Илья Тё
Корейский коридор

Пуля 1. Будни мегаполиса

Работорговец тащил Мэри из Инчхона уже двое суток. Разумеется, она шла сама, пошатываясь от усталости, однако нормальным переходом между станциями назвать это было нельзя. Во время ночёвок Бугай бил её ногами, поминая недобрым словом синюю отвёртку, связывал верёвкой руки и ноги, чтобы не сбежала, потом падал спать.

Натянув собачий ошейник, Мэри иногда удавалось доползти до грязных ручьёв, в изобилии протекавших в это сопливое время года вдоль обочины шоссе. Тогда ей в глаза бросалось собственное отражение. В свой новый, недавно начавшийся двадцать четвёртый год девушка выглядела отвратительно. Высокая блондинка, которая совсем недавно сводила с ума богатых сеульцев одним взмахом длинных ресниц, теперь походила на кадр из фильма ужасов. Пасмурное дождливое небо, раскинувшееся над головой серым покрывалом, служило лишь фоном для печальной картины. В центре ужасного отражения оставалось её лицо. Точёные черты и высокий открытый лоб мисс Марии Тешиной были покрыты царапинами и грязью, которые маскировали, но вовсе не скрывали следы жестоких ударов. Гордый взгляд девушки, несмотря на катастрофу, возможно, был бы как прежде прекрасен, однако жуткий кровоподтёк, оставленный на лице подошвой ботинка, полностью скрывал левый глаз.

Мисс Мэри знала – её ведут на убой.

Мегаполис Сеула, в котором не было еды, но оставалось много голодных мужчин, страдал переизбытком рабынь. Именно молодых и красивых рабынь, потому что всех остальных – пожилых, толстых или дурнушек – давно накормили спермой и порезали на бекон.

Бугай гнал Мэри в Сеул с единственной целью – продать в живодёрню, что в последнее время становилось всё более прибыльным делом. В окрестностях Мегаполиса не осталось живой дичи, а есть хотелось каждому юнговскому стрелку и каждому «гангстеру» из диких городских гангов. Тащить труп на себе было тяжело, поэтому проклятый работорговец, в соответствии с личными представлениями о практичности, заставил будущую жертву шлёпать босыми ногами по холодному осеннему асфальту, изредка пиная сапогом в зад. Зад у мисс Мэри, как ни крути, оставался шикарным. Он и раньше был как орешек, но теперь, учитывая последние жуткие голодные дни, мог вызвать зависть у любой топ-модели, страдающей анорексией. Вот только сил на подиумную походку, увы, не осталось.

Девушка ковыляла, спотыкаясь на каждом шагу, падала и вновь поднималась. Толчки и затрещины владельца-насильника заставляли истощённое тело механически двигаться вперёд. Когда она падала, Бугай, злобно ругаясь, тащил её за волосы, как скотину за хвост, безжалостно волоча по земле.

В принципе, мисс Мэри его понимала – иногда она даже улыбалась по этому поводу. Когда Бугай тащил её по асфальту, девушка могла позволить себе немного расслабиться и забыть о боли в каждой клеточке тела. В такие прекрасные моменты, когда хозяин не видел изуродованного лица своей пленницы, она презрительно скалилась, сдерживая нервный, шизофренический смех. Потому что Бугай волей-неволей чесал свой отсутствующий глаз, подносил руку к лицу, но тут же отдёргивал её, словно в испуге. Под грязной повязкой, закрывающей половину лица, зиял тёмный провал глазницы. Пустой глазницы!

Это была отметина от их встречи. И единственная радость, которая, возможно, могла согреть душу Мэри до удара молотком мясника.

От немедленной смерти девушку в данный момент спасала только жадность хозяина. Он мог убить её ещё сутки назад, но желание заработать заставляло Бугая на время забыть о глазе, в который Мэри воткнула злополучную синюю отвёртку. Сам Бугай человеческого мяса не ел – опять же, из рациональных соображений. Риса в хранилищах министерства республиканской гражданской обороны оставалось более чем достаточно, а вот с мясом была беда. За тридцать лет, прошедших с момента катастрофы, свинки с коровками неожиданно передохли, ведь их, сволочей, никто тридцать лет не кормил. Юнговцы, во всяком случае, меняли живых людей на рис и ржаную муку по весу в соотношении два к одному – две меры зерна на одну меру плоти. Это означало, что человечина по весу стоила дороже, чем рис, и мистер Бугай, естественно, пытался экономить.

Ублюдка действительно ждала выгодная сделка – мисс Мэри казалась подходящей жертвой. Тонкая, худая, но очень высокая. Она всегда выделялась ростом даже среди своих диких северных соплеменников в далёкой «Моске». На востоке же, особенно в низкорослом маньчжурском Китае или среди Пукханов, ей просто не было равных. Бугаю доводилось бывать на севере, так что грацию и стать нового имущества по сравнению с другими захваченными девушками, он мог оценить.

Рост мисс Мэри составлял почти метр девяносто, без пары сантиметров. И на Бугая она могла бы смотреть свысока, кабы он не бил её при каждом прямом взгляде и подъёме головы. Волосы девушка носила светло-золотистые, почти платиновые. В начале путешествия из Инчхона эти волосы были собраны в хвост – именно так она очнулась на причале. Сейчас хвост растрепался, и значительная часть роскошной шевелюры закрывала половину лица, при каждом шаге попадая в глаза и полуоткрытый от усталости рот. Глаза у мисс Мэри были огромные, ясные, серо-голубые и очень светлые. По крайней мере, один глаз, которым можно было видеть, несмотря на жуткий распухший синяк. Губы девушки казались очень аккуратными и тонкими, правда, они были разбиты недавним любящим ударом ботинка. Нижнюю челюсть покрывала запёкшаяся кровь.

Сопровождающий девушки выглядел не менее колоритно. Ниже пленницы, ярко выраженной восточной внешности, с выступающими скулами и плоским носом, он был похож – если приделать ему усы и меховую шапку с лисьим хвостом – на монгольского нукера семисотлетней давности. Только без лошадки —если не считать таковой мисс Мэри. Вместо халата кочевника на работорговце красовалась грязная синяя майка навыпуск с надписью «Tiger Beer», голубые джинсы неизвестного происхождения, довольно крепкая кожаная куртка, судя по всему, видавшая виды – ибо была покрыта загадочными размытыми пятнами и царапинами, – а также ярко-красная кепка со словами «Ferrari club». Для мелкого сеульского насильника, усмехнулась мисс Мэри, эти словосочетания звучали несколько… глуповато. А вот пятна на куртке, как нехитро заключила пленница, наверняка были кровью или семенем, то есть двумя типами субстанций, которыми добродушный малый Бугай чаще всего делился с окружающим миром. По крайней мере, судя по обращению с Мэри.

Вооружён Бугай был также по-свойски, на местный, весьма специфичный манер. Бредовые людоеды, выжившие на улицах современного, но безоружного мегаполиса, по мнению мисс Мэри Тешиной, должны были вооружаться именно так. У Бугая была бита, утыканная гвоздями (самодельная, чёрт возьми, и, наверняка, предмет его гордости); завидный кухонный нож из нержавейки – огромный и заточенный до состояния бритвы; а также некая штуковина, похожая на самурайский меч или его декоративную копию, которую до Анабиоза можно было купить в любом местном супермаркете.

Завершающими и весьма красноречивыми элементами в гардеробе мистера Бугая были синтетическая бечёвка и собачий ошейник. Один конец бечёвки был привязан к ремню на джинсах изувера, а второй – как ни банально – к тонкой шее мисс Мэри, где он был обмотан вокруг упомянутого собачьего ошейника. До того безобразия, которое случилось с человечеством тридцать лет назад, их пара наверняка вызвала бы интерес у полиции или сотрудников психиатрической больницы. Однако в данный момент посторонние люди, изредка появлявшиеся на другом конце улицы, не обращали на пару никакого внимания. Надо полагать, догадалась пленница, шествие вооружённого мужика с привязанной к нему полуголой девицей стало обыденным донельзя.

***

Мисс Мэри шлёпала по асфальту именно «полуголой». На момент встречи с Бугаем она была одета довольно прилично, по крайней мере, по меркам прежнего мира. Когда девушка очнулась, на ней были узкие джинсы, рубашка, свитер, шарф, сапоги и лёгкая замшевая куртка. Все вещи казались новыми, что по определению было невозможно. У остальных выживших одежда истлела или испортилась, а у Мэри осталась целой. Иногда девушка задумывалась об этом удивительном феномене, но с каждым днём всё реже и реже. Энергичный член мистера Бугая, как несложно догадаться, будоражил её чувства гораздо сильнее, чем философские размышления.

В каком-то смысле девушка поплатилась как раз за новизну своих вещей. При встрече Бугай заметил на ней настоящее сокровище – одежду, не тронутую временем. Сокровище быстро сняли, скрутили в узел и тоже приготовили к продаже. Взамен его величество Хозяин подарил обнажённой пленнице свою старую байковую рубаху, которую обычно надевают поверх майки. В этом вонючем тряпье, слишком широком и коротком для узкоплечей и длинноногой мисс Мэри, невольница тащилась за Бугаём уже километров сорок.

За всё время этого жуткого путешествия больше всего девушку поразил асфальт. Замечательная скоростная трасса, предмет зависти русских туристов – даже таких специфических туристов, как сама Мэри Тешина, – оказалась покрыта мелкими пучками травы. Идеально гладкую серую поверхность местами пронзал даже пожухлый кривой кустарник.

Картина выглядела ошеломляюще фантастично. Мэри плохо помнила прошлое, поэтому вид автобана, заросшего растениями, поразил её. Если сквозь двадцатисантиметровый асфальт успела прорасти трава, значит, в памяти Тешиной зиял огромный провал – размером в годы и даже десятилетия. С момента потери сознания прошёл настоящий срок.

Спокойно прикинуть величину этого срока, было невозможно, потому что с момента пробуждения события понеслись вскачь. Девушка очнулась в Инчхоне двое суток назад, на одной из пристаней. Кажется, вокруг бушевал пожар. Пробравшись сквозь обгоревший остов неизвестной конструкции, обломки которой были разбросаны на сотни метров, мисс Мэри выбралась на гранитную мостовую. Мостовая выглядела знакомо – совсем недавно она служила милым местным обывателям для семейных прогулок.

Один из милых местных обывателей здесь её и встретил. Это был Бугай. Все прочие, очевидно, скончались.

Бродя по мёртвому пригороду, Бугай надеялся найти что-нибудь полезное для обмена. Одежда на мисс Мэри была свежей, не тронутой временем и огнём, так что Бугаю удивительно повезло в плане обогащения. Тем не менее первыми элементами мозаики, из которых медленно, словно из болотной жижи, выплывало уродливое лицо окружающей действительности, стали не особенности местной, с позволения сказать, экономической системы, а нечто иное, совершенно не связанное с деньгами.

Этим элементом стало насилие.

Насилие было страшным, но примитивным. Грубым, но открытым, прямолинейным и откровенным до безобразия. Бугай был опытным ловцом мяса, поэтому не стал заговаривать жертве зубы или пугать. Увидев девушку, охотник за человечиной просто бросился к ней бегом, протаранил телом, свалил на землю и начал бить кулаком в лицо.

После жестокого избиения, отключившего сознание на несколько страшных минут, мисс Мэри почувствовала острую боль в паху, а затем влагу, стекающую по бедру. После изнасилования её снова избили – на этот раз, как она догадалась позже, для того, чтобы легче было снять с неё драгоценную одежду. На абсолютно голое тело надели байковую рубаху и стянули запястья узлом. Шею украсили собачий ошейник и петля из синтетического жгута.

Затем началась мучительная Дорога. Сорок километров пешком от изуродованного, пустого Инчхона до голодающего, но ещё живого Сеульского мегаполиса. Мэри ковыляла по автобану, оглядываясь по сторонам. С Бугаем они не разговаривали. Она  видела всё сама.

***

Сеул уже не был тем очаровательным городом, в который мисс Мэри приехала много лет назад вдохновлённой студенткой. Зеленовато-серые, чёрные, карие полутона и оттенки пропитали некогда великолепный Мегаполис от дорожных ям до вершин разрушенных небоскрёбов. Чахлый кустарник, еле живая трава, с невероятным трудом пробившаяся сквозь бетон, уродливые деревья, которые не спилили на дрова лишь по ничёмности и безлюдью, плесень, мох, лужи, земля, принесённая порывистым ветром, сырой глинозём – вот что отныне придавало цвет великому городу. Точнее, трупу великого города, медленно разъедаемому, словно червями, временем и людьми – двумя самыми безжалостными падальщиками в мире. Уродливая природа разворачивалась перед мисс Мэри на фоне безжизненных зданий из стекла и бетона.

Стиль был урбанистический.

Мёртвый.

По кварталам, в которых совсем недавно – относительно глубины собственной памяти – проживали одиннадцать миллионов мужчин и женщин, словно прокатилась ковровая бомбардировка. Однако единственными боеприпасами, падавшими на беззащитные улицы, были секунды, сложенные в года. Всё рухнуло в пропасть: привычные социальные связи, экономика, валюта, коммуникации, разумеется, закон и порядок. Остались лишь осколки цивилизации, стремительно распадающиеся на ещё более мелкие части, готовые в конце концов превратиться в мелкий песок. Многие небоскрёбы, от которых захватывало дух, перестали существовать. Их мрачные остовы, больше похожие на готические иллюстрации к картинам безумного художника, чем на руины отелей и бизнес-центров, внушали мисс Мэри почти мистический ужас. Когда она поднимала голову, чтобы увидеть вершину любого из разрушенных гигантов, в её душу, шевеля скользким хвостиком, заползало нечто холодное и липкое, что нельзя было назвать просто страхом. Душа пасовала вовсе не перед смертью и разрушением, а перед чем-то более тяжким и неподъёмным.

Перед кончиной мира.

Перед концом Истории.

Перед гибелью человеческой расы.

Это был ужас, и его невозможно было описать.

Выпавшие стёкла. Выбитые рамы. Пустые глазницы эпохи, канувшей в Лету. Всё это с укором смотрело на неё из мрачных руин. Городские стоки занесло мусором, канализация сгнила или засорилась. По многим улицам Мегаполиса текли ручьи, которые иногда трудно было не назвать реками. В парках и на площадях дремали болота. Пруды превратились в озёра, покрытые отвратительным зелёным ковром. Грязные оборванцы, больше похожие на узников концлагерей, только что выпущенных на свободу, жадно пили воду из луж, как дикие звери. Среди этого поистине готического великолепия её вёл на убой Бугай.

Бугай…

Почему она назвала его именно так? Вероятно, из-за широких плеч и коренастого тела, которое держалось на крепких коротких ногах. Когда он шёл впереди и мисс Мэри видела его спину, Бугай казался ей этаким Квазимодо, мощным, но низкорослым. Впрочем, Бугай редко шёл впереди. Обычно он топал за спиной девушки, что гарантировало ему, во-первых, отличный вид на её великолепную задницу, а во-вторых, возможность пинать и подгонять свою жертву, ускоряя её и без того измученные движения. Рабовладелец совершенно открыто упивался властью над беззащитной пленницей, делая её существование невыносимым не только по необходимости, но и получая от этого огромное удовольствие.

Вот так, вдвоём с ловцом человеков, они шли по трассе в полном одиночестве, лишь изредка встречая сгорбленные человеческие фигуры, которые появлялись вдалеке, но тут же скрывались в мрачных, обшарпанных развалинах. Их путь петлял среди руин, среди остовов мёртвых многоквартирных домов, по автобану, заросшему кустарником и травой…

Пуля 2. Размышления патриотов

Пусан.

Закрытый клуб «Патриот».

27 июля 2016 года.

24 часа до Анабиоза

Общий свет в помещении медленно погас, но вместо него вспыхнули яркие боковые софиты. На сцене возник круг света, разгоняющий полумрак. Проплыв по залу, круг света остановился в центре тяжёлого занавеса, рухнул к полу и мгновенно растаял. Зал замер в предвкушении зрелища. Слух о новой огненной стриптизерше расползался по Белому кварталу как ветер. А значит – танцевать новая кукла умела.

Ждать пришлось не долго. Раздвинув тканевый полог, возле шеста, в луче света как вспышка молнии возникла девушка с блистающими, словно звезды, глазами. Высокая и гладкая, белая, будто полированный алебастр, гибкая, тонкая, уверенная в себе. Она сама словно лучилась светом, одаряя зал вибрирующей энергией, вырывающейся в воздух с каждым движением упругого тела.

Мисс Мэри танцевала в блестящем алом корсете, клетчатом кепи на голове и юбке-поясе, открывающем длинные ноги так, что они казались просто бесконечными. Туфли на безумно высоком каблуке добавляли к немалому росту ещё двадцать сантиметров. Золотоволосая богиня с феноменальной фигурой и распущенными, пылающими, словно пожар волосами, кружилась и танцевала, сводя с ума и намертво приковывая взгляды. Зал кричал и бешено аплодировал. Что именно – было не важно. Главное, они завелись. Стаканы с бурбоном опрокидывались в глотки залпом. Дорогие сигары тлели, а челюсти отвисали. Мужчины не видели ничего вокруг, кроме танцующей на сцене нимфы. Немногочисленные женщины, которые всё же присутствовали в закрытом клубе, с досадой и завистью отводили от неё взгляд. Эффектно, под бешенный ритм костедробительного металла, мисс Мэри срывала с себя одежду.

Во всем зале к спиртному не притронулись, пожалуй, только два человека: капитан Том Сойер, названный родителями то ли из любви к большой литературе, то ли в качестве извращённого издевательства над сыном, и подполковник Джо Юнг. Капитан был всего на пять лет моложе своего непосредственного начальника, но значительно беззаботней. В кои-то веки ему удалось уговорить старшего коллегу пропустить по стакану после службы и показать ту самую жгучую красотку, о которой на Базе уже трещали все офицеры. Подбодрить старого друга, которому давно не светило повышение, определённо стоило. Уже несколько лет старина Джо ходил в полушаге от нового звания, но всякий раз его отодвигали, пропуская вперёд более удачливых сукиных детей. Золотой дубовый лист на рукаве, чёрт возьми, никак не становился серебряным!

– Признаю, Томми, штучка не просто хороша – она потрясающе хороша, – медленно, с расстановкой, словно взвешивая каждое слово, заявил «золотолистый» подполковник. Его взгляд, несмотря на обстановку и атмосферу зрелища, оставался неожиданно хмурым и пронзительным. – Если организуешь нам встречу, с меня двести баксов, как и договаривались.

Подполковник рано начал седеть – ещё в расцвете сил, когда другие замечали только первые серебристые нити, его волосы уже побелели. Однако суровое лицо мужчины оставалось гладким, без единой морщинки, а мускулистое тело пребывало в отличной спортивной форме. Единственное, с чем он не мог справиться, – с серебристой россыпью в шевелюре. Выходов было всего два: краситься или брить череп под ноль. Красить голову подполковник полагал делом мезким, «бабским», а бриться наголо – уделом младших чинов. В итоге его крупную башку украшала строгая квадратная площадка – что придавало подполковнику вид бодрого, молодцеватого офицера. Однако каждый волосок в этой причёске был неотвратимо седым – что не скрывало ни возраста, ни забот.

– Хороша? Это ещё мягко сказано! – Отозвался сидящий за тем же столиком капитан, и его голос зазвенел весело, как монета. Он небрежно махнул рукой половому. Тот, словно по команде, резво подбежал, принял заказ и устремился к барной стойке, выполнять боевое задание. – Джо, тут любопытно другое! – продолжил тем временем капитан. – Эта очаровательная малышка питает нешуточную, я бы сказал трепетную симпатию к американским военнослужащим.

– Ко всем? – не скрывая мрачного настроения, глухо спросил подполковник, не отрывая взгляда от сцены, где Мэри яростно рвала на себе завязки корсета.

– Чёрт возьми, Джо, ну конечно же, нет! Только к таким брутальным красавцам, как я! – Капитан хрипло рассмеялся, но тут же добавил с лёгкой издёвкой, хлопая товарища рукой по спине: – Хотя… ты тоже сойдёшь, старина, если сбросишь пару десятков лет. – Он хмыкнул, как от удачной шутки. – Дружище, тут ведь дело в подходе! А ты,блин, вечно хмурый как туча, любую бабу напугаешь. Улыбнись хоть раз, а то так и вернёшься в Штаты, не поимев никого в этой «Стране узких щёлок».

Подполковник оценил шутку, растянув губы в некотором подобии улыбки. Сам он всё это время больше смотрел на сцену. Мэри уже обнажила свой упругий, безупречный животик и ритмично двигалась, выбираясь из узкого корсета, словно змея из старой кожи. Наконец, миру явился шикарный лиф, украшенный роскошным воздушным кружевом, – смертельное разочарование для тех, кто ожидал под корсетом только саму мисс Мэри.

– О нет! Сними его быстрее! – нетерпеливо заорал кто-то в зале.

– Давай, детка! Ну давай же! – подхватил кто-то другой.

Мэри кокетливо улыбнулась, игриво погрозив нежным пальчиком. Затем послала в толпу воздушный поцелуй и вихрем, под жёсткий рок, закружилась вокруг шеста.

Когда после очередного головокружительного оборота лифчик, наконец, полетел к столикам, мисс Мэри вдруг рухнула на колени.

Одной рукой, белой и тонкой, как фарфоровый прутик, она прикрыла только что обнажённую грудь, а другой – с внезапной яростью, достойной дикой валькирии, сорвала с головы кепи и швырнула его на холодный пол. Длинные тяжёлые волосы рассыпались водопадом и окутали её сладкий стан, закрыв точёное тело, словно занавес представления.

Под финальные аккорды звукового сопровождения зал испустил гулкий, титанический стон, полный смеси отчаяния с восхищением. Подполковник Джо Юнг цокнул языком, сам не понимая – то ли с восторга, то ли с досады.

В этот момент к ним подбежал половой и с громким стуком водрузил на столешницу здоровую бутылку текилы. Рядом с мексиканской отравой приземлилась тарелка с дольками лайма и морской солью. Джо даже не взглянул на неё – схватил два здоровых куска сразу и, не макая в соль, запихал себе в рот. С каменной мордой проглотил.

– Определённо, меня к ней тянет, – многозначительно, но с мятежным задором в голосе заявил Том Сойер, не сводя глаз с шефа, который, как истинный брутал со стальными яйцами невозмутимо крошил челюстями лайм. – А насчёт двухсот баксов всё просто. Я подумываю пригласить эту красотку к нам на базу на выходные. Придётся выписать пропуск, уладить дело с дежурной частью. Тебе ведь это раз плюнуть, верно, Джо? Организуешь доставку?

Подполковник оценил и вторую шутку, хотя глазом не повёл. Превышение офицерами должностных полномочий ради доставки на Базу как проституток, так и «честных» бескорыстных шмар – дело известное, почти обыденное. Но вот только он, Джо Юнг, никогда так не шалил. Дома, в Бостоне, его ждала жена, верная и строгая. И двое детей, желанных и любимых. Однако… хм, страна узких щёлок. Чем он хуже остальных?

Неопределённо пожав спортивными плечами, подполковник, не глядя, расплескал янтарную текилу по толстым стеклянным шотам и по-прежнему хмуро, с нотой сомнения, обронил:

– А повод? Она ведь не шлюха, а танцовщица.

– Думаешь, есть разница? – лениво отозвался капитан, закинув ногу на ногу и расслабленно откинувшись на спинку стула.

– А ты думаешь, нет? – парировал подполковник, не повышая тона, но с некоторым вызовом. Он не любил, когда без повода обижают леди.

– Она русская, если ты заметил, – многозначительно добавил капитан, как будто этим всё было сказано.

– С чего бы? – коротко бросил Джо, не меняя выражения лица.

– Белая, – уверенно констатировал капитан.

– Австралийки тоже белые, – заметил подполковник сухо.

– Да ладно тебе, не гони, – фыркнул в ответ Том Сойер. – Если ты видишь в Сеуле белую танцовщицу, официантку или проститутку, то она на девяносто девять процентов русская, из Владивостока или Иркутска. В крайнем случае – украинка. На оставшийся один процент.

– Значит, без повода прилетит?

– Ну… я могу соврать, что у меня днюха, – неожиданно нашёлся капитан. – А что? Бывают же у отмороженных янки дни рождения, как у приличных корейских толстосумов. Хотя бы пару раз в году!

Третья шутка не вызвала у Юнга даже намёка на улыбку. Юмор Сойера, надо признаться, скорее раздражал его, чем забавлял. «Бэнни Хилл, сука, доморощенный», – с отвращением подумал он.

– Ладно… доставку организую, – прикинув варианты, всё же согласился подполковник. Аккуратно насыпал на тыльную сторону ладони горку соли, с деланной небрежностью слизнул её и одним резким движением выплеснул в горло стопку мексиканской заразы. Затем, как положено, закусил долькой лайма – кислой, сочной, омерзительной.

– Тогда выпьем за старый добрый трах, старина Джо! Буду искренне рад за тебя, приятель! – кивнул капитан, не дожидаясь приглашения, и тоже одним махом опрокинул шотик. – С тебя двести баксов.

– За качественный трах, – хмыкнул подполковник, кивнув в ответ. – А двести баксов – говно вопрос.

Если уж на то пошло, Джо Юнг хранил верность жене вовсе не из пуританских побуждений. Просто местные проститутки ему претили. А вот секс с танцовщицей – тем более с белой танцовщицей – выглядел делом куда более достойным, чем подергушки на местных микроскопических давалках.

– Кстати, – заявил Том своим любимым назидательным тоном, – если хочешь подкатывать к здешним отзывчивым дамам, тебе нужно выучить язык, брат. Хотя бы его основы.

– С чего это вдруг? – буркнул подполковник, недобро посмотрев на собеседника. – Пусть учат английский, зачем мне их дикарский язык зубарить? Киплинг писал: бремя белого человека …

– Ах, да брось! – перебил его Сойер, махнув рукой, как будто отгонял муху. – Зачем нам Киплинг? Он же, сука, текилу не пил, ты в курсе? А корейский язык на самом деле не такой уж и сложный. Вот прикинь – знаешь, как по-корейски будет «жираф», например?

– Ну и как?

– Жирафа! – радостно возвестил Томми, словно только что выиграл джекпот. – А знаешь, как будет «банан»?

– Ну, не знаю.

– Банана! – весело выпалил Томми, ещё азартнее. – А знаешь, как будет «бандана»?

– Чё, «бандана»?

– Бог мой, он заговорил!!!

Подполковник Джо недоверчиво покачал головой – не только из-за сарказма приятеля, но из-за того, что снова попался на удочку его идиотских «шуток-юмора».

– Какая-то глупость, – сухо прокомментировал он, бросив на собеседника полный сомнения взгляд. – Это всего лишь пара не самых удачных аналогий.

– Да местный язык уже сидит у тебя в подсознании, чувак! – воодушевлённо возразил Том Сойер, крепко обнимая и тряся подполковника за плечи, словно пытаясь вытрясти из него упрямство. – Корейцы, они ведь немного как дети. Впитывают всё как губка. На местный язык наложилось множество слов, в основном русских и американских. Ну, во время холодной войны. И вообще оба государства полуострова – и северное, и южное – очень на нас очень похожи. На русских и американцев, я имею ввиду. Северяне – типичные русские эпохи Сталина, а южане – вылитые янки.

На севере – военный коммунизм, лагеря, гигантская армия, вооружённая дешёвыми пукалками, тяжелая промышленность и прочие прелести вооружённого лагеря, так сказать, страны-крепости. На юге наоборот – царство кока-колы, фаст-фуда и потребительского безумия, где главная мечта каждого уважающего себя «сапиенса» – модная тачка «Вольво» и престижная работа, чтобы костюмчик носить.

Корейцы двух государств отличаются друг от друга больше, нежели русские отличаются от нас, американцев! Вот прикинь: северяне жрут водку и сало как потерпевшие, будто перенеслись к себе прямиком из русской или украинской деревни 1930-х. Русская водка у них даже вошла в традиционные похоронные обряды – теперь они потчуют мёртвых предков на могилах не фруктовым вином, как в средневековье, а именно русской водкой, прикинь?.. А южане? Глушат дорогой ирландский вискарь и модное крафтовое пиво!

Не говоря уже о религии. Огромная часть южан – протестанты, ты представляешь? В какой ещё восточной стране ты видел подобный идиотизм? – Том распалялся всё больше, словно пастор-проповедник на трибуне.

– То есть ты хочешь сказать, что корейцы – это, типа, упрощённая версия русских и американцев? На юге – штаты, на севере – комми? – прямо спросил подполковник, недоверчиво глядя капитану в глаза.

– Я всего лишь хочу про… провести несколько параллелей! – воскликнул капитан, голос его уже немного дрожал от лёгкого опьянения. Мексиканская дрянь, как обычно, била в голову качественно и неожиданно резко.

– Да ты нажрался, как суслик, Том! – усмехнулся, наконец, подполковник.

Сойер в ответ скромно икнул, словно подтверждая обвинение.

– Между прочим, к твоему сведению, су… суслики не пьют, – с серьёзной миной возразил он.

