падал только на неё одну. Она поставила корзину на камень. Подошла к соседней лавке, и они о чем-то перекинулись парой тройкой фраз. Отходя, она сказала, да он нормально, я о нем забочусь и поправила волосы.

В этот момент она подняла глаза. Их взгляды встретились.

Он почувствовал, как внутри всё дрогнуло – будто кто-то коснулся натянутой струны. Волна в его груди приливом теплых эмоций объяло сердце, свет проник в него, мелодия заиграла в его голове.

Он замер, но смог взять себя в руки, все-таки он был опытным и сильным.

Она улыбнулась ему. Просто, по-человечески.

Но для него эта улыбка была светом, который он боготворил.

«Ты сегодня рано», —сказала она. «Торговец из лавки напротив будет чуть позже», —сказала она. Он мне рассказывал о тебе, а я рассказала тебе о нем, и она улыбнулась.

Он смотрел на её руки – тёплые, живые, пахнущие маслом и гранатовой кожурой.

И вдруг понял, что, если уйдёт, не коснувшись её, – будет жалеть всю жизнь.

«Это не грех, – сказал он себе. – Это прощание. Это благодарность. Это… всё, что у меня есть».

Он протянул руку, взял её ладонь – осторожно, будто держал что-то хрупкое.

Она не отдёрнула руку. Она просто смотрела на него – спокойно, с лёгкой печалью.

Он наклонился и поцеловал её руку.

Его губы коснулись кожи – тёплой и такой живой.

И в этот миг он понял, что будет помнить это прикосновение до конца своих дней.

Он спросил можно мне все масло, которое у вас есть сегодня с собой для продажи?

– Ты опять уезжаешь, – спросила она.

– Да.

Она смотрела на него долго, будто пытаясь запомнить каждую черту.

– Тогда я скажу тебе то, что в моем сердце, – её голос стал мягким, почти шёпотом. —

«Заклинаю вас… не будите и не тревожьте любви, доколе ей не угодно»

Она закрыла глаза.

—«Левая рука твоя у меня под головою, а правая обнимает меня…» .

Он почувствовал, как эти слова входят в него глубже, чем любое наставление наместника.

И вдруг понял: если он сейчас промолчит – он потеряет не её, а себя.

Он поднял её руку к своей груди, туда, где билось сердце, и сказал – тихо, но так, что воздух вокруг поплыл видимой волной:

– «Положи меня, как печать, на сердце твоё, как перстень на руку твою…

ибо крепка, как смерть, любовь; жестока, как преисподняя, ревность её; стрелы её – стрелы огненные, она – пламень весьма сильный. Многие воды не могут потушить любви, и реки не зальют её…».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.