– Только в том случае, если не говорят о политике, приятель, – ответил подполковник и сам, неожиданно для себя, хлопнул Тома Сойера по плечу. Они продолжили.

После пятого или шестого «дринька» процесс осмысления происходящего пошёл быстрее, как будто мозги старых приятелей, наконец, очнулись от трезвой зимней спячки. Корейский язык, политические аналогии и суслики подполковника интересовали мало. Как и текила – всё это было шумом. Но вот танцовщица, буквально парящая вокруг шеста, словно когтями вцепилась в его сознание. С каждым новым выпитым шотом идея Тома Сойера пригласить красавицу в лагерь казалась полковнику всё более гениальной.

«Вот только почему день рождения должен быть у капитана?» – промелькнуло у Джо в голове, когда он, шумно выдохнув после очередного «замаха», откинулся на спинку стула. – По идее, самое сладкое полагается имениннику. И если главный подарок на торжество – она, Тому Сойеру придётся подвинуться в качестве юбиляра.

Но это были уже детали – мелкие, как грязь под ногтями, их можно было решить по ходу дела. Подполковник хмыкнул и впервые – без напоминаний, без сарказма – совершенно искренне, широко и беззаботно улыбнулся, глядя, как мисс Мэри, изящно помахав пальчиками, исчезает за занавесом под пьяный свист и бурные аплодисменты.

Чёрт возьми, какая фантастически притягательная девчонка!

Джо Юнгу казалось, что весь этот вечер мисс Мэри улыбалась только ему.

Пуля 3. Под знаком топора

Сеул. 1 октября 2046 года.

63й день после Пробуждения

Чувства почти покинули мисс Мэри, когда Бугай, наконец, остановился. Они стояли возле огромного двухэтажного здания из выцветшего, обшарпанного ярко-оранжевого кирпича, с маленькими окошками, затянутыми плёнкой и грязным тряпьём. Здание было покрыто двускатной крышей, казалось очень длинным и походило на старый барак. Вдоль фасада лежали ржавые рельсы, выше которых вдоль всего здания тянулся разбитый бетонный пандус. Сквозь зияющие дыры разбитых окон было видно, что внутри здания отсутствует перекрытие между этажами. Мисс Мэри вздохнула. Перед ней находился склад, с протянутой к нему железнодорожной веткой.

Склад? Поморщившись от самых страшных переживаний, мисс Мэри невольно втянула голову в плечи. Её вели в Сеул на продажу. Подобные ей «покупки», вполне могли содержаться здесь.

К вящему ужасу девушки, уродливое здание действительно оказалось обитаемым.

С торца, возле ржавых и покорёженных металлических ворот, стоял агрегат, очень похожий на рефрижераторный контейнер. Судя по монотонному гудению, рефрижератор находился в рабочем состоянии. Это было почти невозможно, учитывая тридцатилетний Анабиоз, однако противный гул слышался далеко и отчётливо.

Подойдя ближе, мисс Мэри увидела своего рода вывеску над воротами – большой алый топор, заботливо выведенный на грязной кирпичной стене чем-то красным. Мисс Мэри судорожно сглотнула. Если это была кровь, то, наверняка, человеческая, ведь с кровью животных в Мегаполисе Страха было туговато.

Сознание заволокло холодным туманом. Живо представив, как её кровью расписывают стены, Тешина почувствовала, что ноги подкашиваются сами собой.

***

Надменно взглянув на собственность, мистер Бугай вразвалочку подошёл к девушке, грубо схватил за волосы, пригнул лицом к земле почти до уровня пояса, и в таком унизительном положении повёл за собой. Вовнутрь, сквозь раскрытые настежь ворота. Не в силах вымолвить ни слова, мисс Мэри послушно перебирала босыми ногами.

В здании бывшего железнодорожного склада, к удивлению мисс Мэри, их встретили всего два человека. Оба носили замызганные кожаные фартуки, топтались на большом пространстве перед воротами, и по очереди курили одну сигарету на двоих. Где они достали настоящую сигарету (если это была сигарета, а не самокрутка из какой-нибудь растительной гадости), и из чего именно сигарета состояла, оставалось только гадать. Сам Бугай, сколько ни пытался, отыскать курево в развалинах Инчона не смог. Найти в руинах любого разрушенного супермаркета табачный отдел было не сложно. Но вместо цветастых пачек на витринах лежали только труха и гнилье. Дурные привычки исчезли вместе с дурным прошлым миром. Однако на мясников в кожаных фартуках это правило, очевидно, не распространялось.

Молодцы в фартуках смотрелись бодро и деловито. Появление внутри здания неизвестного лица, вооружённого битой их нисколько не смутило. Морды по-прежнему оставались каменными, позы расслабленными. Сигарету один из них держал двумя пальцами внутри кулака, словно солдат или заключенный на режимной территории.

Здание за спинами красавчиков в фартуках действительно было очень большим, однако рассмотреть его полностью оказалось невозможно. Пространство сплошняком закрывали разнообразные перегородки – кирпичные, деревянные, гипсовые, высотой от двух до трёх метров, но не до потолка, а значительно ниже.

Мисс Мэри прикинула, что судя по материалам и очень грубому, неряшивому виду, склад перегородили «на зоны» относительно недавно. А значит, сделали это для практических нужд, имеющих смысл только в условиях нового, мёртвого или вымирающего города.

Бугаю же размышлять было некогда. Хозяин Мэри быстро протащил свой товар к потенциальным покупателям (видимо, люди в фартуках являлись таковыми) и небрежно швырнул беспомощную девушку на бетонный пол. Качество пола было потрясающим – из него не торчала даже травинка. Серая поверхность казалась ровной и гладкой, будто полированной. Возможно, она была покрыта особым полимером, что и позволило зданию протянуть тридцать лет без ущерба. Фактически, бетон выглядел как зеркало – Мэри, упавшая голым животом вниз (рубаха задралась), даже увидела в нем смутное отражение.

Демонстрируя права собственника, Бугай водрузил на мисс Мэри ногу – прямо на поясницу.

– Продаю! – многозначительно заявил он.

Мясники вяло переглянулись. Очевидно, процедура приобретения невольников стала для них явлением заурядным. Передав остатки курева напарнику, один из «молодцев» присел на корточки, чтобы рассмотреть новый товар поближе.

Бугай, убрав ногу с девушки, переступил и приподнял подбородок Мэри грязным носком ботинка. Та посмотрела на покупателя заплывшим глазом в ответ. Фартуки на покупателях выглядели одинаково, но сами хозяева отличались. Один из них был высоким и тощим, словно узловатая палка, второй – почти такого же роста, но очень крепким, с огромными ладонями и скалообразным торсом.

Рассматривал Мэри тощий и жилистый, в то время как второй, скалообразный, внимательно изучал смиренно притихшего Бугая. Имя «Бугай», впрочем, сейчас как-то не звучало. По сравнению с габаритами курильщиков в кожаных фартуках, пленитель Мэри смотрелся мелковато.

– Неплоха, – цыкнул языком тощий, – Такую бы не на мясо, а отмыть и в койку. Только заездил ты её что-то. Живого места на лице нет.

Второй, здоровый и скалообразный, ничего не сказал, лишь продолжал выпускать носом дым. Запах курева стоял тошнотворный. Набивка сигареты, точнее – папиросы, состояла из чего угодно, только не из табака. Где курильщик собрал, а главное, сушил этот травяной сбор во время сезона дождей, оставалось загадкой. Отопления, как и электричества, не было давно, а автономные генераторы, если и оставались чудом в рабочем состоянии, требовали бесценного топлива.

– Все зубы целы, – со знанием дела ответил Бугай. – А лицо вам зачем? Бошку как трофей на стену, что ли?

Мясоделы снова, на этот раз раздражённо, переглянулись.

– Шутник, однако, – пробубнил тощий, вероятно, ответственный за финансовую сторону в жизнерадостном дуэте мясников-каннибалов. – Хочешь, я твою голову на стену присобачу? Языком много болтаешь, пухлый.

Бугай на «пухлого» не среагировал. Когда то он был полноват и к издёвкам в этом плане давно привык. С напускным спокойствием хозяин Мэри покачал биту в руке. Он прекрасно знал, что в случае чего может справиться с обоими и оперативно свалить, поскольку на первый взгляд мясоделы были безоружны. С другой стороны, по городу ходил бодрый слух: кто убьёт «топора» – не доживёт до утра. Проверять народную мудрость на собственной шкуре не хотелось.

– Извини, – спокойно бросил Бугай. – Дело у меня простое, не хитрое. Я к вам с бартером, меняю мясо на рис. Ты зацени какая самочка ладная, – и Бугай с наслаждением пнул мисс Мэри в голый живот.

Мясник, прищурившись, заценил.

– Тариф знаешь или как? – пробурчал он, глядя на щель между ягодицами.

– Или как. Мой товар лицом, дёшево не отдам.

– А не убраться ли тебе, дружище, вместе с твоим товаром в задницу? – с безобидным видом деловито поинтересовался тощий.

– Можно и убраться, – миролюбиво пожал плечами Бугай. Как и прежде, он был не обидчивый. – Но ты цену то назови, а то что за торг?

Мясник цокнул зубом, ещё раз присмотрелся к мисс Мэри, что-то прикинул в уме. Девка была тощая, но, с другой стороны, полненьких он давно уже не видал.

– Возьму по весу, – выдавил он, наконец, – один к одному.

– По весу один к одному? А не дёшево ли, приятель? – начал Бугай, но двое сразу ощерились.

– Если дёшево – вали на хрен!

Бугаюшка кивнул.

Просверлив его рыло опытным взглядом, тощий мясник тоже кивнул, и собирался было исчезнуть в недрах склада, отправившись за предметом бартера, как Бугай неожиданно поднял руку.

– Погоди! – воскликнул он, предусмотрительно и демонстративно опуская к вниз биту с гвоздями. – У меня есть одно дополнительное условие.

– Условие? – Мясник резко развернулся и рожа его, надо сказать, выражала крайнюю степень недоумения. – Обкурился? Ты понимаешь, к кому пришел, мясовод?

– Совсем маленькое, – возразил Бугай, перебарывая страх, глаза его при этом недобро сверкнули.

– Ну? – прикрикнул на него тощий, перехватывая топор. Он выглядел худым лишь для тех, кто не видел его за работой и мог без перерыва, часами, рубить позвонки невольникам, демонстрируя потрясающую выносливость, в то время как его более плотный и мускулистый напарник делал частые перекуры. Сейчас, когда знаменитая дубина с гвоздями была опущена на землю, Бугаю стоило лишь сказать что-то глупое или оскорбительное, и его жизнь не стоила бы горсти риса.

– Я хочу её убить лично. – Осторожно выдавил Бугай, чеканя слова. – Освежевать и вытащить внутренности. Всё, как положено… Только у живой.

Мясник хмыкнул, и топор его опустился.

– С чего бы это, интересно? – с задором поинтересовался он. – Ты часом не долбанутый на всю голову, а? Типа, как мой молчаливый друг? Тоже любит кончать на свежие внутренности. – Он подошёл вплотную, сверля Бугая взглядом. – Или хочешь у нас работать, а? Тогда сразу проваливай, вакансий у нас давно нет!

Стоящий рядом «молчаливый друг» не стал оспаривать факт своей извращённой натуры, зато с хмурым видом выпустил из лёгких последнее облачко дыма, и достал из-за пояса огромный разделочный нож. Остатки папиросы полетели под ноги. Раньше за это подобие курева не дали бы гроша, но нынче такая самокрутка ценилась на вес золота. Осознав какую ценность только что выбросил мясник, ради того, чтобы извлечь оружие, Бугай догадался, что находится буквально в миллиметре от выпуска печени для прогулки на свежий воздух.

– Не-не-не, я не извращенец, – быстро проговорил он, не рискуя поднимать вверх биту. – И мне есть чем заняться, не нужна мне ваша работа, ей богу! Просто у меня есть причины разобраться с этой гадиной, вот и всё. – Говоря так, Бугай аккуратно отодвинул повязку с лица, показывая зияющий провал пустой глазницы сначала тощему собеседнику, потом его протеиновому партнёру. – Девка попыталась убить меня моим же мечом, когда я её … обрабатывал. А потом ткнула в глаз отвёртку, сняв с моего пояса. Шустрая, сучка. Она сделала меня инвалидом, понимаете?

– Мечом говоришь? – протянул первый мясник, игнорируя демонстрацию восхитительно пустой глазницы. – Слушай, а покажи ка мне этот меч. Шедоши ценит дельные клинки.

– Что ещё за Шедоши? – спросил на всякий случай Бугай.

– Босс всех боссов гангов Сеула, – с гордостью возвестил долговязый. – И конкретно – босс нашей организации, ганга Топоров! Раньше говядиной тут торговал, старый хрыч …

Второй мясник толкнул партнёра плечом, но первый только отмахнулся.

– Да пошёл ты! – заявил он. – Товар лучше посмотри, может в зубах золото есть.

– Нету, – обломал надежды Бугай.

– А ты, я гляжу, парень тёртый.

– Не жалуюсь.

– А что же глаз свой просрал?

Бугай стушевался. Тощий довольно хмыкнул и снова наклонился над Мэри, переворачивая девушку с живота на бок, а затем на спину, щупая грязными пальцами во всех нужных и ненужных местах. Гадкая усмешка расползлась по его узкому лицу. Подняв за колено правую ногу у лежащей на спине Мэри, он похлопал её по внутренней стороне бедра. Мисс Мэри молчала.

Бугай облегчённо вздохнул, догадавшись, что сделка состоялась. Он молча скинул сумку с плеча и извлёк из неё короткие ножны. Из ножен торчала замысловатая рукоятка, украшенная ободранными дракончиками. Бугай протянул клинок тощему.

Немедленно позабыв о полуголой девушке, сверкающей перед ним раздвинутыми ногами, тот быстро перехватил изделие, с жадностью дернул рукоятку из ножен и … глаза его моментально потухли. Меч был явно декоративным, материал клинка говорил сам за себя. Сталь была нержавеющая, инструментальная, а значит, полученная путём проката и штамповки, а не закалки и ковки. Имела волнообразную заточку и дешёвую протравку, имитирующую благородный хамон. Красивый никчёмный мусор, не более того.

– Дешёвка! – немедленно воскликнул мясник и с презрением швырнул меч Бугаю под ноги. – Ты чёртов дебил, эта штука не стоит и горсти риса!

– Да ладно, – расстроено согласился Бугай. Он бережно поднял брошенный меч и, аккуратно засунув в ножны, вернул подделку в рюкзак. Лично ему меч нравился. – Так что с обменом? – поинтересовался он.

Тощий мясник обернулся к напарнику. Тот поймал взгляд, и молчаливо кивнул, словно говоря, что к двуногому имуществу претензий нет.

– Берём, – уверенно сказал тощий. – Однако за то, что хочешь освежевать девку сам, я вычту с тебя две меры риса, понятно? Если нет – гуляй в трещину.

Бугай втянул носом воздух.

– Ох, боже мой, ну… по рукам.

– Вот и договорились. Хватай её, Баг. Пошли! – С этими словами мясник кивнул своему напарнику, и, словно позабыв о Бугае, исчез в проёме двери.

Пуля 4. Женщины в клетках

Мускулистый детина по имени Баг, с тяжёлыми буграми мышц, проступающими под грязной, пропитанной потом рубахой, подхватил обессилевшую мисс Мэри с пугающей лёгкостью, словно она была невесомой как пушинка. Взвалив её на широкое плечо, как древний варвар, несущий добычу с поля брани, он замер на миг, пропуская вперёд прихрамывающего после долгого дневного перехода Бугая, чьё лицо, изуродованное пустой глазницей, источало мрачную решимость. Затем Баг, источая плотный телесный запах железа и пота, протиснулся следом, и его шаги гулко зазвучали в окружающей тишине, словно удары поленом по каменному надгробию.

Трое мужчин – два огромных мясника, измученный Бугай – и одна хрупкая пленница проследовали вперёд по длинному коридору, который казался бесконечным, словно кишка неведомого чудовища, разделяющая огромное пространство железнодорожного склада на лабиринт тесных каморок, каждая из которых, казалось, хранила свою страшную тайну. Холодный воздух, пропитанный сыростью, кусал кожу, а бетонный пол под ногами был испещрён грязными, бордово-чёрными полосами, в которых мисс Мэри без труда опознала запёкшуюся кровь. По правде сказать, она никогда раньше не видела именно запёкшейся на бетоне крови, но отвратительно бурый цвет змеившихся по полу потоков не оставляли пространства для воображения и сомнений. Ужас, холодный и липкий, как осенняя паутина, проник в каждую клеточку её тела, волной растёкся по телу, сковывая руки и ноги невидимыми путами. Её пока не трогали, никто не бил, не резал на куски, не рвал на части, но руки и ноги отказывались повиноваться, словно тело сковал невидимый лёд. Казалось, даже сердце замерло, а лёгкие перестали дышать, не впуская воздух. Девушка висела на плече великана, безвольная как резиновая кукла, из которой выпустили весь воздух, и безучастно смотрела на проплывающий под ней пол.

Как и следовало ожидать, в ангаре не было искусственного освещения, и продвигаться приходилось почти на ощупь, как слепцам, блуждающим в темноте. Мясники давно привыкли к этому царству тьмы и знали каждый поворот, каждый закуток этой обители смерти.

Бугай, как и его пленница, тоже сильно переживал, хотя и старался скрыть это за маской жестокости. Он то и дело оглядывался на марширующего за его спиной Бага, теребил злополучную биту, словно магический жезл, способный изменить его карму, и украдкой трогал за поясом нож, словно проверяя, на месте ли его последний союзник в этом аду.

Их мерцающее, маслянистое пламя отбрасывало зыбкие тени, не столько освещая, сколько подчёркивая зловещую пустоту вокруг. В этом неверном свете вдоль каменных стен проступали ряды бесчисленных клеток – ржавые прутья, подобные клыкам чудовищной пасти, тянулись пугающей чередой. Внутри, за решётками, ютились пленники – измождённые, сломленные, с глазами, мёртвыми, словно выжженная пустыня. При виде мясников некоторые, ещё сохранившие искру жизни, зашевелились и застонали, моля о пощаде или хотя бы о глотке воды. Их голоса звенели истерикой, отчаяньем и надрывом, разбиваясь о холодные стены. Но большинство лежало неподвижно, их взгляды были прикованы к пустоте – или к чему-то, что пугало даже больше, чем мрак.

И скоро Мэри поняла, к чему именно. Между рядами клеток возвышался разделочный стол – массивный, сколоченный из широких брусков и досок, словно вырубленный топором из скалы в самой преисподней. Он был тёмным, но не от времени – возможно, стол сколотили совсем недавно, что лишь подчёркивало его жуткое и отвратительное предназначение. На столешнице проступали разводы: что-то тёплое, жирное, влажное, быстро густеющее стекало по ней день за днём, оставляя следы этой жатвы. Запах, тяжёлый и тошнотворный, витал вокруг, словно призрак бойни – запах сырого мяса, смешанный с прогорклой гнилью, от которого желудок мисс Мэри сжался, будто от удара невидимого кулака.

Ещё одно свидетельство специфического «бизнеса» местных производителей продуктов питания находилось чуть дальше. Над столом с потолка свисали и покачивались в полумраке огромные ржавые крюки, похожие на рыболовные, но созданные для куда более тяжёлой добычи. Они были удобны для подвешивания туш, чтобы кровь, алыми ручейками могла стекать вниз, постепенно иссушая трупы. Прямо под крюками тянулся грубо выложенный кирпичом сток, похожий на разверзшуюся пасть ада, жаждущую крови, которая алыми ручьями стекала бы в его бездонную утробу. Только сейчас Мэри заметила, что помещение кишит мухами. Их было не так много, но противное жужжание звучало отчётливо и мерзко, как погребальная песнь. В воздухе стоял запах чего-то прогорклого, с явными нотками гниения, вызывающего тошнотворные спазмы даже у самого равнодушного человека. Непроизвольно, рвотные позывы появились даже у безразличного Бугая, который человеческих трупов и даже жареной человечины видел просто до чёрта, но вот человеческих туш, аккуратно развешанных под потолком за крюк под ребро – не видел ещё никогда.

Далее, на глазах у с трудом сдерживающего себя Бугая тощий мясник, быстрый, как ядовитая змея, тесаком освободил мисс Мэри от верёвок, сорвал с неё злополучную рубаху, а затем швырнул полностью голую девушку за одну из решёток, как мешок с зерном.

– Курица в клетке, – прокомментировал до этого молчавший Баг неожиданно высоким голосом, похожим на визг поросёнка. Это было странно и Бугай с интересом на него взглянул. Взгляд и выражение лица выдавали в могучем мяснике умственно отсталого. Тощий напарник, видимо, держал Бага при себе только из-за его физической силы и габаритов – как орудие насилия.

Удар о бетонный пол привёл Мэри в чувство. Присев и поджав под себя ноги, девушка обхватила себя руками за плечи, словно пытаясь защититься от всего мира. Оказывается, за время путешествия из Инчхона чувство наготы и стыда никуда не исчезло. Грязная рубашка Бугая, пропахшая мужским потом, была последним, что защищало её от внешнего мира. Теперь пропала даже она.

– Пожалуйста, выпустите меня… – жалобно пропищала мисс Мэри, затравленно глядя из-за ржавых прутьев.

Бугай усмехнулся, обнажая жёлтые зубы. Подойдя к решётке, он наклонился и с придыханием, словно актёр на театральной сцене, очень жалобно и мягко заговорил:

– Ну потерпи, моя сладкая, осталось совсем немного… – лицо Бугая расплылось в добродушной улыбке, которая, однако, была страшнее любой злобной гримасы. – Скоро с тебя заживо сдерут кожу, представляешь? Я сделаю это собственноручно, представляешь? Вот этими самыми руками, которые ты так любишь… Ты умрёшь от моего ножа, моля о пощаде, представляешь? И последнее, что ты увидишь, когда я буду вырезать тебе сердце, – это моё лицо…

Мисс Мэри резко подняла голову. Слёзы, катившиеся по её щекам, вдруг словно окаменели, превратившись в застывшие ледяные струйки. Где-то глубоко внутри, под грудной клеткой, её душа содрогнулась от ярости, но внешне не дрогнул ни один мускул. Красивое лицо вытянулось, на мгновение превратившись в восковую маску.

– Твоё лицо?! – гневно переспросила она. – А может, твои глаза? Их стало меньше, если ты заметил!

– Сволочь!!! – тут же вспыхнул Бугай, как пороховая бочка. Пустая глазница под повязкой вдруг ужасно зачесалась. – Да я тебя прямо сейчас освежую! А ну иди сюда!

Бугай всем телом навалился на решётку, просунул правую руку в клетку, пытаясь схватить отпрянувшую от него девушку. Но та забилась в угол, как кошка, загнанная в ловушку. Одиночная камера была маленькой, рассчитанной скорее на собаку, чем на человека, и всё же Бугай не мог дотянуться до неё.

– Как же сильно ты косишь! – Бросила рабыня, глядя на растопыренные пальцы, которые не доставали до её лодыжки буквально пару сантиметров. – Попробуй другой рукой, у тебя с той стороны глаз!

За спиной Бугая оба мясника затряслись от смеха. Наконец один из них шагнул вперёд и звонко пнул Бугая под рёбра.

– А ну обожди, торопыга, – бросил он, глядя на вскочившего, злого как чёрт насильника. – Сделка заключена, если ты не понял. Пойдём, получишь свой рис и вали отсюда нахрен. Убить её сможешь завтра утром. Но не раньше. Я доходчиво объясняю?!

Бугай безумным взглядом пронзил сначала одного мясника, потом другого. Оба были вооружены широкими ножами и стояли неподвижно, готовые ко всему. Бита с гвоздями валялась на полу. Бугай сник, его ярость угасла.

– Почему? – процедил он сквозь зубы, как загнанный волк.

– Потому что оптовики приедут за новой партией мяса только завтра к вечеру, – охотно пояснил тощий мясник. – А за сутки продукт потеряет товарный вид. Как ты можешь догадаться, клиент предпочитает свежее мясо.

– Значит, утром? – настороженно вскинулся Бугай.

– Именно так. У нас весь день уйдёт на подготовку партии. А потом ты сможешь поразвлечься.

Бугай сокрушённо покачал головой. Отдавая Мэри на растерзание, он был уверен, что быстро покончит с этим делом и спокойно вернётся в Инчон.

– А что мне делать в городе целые сутки? – спросил он, как ребёнок, у которого отобрали игрушку.

– А меня это заботит? – недобро усмехнулся тощий. – Что-то ты начинаешь меня раздражать, «пухлый». Может, тебя самого на мясо забить, а? И с твоей девчонкой меньше возни. И весишь ты прилично.

Бугай раздул ноздри, как разъярённый бык. Он был здоров и вооружён, а охотиться на крепких вооружённых мужчин Мегаполисе было не принято  – женщин в округе было много, и традиция, так сказать, сложилась сама собой. Но ведь из правил есть исключения. Бугай прекрасно знал, что пленников из конкурирующих гангов кромсают на мясо. Как и их собственных погибших. В обычной ситуации мясники не стали бы лезть на рожон, чтобы убить его, – такая драка всегда была чревата. Но при определённых условиях… они могли попытаться.

Миролюбиво кивнув и подняв руки вверх, Бугай бочком вернулся к своей бите. Он поднял её, держа свободную руку над головой, и попятился к выходу.

Глядя на него, мисс Мэри живо, в красках, представила себе собственную смерть. Несмотря на браваду перед Бугаем, ей стало по-настоящему страшно. Выражаясь точнее, она была в ужасе, буквально парализована окружающим кошмаром.

«Скоро с тебя заживо живьём сдерут шкуру, представляешь? Я сделаю это собственноручно, представляешь?»

Мисс Мэри – представляла.

С одной стороны, ей хотелось закрыть глаза и исчезнуть, раствориться, не видеть новый мир. С другой стороны, ей страстно хотелось жить. Возможно, если бы в клетке находились верёвка или нож – чтобы повеситься или вскрыть себе вены – она бы сделала это, не раздумывая, хотя и боялась боли в своей прошлой, далёкой жизни. Однако самоубийство для будущего «мяса» являлось роскошью, причём немыслимой, недоступной…

Больше всего мисс Мэри пугала новая встреча с Бугаем. Она могла сколько угодно хорохориться за решёткой, однако прекрасно понимала смысл сделки, заключённой между её пленителем и мясоторговцами. Бугай освежует её и выпустит внутренности всего за две меры риса. У живой. Завтра. От одной мысли о будущем Мэри передёргивало словно током, к горлу подступала тошнота, голова кружилась. Однако мисс Мэри осознавала: о головокружении и тошноте она скоро забудет. Когда Бугай начнёт рвать её на ремни.

До растерзания и долгой мучительной смерти оставались какие-то жалкие часы. Эти часы летели стремительно, подобно неудержимому речному потоку. Какое-то время Мэри уговаривала себя поспать, чтобы встретить смерть достойно – то есть, по возможности, в нормальном физическом состоянии. Но, увы, это оказалось невозможным. Возбуждение бушевало в ней, словно дикий зверь, а сердце мчалось галопом. Мисс Мэри дрожала всем телом, как осиновый лист на ветру. Ужаснее всего девушку пугала дрожь в пальцах. Как она ни старалась успокоиться, ничего не получалось. Вытянутая ладонь почти вибрировала. Кожа вдруг стала настолько тонкой, что невыносимо остро ощущала любое прикосновение – даже прикосновение воздуха и собственного дыхания.

Наконец, устав от слёз и наплевав на пронизывающий озноб, мисс Мэри улеглась на грязный пол, не испытывая при этом, как ни странно, ни малейшего отвращения. Бетонный пол был покрыт разводами явно антропоморфного происхождения – мисс Мэри была не первой пленницей в этой клетке. Разводы могли быть кровью, слюной, мочой или экскрементами, но ей было решительно всё равно. Впервые за несколько суток она могла спокойно лежать без верёвок на руках и ошейника на шее. Эта относительная свобода радовала её весьма условно: вместо открытого неба над головой был заплесневелый потолок, вместо горизонта – ржавые прутья. Прохладный воздух подвала через несколько часов начал пробирать до костей. Мучил голод, ведь кормить или хотя бы поить «мясо на убой» никто не собирался. И всё же почему-то стало спокойно. Жутковато, невыносимо страшно, но очень спокойно. Тело по-прежнему сотрясала дрожь, но зато можно было лежать, закрыть глаза и не шевелиться. Ничего не видеть, ничего не делать, ни о чём не думать. Для мисс Мэри это вдруг стало величайшим из наслаждений…

Помещение по-прежнему освещалось факелами (мисс Мэри не понимала, почему мясники их не потушили), естественный дневной свет отсутствовал. И всё же было очевидно, что приближается вечер. Шли часы. Стоны и голоса в подвале сначала превратились в едва различимые всхлипывания, а затем и вовсе затихли, словно все пленники умерли, не дождавшись развязки, а точнее «разделки». Но это было не так. В клетках никто не спал. То и дело мисс Мэри слышала какое-то движение, шорох, стук или шаги. За решёткой кто-то ворочался, шептал, размышлял, но не спал. Час смерти приближался с каждой секундой. К своему ужасу, Мэри вдруг осознала, что не знает ни одной молитвы. Это был первый день в её жизни, когда она искренне об этом жалела…

Спустя несколько часов безмолвного бдения до слуха мисс Мэри неожиданно донёсся противный лязг решётки. Она подняла голову. Справиться с затёкшим глазом не удалось, второй слезился. Мэри осторожно протёрла веко тыльной стороной ладони и увидела, что в подвале снова появился мясник. Мясником был Баг, и выглядел он деловито – в фартуке, с засученными рукавами и бодрым выражением на туповатой физиономии. Видимо, Багу предстояла работа.

«Так вот почему не гасили факелы», – тут же догадалась Мэри. И тут же заметила кое-что ещё.

Мясник нёс ведро с водой и черпак. Наполнив несколько старых алюминиевых кружек, он поставил их рядом с клетями и коротко бросил:

– Пейте!

Выходит, мисс Мэри ошиблась насчёт питья. Часть пленников тут же бросилась к кружкам, толкаясь друг с другом. Но Мэри не двигалась. Ей ужасно хотелось пить, возможно, не так сильно, как остальным, которые просидели в клетках гораздо дольше. И всё же она спокойно дождалась, пока разносчик напоит всех. После чего кружка досталась и ей. Медленно, маленькими глоточками, стараясь не торопиться, бывшая туристка выпила мутную воду и задумалась о смысле происходящего. Как бы сильно пленников ни мучила жажда, до утра никто бы не умер. По крайней мере, большинство. Вопрос: зачем тогда их поить? Не из милосердия же, в конце концов. Мисс Мэри плохо помнила своё прошлое, но вдруг поняла, что часто ужинала в ресторанах – то ли из-за специфики работы, то ли из-за избытка денег (хотя какие, к чёрту, деньги у студента-переводчика?). Мужчины заказывали Мэри стейки и рассказывали, как именно их следует готовить.

Перед «убийством» ангуса поят водой – мисс Мэри это знала. Вода выводит из организма токсины, облегчает кровотечение и разжижает сгустки крови, которые могут испортить вкус мяса. Вот, видимо, и всё объяснение заботливости мясников. Ещё очень желательно, чтобы будущий стейк не ел несколько суток перед забоем. Подумав об этом, мисс Мэри усмехнулась: с последним условием у рабовладельцев точно не возникнет проблем – в полумёртвом городе свирепствовал голод, и мало кто вообще ел досыта. Однако, к удивлению девушки, процедура с водой имела ещё одно жуткое последствие.

Пока мисс Мэри с наслаждением цедила мутную жидкость, некоторые из пленников бросились к решёткам, протягивая руки с грязными кружками, и стали просить ещё. Мисс Мэри тоже хотела протянуть руку, но, оглядевшись по сторонам, заставила себя сдержаться. Те пленники, которые выглядели наиболее грязными и измученными, а значит, дольше всех просидели в неволе, не шевелились. Тот, кто раздавал воду, кого-то выбирал. На удочку попался моложавый парень лет двадцати, который просил пить активнее всех. Мясник подошёл к нему, присел на корточки и с улыбкой протянул черпак. Когда раб принялся жадно глотать воду и от наслаждения прикрыл глаза, палач ловко выхватил из-за спины тонкий нож, скорее даже стилет или заточку, и змеиным движением выбросил руку вперёд.

Мэри не видела, как лезвие вошло в сердце. Однако молодой невольник рухнул на пол, не издав ни стона. Тощий быстро открыл клетку и вытащил труп за ноги. Пустая кружка покатилась по клетке, оставляя за собой лужицу воды…

В ангаре было несколько десятков решёток. Из них были заняты всего девять или десять, что говорило об относительной ценности и редкости человеческого мяса как товара для обмена. Из шести клеток три были «общими», в них содержались слабые или больные особи. Ещё в трёх клетках размещались женщины и девушки, одной из которых была Мэри. Три самые маленькие и тесные «одиночки», размером едва больше собачьих конур, предназначались для тех, кто мог доставить мясникам неприятности. Обычно таких закалывали самодельным копьём прямо в клетке. Сейчас старший мясник умудрился заколоть именно такого крепкого пленника-мужчину быстрым ударом стилета.

От страха и отвращения мисс Мэри сжалась в комок. «Ловкач, чёрт возьми», – выругалась она. Живодёр же продолжил свою работу. Подцепив тело крюком, он потащил его к разделочному столу…

Чтобы не видеть того, что произойдёт дальше, мисс Мэри уткнулась лицом в колени и закрыла глаза. К её вящему удивлению, очень скоро, под размеренный стук тесака о столешницу сознание пленницы погрузилось в тяжкий, тревожный сон.

Пуля 5. Разрешите представиться, Кольт Питон

Утро следующего дня.

Сеул. 21 октября 2046 года.

Запах мяса царапал ноздри, словно острые когти дикого зверя. Возможно, вдохнув этот пленительный аромат, голодные люди сходили с ума, бились головой о стены и разбивали себе лбы до крови, но это им помочь не могло. В Мегаполисе безраздельно царствовал голод – древний, как сама жизнь, и беспощадный, как зима в северных манчжурских степях. Манящий запах был лишь одной из причин, по которой немногочисленные выжившие избегали района «Топоров». Главной причиной был страх самому стать жертвой, источающей этот запах. На склад мясников приходили только «охотники», чтобы предложить свою добычу в обмен на крупу или соль, а также фуражиры диких гангов, чтобы получить недельную порцию мяса в соответствии с утверждёнными «бригадными» нормами. А вот голодранцы, попрошайки и просто любопытные сами становились «блюдом меню». Распределение продуктов в голодном городе происходило жёстко и торопливо, судьба каждого человека решалась одним мгновенным ударом молотка.

Солнце медленно поднималось над руинами Мегаполиса, разгоняя кровавый сумрак, но небо уже было заполнено чёрными стаями ворон, словно мрачными предвестниками конца света. Их злобное карканье разносилось ветром вместе с запахом палёного мяса, который висел в воздухе, как проклятие. И от того, и от другого стоило держаться подальше, однако…

Чьи-то маленькие уверенные ножки вопреки всем доводам рассудка шлёпали по лужам в направлении логова мясников. Тонкие каблучки звонко цокали по разбитому асфальту, словно серебряные колокольчики, нарушая тягостную тишину заброшенного города. Каблучки скользили по вздыбленным глыбам, иногда расплёскивали воду из луж, но шагали храбро и самоуверенно, словно Анабиоза и каннибалов не было никогда!

По просыпающемуся городу, ничего не боясь и ничего не стесняясь, вышагивала совсем юная особа. На ней красовалась потрёпанная тёмно-синяя школьная форма, некогда строгая и благородная, но теперь изрядно поношенная, хотя и сохранившая следы заботливого ухода – тщательно заштопанные дырки и безупречно выглаженные складки. Два огромных голубых банта, словно два кусочка выцветшего неба, трепетали на её голове под порывами ветра, подобно последним упрямым живым цветам, цепляющимся за существование среди окружающих мрачных руин вселенского декаданса. Красные туфли на каблуках, яркие, как капли крови, бодро переступали через разбросанные повсюду человеческие кости и останки трупов, словно это были всего лишь ветви деревьев, упавшие на дорогу.

Девочка то и дело останавливалась и оглядывалась по сторонам, но не из страха или опасения, а с очень деловым и заинтересованным видом, а также с явным охотничьим азартом в глазах, горящих ярче, чем пламя факела в ночной тьме. В прямом смысле слова школьница с бантами шла на запах жаркого – она искала его источник среди руин.

Дымок над крышей живодёрни был почти незаметен, но школьница с бантами всё же без труда определила его местонахождение, ведь голод мучил всех необычайно жестоко, а значит, невозможно было не найти источник умопомрачительных ароматов. Голод был подобен болезни, которая не отпускала ни на минуту, терзая внутренности и затуманивая разум. Повинуясь ему, крохотная юная девочка проникла в узкий тесный двор, где мясники уже почти час переносили разделанное человеческое мясо в рефрижератор.

Баг заметил школьницу сразу, как только она вошла во двор мясобойни. Почти всю ночь живодёры работали в подвале, выпуская кровь «скоту», а теперь выносили обескровленные, расфасованные части тел на улицу, к рефрижератору, и загружали освежёванное мясо в складские недра. Точнее, выносил только один – крупный и широкоплечий, похожий на древнего исполина. Второй мясник, более худощавый, но не менее высокий, возвышался над решёткой для барбекю и ритмично двигал челюстью, пережёвывая кусочек стейка, только что запечённого им на тлеющих углях. Над решёткой вился сизый дымок. Именно отсюда разносился по округе тошнотворно-ароматный запах жаркого, смешиваясь с запахом смерти и разложения.

Каблучки цокнули по бетону и остановились. Крупный Баг на мгновение замер. Его челюсть отвисла, глаза слегка расширились от удивления, а мутный от недосыпа взгляд неторопливо проплыл от туфелек до коленок. Поднялся выше, задержавшись на юбке и узком поясе. Лицо и глаза вошедшей, разумеется, – Бага не интересовали.

– Тебе чего?.. – немного обалдевшим голосом поинтересовался каннибал-убийца.

Школьница кротко подняла взгляд.

– Говорят, вы торгуете мясом, сэр, – вежливо сообщила она. – Хочу купить немного костей для каль-би. Лучше телятину, чем свинину. – С этими словами девочка протянула Багу коллекционный серебряный доллар. – Сдачи не надо, сэр. Спасибо!

Каннибал поперхнулся. «Топоры» не продавали кости, это знал каждый – благо костей в округе итак валялось – хоть греби лопатой. Девочка, совсем юная и очень свежая, будто явилась из прошлого, давно погибшего мира. При взгляде на её прелестные коленки во рту у мясолюба скопилась слюна, словно при виде редкого морского деликатеса.

Услышав незнакомый голос, очнулся и Тощий. Он поднял голову, оторвался от куска жареного человечьего мяса, оставил свою барбекюшницу и подошёл к напряжённому от изумления могучему Багу. Вытер испачканные руки о фартук и озадаченно крякнул:

– Надо же… Дьявол, нам сегодня просто дико везёт.

– Какая ми-илая де-евочка, – растягивая слова, добавил обычно молчаливый Баг.

И оба живодёра гулко засмеялись, тряся отвисшими животами, – и правда, удача определённо им улыбалась. Даже туповатому Багу опротивело насиловать полудохлых рабынь. В отличие от сломленного женского «мяса» в клетках их живодёрни, школьница выглядела чудесно – очень бодро и боевито. И на первый взгляд – едва перешагнула порог, отделяющий женщину от девочки. Раньше за секс с подростком грозила тюрьма. Но сейчас ведь – не раньше.

Бросив на землю очередной пакет с мясом не донеся его до рефрижератора, скалообразный Баг облизнулся. Малолетка стояла смирно, чуть склонив миловидную головку на бок, словно не понимая, что происходит, но не делая попыток бежать. Мясник уже двинулся вперёд, прикидывая, как врежет дурёхе под дых, заломит локоть и за волосы оттащит на склад, но школьница вдруг резко отступила на пару шагов назад и завела руку за спину. При следующем движении миру явился гигантский револьвер, который, вероятно, скрывался на поясе девочки под школьной курткой!

Револьвер казался просто огромным. Сверкающая полированная поверхность из хромированной стали сияла, как серебро. Длинный ствол с вертикальными прорезями, увенчанный крупной квадратной мушкой, упирался в короткий, но мощный корпус, хищный профиль которого сжимал барабан для патронов. Из бездонного, бесконечно чёрного дульного среза тянуло холодным ветром, словно бы там, в глубине револьвера, манила и звала свои жертвы сама красавица смерть!

Для тонких пальцев малолетки оружие выглядело непропорционально большим. Подобное несоответствие вбило мясника в ступор на несколько мгновений, однако замешательство оказалось недолгим.

Разумеется, у девочки не могло быть такого оружия. Точнее, могло быть, но не рабочее, хлам. Найти винтовку или пистолет в разрушенном городе было несложно, достаточно было побродить по руинам жилых кварталов, бывших полицейских участков, и обыскать трупы. У погибших горожан находились любопытные вещи, вплоть до коллекционных видов охотничьего оружия и редких импортных пистолетов-пулемётов. Но всё это пролежало тридцать лет без хозяев. Стрелять такое оружие не могло, за очень редким, почти фантастическим исключением. Вероятно, подумал Баг, девка нашла старый револьвер и отполировала его корпус до блеска. Ей-богу, эта малолетка была не первой, кто пытался наехать на их мясобойню с пугалом в руках. Да умеет ли она обращаться с таким оружием?

Криво улыбнувшись, Баг миролюбиво покачал ладонью над головой.

– Ты чего это, крошка?.. – чуть хрипло проскрипел он.

– Брось пушку, дура! – не церемонясь, грубо крикнул из-за его спины Тощий.

Взяв тесак, лежавший рядом на барбекюшнице, он быстро шагнул вперёд. Расстояние между двумя мужчинами составляло около двух метров. Расстояние от Бага до оборзевшей школьницы – метро шесть. Попасть из тяжёлого револьвера с сильной отдачей в две «разделённые» мишени на таком расстоянии для детских ручек было совсем непросто. Тощий ухмыльнулся. Он здоровски метал тесаки, благо в городе, где издохло огнестрельное оружие, умение обращаться с холодным оружием вдруг стало необычайно ценным навыком. С шести метров он мог засадить свой тесак дурёхе в лоб не задумываясь.

– Я сказал: брось пушку! – властно повторил он. – Хочешь костей для каль-би? Нет проблем, пошли, я тебе отмерю.

– Я тебе сейчас сама отмерю, хорёк, – нагло огрызнулась школьница. – Бросай топор, и оба грохнулись на пол.

– Крошка, я не шучу!

– Прикинь, хорёк, я тоже!

– Слушай, милашка, я не хочу тебя убивать.

– Однохренственно, – девочка злобно, совсем по-взрослому усмехнулась. – Клянусь очком Саурона, если вы не станете сопротивляться, я просто свяжу вас, заберу еду и уйду. Жизнь за хавку, приятель. Нифига личного.

В воздухе растеклась пауза. Школьница не только вела себя дерзко, но и по-хамски общалась. От раздражения Тощий хмыкнул. Прищурился, оценивая ситуацию. Ствол у миниатюрной кобылки работать не мог. Значит, всё это блеф. Признаться, тощего бесил даже сам этот разговор. Он давно привык разговаривать только с мужчинами, а девок – давить пузом при изнасиловании и резать лентами на разделочной столешнице живодёрни. Наконец ему надоело думать.

– Баг, взять её! – яростно рявкнул мясник и в ту же секунду метнул тесак в голову сумасшедшей.

Дальнейшее произошло так быстро, что невозможно было уследить взглядом.

Подчиняясь команде старшего напарника, Баг сжался пружиной, наклонил голову и бросился вперёд, словно игрок в американский футбол. Параллельно с ним, под углом к направлению его движения, в безумную школьницу порхнул тесак. Но налётчица не дремала. Резко подпрыгнув, она нырнула влево и вверх, уклоняясь от сверкающего в солнечных лучах тесака и одновременно выпрямляя обе руки, в которых было сжато оружие. Чудовищный револьвер оглушительно рявкнул свинцовым дуплетом. Прямо в полёте девчонка нажала на спусковой крючок!

В следующее мгновение школьница рухнула на землю, на левое плечо. Падать она могла и умела – хотя обе руки сжимали дымящийся револьвер, голова осталась поднятой и не пострадала. По инерции тело в синей школьной форме протащило по земле пару метров, синие банты взбили за собой пыль.

Но одновременно со школьницей-стрелком на землю рухнули оба живодёра. На лбу каждого зияла жирная точка. Ровно посередине – между глазами и переносицей.

Девочка поднялась, словно птица, стряхивающая капли дождя после грозы, и неторопливо охлопала рукой юбку. Не спеша подошла к поверженным мясникам, пошевелила тонким каблучком их охреневшие от удивления лица, а затем с отвращением сплюнула по-мужски, как старый, грубый вояка.

– Ещё одна парочка тупоголовых педиков, – брезгливо заявила она, одной рукой продолжая отряхивать юбку (вторая рука по-прежнему сжимала огромный для детских пальцев револьвер). И тут же добавила гораздо громче, оглянувшись через плечо: – Рик, баста, вылазь!

Означеный Рик, до этого момента совершенно незаметный, как тень в сумерках, показался из-за угла. Рик был невысок, коренаст и необычайно широкоплеч для своего возраста. Судя по свежему, почти детскому лицу, он вряд ли был старше школьницы с револьвером. Увидев напарника, девочка-убийца просияла, словно её обожаемый серебряный доллар. Румянец залил её чистый лоб, а коралловые губки блеснули, вспыхнув от внутреннего огня.

– Как видишь, ты опять опоздал, – заявила школьница с гордостью, водружая руку с огромным револьвером себе на плечо.

– Трудно угнаться за такой ловкачкой, как ты, – не стал спорить Рик, заходя во двор. – Но, Кити, клянусь Иисусом, ты снова рисковала! Зачем ты с ними разговаривала? Нужно было палить сразу, как только ты подошла на расстояние выстрела.

– Даже у таких озверевших животных, как эти двое, должен быть шанс на выживание. Если бы они сдались мне…

– За два месяца тебе ещё никто не сдался, – укоризненно перебил Рик.

– Но ведь должны быть исключения из правил!

Глядя на подругу, Рик упрямо покачал головой, в глазах его мелькнула смесь тревоги с досадой. В руке он сжимал тяжёлую боевую дубинку из толстой, потемневшей от времени арматуры. Подняв её он нравоучительно потряс арматурой в воздухе, словно учитель грозивший указкой ученику.

– Когда-нибудь, Кити, у тебя закончатся патроны, и нам придётся несладко. Давай я буду хоть кого-то добивать врукопашную. Экономия, как-никак.

– Не будь занудой, – Кити отвернулась и зацокала каблучками в сторону рефрижератора. – Пока есть чем стрелять, будем стрелять. А рукопашной тебе достанется выше крыши. Просто чуть позже.

– Но зачем рисковать патронами?

Кити повернула свою миловидную головку через плечо и укоризненно посмотрела на приятеля, как мать на непослушного ребёнка.

– Затем, чтобы не рисковать твоей чудной задницей, глупыш. Ты правда думаешь, что смог бы завалить целого взрослого один на один?

– А ты сомневаешься?

– Нет, я уверена. Ты всего лишь подросток, а значит, любой крепкий взрослый мужчина сделает из тебя пульгоги с какашками.

– Может, проверим на спор?

– Да пошёл ты, – Кити с усмешкой отмахнулась, как от назойливой мухи. Она с интересом разглядывала открытый рефрижератор и расставленные в нём тазики с человеческим мясом, от которого исходил жуткий запах. – Иди лучше посмотри, что нам досталось. Гадость какая-то если честно.

Рик подошёл к подруге и тоже оглядел на содержимое холодильника, словно исследователь, наткнувшийся на древний, но весьма отталкивающий артефакт.

– Бэ-э-э, – многозначительно протянул он, комментируя увиденное.

– И это вся твоя реакция? – с деланным удивлением спросила Кити, подняв тонкую воздушную бровь. – Я надеялась, что тебя хотя бы стошнит. Полагаю, у этих людоедов-отморозков должно быть что-то ещё. Ведь не мясом единым они питались, в конце концов… Чтоб мне сдохнуть, у них наверняка есть меновой товар, за который они скупают человечину.

– Чтоб мне сдохнуть? – ехидно-обвинительным тоном переспросил Рик.

– Это всего лишь фигура речи, – Кити пошевелила растопыренными пальцами в воздухе. – Да не кипиши ты, суеверный мой, ну погнали, погнали!

Рик кивнул и, держа арматуру наперевес, потрусил ко входу в ангар, время от времени поглядывая на подругу. Всё же он старался держаться поближе к своей боевитой спутнице, ведь её жуткий револьвер мог пригодиться в любую секунду. Напряжённо вглядываясь в темноту, оба налётчика вошли в здание мясобойни.

***

Ребята вышли на свет, лившийся из частично или полностью отсутствующих окон помещения, и вдруг неожиданно осознали, что ситуация с захватом чужого имущества ещё далека от завершения. Трудно было представить, что богатство, хранившееся в ангаре-складе, охраняли всего два мясника. И действительно, это было не так. На звуки выстрелов из дальних помещений огромного здания выбежали ещё четверо бойцов. В отличие от Бага и его старшего товарища, эти ребята не выглядели живодёрами. На них не было фартуков, а плечи и кисти рук не были такими мощными и широкими. Можно было понять, что они не размахивают разделочным топором по несколько часов в сутки и не ворочают тяжёлые человеческие туши. Вероятно, эта четвёрка находилась в здании именно для удалённой охраны. Однако Кити и её спутника это нисколечко не смутило.

Примечательно, что все четверо были вооружены исключительно топорами. На длинных топорищах, тёмных от времени и грязных ладоней. С остро заточенными лезвиями, покрытыми при этом глубокими зазубринами, словно шрамами старых схваток. Что и говорить, оружие ублюдков выглядело впечатляюще! Но только для тех, кто не привык любоваться изящными очертаниями револьверов.

– Какого чёрта?! – истошно завопил ближайший топороносец.

Улыбка Кити стала откровенно хищной и плотоядной. Не говоря ни слова, девочка подняла свою пушку и хладнокровно спустила курок. Грудную клетку кричавшего навылет пробила пуля. Прямо в солнечное сплетение, разворотив внутренности и разбрызгав их живописным фонтаном. Объяснение было доходчивым. Трое оставшихся гангстеров среагировали мгновенно, развернулись и, неуклюже опустив топоры, приготовились спасать свои жизни бегством, виляя жопами. Однако звонкий, тоненький голосок, завеневший, словно стальная струна, заставил их замереть.

– Ни с места! – яростно воскликнула Кити. – А то завалю всех нахрен!

Трое огромных мужчин застыли как изваяния.

– Бросайте оружие, – властно приказала школьница, качнув гигантским стволом, изрыгающим сизый дым из бездонного жерла. – Затем встаньте в шеренгу, один за другим, и идите цепочкой к выходу. Не разбегаться, дьявол вас раздери, а то пуля догонит каждого!

– Не разбегаться? – очнулся один из сдавшихся бандерлогов, глядя на психопатку через плечо. – Ты чо, больная? Ты хоть знаешь, кто мы такие, стерва долбаная ? Мы – ТОПОРЫ!

– Да хоть, млять, фаллоимитаторы, – зло огрызнулась Кити. – Заткнись и шагай!

– Детки, вы реально попали, – угрюмо прокомментировал второй из выживших, – наш Ганг Топоров – самый великий из всех гангов этого города. Вам трындец, крысята.

– И когда у тебя закончатся твои грёбаные патроны, – недобро добавил третий, – мы найдём тебя и заставим давиться спермой, тупая сука.

Кити расхохоталась, правда, смех её был очень необычным, потому что её прекрасные юные глаза оставались холодными, как у замороженного тунца.

– Полегче на поворотах, красавчик, – игриво произнесла она вслух, – а то патроны у меня закончатся быстрее, чем ты думаешь. Намёк понял? Встал, говорю напарнику, и топай в подвал!

И Кити, подойдя ближе и направив ствол в врагу голову, звонко пнула его по широкому заду маленькой ножкой.

Матерясь и чертыхаясь, сдавшиеся ублюдки выстроились гуськом, как и требовала упрямая малолетка. Затем они побрели, снова, дружно шевеля ягодицами, в глубину здания. Один за другим.

Рик дёрнулся было за ними, но Кити остановила его взмахом руки. Она подождала, пока ближайший к ней «топор» отойдёт на пару метров, затем легко, словно в танце, сделала два шажка в сторону, заходя гангстеру точно за спину, чтобы смотреть насильнику в затылок. Небрежно подняла револьвер. И выстрелила без сомнений, как в тире. Только худенькая, но сильная рука дёрнулась от жуткой отдачи чудовищного оружия!

Как и положено, пуля прошла по прямой. Линия, соединявшая затылки бандитов с мушкой на стволе пистолета школьницы, на долю мгновения окрасилась горячим и красным. Три трупа разом повалились на землю, будто мешки с дерьмом.

– Какого чёрта ты делаешь, Кити?! – воскликнул Рик. – Они же сдались нам! Ты сама говорила, что даже такие ублюдки заслуживают права на милосердие!

– Да я пошутила, – резко перебила его школьница-стрелок с небывалым высокомерием в голосе. – И ты прав, нам нужно экономить бэ-ка.

Рик ненадолго остановился и его крупная голова с густыми, слегка растрёпанными волосами медленно покачалась из стороны в сторону, а в глазах мелькнуло недоумение.

– Знаешь, ты действительно больная на всю голову, – заключил он.

– Какая есть, отвали, – отмахнулась миниатюрная пигалица.

Перешагнув через ещё подёргивающиеся трупы, Кити невозмутимо двинулась дальше. Ни один мускул не дрогнул на её лице, а красные туфли, казалось, стали ещё ярче.

Пройдя по коридору, малолетние разбойники оказались в новом, более просторном помещении. Как и прежде, когда сюда входили Бугай и замученная мисс Мэри, здесь царил таинственный полумрак. Солнечные лучи не доходили до клеток с невольниками. В отблесках факелов лишь дорожка из капель крови – старый пластиковый бак мясников протекал – указывала разбойникам путь.

Внутри отвратительно воняло. Самодельные кожаные сандалии Рика и крохотные каблучки Кити прилипали к грязному полу, затем с отвратительным хлюпаньем отклеивались от него, словно от влажной глины или экскрементов. Рик с отвращением морщил нос и оглядывался на идущую следом спутницу. Та и бровью не вела. Казалось, запах и мерзкий пол не только не волнуют её, но и разжигают расчётливый боевой азарт. Лицо девочки-стрелка было сосредоточенным, но при этом совершенно уверенным и бесстрашным. Рука с револьвером безмятежно и грозно висела вдоль её маленького бедра.

В мерцающем свете факелов отражались пустые клетки, виднелись столы, тёмный пол, тазы и баки в углах помещения, вёдра с тряпками. Вход в ангар не впечатлял идеальной чистотой, но всё же был вымыт и относительно чист. За санитарным состоянием здесь следили. Малолетки заметили в клетках две сгорбленные человеческие фигуры. Из почти десятка живых пленников, сидевших в клетках живодёрни ещё накануне, большая часть уже была мертва и расфасована на аккуратные куски мяса. В живых остались лишь двое.

Эти двое, полностью обнажённые, сидели в своих клетках прямо на полу, почти обезумев от бесконечного кровавого шоу, которое они наблюдали всю ночь. Рик уже хотел шагнуть к ним, но услышал негромкий стон…

Пуля 6. Знакомство с факерами

Оказывается, Рик ошибся. Выживших было трое. Третий «субъект», если его можно было так назвать – а это слово казалось слишком натянутым для того, что лежало перед ними, – находился не в клетке, а на большом разделочном столе в центре зала. Только царившая вокруг полутьма, густая и тягучая, как старое тёмное вино, не позволяла сразу его разглядеть. Ноги лежащего были отрезаны, а обрубки перетянуты жгутами, видимо, чтобы он не истёк кровью раньше времени. Сам человек был надёжно привязан кожаными ремнями к столу. Догадаться, из какой кожи сделаны ремни, было совсем несложно: они источали тот же мерзкий запах, что и гниющие стены подвала.

Не выпуская оружия, юный Рик снял со стены тлеющий масляный факел. Подойдя ближе, он увидел, что мужчина чудовищно изуродован. Помимо отрезанных ног, его руки отсутствовали по локоть. Похоже, несчастного ели заживо, отрезая по кусочку, как мясник разделывает тушу животного. Из перетянутых жгутами конечностей торчали обнажённые кости, блестевшие в свете факела, как мёртвые ветки зимнего бесснежного леса. Запах печёного мяса, разносившийся по округе, очевидно, исходил от плоти именно этого несчастного. Вонь была удушающей, тошнотворной и напоминала о пиршестве диких зверей.

Мужчина оставался в сознании, хотя это казалось невозможным. Его глаза были полны муки, рот сжимался и открывался, но обезумевший от боли невольник не мог произнести ни слова. Хотя его глаза были открыты, а тело двигалось, точнее, дрожало мелкой дрожью, мужчина был наполовину мёртв – в буквальном смысле этого слова, учитывая отсутствие половины тела.

Чтобы не продлевать мучения, Рик без колебаний вытащил из-за пояса нож и вонзил его несчастному между рёбер. Он надавил обеими руками, чтобы глубже вонзить лезвие, а затем уверенно провернул стальную полоску внутри, разворотив сердце. Бедолага дёрнулся от мгновенной и острой боли, но тут же благодарно затих.

– Во избавление, – прошептал подросток, закрывая трупу глаза свободной рукой. С усилием вытащил нож и перекрестился (как и большинство верующих жителей полуострова, Рик был протестантом). Затем перевёл взгляд на столик с инструментами.

Образцов здесь было предостаточно. Рик с большим воодушевлением выбрал топор на длинной рукояти. Своим личным оружием – прекрасно сохранившимся охотничьим ножом с углублениями «кровостоков» вдоль лезвия и зазубринами пилы на обухе клинка – он гордился невероятно. Собственно, как и самодельной дубиной из арматуры с прикрученным к ней ржавым дюбелем. Однако двуручный топор превосходил их по всем параметрам. Блестящее лезвие из нержавеющей стали сидело на длинной пластиковой рукоятке и не имело обуха, поскольку было двусторонним. Воздев новое оружие вверх, подросток довольно рассмеялся, словно воскресшие родители купили ему славную дорогую игрушку. Теперь Рик точно знал, что будет носить на плече вместо прежней боевой дубины. Боевой топор!

На самом деле перед Риком была настоящая сокровищница, а именно множество великолепных стальных предметов: разделочных ножей, тесаков, топориков, пил, стилетов и прочего. Металлические изделия, сохранившиеся в пригодном для использования виде, после Пробуждения стали высоко цениться, поскольку неожиданно превратились в редкость. Сняв с плеч объёмный пустой рюкзак, подросток принялся набивать его смертоносными трофеями, на многих из которых ещё оставались следы свежей человеческой крови.

– Рик, чем ты занят? – раздался за спиной строгий голос напарницы Кити. – Лучше поищи припасы, чёрт тебя за ногу, ленивец!

Девочка сняла со стены второй факел и с интересом подошла к клеткам, освещая их дрожащим пламенем.

– Эй, есть здесь кто живой? Или все уже обкончались от страха?

Оба выживших существа в клетках придвинулись к ржавым прутьям. К удивлению Кити, это оказались ещё один подросток и взрослая девушка. Обнажённые, грязные, с дикими зрачками, мерцающими в свете факелов.

– Я живой…

– Я живая… – почти одновременно прошептали они.

– Рик, ну чего ты копаешься? – не отвечая пленникам, бросила в воздух Кити, рассматривая обнажённую девушку. У неё была чудесная грудь, гораздо больше, чем у «компактной» сеульской школьницы. – Открой клетки, здесь есть детки. Неосвежёванные. И даже со всеми частями тела.

– Так мне продукты искать или клетки открывать? – ехидно уточнил напарник.

– Ну, лучше клетки конечно.

Рик снова фыркнул, закинул за спину отяжелевший от добычи рюкзак, возложил на плечо новообретённый стальной топор и послушно подошёл к решёткам. Посветив на засовы и определив слабое место, он с размаху ударил своим оружием по дужке замка. Трофейным лезвием, не жалея заточки. К счастью для топора, проржавевшие железные прутья безропотно поддались, и замок отвалился с первого же удара.

– Рик, ты что, совсем дурак? – пискнула Кити, невольно отступая на шаг. – Ты хоть предупреждай, прежде чем рубить сплеча. К тому же здесь наверняка есть ключи!

– Возможно, – запоздало подумав, ответил Рик.

Пристыженный, он посветил на стены, на массивные колонны, поддерживавшие потолок, но связка ключей оказалась на крюке, вбитом сбоку в разделочный стол, который Рик только что покинул. Вернувшись со связкой, напарник сумасшедшей школьницы цивилизованно отпер вторую решётчатую дверь.

Оба обнажённых невольника, как собачки, выползли на четвереньках из клеток.

– Йю ар велкам! – с жутким корейским акцентом провозгласил Рик, коверкая английскую речь и символически раскрывая объятия. Потом подал взрослой девушке руку.

Слегка опёршись на предложенную ладонь, высокая пленница поднялась с пола и выпрямилась во весь свой приличный рост. К удивлению юных спасителей, она оказалась значительно выше их обоих. Причём не только Кити, но даже Рика – почти на голову. В последние годы в Республике бурно развивалась акселерация, и сеульцы ничем не уступали европейцам в физическом плане – ни ростом, ни статью. Однако суть заключалась в том, что мисс Мэри была высокой даже для своей родной северной страны. Глядя на неё снизу вверх, Рик и Кити это смущённо переваривали.

– Вот это дрына! – простодушно восхитилась Кити. – Неудивительно, что у неё такая грудь.

Рик молча сглотнул и облизнулся. Грудь, видимо, его тоже впечатлила.

– Я Мэри, – просто сказала Мэри. – Огромное вам спасибо, что спасли нас, ребята.

– Да чё там, обращайтесь! – радостно объявил Рик, вновь обретя дар речи. – А ты кто?

– Я туристка.

– А откуда?

– Россия. Есть такая небольшая страна.

– О, так ты из Моски?

– Ну, не совсем. Хотя в данной ситуации можно сказать, что да, из Москвы.Но вообще-то я из Томска. Это Сибирь.

– О, Сайбория! А правда, что у вас в Сайбории делают сайборгов? То есть киборгов, ну, искусственных людей? – заинтересованно спросила Кити.

– Нет, это просто игра слов. Вообще, правильно говорить не Сайбория, а Сайберия. Короче, Сайбория – вовсе не страна Сайборгов.

– А откуда ты так хорошо знаешь корейский? – в свою очередь, спросил восхищённый Рик.

– А я филолог по образованию. Училась на факультете восточных языков. Последний курс. Вот, приехала к вам вроде как на летнюю практику… скажем так, за свой счёт, – мисс Мэри хлопнула ресницами, опуская детали. Рассказывать школьникам про рандеву с шестом почему-то не хотелось.

– А, вот оно что, – поняла Кити и зачем-то добавила: – Но ты всё равно молодец. Я вот, кроме родного корейского, знаю только плохой корейский.

– Серьёзно? – удивилась мисс Мэри. – А как же английский? Неужели он не входит в национальную программу образования?

– Входит, – усмехнувшись, кивнула Кити.

– И выходит, – усмехнулся ей в тон весельчак Рик. – Мы с Кити не любим англичан и американцев, если ты не в курсе. Янки – это бэ-ээ. Оккупанты, что тут скажешь!

Мисс Мэри пожала плечами, вспомнив, как относились к русским солдатам, например, в странах бывшего социалистического блока. Здесь, вероятно, было нечто подобное. Союзники союзниками, главы правительств целуют друг друга в дёсна, однако у населения о любви до гроба к Большому Брату не может быть и речи. Вот вам и последствия холодной войны.

– Нет, английскому нас тоже учили, – чуть более доходчиво объяснила Кити. – Но учить язык и говорить на нём – это разные вещи, согласись?

– А говорить на чужом языке и думать на чужом языке – ещё более разные вещи, – поддакнул Рик. – Вообще, английский… на кой чёрт он теперь сдался? Нет больше надобности в международном языке, мисс Мэри. Нету. Так что ты зря училась.

– Дурак ты, – возразила приятелю школьница, снова водрузив огромный револьвер на плечо. – А на каком бы языке она сейчас с нами разговаривала, а? Об этом ты думал?

– А, ну это…

– А-а… Ну э-это… – передразнила малолетка. – Ладно, может быть мы всё-таки свалим отсюда на хрен, и потом продолжим трепаться? – Тут Кити весьма осуждающе поцокала языком. – Господи, вы два придурка, посмотрите, вы до сих пор держитесь за руки. Отпусти её, Рик!

Мисс Мэри смущённо отдёрнула руку.

– Простите, я…

– Да не парься, он не мой парень. Он мой помощник и подчинённый.

– Какого это чёрта я твой подчинённый, Кити? – возмутился Рик.

– Завянь! – Кити показала маленький кулачок, похожий на спелый грецкий орех, который вот-вот треснет от напряжения.

– Ладно, кто у нас второй? – с этими словами школьница-стрелок демонстративно отвернулась от Мэри, по-прежнему обнажённой и перепачканной, словно античная мраморная статуя, но только покрытая неантичной грязью с неантичной кровью, и посмотрела на молодого человека, выползшего из соседней клетки.

Руку несчастному юноше никто не подавал, грудью никто не восхищался, так что он выбрался и поднялся сам. И теперь стоял молча, с подавленным, но при этом жутко серьёзным видом. Как и мисс Мэри, парень был старше обоих малолеток как минимум лет на десять. На первый взгляд ему тоже можно было дать лет двадцать, двадцать пять. А может, и больше. Однако спасённый был очень худ, что, безусловно, придавало ему моложавый вид, почти подростка. Эта худоба была не только следствием долгого голодания, но и общей комплекцией, сформировавшейся до Пробуждения и Анабиоза. Тонкие ноги были кривыми и волосатыми, на тонких руках можно было различить рельеф вялой жидковатой мускулатуры, но при этом руки казались слишком худыми для взрослого мужчины. Грудь покрывали редкие волосы, ниже живота торчал носик пениса, едва прикрытый ломкими чёрными волосами. Как и мисс Мэри, после ночи, проведённой на мясобойне, молодой человек совсем не испытывал стыда. Во всяком случае, нагота беспокоила его меньше, чем возможное будущее.

– Меня зовут Дэмио, – хриплым, немного неживым голосом пробормотал спасённый и проглотил слюну. – Вы ищете припасы, верно?

Кити прищурилась, словно ястреб, приметивший добычу сквозь дымку утреннего тумана.

– В точку, приятель, – ответила она. – А тебе чего? Тоже жрать хочешь, небось?

– Ну да.

– Однако… еды мало, – многомудро заметила Кити. – Мы спасли вас от живодёров, но обязанности кормить спасённых у меня нет. Я доступно излагаю доктрину происходящего?

Дэми опустил голову, словно провинившийся паж перед королевой.

– Так мы можем… уйти… с этой девушкой? – нерешительно спросил он.

– Ну вот ещё, – возмутился Рик, снова украдкой взглянув на великолепную (и совершенно голую) грудь стоящей рядом мисс Мэри. – Да погодите вы! Мой босс так шутит. Кити, ну ты даёшь! Давайте покопаемся здесь, на складе, всё равно много унести не сможем. Может, и перекусите чем-нибудь. Ну, погнали!

Кити скривила губки, словно взяла в рот недозрелую клюкву.

– Во-первых, я тебе не босс, а командир, – сказала она, уперев руки в бока. – Во-вторых, я вовсе не шутила. Допустим, поискать вместе еду мы можем. Но если еды будет мало, мы с тобой заберём всё, а этим двоим достанется только жизнь и свобода. Отличный приз, если хорошенько подумать!.. – она обернулась к мисс Мэри. – Вы вообще знаете, где мясники хранили нормальные продукты?

Мисс Мэри вздохнула, словно старая рана заныла на холодном ветру.

– Кажется, в следующем помещении, прямо за стенкой, – она показала рукой. – Ночью живодёры говорили об этом. Но вход, скорее всего, не со складов, а с улицы. Ключи должны быть у тощего мясника.

– Вот это дело! – обрадовался Рик, резко развернулся на пятке и зашлёпал к выходу. – Айда наружу, живей!

– Ладно, пойдёмте, найдём вам одежду и обыщем дохлых мясоедов, – неохотно согласилась его микроскопическая напарница, направляясь за ним, виляя стройными бёдрами. Мэри и Дэмио послушно поплелись следом. – Слушай, Рик, а почему ты сразу не проверил, нет ли у трупов ключей в карманах?

Бодро шагая по тёмному коридору, Рик, вероятно, скорчил кислую мину.

– А на кой мне их шмонать? – огрызнулся он для порядка. – Мы и так много взяли. – Он подпрыгнул на месте, и в рюкзаке что-то мелодично звякнуло. – Столько годного к использованию металлолома – это знатная добыча, чёрт возьми!

Мисс Мэри, которая всё ещё не пришла в себя после этой ужасной ночи и рассеянно смотрела себе под босые ноги, робко подняла голову.

– Добычу?.. – испуганно переспросила она.

– Добычу, конечно, – ответила Кити, оборачиваясь. – Ты думаешь, мы мочим каннибалов из чистого альтруизма? Вот ещё! Патронов почти не осталось. Если не найду у этих живодёров еды, очень-очень сильно расстроюсь… Но, как мне кажется, у этих жлобов должны быть настоящие сокровища. К ним часто наведываются покупатели. А платят-то не деньгами, в натуре!

– Интересно, – мисс Мэри невольно поёжилась, как от холода. – Скажика, а почему тебя зовут Кити? Ведь Кейт – это не корейское имя.

– А я вовсе и не Кейт. «Кити» – это героиня одного ниппонского мультика. Родители, конечно, назвали меня совсем не так. Но кому какое дело до имени человека, особенно сейчас? Я Кити. Потому что у меня – револьвер!

«Ага, вот и пунктик», – тихонько усмехнулась про себя мисс Мэри.

– И про что был этот твой ниппонский мультик? – спросила она.

– Про школьниц, которые сражаются с якудза. С бандитами, – охотно ответила малолетка. – Они машутся на мечах, херачат хай-кики, крутят вертушки, стреляют с обеих рук по-македонски. Короче, как я.

– Знаешь, – мисс Мэри пожала плечами, – ты ведь только что призналась, что вовсе не сражаешься с бандитами. Ты просто прикончила этих негодяев, чтобы забрать у них еду, не так ли?

Кити нахмурилась, словно грозовая туча над горизонтом.

– Если бы я знала, что ты будешь гнать на меня, подруга, я бы оставила тебя в клетке, ясно? Умничает она. Эти твари как раз сейчас нарезали бы тебя дольками как говядинку на юкеддян. Может, кабы я их попозже уложила, и мне бы мясца досталось. Как думаешь, а?

– Да не обижайся ты… чёрт возьми. И без того тошно, – мисс Мэри прикрыла глаза и устало вздохнула. – Я просто к слову сказала, прости.

– Обижаться на тебя? – Кити фыркнула. – Ты беспомощная, бесполезная европейская кукла, чью белобрысую головку я только что вытащила из самой глубокой и беспросветной прямой кишки. Знаешь что? Вали! И в следующий раз сама себя выручай.

С этими словами спасительница с револьвером резко развернулась на каблуках и уверенно зашагала к выходу. Мисс Мэри по-прежнему стояла неподвижно. Ей было стрёмно, причём во всех смыслах этого удивительно многогранного слова. Не то чтобы она боялась одиночества или страшилась собственной беззащитности – в конце концов, с некоторых пор она не боялась даже смерти. Просто… ей было плохо, вот и всё.

Внезапно, уже на выходе, Кити развернулась и устремила на свою только что спасённую подружку до комичности строгий взгляд, словно училка по математике.

– Есть хочешь? – милостиво буркнула она. – Если да, то почапали. Второй раз, клянусь ожерельем нолдоров, я предлагать не буду!

Мисс Мэри изумлённо подняла голову, но спорить на этот раз не стала. Только кивнула и покорно побрела за своей крохотной юной покровительницей. В конце концов, даже если тебе на всё наплевать, голод в этом убедить очень сложно.

«Реально, больная на голову, – повторила мисс Мэри мысль мёртвого мясника Бага. – Клянусь ожерельем нолдоров, ну надо же! Нолдоры, это же вроде какие-то эльфы из Толкиена? Да уж, весьма необычная малолетка».

Никак не прокомментировав эту мысль вслух, мисс Мэри молча шагала за спасителями-налётчиками. Револьвер в руке девочки Кити и топор на плече её юного напарника вызывали у неё определённое внутреннее смятение. И всё же школьники-убийцы, только что уничтожившие кровожадных людоедов, при всей своей нелепости казались мисс Мэри почему-то более реальными, чем всё то, что она встретила в Сеуле после Пробуждения. Насильник Бугай, маньяки из живодёрни – всё это было дикостью, придуманной дьяволом, объевшимся ЛСД. Но Кити и Рик – школьник и школьница, убивающие убийц… они были настоящими.

«Вот ведь в чём соль, – задумалась мисс Мэри, – налётчики-малолетки – это просто какое-то безумие. И всё же они мне роднее и ближе, чем выжившие взрослые, способные убить и сожрать мой труп… Безумный, безумный, безумный мир».

Мэри плелась за школьниками полностью обнажённой. За ней шлёпал босыми пятками совершенно голый мужчина. Во всяком случае, зрелый юноша. И его пенис покачивался в такт шагам. При этом мисс Мэри не испытывала ни капли стыда. Дискомфорт был. Но это был дискомфорт от пережитого ужаса и страх перед будущим, в котором гангстеры-каннибалы вполне могли прикончить их с Дэмио.

«Их с Дэмио, – повторила про себя Мэри. – Ну вот, у меня появился новый спутник… А также новые малолетние собственники». Впервые после встречи с Бугаем мисс Мэри натянуто улыбнулась.

Цокая каблучками, перед ней вышагивала школьница с револьвером.

Пуля 7. Кровавый рассвет

Подполковник Джо Юнг очнулся в своём кабинете, когда первые лучи солнца, пробиваясь сквозь пыльные, потрескавшиеся окна, рисовали причудливые узоры на потрескавшемся паркетном полу. Кабинет, расположенный на втором этаже командного центра, сохранял следы былого порядка. Мебель расставлена по местам, стулья аккуратно выстроились ровными рядами по обе стороны от рабочего стола. Массивный дубовый стол, семейная реликвия, подаренная отцом-иммигрантом, по-прежнему занимал своё место, хотя его поверхность теперь была покрыта толстым слоем почти окаменевшей пыли.

Смыть многолетние наслоения было нечем – вода в кранах всё ещё не появилась, хотя техническая служба не покладая рук работала уже несколько часов над восстановлением коммуникаций. Электричество, к счастью, уже удалось частично запустить – дизельные генераторы, над которыми с рассвета хлопотали группы техников, теперь в первую очередь обеспечивали электроэнергией морозильные камеры на складах.

Ирония заключалась в том, что сейчас эти камеры хранили не продовольствие (все скоропортящиеся продукты пришли в негодность), а трупы сослуживцев, не переживших Анабиоз. По предварительным данным статистической службы, потери составляли от четверти до трети личного состава базы – точные подсчёты всё ещё продолжались.

Кэмп Грей, некогда образцовая военная база США в Южной Корее, теперь представляла собой жалкое зрелище: облупившаяся краска в помещениях свисала клочьями, бетонные плиты плаца покрылись паутиной глубоких трещин, а колючая проволока, окружавшая базу по периметру, провисла ржавыми петлями, словно усталые плечи самого Джо Юнга.

Подполковник огляделся. На стене кабинета прямо перед ним висела потрескавшаяся фотография выпускников Вест-Пойнта: молодой Юнг в первом ряду, его скуластое лицо ещё не изрезано морщинами, рядом друзья-курсанты и командующий академией генерал Томсон. За спинами – огромная карта Соединённых Штатов.

Да уж, парадно. Сейчас эту фотографию, как и стол, и стулья, и пол – да и всё на этой чёртовой базе – тоже покрывала пыль. В воздухе стоял тошнотворный запах – смесь плесени, грибка и чего-то противно-кислого, словно сама база за тридцать лет в анабиозе медленно сгнила и разложилась.

Это поганое слово – «Анабиоз» – появилось в лексиконе очнувшихся на базе солдат и офицеров само собой. Да и как ещё это было назвать? Начальник авиационного управления Ричардсон, прекрасно разбиравшийся в астрономии, после нехитрых расчётов, произведённых со своими подчинёнными вручную (все серверы и ноутбуки, естественно, были мертвы), доложил командующему Хейзу, а по сути – всем присутствовавшим на первом совещании офицерам, что с момента их погружения в сон прошло приблизительно тридцать лет. С точностью до секунд и минут он утверждать не мог, но года и даже сутки – как отметил сам Ричардсон – они с товарищами рассчитали по звёздам абсолютно точно. Тридцать чёртовых лет!

При этом ни один из проснувшихся не постарел. Собственно, Юнга, как и большинство его товарищей-офицеров, беспокоило иное. Проснувшиеся не просто не постарели – они пробудились невредимыми. Никто не умер от голода за тридцать лет, никто не замёрз от холода за тридцать зим, никого не сожрал дикий зверь – ну или хотя бы не покусали крысы, шнырявшие сейчас по «проснувшейся» базе как у себя дома.

Сама мысль, что человек может проспать тридцать лет в летаргическом сне и не постареть (привет Герберту Уэллсу!), ещё как-то худо-бедно укладывалась в голове. Но вот чтобы спать в стазисе прямо на холодном полу коридора, на асфальте плаца или на голой земле «зелёнки» (а ведь патрули периметра заснули именно так – прямо на том месте где их застал «удар») – и при этом не сгнить, не разложиться, не стать добычей животных, червей или насекомых – это был, конечно, нонсенс. Подобное противоречило вообще всему, что Юнг и его товарищи – от высших чинов до рядовых – знали о физике и её грёбаных законах.

Но факты оставались фактами. Одежда на спящих истлела. Оружие проржавело. Стены потрескались. Даже фундаменты зданий просели от бега времени. А вот человеческие тела не изменились физически ни на йоту. Юнг провёл ладонью по щетине на подбородке. Он точно помнил, что брился накануне «удара анабиоза». За тридцать лет щетина не отросла ни на миллиметр. Похлопал себя по животу – небольшой слой жирка поверх крепкого спортивного пресса вполне сохранился. При этом за тридцать лет он ничего не ел. И, если уж на то пошло, ни разу не испорожнялся.

Позавтракать в первый раз «за тридцатилетку» военнослужащие базы смогли только после «Пробуждения» (да, «Пробужденя» с большой буквы, как и «Анабиоз» – ещё один новый термин в этой новой, оригинальной реальности) – то есть, буквально, сегодня утром.

Вся база очнулась почти одновременно и организованно. Паники не случилось – всё-таки военные есть военные. Да и когда рядом с тобой приходит в сознание твоё непосредственное начальство, не до истерик. Сержантский состав в американской армии всегда подбирали на совесть. Таких не то что Анабиоз не проймёт, но и «ядрёна-бомба» в головушку. Уж больно крепкие черепа. Ну да оно и к лучшему. Во всяком случае – в такой вот отвратительной ситуации.

За раздумьями Юнг поднялся с кожаного кресла, которое протестующе заскрипело под его весом, не изменившимся за три десятилетия, и подошёл к небольшому зеркалу, висевшему возле двери.

Белый мужчина, рост – сто девяносто два сантиметра. Телосложения скорее атлетического, спортивного. Особенно для его возраста – сорок лет, знаете ли, не семнадцать. Угловатое лицо с высокими скулами и глубоко посаженными серыми глазами было изрезано сетью морщин. Короткие, когда-то чёрные как смоль волосы полностью поседели, словно припорошенные пеплом – всё это он видел в отражении и до Анабиоза…

Изменения? Пожалуй, никаких.

Морщины у рта стали более глубокими от раздумий последних суток. И только внимательный взгляд серых глаз глядел в зеркало как-то иначе… Говорят, тыловые крысы и лизоблюды делают карьеру в мирное время, а вот настоящие вояки – во время войны. Анбиоз, конечно, не война, но…

Юнг не был уверен, имеет ли право считать себя «настоящим воякой». В глубине души, конечно, он видел себя именно таким – профессиональным военным, закаленным службой и невзгодами, походами и боями. Но практика – как известно, мерило познания – подсказывала, что опыта реальных боевых действий ему всё же не достаёт. Грудь Юнга украшали награды, а послужной список вызывал уважение: долгие годы безупречной службы, доскональное знание матчасти вверенной техники, виртуозное обращение с любым штатным ручным оружием, отличная военная подготовка личного состава вверенных ему подразделений…

Его «салаги» неизменно показывали лучшие результаты на учениях, за что не раз получали благодарности от командования. Была и «боевая» командировка – те самые восемь месяцев в Мосуле, формально считавшиеся участием в военной операции. Хотя на практике это сводилось к патрулированию условной «зоны безопасности», где лишь изредка случались стычки с недобитками «терриков» из числа местных непримиримых исламистов.

Юнг тяжело вздохнул, глядя в потрескавшееся зеркало. Все эти достижения теперь казались ему бутафорскими. Не настоящей войной, а лишь её бледной имитацией. Как детские игры в солдатиков перед лицом настоящего, грозного врага…

За Мосулом последовал Кэмп-Грей. Долгая, вымывающая мозг, убийственно-монотонная служба в гигантском военном комплексе на окраине Сеула – сто сорок пять гектаров казарм, складов и плацев. Никто здесь не шмалял по Юнгу и его товарищам из древних русских калашей с деревянными прикладами. А в дни увольнительных, да иногда и просто вечером в будни (база, по сути, находилась в городской черте, ведь Сеул за последние полвека разросся до невероятных размеров) можно было даже отправиться в местные бары и дискачи. Сорри, в ночные клубы. Где толпились азиатские девки. Настоящих кореянок среди них было мало, зато малайзиек, филиппинок, индонезок и прочих «островитян» как их презрительно называли местные – хоть отбавляй. Они вешались на американских военных, как мокрое бельё на длинную верёвку.

И всё же Юнг был готов поклясться на Библии и даже на завещании матушки, что в Мосуле ему было в тысячу раз комфортнее. Да, там был страх – перед пулей, перед смертью, перед пленом у исламистов, который гораздо, гораздо хуже смерти. Но там же были и бой, и свобода, и дикий адреналин, закипающий в крови. Да уж, воспоминаний у Джо хватало. И немалых.

Служба в Кэмп Грей было совершенно иной. На его взгляд – почти гражданской.

В лучшие свои годы база представляла собой образец американской военной мощи за рубежом: стройные ряды казарм из белого бетона, сверкающие остеклением административные здания, титанические арочные ангары, похожие на спины спящих исполинов.

Подземные хранилища тянулись на несколько этажей вглубь, храня секреты и сокровища: десятки танков M1A2 Abrams покоились в прохладных боксах, сотни БМП Bradley выстроились в идеальные ряды. В стальных резервуарах, теоретически, хранилось более пяти миллионов литров топлива – целое подземное море авиационного керосина, соляры, бензина.

Продовольственные склады напоминали лабиринт из металлических стеллажей, уходивших под потолок. Здесь можно было найти всё – от консервированных пайков MRE до бесчисленных тонн риса и муки, аккуратно упакованных в пластиковые контейнеры. Особой гордостью были огромные холодильные камеры с замороженным мясом, которого хватило бы всему многотысячному армейскому контингенту Базы на несколько лет.

Технические мастерские могли бы дать фору небольшому заводу: станки последнего поколения, запчасти для всех видов техники, ремонтные боксы размером с футбольное поле. Медицинский центр базы с его современным оборудованием мог бы обслуживать небольшой город.

Но всё это великолепие принадлежало не ему. Его работа сводилась к охране казарм и ангаров, распределению караулов и разбору стычек между старослужащими и новичками. Порой это было просто тошнотворно.

Сейчас, после тридцати лет Анабиоза, картина, разумеется, изменилась до неузнаваемости. Казармы почернели от плесени, асфальт потрескался, словно иссохшая глина. Из сотен зданий уцелела лишь половина. Техника, некогда сверкавшая, покрылась ржавчиной, и какую часть получится восстановить – очень большой вопрос. Даже титанические топливные резервуары частично протекли. Так что, подумал Юнг, он ещё будет скучать по тем унылым дням, когда просто расставлял дежурных по казармам. Хотя бы потому, что часть этих самых солдат, которые раньше выходили посменно на дежурства (как сухо сообщили в службе статистики – от «двадцати до тридцати процентов личного состава») – элементарно сдохли. В смысле не проснулись, не вышли из стазиса после Анабиоза. Что ж, меньше едоков.

Кстати, продовольственные склады, вспомнил Юнг, пострадали меньше других – около шестидесяти процентов консервов и сухих продуктов выдержали испытание временем. Особенно поразительно хорошо сохранились крупы и сахар, как будто время в мешках с зерном – на самом деле самым важным ресурсом Базы, бесконечно более значимым чем танки – текло медленнее. Арсеналы так же остались практически нетронутыми – тысячи единиц оружия, миллионы патронов различных калибров ждали своего часа в стальных шкафах.

Из почти сорока тысяч военнослужащих, находившихся на базе до Анабиоза, успешно пробудились около семидесяти восьми процентов. И теперь, вспоминая об этих цифрах, Юнг понимал: у них есть всё, чтобы стать основой новой власти в регионе.

Еда. Оружие. Люди…

Точнее, солдаты.

Осталось лишь решить, как этим воспользоваться.

***

Резкий стук в дверь прервал размышления подполковника. Едва Юнг собрался ответить, как дверь с неприятным скрипом распахнулась (отчего Юнг поморщился как от внезапной зубной боли), и в кабинет ворвался капитан Сойер – его старый собутыльник ещё со времён мосульской командировки.

Томас, – Томас! – мать его, Сойер. Убогая шутка юмора родителей, явно любителей беспричинно поржать. Коренастый брюнет с квадратным подбородком и весьма, как оказалось после Мосула, легкомысленным взглядом на жизнь (определённо, наследственное), сейчас был напряжён и серьёзен. Капитан тяжело дышал, словно пробежал савраской через всю базу. Его камуфляжная форма была помята и местами порвана, как впрочем у большинства офицеров и тем более рядовых военнослужащих базы – новую форму начали выдавать только сегодня, спустя примерно пять часов после Пробуждения, как только провели ревизию складов. Но вот незадача, форма ведь тоже пролежала на запасниках тридцать лет и сохранилась не вся и не в идеальном состоянии. Раздачу «новой старой» формы начали, разумеется, с господ офицеров. Солдаты и сержанты всё ещё разгуливали по Базе в подгнившем и в полуистлевшем, едва ли не полуголые.

– Ну мать твою, Джо, наконец-то! – Том Сойер вытер со лба липкий пот тыльной стороной ладони, оставив грязный след на загорелом лице. Воды по-прежнему не было и помыться толком не получалось – разве что в ржавых бочках с дождевой водой, расставленных кое-где по территории. А за часы, минувшие после Пробуждения все бегали по Базе как угорелые и потели – кто-то выполняя приказы немилосердного начальства, кто-то просто от сугубо человеческого охренения.

– Хейз собрал военный совет у себя в бункере! – яростно продолжал Сойер. – Радиосвязь не везде работает, так что он послал за старшими офицерами «вестовых», как во времена Линкольна. Меня вот – к тебе… Ну что, бро, побежали?

Юнг медленно повернулся к окну, выходящему на южную часть базы, к Сеулу. Титанический корейский Мегаполис – насколько знал Юнг, больше Парижа, больше Лондона и больше Москвы – выглядел зловеще даже с такого расстояния. Между далёких небоскрёбов, казавшихся отсюда размером с мушку в прорези целика, вздымались столбы чёрного дыма, не уступающие полуразрушенным небоскрёбам по высоте. В городе явно было не ладно. Даже отсюда были слышны глухие раскаты далёких взрывов. Что именно взрывалось – не ясно. Но раз не взорвалось за тридцать лет самопроизвольно, значит – взрывы были делом человеческих рук. Возможно, просто рушились здания, охваченные пожарами. Вспыхнувшими, разумеется, после пробуждения Человека…

Вдалеке, за ржавой проволокой периметра, виднелись очертания полуразрушенных жилых кварталов, обычных двух-трёхэтажных домов корейских обывателей. И хотя до них было далеко, в воздухе стоял непрерывный гул – сотни, если не тысячи голосов, слившихся в единый потусторонний вопль. Юнг никогда не слышал ничего подобного. Каждый кричал о своём – о собственной боли, отчаянии, страхе. Но всё это вместе превращалось в жуткую симфонию ужаса, от которой холодела спина.

Люди убивали друг друга. Почему-то Юнг в этом не сомневался.

– А кто там у Хейза? – немного рассеяно спросил Юнг, развернувшись к Сойеру. – Неужели всех созвал? На него это не похоже.

И действительно, командующий Базой привык «править» своим маленьким королевством в сорок тысяч служивых душ крайне авторитарно. На внутренние совещания (за исключением «селекторных» и «циркулярных», каковые было положено собирать по уставу раз в неделю, и которые при Хейзе по сути были формальностью) командующий собирал только узкий круг «особо приближённых», предпочитая общаться с остальными офицерами, вплоть до командующих служб и подразделений, языком письменных приказов, а после – громогласным матом при внезапных выволочках.

Голос Юнга звучал спокойно, но пальцы так сильно сжали край стола, что побелели. Хейз бесил Юнга. Бесил всегда. И ничего хорошего в этой критической ситуации колонель от начальника-идиота не ожидал.

– Почти весь штабной состав, бро. Ну, из тех кто выжил, разумеется. Точнее «пробудился». Там уже Ковальски, Барнс, даже капеллан Райт. – Том Сойер нервно облизал потрескавшиеся губы. – Они уже связались с местными корейскими властями. Обещают открыть сеульцам наши склады в обмен на гарантии безопасности и возможность свободного выхода из Мегаполиса.

Юнг раздражённо оскалился. Потом прикрыл широкой ладонью лицо. Испанский стыд.

– Выхода куда, млять?

– Как куда? – удивился Сойер, – домой, в Штаты. Сначала к Пусану, а там через океан, в ЭлЭй.

Подполковник сдавленно рассмеялся. За неполные сутки после Пробуждения он успел поговорить со всеми толковыми офицерами отраслевых служб – реальными руководителями, а не жополизами Хейза, и в обстановку вник вполне себе так, нормально. Домой он хотел не меньше Сойера, но … В Пусан? А потом через океан? На чём? По каким дорогам? С какими припасами? С каким оружием? Выдвижение многотысячного личного состава Базы даже не через океан, а всего лишь по суше из Сеула в Пусан – через всю территорию Полуострова, который сейчас, после Пробуждения наверняка напоминал собой филиал Ада в местном азиатском исполнении – было идеей глупой. А в организационном смысле – попросту невозможной.

Юнг и Хейз ненавидели друг друга ещё со времён Академии в Вест-Пойнте. Хейз уже тогда был крысой и карьеристом – будущим генералом, сыном генерала, с друзьями генералами, получавшим очередные звания благодаря связям, а не заслугам. Юнг же, напротив, пробивался с самых низов – сын корейского иммигранта и медсестры, он кровью зарабатывал каждую звёздочку на погонах. Сколько раз за годы службы Юнг вытаскивал подразделение Хейза из самой глубокой задницы, пока тот тупил или расшаркивался в штабе?

Взять хотя бы тот же Мосул. Их группой формально командовал Хейз, фактически – Юнг, но звездопад на погоны схлопотал, разумеется, только Хейз. С какого, млять, перепуга? Каждая такая операция заканчивалась одинаково: Хейз получал награды, а Юнг, в лучшем случае – похлопывание по плечу. И не всегда – от Хейза. Когда их пути снова пересеклись в в Кэмп-Грей, Хейз сразу дал понять, кто здесь главный.

– А, подполковник, это Вы! Приятно видеть, что мой матёрый волк всё ещё… всё ещё на своём месте! – Ухмыльнулся он на первой встрече в своём кабинете, даже не подав руки бывшему соратнику по Мосулу.

Юнг молчал. Но Сойер, присутствовавший при встрече, видел, как побелели сбитые костяшки сжатых кулаков Юнга.

– Расслабься, бро. Когда-нибудь этот мешок с дерьмом сам себя закопает, – пошутил тогда Сойер, хлопая колонеля по плечу, когда они вышли от командующего Базой.

Том Сойер был единственным, кто мог себе такое позволить. Манера обращения и дурацкие шутки товарища откровенно бесили Юнга, но они вместе прошли через иракский ад, и Юнг терпел.

– Сука… какая же сука… – тихо рычал Юнг вспоминая Хейза, и уголок его рта дёргался от бешенства.

«Когда-нибудь этот мешок с дерьмом сам себя закопает»

Когда-нибудь.

Похоже, этот момент настал.

Взгляд подполковника, холодный и оценивающий, остановился на Сойере. На Базе они возглавляли Управление мотострелковых войск, «грёбаную пехтуру» – самое забитое и «запинаное» управление Базы, которое при этом тянуло основные тяготы местной караульной и постовой службы, а также считалось максимально «не элитным».

Пилоты, ракетчики, артиллерия, БПЛА, вертолетчики, разведка, военная полиция, связь, танкисты, мотористы, управление снабжения, даже военный госпиталь… да что там, служба в абсолютно любом управлении Кэмп-Грей была более престижной, чем «в просто пехоте».

Юнг горько усмехнулся про себя. Чего он вообще ожидал, поступая в высшее общевойсковое училище в Вашингтоне? Пехота во все времена была самой несчастной и самой «неблагородной» частью армии. Возможно потому, что основная тяжесть любой войны – и львиная доля любой Победы – всегда лежала именно на ней. На грёбаной, проклятой пехтуре.

Нахмурившись, Юнг подался чуть ближе к Сойеру, его голос стал низким и хрипловатым, будто присыпанным пеплом Мосула:

– Слышь, Томми, а у тебя в роте ведь четыре первых взвода остались из наших? Из «мосульцев», верно?

– Конечно, Джо. Взводные Эрнандес, Дювалье, Шапкевич, Смит. Надежные парни, опытные… Пыли в Мосуле с ними сожрали – тонну.Сойер, щурясь от пробивающегося сквозь грязные окна света, кивнул:

– Да это понятно… Вот что: сообщи всем ротным – запрет на выход. Пусть все роты – сидят в казармах. Полная выкладка, в броне. Автоматы в зубы, штыки примкнуть. Скажи, пусть будут готовы ко всему. К выполнению любого моего личного приказа. А четыре своих «мосульских» взвода аккуратно выведи и рассредоточь через час вокруг здания штаба. На базе бардак, все бегают куда не попадя и почти все с оружием. Так что никто не придерётся. Остальным мотосрелкам – полная боевая готовность. После этого один взвод – лучше Шапкевича, чем Смита или Дювалье, пусть поднимется непосредственно на этаж АБК, где заседает штаб. Военной полиции, если станут возникать, скажите – приказ лично Хейза, срочно, млять, бегом. Он довёл своих бедолаг до такой степени дебилизма вечными придирками не по делу, что проглотят, даже не пикнут. Как взвод Шапкевича будет на этаже возле комнаты совещаний – маякнёшь мне аккуратно. Просто: зайдёшь тупо и, допустим, кивнёшь. Все обосранные от страха, не до субординации. Да и радиосвязи толком ни у кого нет.

– Понял тебя, бро… А цель-то какая?В воздухе повисла пауза. Сойер шумно выдохнул, его пальцы нервно пробарабанили по кобуре:

– Пока не уверен, – пожал плечами Юнг. – А ты сам не догадываешься?

– Пожалуй, догадываюсь, – медленно протянул Сойер.

– Ну вот и славно, – кивнул в ответ Юнг. – Эрнандес, Дювалье, Шапкевич, Смит. Да, нормальные парни. Эти подойдут.

Том Сойер вдруг оскалился во весь свой знаменитый калифорнийский «голливудский» прикус, и шутливо отсалютовал двумя пальцами:

– Разрешите исполнять, колонель?

– Да я вроде пока не колонель ещё, а по-прежнему подполковник.

– Ну так скоро станешь!

– Не накаркай. Ладно… – Впервые с этого поганого рассвета полковник Юнг добродушно улыбнулся. – Разрешаю, капитан.

– Как тогда, в Мосуле?

– Как тогда, в Мосуле!

Пуля 8. Только демократия!

Командный бункер, расположенный в подвале главного здания, некогда выглядел весьма презентабельно – просторное помещение с голубыми экранами мониторов, цифровыми картами и современной системой связи. Теперь же это была унизительная, почти «помоечная» пародия на себя в прошлом – потрескавшиеся стены, мёртвые экраны, слой пыли.

«Вот же позорище, – подумал Юнг. – Уж этот то зал перед совещанием можно было отмыть? На базе тридцать тысяч бойцов – и нашлось ни одного, кто смог бы принести в ведре воду с тряпкой? Долбогрёбы, сука…»

Воздух в помещении был густым от смрада и страха. Офицеры, собравшиеся по приказу Хейза решать судьбу десятков тысяч американских солдат, возможно, засыпали в стазисе чистыми, но пробудились в одежде, не стиранной тридцать лет, покрытой слоем грязи и пыли. Конечно, воняли жутко.

Но больше всех – вонял Хейз. Причём не потом. А истерикой. И словами. Тучное тело бесхребетного ублюдка с трудом помещалось в кресле. С яростью, за которой не скрывалось ничего кроме тотальной растерянности и животного ужаса, он громко стучал кулаком по столу:

– Я сказал! Я же сказал всем уже! Повторяю в последний раз, идиоты! Решение окончательное и бесповоротное – мы эвакуируемся! Эвакуируемся!!! Сколько ещё повторять? Это последний приказ, и обсуждению он не подлежит! Вы меня слышите?!

Его дряблое, нетренированное тело карьериста и лицемера тряслось и практически визжало, поливая слюной пространство перед собой. Камуфляжная куртка – кстати новая, крыса успела переодеться, но не успела переодеть всех солдат, – была неприлично для военного широко расстёгнута, на лбу выступили крупные капли пота, хотя в помещении было отнюдь не жарко.

Когда-то, усмехнулся про себя Юнг, так было и в Мосуле. Когда с беспилотников тактической разведки засекли выдвижение к их патрульной колонне группы пикапов с боевиками для возможной атаки, Хейз тоже был их «командующим». Однако, также как и сейчас брызгая слюной и раздавая бессмысленные приказы «остановить движение» – сам лично впал в полный ступор. Колонна остановилась прямо на трассе посреди пустыни, открытая всем ветрам – а также всем ПТУРам и миномётам, если таковые вдруг окажутся в пределах зоны огневого поражения. Оставив Хейза якобы в импровизированном «штабе» в ближайшем арабском поселении из трёх бедуинских лачуг и бензоколонки, Юнг лично уточнил у воздушной разведки численность и дислокацию противника. Затем, свернув с шоссе и совершив стремительный бросок через барханы, – ударил первым. Отряд исламистов оказался весьма серьёзно экипирован – на пикапах были установлены крупнокалиберные станковые пулемёты, в некоторых сидели расчёты с миномётчиками, снайперы, а два пикапа из двадцати – даже были оснащены местными аналогами «бедуинских РСЗО» турецкого производства – компактными, но более чем смертоносными в тактическом поединке.

Его колонну слабобронированных хамвиков (а лучше сказать «картонных» – с защитой всего лишь от калибра стрелкового оружия), оснащённую исключительнолёгкими пулемётами, – в прямом боестолкновении с таким крупным и лучше вооружённым отрядом ни спасло бы ничто.

Однако внезапная атака – спасла.

Боевики, хоть лучше экипированные и более многочисленные, не были профессиональными военными. Возможно, они были отважны и мотивированы, но действовать слажено под интенсивным огнём – как и любые гражданские педики – оказались не способны.

Атаковав широкую колонну пикапов, неосмотрительно растянувшуюся по шоссе – Юнг просто расстрелял их как кроликов в тире. Сначала голову и хвост, потом всех остальных.

Но лавры тогда забрал Хейз.

Хуейз…

Генерал тем временем продолжал вещать, поучая офицеров и совершенно не осознавая, что обстановка изменилась. Что мир изменился. И никому больше нет дела до его звания и должности. И только инерция мышления, растерянность и слишком короткий срок – от Пробуждения минули едва ли сутки – мешают подчиненным открыто посылать его на хрен.

– Мы не знаем, что случилось с Пентагоном, – шамкал губами Хейз, – мы не знаем что с президентом… Никто не выходит на связь… Это значит, нам нужно срочно возвращаться домой. Найти командование. Отыскать того, кто возглавляет страну… Я уверен, что кто-то из руководителей Пентагона или Госдепартамента наверняка выжил. Нам нужно вернуться и получить новые инструкции как действовать в этой… в этой неприятной ситуации… Я уверен, что Америка, величайшая страна мира, наша Богом избранная нация не бросит нас… Мы не одни… Мы не одни, вы слышите?! Ин гот ви траст!

Офицеры слушали молча, лишь изредка переглядываясь, переступая с ноги на ногу. Старая привычка и подсознательный страх этих сильных, опасных и в целом умных мужчин перед кабинетным уродом был слишком силён – впитан за долгие годы службы. Хейз мог затравить любого, пользуясь служебным положением.

Раньше. Но ведь сейчас…

Майор Ковальски, лицо которого покрылось красными прожилками, как у алкоголика, нервно и едва слышно постукивал пальцами по столу. Он решился первым:

– Сэр. Разрешите обратиться, сэр. Спасибо, сэр. Мои ребята уже девятнадцать часов подряд – с момента, как удалось запустить узел связи, – пытаются выйти на контакт хоть с кем-то. Эфир молчит. Я даже не говорю про Штаты. Молчат все – японцы, китайцы, тайваньцы. Боже, даже русские и пукханы! Ни одного ответа – ни с одной военной базы, ни от одного абонента. Ни от одной правительственной организации. Нам удалось связаться с какими-то частниками в Кёнсане, но это всего лишь научный институт. Как я понял, белохалатники заперлись там. И только. Мы прочёсываем все частоты, сэр. Нет никакой гарантии, что в Штатах нас кто-то ждёт!

– Это не обсуждается! – взвизгнул он. – Мы должны договориться с местными властями, пока не поздно! Открыть им склады, проявить добрую волю… Взять всё оружие и всю технику, что есть, и выдвигаться в Пусан! Это крупный порт, там наверняка есть корабли!Хейз резко встал, опрокинув стул – что для его массивной туши было определённо достижением.

– С какими властями, сэр? – спросил он без разрешения, а значит, не соблюдая субординацию. – Вы видели, что творится в городе? Там абсолютный хаос. Пока никаких контактов с муниципалитетом у нас нет. Мы подготовили группу для выдвижения к «Голубому дому», к сеульской мэрии. Есть шанс установить контакт с местными минуя радиоэфир. Но для рейда нужна исправная автотехника. А сейчас на ходу нет ни одной машины. Сэр, абсолютно ни одной! Но мы осмотрели транспорт. На самом деле всё не так плохо – часть «хамви», грузовиков, БМП и даже танков наверняка удастся восстановить, как минимум разобрав другие на запчасти. Но это потребует времени. Много времени. Ну а пока…Капитан Барнс, молодой офицер с когда-то идеальной выправкой, но сейчас в грязной, мешковатой одежде – Юнг знал, что тот всё утро носился по базе как угорелый, перетаскивая трупы «непроснувшихся» и пересчитывая живых, –  поднялся рядом с Ковальски:

– А пока заткните свой грязный рот! – взорвался криком Хейз. – Как вы смеете обращаться ко мне не по уставу?! Вот с этого всё и начинается! С бардака! Только дисциплина спасёт нас в этих условиях, это касается всех! Заткнитесь, Барнс! Ещё раз так ко мне обратитесь – слетите с должности к собачьим чертям!

– Молчать! – Генерал явно был не в себе. – Садитесь, Барнс! Не доводите до греха! Давно помещение гаупвахты изнутри не изучали?– С должности? – Барнс побледнел. – Да я почти сутки на ногах… Я вкалываю как проклятый…

Барнс сел. Лицо его выражало едва сдерживаемую ярость.

На несколько секунд в помещении воцарилась тишина, которую нарушил лишь капеллан Райт. Седой мужчина с обветренным лицом поднялся, примирительно подняв руки:

– Господа, господа, прошу вас… – с сожалением в голосе произнёс он, – Давайте сохранять хладнокровие. Приказ генерала ясен. И он не лишён смысла, согласитесь? Скажите, неужели никому из вас не хочется домой? Нам всем следует молиться именно об этом!

Юнг, прислонившийся к стене у двери, невольно скривился, будто откусил лимон. «Молиться… Вот же суки тупые..». Его мысли прервало лёгкое движение двери – в щели появилась знакомая рожа Сойера.

Подполковник дёрнул подбородком, как бы спрашивая: «Ну? Готово?». Пальцами правой руки Сойер показал: «Окей». Дверь приоткрылась чуть шире, и Юнг увидел выстроившихся в коридоре бойцов в полной экипировке – бронежилеты, каски, автоматические винтовки в руках.

– Вернуться домой – вот чего ждут от нас наши американские солдаты! –  продолжал тем временем насиловать воздух капеллан. – Нас всех, каждого из нас – дома ждут любящие семьи. Дети, жены, любимые. Как минимум родители: ваши любящие матери и отцы! А это значит, мы обязаны попытаться…

– Попытаться что, пастор? – резко встрял Юнг, отталкиваясь плечом от стены.

Он сделал шаг вперёд и показалось, что его спортивная фигура заполнила собой оставшееся пространство комнаты, итак переполненной людьми, стоящими вдоль стен.

– Попытаться сдать Базу тем, кто уже режет друг друга в городе из-за банки тушёнки? А может и правда, помолиться? Иисус лично спустит нам с небес двадцать контейнеров с консервированной индейкой. Вы сами то себя слышите?

Он подошёл к карте, сапоги гулко стучали по бетону.

– Давайте разберём этот гениальный план по пунктам, – Юнг с силой ткнул пальцем в карту. – От Пусана до Сеула по автобанам почти пол тысячи километров. Так что пункт первый: топливо. Барнс, доложите пожалуйста о состоянии наших запасов.

Барнс, будто только и ждавший этого момента, немедленно вскочил на ноги.

– Господа, топлива на базе крайне мало, увы. Под пресловутые пять миллионов тонн на КэмпГрей лишь созданы пустые резервуары. Мы можем, точнее могли бы хранить пять миллионов тонн в случае оккупации Северной Кореи – чтобы снабжать части там. Реально же никто никогда не держал на Базе стратегических запасов – близость границы, она сказывается. И все, кто положено, об этом прекрасно знают – Барнс бросил мимолётный взгляд на Хейза. – Стратегический топливный запас военного контингента США находится значительно южнее, под Тэгу, в зоне недоступной РСЗО пукханов, но дотуда очень далеко… В общем, если брать количество грузовиков, достаточное для перевозки всего личного состава на юг, то топлива нам хватит часа на два езды. Все вместе мы даже двухсот километров от Сеула не отъедем. Не говоря уже ни о каком Пусане и побережье.

– Понятно, – кивнул Джо Юнг, – тогда второй вопрос, к вам же. Что с ТС?

– Я же сказал, транспортные средства не на ходу, – развёл руками Барнс. – Что вполне ожидаемо после тридцати лет простоя. За сутки мы даже не смогли провести полную диагностику. На восстановление потребуются недели, если не месяцы. Инструмент почти весь испорчен. Подъёмники – не работают. Электричество в полном объёме – не восстановлено. И, вероятно, не восстановиться полностью никогда – переносные дизель-генераторы, это вам не полноценная ТЭС.

– Печально, – заключил Юнг. – Тогда третий вопрос: Ковальски, вы отвечаете за связь. У вас и ваших ребят есть хотя бы примерное представление, что происходит в Штатах? Да и на всём северо-американском континенте, если на то пошло.

Ковальский встал и очень медленно покачал головой.

– Абсолютно нет, Джо, – негромко выдавил он. – Вообще никаких контактов… Это невероятно, но за тридцать лет на орбите сохранилось несколько военных спутников, чьи приборы работают от солнечных батарей. Так что чисто технически мы вполне способны связаться с кем-то на территории США. Но никто не отвечает. Никто, вы понимаете? – Ковальски проглотил комок. – Это значит, что учитывая аномальность и даже фантастичность произошедшего… мы обязаны допустить, что Соединённых Штатов вообще не существует. Либо там не выжил никто, имеющий доступ к элементарной радиосвязи. Что, согласитесь, звучит как-то… жутко апокрифично. Полагаю, мы обязаны считать себя единственным уцелевшим подразделением армии США до тех пор, пока не получим доказательств обратного. Но на данный момент – информации из-за океана нет. Абсолютно – никакой.

В комнате снова повисла гнетущая тишина. Даже мухи казалось не жужжали. «А уж этих то мелких тварей – подумал Юнг, – на Базе после Анабиоза нет только в заднице черножо … афроамериканских военнослужащих».

– Короче, генерал предлагает нам бежать в никуда … – заявил Юнг вслух. – Ладно. Четвёртый вопрос: Пусан. Допустим, без транспортных средств, мы выдвигаемся к Пусану походным маршем, без моторной техники, пешком, как в XIX-м веке при Линкольне и Гранте. Теоретически это возможно. Но это означает, что придётся бросить здесь, на Базе, всю тяжёлую технику, все оставшиеся запасы еды, всё оружие и все боеприпасы – ведь в отличие от Гранта и Линкольна, у нас нет гужевых повозок и лошадей. Но – допустим. Допустим, сорок тысяч американских солдат и офицеров с мешками грузов на голове, пешком проходят тысячу километров, поедая корни под ногами и используя винтовки М16 в качестве дубин. Проходят через сто миллионов голодных аборигенов. И невредимыми, даже не сдохшими от голода – они приходят в Пусан. Допустим… И как вы думаете, что там с военным, а уж тем паче с гражданским флотом, который простоял у причала тридцать лет? Способен он перевезти нас через Океан?

Тишина звенела.

– Однако, командующий генерал Хейз, сэр, – Юнг развернулся в сторону ненавистного начальника и даже слегка поклонился. – Абсолютно прав в одном. Нас спасёт только дисциплина. Нам необходимо жёсткое единоначалие и внутреннее единство. Действовать нужно решительно, чётко, здраво и очень быстро. Если .... – он выдержал немного даже театральную паузу. – Если мы действительно хотим выжить.

Услышав окончание монолога Юнга, и даже слова поддержки собственных утверждений, Хейз вновь обрёл под ногами почву и подскочил. Лицо генерала, как всегда, когда подчинённые начинали говорить без его приказа, побагровело. Он снова чувствовал себя в своей тарелке и – тоже привычно, когда ему казалось что низшие чины (а все чины кроме начальства были для Хейза именно «низшими») начинают ронять его авторитет – принялся откровенно психовать.

– А вам то кто позволил открывать рот, подполковник? – взвизгнул он, трясясь от негодования. —Совсем там у себя в пехотной казарме с ума посходили?! Думаете я не понимаю всего, что вы так пафосно изволили сообщить? А?! А ну бегом в свою каптёрку и заройтесь там, чтобы я вас не видел до завтра. Распоясались! Дисциплина, говорите? Ну вот с вас и начнём! Дежурный, арестовать колонеля! Пусть посидит на губе, может мозги прочистит! Дежурный в бога душу мать! Где он?!

Признаться честно, Юнг, в некоторой степени, даже наслаждался этим моментом. Ситуация была взрывоопасная. Хейз как и большинство офицеров был вооружён. За тридцать лет личное оружие в основной своей массе пришло в негодность. Однако на Базе было до чёртовой матери подземных складов, где хранились запасные стволы – в прекрасных сухих ангарах, в герметичных коробках, в правильной промасляной упаковке и со в всеми необходимыми условиями, включая естественную вентиляцию, работавшую за счёт разности высотного давления в коробах без всяких двигателей, вентиляторов, электричества и соляры. И первое что сделал каждый уважающий себя офицер после Пробуждения – поменял ржавый ствол на рабочий. Так что в комнате совещаний сидели вооружённые убийцы. Все до единого. Ну кроме, разве что, мудака Хейза пистолет которого было сложно достать из-за жировых складок.

Ситуация могла кончиться для Юнга и Сойера как угодно – в том числе, с очень большой вероятностью – лечением свинцовой пилюлей в лоб. Однако Юнгу было откровенно весело. Это кретин, командующий, мать его, базой, был реально, беспробудно тупой.

Дежурный наряд в коридоре – два сержанта в белых касках, с такими же белыми повязками «ВП» («военная полиция»), да микроскопическим «пистиками» в напоясных кобурах – мало что могли противопоставить винтовкам и броне солдат Сойера. А главное, как показалось Юнгу, – не особо желали. Жопа, произошедшая с этим миром, с этой Базой, а значит с каждым из ещё коптящих воздух военнослужащих США была слишком очевидной, чтобы терпеть «залёты» коронованного коррупцией жиртреста-идиота.

– Капитан, войдите, – спокойно произнёс Юнг. Его серые глаза блестели холодным металлическим блеском. Как тогда, в Мосуле, когда он поимел во все щели сто пятьдесят пикапов с террористами, размотав их по солончакам в кровавый фарш.

Сойер ударом «с ноги» распахнул дверь и ввалился в помещение, с винтовкой М16 наперевес. За ним, с оружием наизготовку, ворвались ещё трое мотострелков – их массивные фигуры в броне, казалось, заполнили собой всё оставшееся пространство.

Удивительно, но ни один из присутствующих военных при столь откровенно агрессивном повороте не потянулся к оружию. А ведь все они были неплохо подготовлены и кабы началась перестрелка, Юнг не поставил на свою жизнь и жизнь Сойера даже пенни. Однако офицеры штаба базы Кэмп-Грей даже не шелохнулись. В глазах некоторых читалось удивление. Но у большинства – Юнг уловил даже облегчение и злорадство.

Товарищи знали его давно. А он – очень давно знал их. Толковых офицеров, которые «могли делать дело» – тянуть лямку, как подобает нормальному солдату, а не только втыкать язык в анус Хейза.

Но вот сейчас анус Хейза был, очевидно, свободен.

Командующий подскочил на месте, словно его пнули снизу гигантским сапогом. Лицо его побагровело, жилы напряглись как канаты.

«Главное – не лопни, помидорчик хренов», – равнодушно подумал Юнг.

– Да как … да как вы смеете?! – захрипел генерал, задыхаясь от ярости или страха, – Да я вас к стенке… Да я вас под трибунал… Погоны долой!.. Это же измена!

Юнг наблюдал за цирком спокойно, почти дружелюбно. Но его серые глаза были холодны, как сказал бы Сойер, будто яйца пингвина в Антарктике. Юнг криво усмехнулся. Тупой имбицил Хейз до сих не понял, что его время вышло. Впервые за много лет подполковник чувствовал, что всё идёт как положено. В комнате были его верные мотострелки с винтовками и куча вооружённых офицеров, каждый из которых, если бы вдруг решил впрячься за старую власть, мог бы пристрелить Юнга на месте. Но было пох. Просто жутко похер и при этом – жутко смешно.

Юнг не спеша достал из кобуры пистолет. «Нужно сделать это самому, – решил он. – Негоже заставлять марать руки Сойера и своих бойцов». Ведь если он – реальный военный вождь, а не тыловая крыса, прикрывающаяся бумажками из штаба – то это должно быть так.

«Первому» – первая кровь. Заметив его движение капеллан также рванулся к кобуре – армейский священник, знаете ли, тоже при волыне.

– Чёрт возьми, Юнг! – прошипел он. – Вы же сами говорили про субординацию! Что вы себе позволяете?! Немедленно…

Выстрел оглушительно рявкнул в замкнутом пространстве.

Пуля попала капеллану точно в лоб, оставив аккуратное отверстие. Стрелял полковник отменно – как и всегда. На стрельбище – девяносто восемь из ста. Даже тридцать лет Анабиоза не способны менять некоторые вещи.

Тело мертвеца повалилось на стол, опрокинув стоящий у стены стеллаж.

– Боже мой! – немного нервно пробормотал Ковальски, перекрестившись. Но к оружию не полез. Как и все присутствующие в помещении.

Юнг оценивающе оглядел товарищей и видя молчаливое – если не одобрение, то точно нежелание сопротивляться, – направил пистолет на Хейза.

Генерал тем временем судорожно ловил воздух ртом, а его взгляд, словно затравленный зверь, метался по кабинету в тщетных поисках поддержки. Наконец, осознав произошедшее, Хейз резко изменил тон, перейдя почти на жалобный визг и быстро запричитал:

– Послушайте, колонель… Мы можем договориться… Я всё понимаю… Я был не прав… Простите, что повысил голос…

Юнг с каким-то непередаваемым отвращением, будто от дурного запаха, печально покачал головой:

– Да дело не в этом, сэр, – его голос звучал устало. – Не в повышении голоса. Просто… Я очень давно хотел сказать вам одну вещь, сэр, очевидную для всех кто вас знает. Кроме вас самого. Вы ведь полный идиот, сэр. И хотя бы умереть сейчас – могли бы с достоинством.

Грянул второй выстрел.

Генерал осел в кресле, кровь хлестнула из раны. Медленно, Хейз сполз на пол. Тишину комнаты нарушали лишь тяжёлое дыхание умирающего и капающая кровь.

– Возражения? – мягко спросил Юнг, обводя взглядом офицеров.

Молчание было красноречивее любых слов. Лейтенант Мартинес, красивый метис с длинными ресницами – и самый молодой в комнате, – похоже, обмочился, оставив тёмное пятно на штанах.

Видя, что никто не спешит высказываться, голос подал Томас, мать его, Сойер:

– В общем так, гыс-с-спада! В связи стем что место командующего Базой последние несколько секунд вакантно, – типа пошутил Сойер. – Полковник Юнг принимает командование базой Кэмп-Грей со всеми вытекающими на себя! Мотострелки пятой, четырнадцатой, пятнадцатой и двадцать шестой рот, готовы поддержать его силой своих мушкетов! Вопросы? Управление связи? Управление снабжения? Управление военной полиции? Дивизионная авиация? Геликоптеры? Сектор БПЛА? Транспортный отдел? – Он махнул рукой. – Вижу, единогласно! Колонель? – он обратился к Юнгу. – Поздравляю вас с успешными праймериз! Отныне, Вы «избранный», сэр!

– Сядь, жертва юмора, – немного раздражённо заявил Юнг. – На самом деле, господа, всё серьёзно. Я рад что нет возражений (при этих словах кто-то из офицеров покосился на автоматчиков – возможно, возражения были, но аргументы избираемой стороны перевешивали), и я хочу сказать лишь одно: ситуация крайне тяжёлая. Чтобы выжить нам потребуется вся наша сплочённость и вся наша сила духа. И все наши запасы. Никакими продуктами или БэКа мы делиться с местными желтолицыми, разумеется, не станем, возражений нет?

Судя по лицам, возражений и быть не могло, отбирать еду, а уж тем более патроны у собственных бойцов было идеей абсурдной для любого офицера.

– Более того, – с нажимом продолжил полковник. – В ближайшие часы мы возьмём под вооружённый контроль все продовольственные и топливные склады в городе. Объявляю Кэмп-Грей на военном положении. Вокруг Базы – сплошная линия обороны. При нехватке средств огневого боя – вооружайте патрули с винтовками с примкнутыми штыками и сапёрными лопатками. В конце концов сила армии не только в оружии, но прежде всего – в организации и сплочённости!

Он выдохнул.

– Поэтому, с этой секунды единственное наказание для всех, не выполнивших приказ одно – смертная казнь. Разумеется, через трибунал, который возглавлю я и ещё пара офицеров из военной прокуратуры. Но бюрократию разводить не станем, все дела о нарушениях будут рассматриваться чётко и быстро. Более того, – его голос ударил, как хлыст кнута. – За ослушание при выполнении боевого задания  – а отныне любое задание до разрешения ситуации с продовольствием считается боевым, – каждый офицер имеет право применить оружие против подчинённого или даже безоружного гражданского лица. Исключительно по собственному разумению. Ради поддержания беспрекословной, повторюсь – беспрекословной – дисциплины!

Юнг снова выдержал паузу.

– Полагаю это весьма актуально, учитывая что у нас мало еды и до хрена едоков… Барнс!

Барнс поднялся.

– Сколотите на плацу несколько виселиц. Штук десять, минимум.

– Эм… а для кого? – не удержался Барнс.

– Сколотите. – Юнг устало прикрыл глаза. – Думаю, кандидаты скоро найдутся. Расстрел нынче дорого. А виселица… – Он оскалился. – Нет ничего нагляднее, чем труп, болтающийся на верёвке несколько дней. Отличная мотивация для живых!

Барнс кивнул.

Через пятнадцать минут офицеры покидали зал, получив краткие, но максимально чёткие и конкретные инструкции. Работы хватало. Точнее – работы было до жопы. Юнг не собирался церемониться с местными. Они – армия США. Их задача – сохранить жизни военнослужащих США. Остальные пусть валят в пешее эротическое, приправленное ароматом жареной человечины. Юнга волновали «только свои» – только американцы. И, кажется, его американских солдат – это более чем устраивало!

Автоматчикам из «группы переворота» колонель Юнг – о да, теперь уже колонель! – приказал остаться и безвылазно охранять центральный корпус, где намеревался организовать постоянный оперативный штаб, совместив его с личным жильём. Сменяясь, автоматчики должны были караулить персону Юнга круглосуточно, обыскивать и не пропускать на совещания людей с оружием, а также мочить в сортире любого, кто покажется просто подозрительным или не выскажет должного уважения. Если не хедшотом в голову, то как минимум прикладами и окровавленной мордой в пол.

Он ведь не узурпировал власть, верно? Его избрали на офицерском совете единогласно. А демократия – она ведь шлюха капризная. Без автоматчиков не работает.

Наконец, когда совещание-переворот закончилось и все офицеры вышли на хер или по делам, Юнг подошёл к окну, достал сигарету и закурил прямо в кабинете Хейза. Тот, кстати, присутствовал – валялся на полу залив половину комнаты кровью. Так, между прочим, и совещались, не обращая внимания на два трупа – Хейза и капеллана. Чуть позже на плацу должны будут собрать личный состав для объявления официальных итогов переворота перед нижними чинами. Про Хейза договорились сказать, что он застрелился. Всё же совать всем в лицо факт, что сам прикончил предыдущего начальника, Юнг не спешил. Скрывать не нужно, но афишировать это не зачем.

Вдали, за пределами базы, пылал Сеул. Новый мир рождался в огне, и он, Джо Юнг, получил, наконец, то, к чему стремился все эти годы.

Власть? Силу?

Да, власть и сила были приятны.

Но важнее было другое.

Дело. Спасти «своих». Работа, которую мог выполнить только он. Один – против всего мира. Один – против обстоятельств. Даже, если хотите, против всех Богов, если эти небесные членососы вообще существуют.

Юнг не знал, что такое Анабиоз. Но он не боялся. Настоящий солдат боится только бесчестья. Как сказал когда-то один русский офицер – а Юнг весьма годно относился только к русским, немцам и япошкам почитая их хорошими вояками, а не обосранными обсосами как все остальные народы планеты, – так вот один русский офицер когда-то сказал: «Любовь – женщине. Жизнь – родине. Честь – никому». Юнг ни хрена не был русским, но подписался бы – под каждым из этих слов.

– Эй, бро… – прервал его размышления Томас, сука, Сойер. – Ты как сам то? Что дальше делать будем, бро? Власть то мы взяли. Но, блин, волнительно так то…

Юнг развернулся к доставшему его уже до полного остервенения, но верному и преданному товарищу.

– А дальше, капитан, мы трахнем их всех, – криво усмехнулся он. – Этот полуостров с его низкрослыми обитателями. Этот мир. И этот грёбаный Анабиоз. Мы – солдаты, Том Сойер. Мы прогнём вселенную под себя или сдохнем. И знаешь … – добавил он. – Спасибо тебе, Томас. Реально, млять, спасибо.

– Да чё там, – замялся неожиданно краснея Сойер. – Ты же меня знаешь, бро…

– И вот что – резко перебил Юнг, подняв указательный палец. – Хватит называть меня «бро», договорились? Достал ты меня, бро, этим своим «бро», пипец какой-то!

– Как скажете, сэр, – язвительно усмехнулся Сойер. – Тогда буду обращаться к вам исключительно «Ваше величество» – и он поклонился.

«Вот сука», подумал Юнг и тоже усмехнулся в ответ.

За окном, на фоне горящего города, Барнс и его подручные уже тащили балки для виселиц.

Пуля 9. В норе Робин Гуда

Квартет «робин гудов» возвращался на базу двумя парами, держась на некотором расстоянии друг от друга. С самого утра шёл дождь, и приходилось двигаться быстрее, чтобы согреться. Сил было мало, так что переход больше походил на самоистязание. Рик и Дэмио шли впереди. Кити и Мэри семенили за ними.

Груз, который несла русская туристка, был легче, чем у её новоиспечённых товарищей, но нести его ей было тяжелее, чем остальным. Сказывались сильное истощение, избиение, недоедание, стресс, переживания и так далее. В общем, сил у девушки практически не осталось. Шустрая Кити просто подстраивалась под шаг новой подруги, то ли оберегая, то ли конвоируя её. Мисс Мэри изредка оборачивалась.

На первый взгляд Кити выглядела милой маленькой азиатской девочкой почти мультипликационной наружности. Однако ребёнком она казалась лишь внешне. Скорее всего потому, что имела привычку одеваться как ребёнок. На самом деле, как выяснила мисс Мэри во время короткой беседы, куколка Кити была старшеклассницей, которой исполнилось семнадцать лет. Обладая от природы хрупкой фигурой и огромными миндалевидными глазами с вечно удивлённым, изумительно детским выражением лица, Кити стала великолепной актрисой, без особого труда играющей малолетку.

При нападении на дикие ганги Кити и её напарник Рик использовали простейший трюк с ловлей на живца. Причём всегда безпроигрышно. Рисковать подобным немудрёным образом подростки позволяли себе нечасто – максимум раз в неделю. Но куш, ей-богу, того стоил. Юные «робингуды» (так Рик и Кити называли себя) не загадывали, везёт ли им или их хранят небеса, но строго придерживались формулы успеха, позволявшей мочить гангстеров и набивать желудок.

Подобно Бугаю, Рик шлялся по полуразрушенным кварталам, выбирая цель для атаки. Причём шлялся один. Если бы он нёс добычу, вёл за собой невольника или женщину (что в падшем Мегаполисе с некоторых пор считалось одним и тем же), на него могли бы напасть. Однако вооружённый мужчина – а Рик для таких разведывательных рейдов вооружался, реально, до зубов, – практически ничем не рисковал. Бандиты, даже превосходя числом, видя одиноких нищих бойцов никогда на них не нападали. Поскольку в рукопашной схватке, учитывая полное отсутствие огнестрельного оружия, был велик риск ранения. Слово же «раненый» в мире «постапокала» было твёрдым синонимом слова «мёртвый». Точнее – «сожранный». Своими же товарищами по оружию. Так что гангстеры могли с лёгкостью убить ради добычи. Но умирать ради добычи не собирался никто.

Соответственно, Рик бродил по городу, высматривая, выспрашивая и запоминая. Обычно он выбирал самое шикарное из бандитских заведений, прощупывал возможности подхода и бегства, изучал охрану и вообще количество лиц, постоянно находящихся внутри будущего «объекта». Кити же всё это время сидела дома и носа не казала на улицу. Так что, кроме Рика и жертв налётов, девочку никто не видел в лицо.

После того как объект для нападения был выбран, Кити вступала в преступную комбинацию. Вместе со смертоносным Кольтом «Питоном». Её огнедышащий револьвер, как выяснила мисс Мэри, назывался именно так: «кольт Питон калибра .367 Магнум с удлинённым стволом». Откровенно говоря, Питон был главным козырем в безумной игре парочки «робингудов». Отец Кити до Анабиоза служил в полиции, причём был копом блестящим. Наградной револьвер, который ему вручили перед выходом на пенсию, хранился в герметичной коробке, регулярно чистился, смазывался маслом – в общем, холился и лелеялся с большим тщанием и любовью.

Как нетрудно догадаться, это и был Кольт «Питон». Спрятанный в лакированной коробке, замотанный в полиэтиленовый пакет и промасленную тряпку внутри огромного противопожарного сейфа (отец Кити хранил в сейфе самые ценные вещи: деньги, драгоценности жены, документы на недвижимость и главное – детский фотоальбом дочери), кольт «Питон» оказался редким экземпляром огнестрельного оружия, сумевшим пережить тридцать лет катастрофического Анабиоза. Именно благодаря этому почти невероятному стечению обстоятельств милая школьница Кити неожиданно для себя и, разумеется, для будущих жертв своих молниеносных налётов стала обладательницей сокровища, ценность которого в падшем Мегаполисе поистине невозможно было переоценить!

С первых минут Пробуждения, опять же по случайному стечению обстоятельств, напарником «огнестрельной» крошки Кити стал Рик – одноклассник будущей истребительницы бандитов и по совместительству сосед по этажу.

С тех пор, оказавшись рядом, пара не расставалась. Было неизвестно, где сгинул папаша Кити и что стало с родителями Рика (оба малолетних налётчика отмалчивались по этому поводу), но догадаться было несложно. Город, сгубивший десять миллионов жителей за восемь недель, вполне мог без особых усилий прикончить ещё двоих.

Следует отметить, что в коробке с кольтом «Питон» помимо самого револьвера было шесть позолоченных подарочных патронов. А также упаковка «обычных», то есть не позолоченных, патронов в количестве сорока штук. В совокупности всё это обеспечивало малышке Кити неизмеримое превосходство над всем остальным миром – по крайней мере, школьница воспринимала упомянутый факт именно так.

С детства отец натаскивал её в тире, так что Кити отлично стреляла, несмотря на свой душещипательный возраст. Рик не рисковал требовать у неё оружие. Во-первых, стрелял он хуже, а во-вторых, Кити никогда бы никому не отдала револьвер. Не из-за недоверия к Рику, вовсе нет. Просто она воспринимала Кольт «Питон» как неотъемлемую часть себя, как пальцы на руке или косички с бантиками. Собственно, Рик не видел смысла требовать себе пистолет, так как трюк с растерянной девочкой всегда срабатывал на ура. Схема работала, а это было главное.

С появлением пушки изменился и характер маленькой Кити. Лишившись родителей, но обзаведясь револьвером, Кити из капризной избалованной девицы превратилась в бешеную оторву, склонную скорее к мрачной агрессивной депрессии, чем к нытью и слезам. В мире после Пробуждения слезы были ни к чему, а вот свинец оказался ценным необычайно.

***

Когда мисс Мэри уже была готова свалиться на землю от усталости, Кити, наконец, заявила, что они прибыли. Мэри застыла и подняла голову, во все глаза высматривая убежище «робингудов». Говоря откровенно, высматривать было нечего: перед мисс Мэри возвышался полуразрушенный остов очередного небоскрёба, такой же пустой и мёртвый, как все остальные дома в издыхающем Мегаполисе.

Странно, но в мрачной конструкции мисс Мери без особого труда опознала очень известное в городе здание – шестидесяти трёх этажный Юксам-билдинг – не самую высокую, но одну из самых красивых башен столицы. Когда-то Юксам-билдинг принадлежал крупной страховой компании, в нём размещалось почти пятнадцать тысяч человек постоянных служащих и около тридцати тысяч человек посещали его ежедневно по делам. Исполненный в виде «молящихся рук», то есть плавно восходя с двух сторон от фундамента к вершине по параболам, Юксам-билдинг возвышался над берегом Хангана – широкой реки, пересекавшей центральные кварталы Сеула и с востока на запад. Давным-давно отражение небоскрёба плескалось в прозрачных водах Хангана, переливаясь мириадами звёзд. Яркие золотистые стекла, отражавшиеся в речной глади и украшавшие некогда роскошно-горделивый фасад, теперь отсутствовали, обнажая серый бетон и металлические конструкции, покрытые ржавым налётом. Цоколь и первый этаж небоскрёба утопали в горах мусора и обломков, впрочем, как все здания вокруг.

– Добро пожаловать в «Нору робингудов»! – жизнерадостно провозгласила Кити. – Шестнадцать ресторанов и восемь кинотеатров Юксам-билдинг нынче закрыты, зато в подвальных этажах по-прежнему действует международный Сеульский Океанариум. Морские животные в нём давно сдохли, зато поселились мы с Риком, чёрт подери!

С этими словами крошка Кити указала в дальний угол здания, заваленный известковым кирпичом и кусками бетонных плит.

– Идёмте! – возвестила маленькая разбойница.

«Боже мой, так они прячутся в туннелях Океанариума? – мисс Мэри скептически покачала головой, – действительно, Нора, иначе не скажешь».

В это мгновение необъяснимое переживание кольнуло мисс Мэри в сердце. Хотя путь под ногами был полон мусора, проволоки и камней, Тешина осторожно подняла голову.

Причина для беспокойства висела перед ней. Пока они с робингудами шли от логова живодёров, руины небоскрёбов острова Йойдо – своеобразного сеульского «Сити», то есть делового центра столицы, загораживали ей вид на юг города. Однако теперь, поднявшись на высокий цоколь башни Юксам, возвышающейся над рекой, мисс Мэри смогла посмотреть отчётливо и далеко. За стенами полуразрушённой «золотой башни», прямо в воздухе полыхало яркое жёлтое марево, такое же сияющее и золотое, каким некогда казался сам Юксам-билдинг.

Люминисцентное явление было очень странным, не свойственным природе Полуострова вне зависимости от сезона или погоды. Сравнить его можно было разве что с полярным сиянием, однако говорить об Aurora Borealis в субтропической Корее было смешно. Свечение воздуха не могло являться радугой после дождя и больше походило на эффект НЛО, каким, по мнению мисс Мэри, оно могло описываться уфологами. Солнце уже стояло высоко – а значит, радуга исключалась точно. Восход и закат вычёркивались также автоматически, ведь день близился к полудню. Самолётов, летающих над городом, тоже быть не могло, учитывая уничтоживший техническую цивилизацию Анабиоз. Распыление в воздухе каких-то химических веществ так же отпадало. Но тогда что это было за явление?!

При взгляде на золотистое чудо мисс Мэри вдруг ощутила непонятный трепет в душе. Однако Деми, стоявший рядом, и нехотя проследивший за взглядом Мэри и её удивлением, безразлично пожал плечами. Хозяева Норы вообще не обращали внимания на сияние воздуха. А значит, заключила мисс Мэри, аномалия являлась привычной. Для всех, кто проснулся раньше неё. Помотав головой, словно отгоняя наваждение, мисс Мэри заставила себя отвернуться и продолжить путь.

Как выяснилось, логово налётчиков-малолеток действительно располагалось в обширном подвале под цокольным этажом, в широких туннелях и лазах, в которых до Анабиоза плавали белые акулы, дельфины, мурены, ползали гигантские крабы и сновали морские коньки. Парадный вход в Океанариум (для туристов) располагался, естественно, очень далеко от места, где пролезли в него Рик и Кити. Более того, парадный вход был наглухо завален обрушившимися панелями и известковым кирпичом. Пол первого этажа сплошным ковром покрывали куски бетона с торчащей арматурой, обвалившаяся штукатурка и сгнившая мебель. Лавируя между их нагромождениями, перепрыгивая через препятствия или проскальзывая под накренившимися балками, атаманша уверенно вела свой отряд к дальнему углу, на который она и указывала мисс Мэри в самом начале. В углу, под обрушившееся железобетонной глыбой, скрывался крохотный люк. Очень давно, этот люк служил техническим входом для водолазов, решивших прогуляться по поземным туннелям Океанариума. Пробравшись к нему, малолетки и их благодарные спутники спустились вниз, по убогой алюминиевой лестнице, являвшейся когда-то половинкой стремянки.

К огромному изумлению мисс Мэри, внизу её ожидал вид, от которого она успела отвыкнуть за время своих недолгих скитаний по вымирающему Мегаполису. Вместо привычного серого бетона, ободранных лохмотьев, ржавчины и гнилья, глазам спустившихся предстало помещение, которое можно было назвать почти уютным – настолько, насколько это вообще было возможно в постапокалиптическом мире. Нет, конечно, это не был президентский номер какого-нибудь роскошного отеля вроде «Хайят», но по сравнению с тем, что довелось видеть мисс Мэри за последние дни, это жилище казалось настоящим оазисом среди хаоса и разрухи.

Стены «Норы» были аккуратно окрашены извёсткой, которая придавала им удивительно чистый, даже светлый вид. Пол украшали самодельные коврики, искусно сшитые из кусков различного тряпья – яркие лоскуты создавали причудливый узор, напоминая о забытых временах, когда люди ещё могли позволить себе роскошь заботиться о красоте быта. По углам возвышались лавки, сколоченные, очевидно, из остатков мебели, собранной по всему Юксам-билдинг. Эти грубые, но надёжные конструкции служили одновременно и местами для сидения, и полками для хранения разнообразных вещей, которые, судя по всему, составляли немалую часть богатства хозяев этого убежища.

Однако, несмотря на все усилия по обустройству, одним моментом всё же омрачался комфорт этого робингудского обиталища: крайне запутанная и сложная система ходов, доставшаяся в наследство от старого Океанариума, располагавшегося в цоколе знаменитого небоскрёба Юксам. Когда-то здесь находился туннель для рыб, где посетители могли наблюдать за подводными обитателями через стеклянные стенки аквариумов. Теперь же, с выбитыми стенками и спущенной водой, пространство превратилось в нечто совершенно иное. Разноуровневый пол, множество лестниц, коридоров, залов, комнат и переходов создавали настоящий лабиринт, который мог сбить с толку даже самого внимательного человека.

В сердце этой запутанной системы помещений, словно жемчужина в раковине, располагался большой «главный зал» с высоким сферическим потолком. Его пространство венчала поистине сногсшибательная вещица – гигантский мраморный стол, невероятным образом доставленный в глубокое подземелье. Этот массивный артефакт, явно некогда украшавший какой-то элитный офис или особняк, выглядел здесь совершенно неуместно, но именно это делало его присутствие особенно впечатляющим. Стол был идеально отполирован, и даже тусклый свет, проникающий сквозь самодельные окна, заставлял его поверхность слегка мерцать, будто он ещё хранил в себе остатки былого великолепия.

Освещение зала обеспечивалось через несколько небольших отверстий, затянутых полиэтиленовой плёнкой и пластинами битого стекла, кое-как скреплённых кусками алюминиевого профиля и ржавыми жестяными листами. Эти отверстия, изначально предназначенные для вентиляции, теперь служили единственным источником дневного света. Свет падал на пол пятнами, создавая причудливую мозаику с тенями, которая лишь усиливала ощущение некого декоративного хаоса.

Помимо мраморного стола, интерьер зала дополняли всё те же деревянные лавки, которые встречались повсюду в этом убежище. Однако, помимо лавок, мисс Мэри заметила здесь также грубо сколоченные табуретки, тумбы и старый холодильник без дверей, выполнявший роль своеобразного шкафа.

Главное, однако, заключалось в другом.

По всему центральному залу Океанариума, беспорядочно, но в то же время с какой-то скрытой, почти магической последовательностью, которую невозможно было уловить мимолётным взглядом, были расставлены, разложены и даже разбросаны потрясающие вещицы. Здесь, словно в сокровищнице забытого фараона, хранились мраморные и металлические статуэтки, диковинные подсвечники причудливых форм, сувенирные фигурки, вырезанные с удивительной тонкостью, хрупкие стеклянные вазы, резные кубки, изящные шкатулки, фарфоровая и оловянная посуда – все эти бесценные артефакты канувшего в Лету времени, теперь обрётшие новую жизнь среди холодных стен бывшего Океанариума.

Подвал занимал без малого половину цокольного этажа небоскрёба Юксам. Это значило, что по площади Нора занимала не менее пятисот квадратных метров, разделённых широкими колоннами, но составлявшими, тем ни менее, единое помещение. Всё это помещение, насколько хватало глаз мисс Мэри, было заставлено трофеями робингудов!

Только в самом углу, низком, тёмном и, возможно, более холодном, располагался приямок, в котором хранились предметы, так сказать, практического характера, то есть необходимые робингудам для выживания.

К приямку вели ступени, спускавшиеся ниже уровня остального подвала. За ступенями просматривались массивные стеллажи, некогда служившие электрическими щитами или стендами для трансформаторной подстанции. На пустых полках для трансформаторов теперь аккуратно хранились пластмассовые ящики, в которых когда-то свежие овощи доставляли на городские рынки. Ящики были доверху заполнены металлическими предметами: топорами, молотками, лопатами, битами, ножами, ножовками, кирками и даже ломиками. Все эти инструменты, заботливо собранные робингудами, как можно было предположить, являлись ничем иным как оружием гангстеров, захваченным Кити в ходе её дерзких рейдов.

Нижние ярусы стеллажей хранили ещё более ценное наследие погибшей цивилизации – мешки с зерном, мукой, крупами, солью, сахаром и прочими сокровищами, неизвестным образом сохранившимися в Мегаполисе и доставшимися робингудам по наследству от гангстеров-людоедов. Мысленно подсчитав количество собранных в Норе драгоценностей (в смысле – продуктов питания, а не посуды и статуэток, даже серебряных и золотых), мисс Мэри беззвучно присвистнула. Что ж, Кити с Риком резвились в новом мире на славу.

Подумав об этом, мисс Мэри вздохнула. Логово робингудов, освещённое только естественным светом, пробивающимся сквозь утлые отверстия в потолке, тонуло в полумраке. Этот мрак словно нарочно скрывал истинную природу их убежища, заставляя глаза напрягаться, чтобы различить детали. Однако, присмотревшись внимательнее, можно было заметить пятна луж на полу, плесень, покрывавшую тут и там куски стен на колоннах, и, конечно, почувствовать холод, продиравший в этом каменном склепе почти до костей. Кити следовало отдать должное – если она жила в Норе постоянно, пока Рик высматривал объект для налёта, то должна была обладать почти нечеловеческой стойкостью и терпением.

– Ну, вот мы и дома, – воскликнул Рик, спускаясь по лестнице вслед за Мэри. – Слушай, подвинься, зачем встала посреди лаза?

Мисс Мэри послушно отошла в сторону. Рик с Дэмио, пыхтя и отдуваясь, начали спускать через люк богатую добычу, скидывая сверху вниз мешки и коробки, а затем спустив саму тачку.

– Вот и делу конец, – торжественно объявил тогда Рик, жизнерадостно потирая чумазые ладони. – Есть хотите? Тогда тащите всё в приямок, и я быстро соображу.

– А почему именно в приямок? – унылым голосом осведомился Демио. – В такой низине костёр ведь не разведёшь. Я конечно с удовольствием и сырой рис сожру, уж больно есть хочется. Но просушиться бы и согреться не помешало. Нужен огонь.

Рик с превосходством посмотрел на нового товарища и презрительно фыркнул.

– А отбиваться от гангстеров, что набредут на твой «сушильный» огонёк, сам будешь?

Деми поник.

– Да ладно тебе, – Рик милостиво хлопнул нового приятеля по плечу. – Не вешай нос, братец, всё путём. Просто наверху костёр действительно разводить нельзя. Идём, покажу!

Парни, тяжело ступая, двинулись в приямок, где Рик указал на искусно замаскированный дымоотвод, созданный в недрах небоскрёба на случай пожара. Дымоход, подобно древнему змею, извивался по длинному коридору к технической пристройке бывшего великанского здания, отделённой от лаза в Нору почти шестью сотнями метров. Именно оттуда, из-под неприступного нагромождения бетонных развалин, пополз тонкий дымок, когда Рик и Демио, наконец, разожгли долгожданное пламя. Рик водрузил над огнём закопчённый металлический котелок, залил водой, насыпал крупы и принялся колдовать у очага. Кити тем временем удалилась в дальний угол подвала, где стала сосредоточенно чистить и перебирать револьвер, вздыхая при каждом движении, точно в руках её был не бездушный металл, а раненый, но страстно любимый маленький зверёк. Мисс Мэри тихонько наблюдала за юной разбойницей, пытаясь утрясти в голове впечатления о происходящем.

С одной стороны, крошка Кити выглядела комично, как и всякая хрупкая девочка с громоздким револьвером в миниатюрных ладошках. Ещё более комичным было выражение её лица – безмерно печальное и удручённое. Бровки домиком, глаза потухшие, словно остывшие угольки костра, плечики опущены – бравая налётчица казалась воплощением любви и заботы. Каждая царапинка на воронёном стволе револьвера, каждый израсходованный патрон словно отзывались в ней болью. И это было понятно – школьница-робингуд могла сколько угодно строить из себя героиню англо-саксонского эпоса про благородного лесного разбойника, однако патронов это прибавить не могло, скорее наоборот.

С другой стороны, как бы нелепо ни выглядела эта маленькая воительница, мисс Мэри должна была признать горькую правду: именно эта смешная девчонка несколько часов назад спасла её шкурку – в буквальном смысле – от сдирания с тела. Именно девочка Кити спасла её взрослую жизнь, не наоборот.

Снова тихонько вздохнув, мисс Мэри направилась к мужчинам. Как ни крути, новый мир не только пугал, унижал и пытался её убить – он её поражал! Вселенная после Анабиоза просто рехнулась – и это было полностью очевидно.

Пока мисс Мэри предавалась праздным размышлениям о сумасшествии вселенной, а Кити возилась с оружием, их невольные кавалеры, что называется, соорудили поесть. По восточной традиции, хорошо известной мисс Мэри, готовить в доме имели право лишь женщины, причём в любой компании, за исключением сугубо мужской. На робингудов это правило, видно, не распространялось, или же они считали свою Нору не домом, а только логовом для налётов.

Как бы то ни было, не прошло и двадцати минут, как к отдыхающей на одной из лавок мисс Мэри робко приблизился умник Дэмио и пригласил «к столу». Затем, по поручению Рика, он позвал и малютку Кити. Вскоре вся честная компания расположилась глубоко в подвале у гостеприимного огня, неторопливо разгребая переваренный рис в закопчённом чугунном котелке и собственных алюминиевых чашках.

Рик с важностью назвал своё блюдо «фирменным» и торжественно расшаркиваясь вручил каждому из присутствующих по фарфоровой ложке – той самой, которой мисс Мэри прежде доводилось пользоваться лишь в самых изысканных ресторанах. Повозив драгоценным орудием в обжигающе горячем котелке, мисс Мэри разглядела, что перед нею рис, сваренный вместе с солёной рыбой. Приправ никаких не наблюдалось, да они и не требовались, ибо лучшей специей всем четверым служил неумолимый голод.

В первые минуты ели жадно, молча и необычайно быстро, позабыв про любые правила приличия, если таковые вообще сохранились после Анабиоза. Много лет назад покинув Россию, мисс Мэри успела побывать в разных уголках мира и отведать яства, о которых большинство её соотечественников не могли даже помыслить, сколь бы богатым ни было их воображение. И всё же, впервые в жизни, мисс Мэри могла дать руку на отсечение, что никогда, ни в парижских ресторанах, ни в московских кафе, ни в токийских барах, ни в уличных харчевнях Гонконга и Сингапура она ни ела ничего настолько вкусного, что могло хотя бы близко сравниться с варевом из риса и солёной рыбы, которую ей только что подал Рик!

Каждая ложка была божественной, несравнимой ни с чем, разве что с оргазмом при совокуплении. Голод – эта лучшая и самая жгучая из приправ – заставлял мисс Мэри наслаждаться каждым граммом этого прекраснейшего из блюд.

– Каша, конечно, не самая лучшая пища, – неожиданно заявил наблюдавший за ней Рик, старательно выскребывая тарелку. – Завтра приготовлю вам суп от шеф-повара. Гораздо полезней и питательней. Людям, которые долго голодали, лучше питаться жиденьким. Отвечаю!

Кити фыркнула.

– Жиденьким, блин, – ехидно передразнила она. – Ты супом меня вчера кормил и позавчера, брехун несчастный. Знаете, в чём отличие его хвалёного супа от шеф-повара и той баланды которой мы сейчас давимся? В нём те же ингредиенты, только добавлено чуть больше кипятка, вот и всё. Жиденьким он нас решил побаловать, трепло!

– Вот и зря ты так, – с некоторой обидой в голосе возразил Рик, – рецепт высокой кухни в наше суровое время, увы, очень прост. Добавишь воды поменьше – получится каша, а плеснёшь побольше – станет суп. Чё тут такого? Хотя бы это не человечина. И вообще, Кити, мы договаривались по очереди готовить. Ты когда в последний раз кошеварила?

– В прошлой жизни, – огрызнулась лихая атаманша, сверкнув глазами, и указала пальцем на опустевшую тарелку мисс Мэри. – Однако, в одном этот болван прав. Ты, Маррия, слишком быстро ешь эту плотную и суховатую кашу. Мне не жалко, просто тебе после голодовки переедать крайне вредно.

– Копыта откинешь. – Рик, довольно улыбаясь, продемонстрировал зубы. Шутил. – От несварения желудка после голодовки. Или от заворота кишок.

Зубы у Рика, как ни странно были очень белыми. Хотя, по идее после Анабиоза вряд ли кто в Мегаполисе имел возможность их чистить.

– Я поняла, – тихонько сказала мисс Мэри и отодвигая свою тарелку. Та, разумеется, была уже пуста.

Пуля 10. Карта коридора

Вскоре отложил свою тарелку и Дэмио, умудрившийся после мучительного пребывания в клетке и многодневного голодания сдержать животный аппетит. Последней доела свою порцию Кити, которую, казалось, еда волновала очень мало, если волновала вообще. Пока юная воительница неторопливо управлялась со своей порцией, мисс Мэри продолжала осторожно изучать её, словно опытный ювелир рассматривая драгоценный камень.

Девочка и вправду была очаровательна.

Её губки бантиком казались искусно выточенными из розового коралла, а нежная, точно лепесток магнолии, кожа хранила едва уловимый персиковый оттенок. На пухлых щечках ещё играл детский румянец – последний отблеск беззаботного детства. Длинные ресницы трепетали при каждом взгляде, точно крылышки испуганной бабочки, а изящные пальчики напоминали лепестки экзотического цветка. Одним словом – прелесть. Но эта «прелесть», подобно миниатюрной валькирии из древних легенд, носила при себе смертоносное оружие разрушения – тяжёлый револьвер, создававший удивительный контраст с её хрупкой фигурой и детским личиком, словно ангелочек вдруг обзавёлся огненным мечом архангела.

Пока они шли в Нору, мисс Мэри осторожно расспрашивала свою спасительницу о прошлом. Как оказалось, кроме отцовской «пушки» у юной разбойницы сохранилось ещё одно сокровище – настоящий (целый!) оптический телескоп с помощью которого, после некоторой перенастройки, девочка могла обозревать окрестности. Во все стороны и довольно далеко. Как и Кольт Питон это техническое чудо досталось благородной разбойнице от папаши-полицейского. Наследие криминального департамента сеульского муниципалитета, как и наградной револьвер, хранилось в противопожарном герметичном сейфе и потому осталось годным к использованию. Сам сейф, как поняла мисс Мэри, был найден в весьма плачевном состоянии, покрытым ржавчиной и изъеденный коррозией до неузнаваемости.

Вообще, в арсенале Кити имелось много чудесных безделушек и множество хитроумных уловок, которые она искусно комбинировала в своих рейдах. Тот стиль, в котором школьница-убийца совершила нападение на логово живодёров был самый простой и примитивный. Извращенцев во все времена тянуло на беззащитных малявок, и крошку Кити такой расклад явно забавлял. Она откровенно тешилась, вышибая мозги потенциальным насильникам. Пользуясь нежным возрастом и кажущейся беспомощностью, Кити чаще всего совмещала своё актерское мастерство с … глушителем. И вот парадокс: хотя Кити всегда предлагала насильникам возможность спасти свои жизни бегством, они никогда не убегали. Либо стреляющий револьвер представлялся слишком невероятным предметом в городе, сгнившем заживо за тридцать лет сна, либо Кити являлась слишком соблазнительной жертвой.

Так или иначе, живых свидетелей её дерзких налётов не существовало. Грамотных  криминалистов и вообще, людей, разбиравшихся в оружии, в Мегаполисе осталось хоть отбавляй, так что все ганги знали – кто-то мочит их братушек из весьма специфического и редкого экземпляра оружия – коллекционного Кольта Питон. Но кто именно скрывается за этими расправами – оставалось загадкой. Кити и Рик прекрасно понимали, что гнев гангов может быть ужасен, ведь пока – именно пока – все жители Сеула были уверенны, что бандитов тайно истребляют другие бандиты, конкурирующие за сферы влияния в городских кварталах. Но если бы вдруг тайна Кити и Рика раскрылась, их не спасло бы ничто. Крупные группировки расправились бы со школьниками за сутки, не помог бы ни Кольт Питон, ни атомная бомба.

Но пока, слава Создателю, всё шло своим чередом, и судьба благоволила отважным «робингудам». Даже та скромная добыча, захваченная на глазах у мисс Мэри во время последнего набега, могла обеспечить их насущные потребности на многие месяцы вперед. Четыре мешка зерна, включая драгоценный рис, составляли главную жемчужину трофеев. Однако помимо зерна, триумф предприимчивых разбойников дополняли сушёное мясо и вяленая рыба, оружие (боевые топоры), металлические тазы и кухонные ножи, консервы и даже немного соли и сахара – годных, в отличие от компрометирующих ножей, для меновой торговли. Одежды, за исключением той, которой прикрыли мисс Мэри и Дэмио, в этот раз не нашлось, но для робингудов это не представляло особой проблемы. Сеул, хотя и не тропический край, всё же являлся достаточно тёплым городом. А Кити успела собрать достаточное количество тряпья во время предыдущих налётов, так что сейчас, по её собственному признанию, главными объектами интереса для юных разбойников служили лишь продукты длительного хранения (прежде всего зерно) и предметы для бартера.

Поживиться в месте последнего налёта – в мясобойне Топоров – можно было ещё много чем, однако ходку из живодёрни сделали только одну из соображений безопасности. Радовало уже то, что смогли вывезти самое ценное. В частности, рис и соль.

– Интересно, а на что каннибалы у юнговцев соль меняют? – в такт мыслям мисс Мэри задумчиво произнёс Рик, ковыряя в зубах осколком щепки.

– На человечину, на что же ещё? – мрачно бросила Кити. Как всегда, лицо школьницы украшало хмурое и до ужаса серьёзное выражение.

– Вообще-то юнговцы людей не жрут, – с видом знатока возразил Рик. – Я, по крайней мере, о таком не слыхал. Может, гангстеры вскрыли какие-нибудь склады?

– Может, и вскрыли, – иронически ответила Кити, – однако это ничего не меняет. Голод способен заставить жрать что угодно. Если бандиты в городе едят человечину, то юнговцы наверняка тоже.

– Полностью согласен с Кити, – неожиданно вступил в разговор очкарик Дэмио, поправляя на носу свои стекляшки. – И просто уверен, что соль меняют исключительно на людей. Давайте признаем честно: мясникам просто нечем торговать, кроме как человечиной. Мясо невольников – единственный природный ресурс, который остался доступен людям в Мегаполисе после Анабиоза в большом количестве. Сельское хозяйство исчезло, промышленность разрушена, охотиться, рыбачить или собирать плоды в бетонном городе невозможно. И при этом – на узком клочке земли обретается очень лёгкая дичь: одиннадцать миллионов особей, включая слабых и беззащитных – детей, женщин, девушек, которых можно поймать без особых трудностей. В условиях такого перекоса, самой простой и по сути единственной возможностью выжить становиться каннибализм. Можно сказать, экономическая необходимость!

Рик и Кити обменялись недобрыми взглядами.

– В морду бы тебе дать, – сказал Рик. – Экономическая необходимость, понимаешь. Нелюди они, эти каннибалы.

– Точно, – подтвердила крошка Кити. – А у тебя, Дэмио, слишком много мозгов. Они создают излишнее давление на череп. Может тебе дырочку сделать, чтобы пар выходил?

Дэмио уже раскрыл рот для ответа, но тут мисс Мэри, желая предотвратить назревающую ссору, мягко вмешалась:

– Послушайте, а кто такие эти ваши юнговцы? – спросила она с невинным видом.

Рик взглянул на неё с удивлением, как на ребёнка.

– Я вижу, ты совсем ничего не знаешь, – заявил он. – Неужели за два месяца не смогла разобраться?

– За два месяца? – удивилась Тешина. – Я очнулась на побережье Инчона всего три дня назад.

– Не может быть, – вступила в разговор Кити. – Все люди в Мегаполисе погрузились в сон точно 28 сентября 2016 года, а пробудились ровно спустя тридцать календарных лет, включая даже лишние сутки високосных годов. Это знает каждый! За два месяца все уже определились. Были те, кто проснулся чуть позже, но разница составляла часы. Никто не пробуждается позже всей страны на целых два месяца!

– Я не знаю, кто и когда проснулся, и понятия не имею, почему так случилось, – твёрдо возразила мисс Мэри. – Но я действительно пришла в себя только три дня назад.

– А не гонишь?

Мисс Мэри поджала губы. При всей своей дерзости и крутости, её освободители всё же были почти детьми.

– Нет, я… не лгу.

Рик с Кити снова обменялись взглядами, полными сомнения.

– Ну, допустим. Хотя это кажется невероятным, – наконец произнесла Кити. – Жаль, что ты сразу об этом не сказала. Я бы тогда не привела тебя в Нору. Не обижайся, но меня настораживают любые странности. А человек, проснувшийся позже всех на два месяца – это странно, согласись?

– Спорить не буду.

– Вот и ладушки.

– Идти мне, однако, некуда.

– А тебя кто-то гонит?

– Ты только что сказала, что…

– Ах, не парься. Что сделано, то сделано. Можешь остаться с нами, я разрешаю. Пока сама не захочешь уйти, разумеется.

– Спасибо.

– Но если надумаешь остаться, – вдруг встрепенулась Кити, воздев указательный палец, – придётся выполнять определённые обязанности внутри нашей маленькой группы. Это, кстати, и тебя касается, Дэмио, – она строго взглянула на умника в очках.

– Я не против обязанностей, – спокойно заметила Мэри, – но что именно ты имеешь в виду?

– Первая обязанность будет такая, – торжественно заявила юная предводительница. – Вы не должны оспаривать наше с Риком старшинство, несмотря на ваш возраст. Это ясно?

– Безусловно, – подтвердила мисс Мэри.

Дэмио, поправляя очки, только молча кивнул в ответ.

– Так всё-таки, – попыталась продолжить разговор Тешина, решив, что вопрос о субординации исчерпан, – кто такие эти ваши юнговцы?

***

Видя, что Кити не собирается давать развёрнутый и понятный ответ, Рик грустно крякнул, встал и, поковырявшись на одной из полок мёртвого холодильника, извлёк оттуда внушительный кусок пластика, толщиной в добрых пять миллиметров, и шириной, без малого, в целый метр.  Когда он передал эту пластину мисс Мэри, девушка разглядела на ней импровизированную карту Сеула и окрестностей.

Поверх старой карты, отпечатанной тридцать лет назад на прочном пластике специальной красильной машиной, грубо и схематично были выцарапаны (видимо, самим Риком) новые границы – следы новой эпохи и перемен. Краски на карте сильно поблёкли, однако очертания Мегаполиса и его пригородов угадывались без труда. И тут мисс Мэри поняла: перед ней был не просто Сеул – нет, это был «современный Сеул», тот самый, что окружал Нору сейчас, после Анабиоза. Мелкие пунктирные царапины на карте отмечали границы гангстерских территорий и другие приметы нового времени, свидетельствуя, что карта запечатлела события уже после катастрофы.

На карте, например, виднелись крупные пунктирные линии, делившие пластик на четыре обширных зоны. Эти зоны располагались вдоль одной жирной «сплошной» линии, которая, как легко догадалась мисс Мэри, обозначала границу бывшей Корейской Республики. Сеул и прилегающие районы, отмеченные на карте, составляли вместе нечто вроде широкой ленты или полосы, протянувшейся вдоль этой границы.

– Юнговцы – это выжившие на территории Южной Кореи военнослужащие армии США, – пояснил тем временем Рик с важным видом, медленно обводя ладонью соответствующий участок карты. – Те самые люди, что установили здесь военную диктатуру. Если совсем для тупых, юнговцы – это власть, контролирующая зону «Коридор». То есть, обширное пространство бывшего столичного округа Сеул. Теперь понятно?

Он замолчал, сдвинул брови и пристально посмотрел на Мэри. Затем ткнул пальцем в карту с таким видом, будто намеревался проткнуть её насквозь.

– Это и есть «Коридор», – повторил он с лёгким раздражением, постукивая ногтем по пластику. – Теперь то врубилась?

Мисс Мэри склонилась над картой и задумчиво оттопырила нижнюю губку. Действительно, рисунок на пластике напоминал причудливый узкий коридор, – вытянутый прямоугольник, тянущийся вдоль границы с КНДР – знаменитой 38й параллели. В одном из секторов «Коридора», точно драгоценный камень в оправе, располагался мегаполис Сеула.

«Так вот в чём дело!» – внезапно осенило Тешину. Заметив просветление на лице белой студентки, Рик заговорщически усмехнулся, сверкнув зубами, и подмигнул своей предводительнице Кити.

– Блондинки, – презрительно прокомментировала та, скрестив руки на груди. – Я же говорила: все умные бабы исключительно брюнетки. А белобрысые дылды – тупые как первый Ай Пэд.

Рик лишь хмыкнул, отмахиваясь от её слов широким жестом, и вновь наклонился к карте.

– Вот смотри, – продолжил он, не обращая внимания на ядовитые замечания своей занудной атаманши, – С запада Коридор ограничен морским побережьем Инчона, портом и аэропортом, в которых, правда, как я слышал, уже давно не осталось живых людей. – С этими словами Рик провёл по карте рукой, словно очерчивая названную зону. —На севере Коридор ограничен территорией Пукханов, так называемых «Красных банд» из армейских подразделений бывшей КНДР, а также прочих местных «северянских» мародёров. Цвет флага, приверженность коммунизму и даже принадлежность к бывшим госструктурам КНДР тут, в сущности, роли не играют. Единственное, что имеет значение – это бесконечная борьба пищу, которую ведут по ту сторону границы. По большому счёту, это даже не война, а множество пересекающихся друг с другом охотничьих экспедиций, которые ведут свою жуткую охоту на человечину. Ведут по всем правилам, с засадами, ловушками, загонами и травлей… На востоке Коридор не ограничен ничем, кроме горного хребта Тхэбэксан и здравого смысла, не позволяющего бывшим подразделениям ВМС США и подконтрольным им частям корейской республиканской армии удаляться от базы Кэмп Грей на значительное расстояние.

– Базы Кэмп Грей? – окончательно запуталась Мэри.

– Я рассказываю по порядку, не перебивай, – одёрнул её Рик с важностью старого профессора, подняв указательный палец. – Именно! Базы Кэмп Грей. Дело в том, что внутри своих границ, зона Коридор также разделена. Как минимум на четыре больших района. В них за прошедшие два месяца после Пробуждения сложился свой собственный порядок вещей, свои законы и даже, я бы сказал, свой политический уклад.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями, а затем перешёл к рассказу, изменив интонацию.

– В частности, – продолжил Рик, понизив голос, точно повествуя древнюю легенду, – земли ближе к границе, то есть СЕВЕР нашего города, контролируют вышеупомянутые американцы. Очень давно, ещё со времён окончания последней войны с КНДР, севернее Сеула, прямо перед границей с пукханами, штатовцы воздвигли огромную военную базу. Не мудрствуя лукаво (в пятидесятых это было не принято) базу нарекли «Кэмп Грей», и она, во всех отношениях, превратилась в самую грандиозную и неприступную военную цитадель Соединённых Штатов в дальневосточной Азии! После Анабиоза сложилось так, что именно к этой, кстати, крупнейшей в мире зарубежной американской базе, стали подтягиваться, словно железные опилки к магниту, все квартировавшие на территории Полуострова американские военнослужащие. А также, как выяснилось позже, гражданские лица. Именно вокруг Кэмп Грей американцы и немногочисленные подчинившиеся им части корейской национальной армии пытаются раскорчевать и засеять огромные плантации, чтобы избежать голодной смерти в будущем году…

– Далее, за Кэмп Греем, – продолжил он, перемещая ладонь над картой, – если двигаться к югу, располагается ЦЕНТР зоны Коридор, то есть собственно мегаполис Сеула. Его кварталы, а также прилегающие окраины поделены между отморозками – дикими Гангами, то есть бандами местных опустившихся головорезов. Эти «дикие ганги» хаотично возникли в первые дни после завершения массовых убийств, получивших название великих Уличных войн. Убийства, конечно, продолжаются и сейчас, но если ты действительно очнулась позже всех остальных, то даже не сможешь вообразить, что здесь творилось во время первой и второй Уличных войн. Люди гибли сотнями тысяч каждый час – их убивали, резали, кромсали, топтали, буквально рвали друг друга на части. Фильмы про зомби апокалипсис, которые так любили снимать в Голливуде до Анабиоза – просто детская шалость по сравнению с тем что случилось в реальности. Живые люди как оказалось, гораздо опаснее пустоголовых зомби. И гораздо, гораздо бесчеловечней… Лидером диких гангов теоретически является банда «Топоров», у которой мы тебя отбили. Топорам формально подчиняются все остальные ганги, однако это подчинение достаточно зыбко и условно, так как у каждого ганга в городе своя строго очерченная территория, свои законы и свои порядки. Оставшиеся в живых жители распределены по гангам, но много и одиночек. Теоретически, население может свободно перемещаться по Мегаполису. Однако, делать это часто – занятие крайне небезопасное, и может весьма пагубно сказаться на здоровье. Я бы сказал, летально, до преображения в стейк… Ганг Топоров собирает с остальных банд в пользу американцев особую дань – так называемый «мясной налог», состоящий из живых рабов, предназначенных для мучительной работы на плантациях. В этой «привилегии» и заключается единственное, но весьма существенное превосходство Топоров над остальными бандитами. Глава банды Топоров носит титул «босса всех боссов Сеула», и им является некто Синода Шедоши – бывший мясник, чьё имя, возможно, тебе уже доводилось слышать в той живодёрне. Сам же клан Топоров, разумеется, подчиняется американцам с базы Кэмп Грей, которые представляют собой, по сути, просто самый сплочённый и могущественный бандитский клан, вооружённый огнестрельным оружием – эдакие боги апокалипсиса на фоне голожопых дикарей с тесаками.

Выпрямившись, Рик принялся вещать менторским тоном, словно заправский лектор у доски.

– По сути, «Коридор» представляет собой полноценное государственное образование, занимающее огромную территорию, – продолжал он. – Коридор – это своеобразное «варварское королевство», подобное тем, что описываются в европейских исторических хрониках. Правит этой «военной монархией», разумеется, бывший военнослужащий, хозяин базы Кэмп Грей, один из старших американских офицеров в Южной Корее – некто полковник Юнг. И имя этого «Короля» наводит трепет на всех обитателей Полуострова.

Рик перевёл дух, его взгляд стал серьёзнее.

– Взгляд на режим его величества Юнга у нас с Кити двоякий: с одной стороны, «юнговцы» представляют собой цивилизованную силу, способную поддерживать хотя бы видимость порядка внутри Сеула и противостоять обезумевшим голодным северянам, защищать границу от вторжения красных орд.

– Вот-вот, – подтвердила Кити, энергично кивнув, – это крайне важно!

– С другой стороны, – продолжил Рик, по-прежнему не обращая на подругу внимания и глядя только на Мэри, – юнговцы это оккупанты. Чужие люди в чужой стране, не знающие языка, обирающие население, убивающие местных жителей по прихоти и активно использующие наших женщин для своих гнусных потребностей. Кроме того, насколько я могу судить, юнговцы, при всех своих достоинствах, глубоко презирают нас, аборигенов – как северян, так и южан, без различия. Заметь также, что именно при Юнговцах, стремящихся экономить запасы продовольствия, среди местного населения широко распространились пищевая работорговля и массовый каннибализм. Что ещё остаётся делать людям, обречённым Джо Юнгом на голодную смерть? А ведь запасы пищи в Кэмп Грей, по слухам, огромны!

Голос Рика почти сорвался, наливаясь горечью. Юноша раздражённо дёрнул головой, словно отгоняя неприятные мысли. Едкие фразы уже давно жгли ему язык, но он стискивал зубы, сдерживая себя с огромным трудом. У бывшего школьника были свои причины ненавидеть юнговцев – глубокие как застарелый шрам. А у Кити – свои. Впрочем, повёрнутая на отстреле людоедов девочка одинаково ровно ненавидела всех, кто не разделял её черно-белый взгляд на мир. Сделав над собой усилие, Рик снова обратился к карте, и его голос вновь стал ровным, почти бесстрастным.

– Далее, следуя по против часовой стрелки, мы продвигаемся по карте немного на запад, – уже более спокойно продолжил Рик, указывая на новые неизведанные земли. – ЗАПАД, мисс Мэри, это пустынная и почти безжизненная земля. Мёртвый Инчон, заброшенный морской порт и исполинский многоярусный аэропорт, похожий на огромного погибшего осьминога, но только из бетона, стали и выбитого стекла. Там обитают лишь одиночки-мародёры (вроде Бугая, мысленно напомнила себе Мэри), не рискнувшие примкнуть к отмороженным сеульским гангам…

– За Западом, продолжая движение против часовой стрелки, располагается ЮГ нашего необычного мира. Юг, пожалуй, самая таинственная часть зоны Коридор. Ты, вероятно, знаешь, что до Анабиоза здесь находился Кёнсан – огромный научный центр, включавший в себя Институт ядерной физики Республики Корея. Сейчас Кёнсан окутан аномальным золотистым свечением, природа которого неизвестна. Это свечение – если наблюдать его через элементарную оптику типа бинокля, или как у нас с Кити, через перенастроенный телескоп – имеет слоистую структуру и разделено на несколько последовательных поясов. Выжившие сеульцы их обычно называют «слоями». Каждый такой слой представляет собой нечто вроде прозрачной световой вуали. Центр всего этого причудливого конгломерата из света и полей, зовут «Червоточиной» – по аналогии с популярным физическим феноменом из теории относительности.

Рик умолк, собираясь с мыслями для последней части объяснения, и его лицо стало озабоченным.

– Наконец, за ЮГОМ следует ВОСТОК… Честно говоря, я крайне мало знаю о восточной части Коридора. Там, где заканчиваются территории диких гангов, начинаются горы и обитают какие-то сельские группировки, так называемые поедатели падали. Это варвары, а точнее «дикари» нашего нового мира. В их лесах и предгорьях царит полный беспредел, словно в эпоху первобытного хаоса. Никакой власти горцы не признают и отвергают даже формальное верховенство Кэмп Грей. Они совершенно неподконтрольны. В их общинах, или, вернее сказать, «племенах», господствует анархия. Командование Кэмп Грей, насколько мне известно, активно внушает своим вассалам мысль: при встрече с «падальщиком» его следует немедленно умертвить, не вступая в переговоры. В общем, восток Коридора – это земли тотального беспредела, по сравнению с которым даже зона Топоров это царство мира и процветания. Без взвода автоматчиков – туда лучше не ходить.

– Без взвода автоматчиков?.. У тебя развитое чувство юмора, – усмехнулась мисс Мэри, но Рик даже не улыбнулся собственной шутке.

– Тут нет никакого юмора, – сказал он и словно в подтверждение состроил кислую мину, точно попробовал недозрелый лимон. – Короче, всё, что я описал, это и есть «территория «Коридор». Она ограничена морем с запада, горами с востока, бывшей границей КНДР с севера и золотыми слоями Кёнсана с юга. По форме Коридор напоминает длинную ленту с Мегаполисом посередине. Северная граница, естественно, это рвы, колючая проволока, минные заграждения, брустверы и траншеи. – Рик тряхнул куском пластика с нарисованной на нём картой. – Запоминай, мисс Мэри. Это мир, в котором тебе предстоит бороться и выживать!

– Я поняла, – задумчиво произнесла мисс Мэри, соглашаясь. – задумчиво произнесла мисс Мэри, соглашась. – Мне не ясно только одно: почему в новом мире нужно именно выживать? Если зона Коридор представляет собой, как ты говоришь, почти государственное образование и юнговцы поддерживают порядок, то откуда вообще взялись людоедство и дикие ганги?

– Пожалуй, на этот вопрос лучше Рика отвечу я, если Рик не против, – подал голос очкарик Дэмио, подкидывая доски в огонь, который весело затрещал, разбрасывая искры. – Но рассказ этот будет сложный. Он касается, прежде всего, экономики, о которой я уже начал говорить, но меня перебили.

С этими словами очкарик с упрёком посмотрел на Рика.

Тому, впрочем, на укоризненные взгляды было плевать.

– Опять несёшь чушь, – спокойно проговорил крепыш, презрительно фыркнув. – Какая связь между твоей экономикой и человекоубийством?

– Экономика – основа любых преступлений, – продолжал настаивать умник, выпрямляя спину. – Каннибализм завладел Мегаполисом вовсе не потому, что жители Сеула были порочными ублюдками, скрывавшими свои животные наклонности под маской добрых обывателей. Как раз наоборот… И я могу это доказать!

Пуля 11. Теория доказательств

Колеса вгрызались в мокрый асфальт аллеи, оставляя за собой две чёрные, жирные полосы, будто дорога истекала смолой. Дождь давно прекратился, но его запах – запах промозглой земли и гниющих листьев – висел в воздухе, густой и тяжёлый. Лужи, разбросанные по пути, казались разбитыми осколками большого тёмного зеркала, а в их тёмной, маслянистой поверхности отражался не только свет фонарей, но нечто иное, потустороннее: кривые силуэты деревьев и бледный, искажённый овал моего собственного лица. Я ехал, чувствуя, как холодный ветер облизывает шею, а в левой руке, цепко впившейся в руль, замерли отсыревшие ручки небольшого бумажного пакета. Внутри, завёрнутые в вощёную бумагу, лежали кимпабы да бился о руль небольшой термос с зелёным чаем. И то и другое, возможно, уже остыло, но я знал – отцу было всё равно.

Комплекс института ядерной физики вырастал передо мной из темноты постепенно, как корабль из ночного тумана. Сначала лишь массивная вершина центрального корпуса, робко выглядывавшая из-за соседних зданий, а затем и весь главный фасад с его впечатляющим, слепящим сплошным остеклением. Фасад подсвечивался призрачным сиянием ночных аварийных огней. По углам громады здания тянулись вверх каналы коммуникаций, и прежде всего выделялись огромные короба вентиляции, казавшиеся растопыренными серебряными пальцами неведомого исполина, уходящими от подножия через все двадцать пять его этажей прямо в небеса, будто намертво вцепившись в низкое, дождевое небо, чтобы царапать подбрюшины облаков…

Вахтёр, как обычно, дремал в своей будке, маленькой стеклянной скорлупке, прилипшей к монолиту института.

Когда я постучал в стекло костяшками пальцев, он вздрогнул всем телом, и его лицо – морщинистое, словно старая пергаментная карта, на мгновение исказилось гримасой дремоты, смешанной с невольным испугом человека, которого резко вернули к грубой реальности из объятий беззаботного сна.

– Опять твой папаша поужинать забыл? – раздражённо пробурчал он, протирая кулаком глаза, и в его сиплом голосе звучала досада.

Отец и правда не успевал заехать домой на ужин уже третий день подряд.

Я протянул вахтёру через прорезь запасной пропуск отца, выписанный специально для таких незапланированных визитов. Но старик даже не посмотрел на пластиковую карточку – он ведь давно знал меня в лицо. И даже, кажется, немного жалел. Поэтому он только коротко, сухо хмыкнул и махнул сморщенной ладонью в сторону лифтов – жест, означавший одновременно и разрешение, и желание поскорее вернуться к сладкому забытью. Вообще-то, детям сотрудников было запрещено находиться в ускорительном комплексе после шести вечера. Но бумажный пакет с остывающими кимпабами, источавший слабый, домашний запах, был в глазах пожилого охранника достаточно веским поводом, чтобы снова нарушить режим.

Внутри здания отчего-то пахло металлом. Чем-то более острым и стерильным – озоном после разряда, сплавом, нагретым до синевы, и ещё чем-то неуловимо химическим, что щекотало ноздри. Длинный, будто бесконечный коридор с выцветшим, некогда цветастым узором толстого промышленного линолеума под ногами вёл к лифтам. Узор этот, когда-то яркий, теперь был лишь блёклым напоминанием о прошлом. На стенах, окрашенных в безрадостный серый цвет, висели плакаты – замысловатые схемы ускорителя, напоминающие карту лабиринта, зубчатые графики, лаконичные, предупреждения на трёх языках. Мои шаги в пустоте отдавались одиноким и гулким эхом, будто за мной шёл невидимый двойник, точно повторяя каждый мой неуверенный шаг.

Когда я нажал кнопку вызова, где-то в глубине здания, в самой его утробе, что-то заскрежетало. Двери кабины медленно, нехотя раскрылись передо мной. Лифт поднимался неохотно, с глухим и усталым стоном. Я помню, как опустил взгляд на свои кроссовки – левый шнурок развязался, тёмная петля безвольно лежала на грязном линолеуме пола. Но я не стал наклоняться, чтобы завязать его – с пакетом в руке сделать это было затруднительно: зайду, отдам – всё потом.

Двери кабины были стеклянными, и по мере медленного подъёма весь комплекс словно разворачивался передо мной.

Уровень первый. Лабораторный блок. За стеклом проплывали комнаты, залитые зеленоватым, призрачным светом, напоминавшим свечение гниющего дерева в глубине леса. В этой неестественной полутьме, словно в аквариумах, погружённых в омут, мерцали одинокие экраны осциллографов – слепые, холодные, следящие за мной равнодушными глазами.

Уровень второй. Бесконечные, уходящие в темноту, шеренги блоков-контейнеров с герметичными, тяжёлыми дверями, похожими на двери сейфов или склепов. На тех, что были видны из движущейся кабины, словно немые крики о незримой угрозе, в свете ламп переливались знакомые, но оттого не менее пугающие знаки радиационной опасности – чёрные трилистники на жёлтом поле.

Уровень третий. Рест-зона для сотрудников Контрольного зала. Ближайшая ко мне дверь, матовая и строгая, вела в комнату отдыха. Я знал, что скрывается за ней: жёсткие кресла, узкий диван, огромный прозрачный стол, сияющая плазма с ворчащими ТВ-каналами, шикарная кофе-машина, всегда готовая излить струю дымящегося и горького кофе, чтобы взбодрить несчастных, что здесь работали, бывало, сутками напролёт. Сейчас, однако, оттуда не доносилось ни звука, ни запаха – лишь мёртвый вид и ложный уют.

Когда лифт наконец остановился, едва слышно вздрогнув и завибрировав, я на мгновение замер. За стеклянными створками, уже готовыми отступить, открывался вид на «Контрольный зал».

Дождавшись, пока двери полностью, с тихим шипением, распахнутся, я сделал шаг вперёд, на этот – самый священный и самый важный. Самый «отцовский» этаж.

Помещение Контрольного зала института ядерной физики в Кёнсане всегда поражало меня своими циклопическими, почти подавляющими размерами. Каждый раз, переступая его порог, я ловил себя на мысли, будто попал внутрь гигантского механического сердца какого-то спящего титана – сердца из стали, стекла и бетона, чей тихий гул был лишь пульсом гиганта. Высокие, почти восьмиметровые потолки терялись в полумраке, нависая призрачной бездной. Сплошное остекление фасада соединяло Контрольный зал с иным, привычным мне миром обычных людей, но этой безлунной ночью оно казалось лишь бездонным и чёрным. Мрачные, но почему-то казавшиеся парадными в своей безупречной строгости, свинцово-серые, идеально гладкие бетонные стены были испещрены сложной, но строгой паутиной неисчислимых кабельных каналов – серебристых, геометричных, завораживающих своей непостижимой, почти инопланетной логикой. По всему периметру стен, за исключением гигантского остеклённого фасада, вздымались, подобные органным трубам, ряды массивных металлических стоек, набитых оборудованием, которое переливалось неровным миганием сотен индикаторов – красными и зелёными огоньками, словно созвездия рукотворной вселенной. Эти крошечные огни, как живые существа, отражались и множились в тёмном стекле фасада и в полированных бетонных стенах, создавая гипнотическое, сюрреалистическое ощущение, будто я нахожусь внутри бесконечного, зеркального лабиринта, сложенного из света и прыгающих, неверных теней.

Последнюю неделю отец только и говорил об этих испытаниях – его голос звучал за завтраком, где я молча ковырял ложкой в рисе, тщетно пытаясь поймать его отсутствующий взгляд; его слова витали за ужином, когда его обычно усталые глаза вдруг загорались тем особым, сфокусированным, почти фанатичным блеском, который я видел лишь в редкие мгновения, когда он говорил об ускорителе, о коллайдере, о своём детище. В такие секунды я ловил себя на слабой, но упорной мысли, что где-то там, за этой привычной профессиональной строгостью, за маской жёсткого, вечно занятого и усталого человека, всё ещё живёт мой любящий и любимый отец – сильный и беззаботный великан из детства, чьи крепкие руки когда-то подбрасывали смеющегося меня к самому потолку.

Семейное тепло, простая радость общего бытия, давно и бесшумно покинули наш опустевший после смерти бабушки дом, унеся с собой запахи домашней выпечки и звуки неторопливых разговоров. Мама находила скудное утешение в вымышленных трагедиях бесконечных телевизионных дорам, где фальшивые страдания поддельных героев хоть на время, хоть иллюзорно заменяли ей подлинные чувства, простую человеческую близость, которой стало катастрофически не хватать в нашей холодной реальности.

Так что я шёл сюда в этот поздний час не просто чтобы принести ужин в бумажном пакете. Я шёл к своему отцу, тайно надеясь, что сегодня, в преддверии триумфа его фантастического детища, он наконец-то обернётся и увидит во мне не назойливого мальчишку, вечно маячащего на периферии его великих дел, а того, кто способен понять, разделить с ним эту сокровенную, почти сакральную радость перед чудом познания, перед тайной, которую вот-вот заставят раскрыться.

Сын главного инженера Кёнсанского научного центра – вот уже много лет я пламенно бредил квантовой физикой и теорией струн, в то время как другие парни – бредили бейсболом. Пока мои сверстники гоняли мяч во дворе, обливаясь потом и весело смеясь, я сидел, поджав ноги, на широком подоконнике нашей роскошной квартиры в центре Сеула, упорно вглядываясь в потрёпанные страницы учебников, впитывая сложные формулы, словно священные тексты

Пока друзья мечтали о победах и кубках, я закрывал глаза и видел лишь одно – холодные, величественные стены Кёнсанской лаборатории, этот кафедральный собор науки, где в тишине и сосредоточенности, секунда за секундой и байт за байтом, рождалось неумолимое будущее. Мир моего отца.

Главный ускорительный комплекс располагался ниже Контрольного зала – в самой утробе здания, на глубине пятидесяти метров под землёй, в царстве искусственной вечной ночи и идеального холода. Кольцевой туннель, опоясывавший эту скрытую пустоту, диаметром пятьсот метров, был выложен тусклыми свинцовыми плитами, поверх которых лежала, как саван, многослойная изоляция из уникальных и безымянных материалов, рождённых в тиши секретных лабораторий и изготовленных специально для нашего Кёнсанского центра.

Внутри свинцового обода Кольцевого туннеля покоилось главное сокровище института – кольцевая же вакуумная камера из нержавеющей стали, стенки которой имели толщину всего пятнадцать сантиметров. Всего лишь идеально отполированная, сияющая тусклым металлическим блеском труба, протянутая по невообразимо длинному, замкнутому периметру. Чудо заключалось не в ней самой, а в том, что творилось внутри: в этой узкой полости поддерживалось и удерживалось давление порядка десять на десять в минус одиннадцатой степени торр – пустота, настолько бездонная, что в миллиарды раз уступала по плотности привычному нам воздуху, почти абсолютное ничто, искусственно созданный вакуум космоса.

Вокруг этой хрупкой на вид, но невероятно прочной вакуумной камеры, подобно стражникам или жрецам, располагались ускорители: магнитная система из трёхсот двадцати сверхпроводящих дипольных магнитов, каждый из которых, подобно усыплённому колдуном дракону, был охлаждён жидким гелием до температуры 1,9 по шкале Кельвина – до грани, за которой замирает любое движение, почти до самого абсолютного нуля, до леденящих душу минус двухсот семидесяти одного градуса по Цельсию!

Каждый такой магнит, длиной в шесть метров, будучи пробуждён, создавал вокруг себя магнитное поле колоссальной, почти невообразимой напряжённости – 8,3 тесла. Достаточно, чтобы оторвать от земли и удержать в воздухе целый легковой автомобиль – как игрушку в руках невидимого титана.

Между этими дипольными исполинами, в тесных промежутках, располагались шестьдесят более мелких, но не менее важных квадрупольных магнитов, чьей тонкой работой была ювелирная фокусировка пучка элементарных частиц, несущегося в сердцевине трубы. Точная, филигранная регулировка этих «мелких» магнитов позволяла удерживать разогнанные до невероятных скоростей протоны внутри трубы на стабильной орбите  – буквально с наноскопическим отклонением!

Система охлаждения занимала под зданием отдельный зал, просторный, как баскетбольная площадка. Два криогенных компрессора, каждый мощностью по пятьсот киловатт, неустанно, ночью и днём, перекачивали кровь этого могучего организма – жидкий гелий – по сложной и запутанной системе изолированных трубопроводов.

Никто – во всяком случае, абсолютное большинство обитателей Мегаполиса, как юных, поглощённых своими мелкими радостями, так и умудрённых, казалось бы, жизненным опытом, – не мог даже отдалённо вообразить, насколько невероятным, почти фантастическим и уникальным было всё это оборудование! Насколько сложным, точнее, почти невозможным для обычного, рядового производства, было его изготовление, доставка в отдалённый Кёнсан и ювелирный монтаж. И уж тем более почти никто из этих глупых, самодовольных ничтожеств, населявших «обычный» окружающий потребительский мир, не смог бы не то что управлять или объяснить, но даже просто понять, как оно работает!

Я шёл от лифта, минуя ряды высоких, угрюмых стеллажей, заставленных непонятными приборами и ящиками. На их боках тут и там висели жёлтые, предостерегающие таблички с чёткими надписями: «Осторожно! Криогенные температуры!» На них, рядом с текстом, было схематичное, но оттого не менее пугающее изображение изящной женской руки – почему-то с длинными ухоженными ноготками в нейл-арте – которая была покрыта густым инеем и неестественным слоем льда, будто мёртвую красивую руку только что извлекли откуда-то из вечной мерзлоты.

Первое, что я увидел, пройдя в самый центр зала, – бесконечно знакомая, сгорбленная спина отца. Он стоял неподвижно, подобно изваянию, отрешённо и с почти болезненной концентрацией вглядываясь в мерцающие, переливающиеся схемы на Главной панели, а его белый лабораторный халат, напитанный призрачным светом экранов, казался в этом полумраке неестественно ярким.

Главная панель – или «панель управления», подлинный алтарь этого священного для меня храма науки или безумия, – была украшена десятками аналоговых приборов со стрелками и циферблатами, а также множеством цифровых дисплеев, мерцающих зелёными и красными цифрами. Над всем этим строгим великолепием, словно венец творения, висели три просто титанических, изготовленных на заказ жидко-кристаллических монитора, демонстрирующих работу ускорительного кольца в реальном времени на объёмной, трёхмерной интерактивной схеме со множеством разноцветных сегментов.

Я сделал ещё один, неуверенный шаг вперёд. Пол, покрытый холодным линолеумом, отдавал ледяным холодом даже через толстую подошву моих кроссовок. Где-то там, глубоко внизу, прямо под нашими ногами, в искусственной преисподней, спало своим неестественным сном чудовище – кольцевой ускоритель, пятисотметровый, стальной, мифический змей, свернувшийся тугой пружиной в своей свинцовой, изолированной от мира норе.

Отец обернулся. Его усталые глаза, привыкшие к бликам экранов, на мгновение расширились от неожиданности и безмолвного вопроса.

– Дэмио? – голос отца, хрипловатый от многодневной и многочасовой работы на износ, переживаний и ночных бдений, заставил меня вздрогнуть, прозвучав слишком громко в почтительной тишине зала.

– Привет, папа, – тихо произнёс я, подходя чуть ближе, и стараясь не нарушить хрупкую атмосферу его обычной сосредоточенности. Протянул пакет с кимпабами. Он взял почти не глядя, механическим движением, и бросил на сиденье ближайшего кресла, почти не удостоив взглядом. На центральном мониторе перед ним пульсировала и дышала сложная, многоцветная диаграмма – какие-то пики взмывали вверх, какие-то провалы ныряли уходили вниз, но для отца, я это точно знал, вся эта абстракция была словно открытая книга, полная ясного и тревожного смысла.

– Смотри, – он неожиданно поднял руку и указал пальцем на экран. Ноготь на пальце был желтоватым от никотина. – Видишь этот скачок? Это водород. Всего несколько лишних атомов. Мелочь. Но они могут нам всё испортить.

Я лишь кивнул, ведь с базовым принципом работы ускорителя я был вполне знаком. В углу помещения, за своим терминалом, помощница отца, доктор Сон, что-то быстро и сосредоточенно печатала на клавиатуре. Её тонкие пальцы буквально летали над кнопками, с лёгкостью и отточенностью виртуозной пианистки, исполняющей стремительную, виртуозную пьесу.

– Вакуум стабильный? – отрывисто спросил отец, обращаясь к Сон, но даже не отводя взгляда от гипнотизирующего экрана. О моём существовании в эту секунду он, казалось, уже полностью позабыл.

– Семь и три на десять в минус двенадцатой, сэр, – немедленно и порывисто отреагировала она. Голос у неё был тихий, но необычайно чёткий, отточенный. – Немного выше среднего, но вполне приемлемо. Система готова к инжекции, сэр.

Отец шумно, будто с усилием, выдохнул, и его суровое, осунувшееся лицо в голубоватом, мертвенном свете мониторов казалось вырезанным из мрамора.

– Тогда начинаем, – произнёс он низким, внешне уверенным голосом, в котором, тем не менее, чуткое ухо могло уловить лёгкую, но отчаянно сдерживаемую дрожь предвкушения и страха. Доктор Сон молча кивнула, и её пальцы, замершие на миг, вновь пролетели по клавиатуре, отправляя финальную команду на сервер.

– Предварительное ускорение инициировано, сэр, – сообщила Сон. Её миниатюрная фигура в белом халате показалась мне в этот миг ещё меньше и беззащитнее в этом огромном, циклопическом лабораторном комплексе, на фоне грандиозного, титанического действа, которое только что, с её лёгкой руки, начало свой неумолимый ход.

Внизу, в самой глубине кольцевого туннеля, в искусственной преисподней, что-то загудело – низко, мощно, угрожающе, будто пробудился и потянулся спящий великан. На всех экранах одновременно начали ползти вверх, набирая высоту, плавные кривые, отображающие стремительный рост энергии частиц, – невидимый пучок протонов, подстёгиваемый незримой силой магнитов, рванул вперёд по своей железной орбите!

– Магниты вышли на рабочий режим, сэр, – доктор Сон провела кончиком ногтя по изгибу графика на матовой поверхности сенсорного экрана. – Пучок успешно введён в кольцо. Энергия – четыреста пятьдесят мегаэлектронвольт. Интенсивность – один и два на десять в одиннадцатой протонов за импульс.

Где-то под нашими ногами, в бетонной толще, сверхмощные отклоняющие магниты, подобные опытным, не знающим устали пастухам, аккуратно, с ювелирной точностью заворачивали бешеный поток элементарных частиц в заданную кольцевую траекторию, с каждой миллиардной долей секунды придавая им всё большее и большее, нарастающее как лавина ускорение!

– Давление в основной камере стабильное, семь и три на десять в минус двенадцатой торр, сэр, – продолжила доктор Сон. – Однако в узле В-12 наблюдаю нестабильный рост. Примерно два и один на десять в минус одиннадцатой торр в секунду. Возможна микротечь в одном из соединений.

– Ерунда! – властно, почти резко перебил её отец. Его пальцы также быстро и уверенно пробежали по собственной клавиатуре, вызывая на центральный монитор сложную диаграмму с пиками концентрации газов. – Десять в минус одиннадцатой степени – это ничто! Система должна выдержать… Обязана!

Прижавшись спиной к шершавой бетонной стене, я молча наблюдал за происходящим.

Мои глаза, возможно, ставшие сейчас слишком большими и тёмными для моего худого, подросткового лица, в тревожном волнении перебегали с гипнотизирующих контрольных экранов на массивное, непробиваемое смотровое окно из свинцового стекла толщиной в тридцать сантиметров, открывавшее лишь ограниченный, фрагментарный вид на часть нижнего технологического этажа. За этим прочным стеклом можно было увидеть небольшой сектор ускорительного кольца – блестящую, идеально отполированную стальную трубу, окружённую громоздкими сверхпроводящими магнитами в их индивидуальных криостатах. Трубки с жидким гелием, ведущие к этим исполинам, были густо покрыты слоем пушистого инея, от которого в неподвижном воздухе струился лёгкий, холодный пар.

Я знал, что там, в цилиндре ионного источника, рождались, появлялись на свет голые протоны – их вырывали, выдирали из молекул водорода сокрушительным и мощным электрическим полем. Потом этих новорождённых невидимых солдат, словно стаю серебристых рыб, выпускали в первый отрезок линейного ускорителя – туда, где переменное электрическое поле уже ждало своего часа, чтобы пнуть, подтолкнуть каждую частицу в нужный момент – в общий стремительный Пучок.

Я прекрасно знал, что это значило – за какие-то доли секунды, меньше чем миг, протоны разгонялись до трети скорости света, несясь, как обезумевшие, в стальном коридоре кольца.Меж тем, на небольшом экране перед доктором Сон одна за другой, с гипнотической скоростью замелькали цифры, сменяющие друг друга значения: «LINAC: 450 МэВ… 480 МэВ… 520 МэВ…»

Отец внезапно подошёл ближе и положил свою широкую ладонь на хрупкое, узкое плечо маленькой доктор Сон:

– А теперь увеличь ток в секторе подачи ровно на 0,3%. Пора вжарить рок в этой дыре!

– Но давление в В-12 по-прежнему выше расчётной нормы, сэр. Вы абсолютно уверены? – она подняла на него взгляд, в глазах мелькнуло что-то похожее на испуг.

– Выполняй! – раздражённо подтвердил отец. – Москва, Массачусетс, Женева – уже подключились. Мы должны сделать это сегодня!

Доктор Сон послушно, почти машинально кивнула. Её тонкие пальцы в очередной раз, будто сами по себе, пролетели по клавиатуре, отдавая новую команду. В ответ где-то внизу триста двадцать сверхпроводящих магнитов синхронно перестроили свои невидимые поля. Я увидел, как на объёмной схеме центрального монитора изменился условный цвет орбиты микрочастиц – вместо спокойного бледно-жёлтого он вдруг превратился в тревожный ярко-оранжевый!

Красавица-доктор, между тем, с явной опаской склонилась над другим прибором – спектрометром:

– Данные по остаточному газу в туннеле, сэр: водород-два, дейтерий – семьдесят три процента, водород-два-ноль, вода – восемнадцать процентов, углерод – девять процентов. Флуктуирующее давление оказывает заметное влияние на формируемый состав газовой смеси, сэр. В узле В-12 давление продолжает медленно, но неуклонно повышаться…

– Насколько медленно? – отрезал отец, не отводя взгляда от главного экрана.

– За всё время проведения эксперимента – не более чем на два условных пункта, сэр.

– Что за глупости! Не отвлекайтесь на мелочи. Продолжайте повышать ток!

Пальцы Сон, будто ведомые чужой волей, вновь застучали по клавиатуре. Скорость внутри туннеля, судя по графикам, нарастала теперь лавинообразно, по экспоненте. С каждым новым проходом по гигантскому кольцу протоны получали новый, мощный импульс от высокочастотных резонаторов. Условный цвет орбиты на главном мониторе сменился с оранжевого на густо-красный, цвет предупреждения и предельной нагрузки.

– Выдержит… Выдержит, чёрт возьми… – почти молитвенно, шёпотом, в котором слышалась и мольба, и приказ, зашептал отец, обращаясь то ли к машине, то ли к самому себе. – Осталось совсем немного, девочка моя… уже девяносто восемь процентов от номинала! Ещё чуть-чуть… ещё капельку, самую малость…

В этот момент, краем глаза я заметил нечто странное за толстым, бронированным стеклом смотрового окна: воздух там едва уловимо дрожал – не потоком, а самой структурой, будто само пространство, сама ткань реальности в этом месте начали вибрировать, колебаться на невидимой частоте.

Доктор Сон неожиданно резко и глубоко вздохнула, её объёмная грудь под белым халатом заметно приподнялась.

– Сэр, быть может, всё-таки стоит сбавить интенсивность подачи тока на инжекторы… – робко, но настойчиво подал голос один из старших техников, лысый, полноватый мужчина в толстых роговых очках. – Четыре пункта – это уже это значительно выше нормы, и…– Всем внимание! – громко воскликнула она. – Давление в узле В-12 скакнуло сразу на четыре пункта! Температура в туннеле выросла на 0,15 Кельвин! – она бросила быстрый, полный немого вопроса взгляд на отца. – Показатели существенно выше экстремума!

– Я уверен, система выдержит! – грубо, не дав договорить, перебил его отец. Голос его гремел, заглушая сомнения. – Мы строили этот туннель с троекратным запасом, с расчётом на перегрузки! Мы не можем отступить сейчас, когда остальные коллайдеры планеты уже начали загонять бозон! Три года подготовки! Мы не можем всех подвести!

– Боже мой… СТО ПРОЦЕНТОВ!!! – вдруг, пронзительно, не своим голосом закричала Сон, буквально подпрыгнув на месте от неудержимого восторга, что для всегда сдержанной и маститой учёной было явлением весьма необычным. – Сто процентов! Сэр, мы сделали это! По всем показателям, бозон в установке! Вы только посмотрите, как мгновенно преображается химический состав смеси! Это же фантастика! И давление… Система выдержала – точно как вы и предсказывали! Давление в В-12 стабилизировалось! Упало до нормы… Нет, даже ниже нормы. Ох, существенно ниже нормы… Да что же такое… Температура… Температура также упала до минимума… И состав смеси… – Сон в замешательстве постучала аккуратным ноготком по стеклу своего монитора. – Сэр, кажется, приборы начали сбоить… Таких показателей в туннеле просто не может быть!

– Смотрите! – вдруг закричал тот самый полноватый техник. Но указывал он при этом не на мониторы, не на графики и даже не на бронированное стекло смотрового окна, за которым виднелся зал подземного кольцевого туннеля. Его дрожащий палец был направлен на огромный, во всю стену, уличный витраж. – Да посмотрите же туда наконец!

Все, кто находился в зале, как по команде, упёрлись взглядом в эту гигантскую стеклянную плоскость, в чёрное зеркало ночи.

Воздух за стеклом, на душной, пропитанной влагой и городским смогом летней сеульской улице, заметно, зримо дрожал – дрожал не как марево от жары, а именно визуально, пульсируя самой своей субстанцией, это можно было наблюдать глазами, без помощи каких-либо сложных приборов. По всему пространству, окружающему здание Кёнсанского центра, словно от невидимого эпицентра, пробегала, перекатывалась золотистая, переливчатая, мерцающая рябь, точь-в-точь как расходящиеся по воде волны от брошенного в её гладь камня.

Глаза отца, до этого момента суженные от напряжения и уставленные в экран, вдруг расширились до предела, а его густые, длинные, поседевшие брови взметнулись вверх, застыв в немой гримасе изумления и нарастающего ужаса.

– Это… Да это же… – вырвалось у него сдавленным шёпотом, но он не договорил.

На всех экранах вокруг, на панелях управления, вдруг синхронно замигали, вспыхнули тревожные, кроваво-алые индикаторы аварийного режима. Где-то внизу, в бетонных недрах комплекса, что-то сухо щёлкнуло, потом раздался глухой, словно эхо, приглушённый толщей перекрытий, еле различимый удар.

После этого пространство Контрольного зала, и гигантский кольцевой туннель глубоко под ним заполнила, накрыла с головой мёртвая, абсолютная, всепоглощающая тишина.

Всё застыло. Абсолютно всё.

Инжекторы кольцевого туннеля, только что извергавшие частицы.

Сверхмощный автономный генератор институтского комплекса.

Независимые движки вентиляторов и кондиционеров.

Бесперебойники серверов, личных ноутбуков и планшетов.

Механические часы.

Лампы погасли. Хотя это было невозможно – питание комплекса не зависело от внешних источников.

«Умерли» даже мобильные телефоны сотрудников.

В наступившей абсолютной, почти осязаемой темноте, едва-едва разбавленной светом уличного витража, почему-то бешенно мигавшего, словно день и ночь за ним принялись сменяться с галопирующей скоростью, – горел, сиял холодным синим пятном лишь единственный экран центрального монитора.

Единственный и одинокий. Как последний глаз спящего исполина.

На его поверхности сменялись, проступая одна за другой, лаконичные надписи. Последовательно, неумолимо, с чётким интервалом в несколько томительных секунд:

«ОТКАЗ МАГНИТНОЙ СИСТЕМЫ»

…

«УГРОЗА РАЗРУШЕНИЯ ВАКУУМНОГО ХРАНИЛИЩА»

…

«АВАРИЙНОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ»

…

«ПРИЧИНА НЕИЗВЕСТНА»

…

И наконец, последнее сообщение, после которого экран погас навсегда, растворившись во всеобщей тьме:

…

«ЕСЛИ ТЫ СМОТРИШЬ – Я СМОТРЮ НА ТЕБЯ В ОТВЕТ»

***

– Чего-чего? – Рики-Рик поморщился. – «Если ты смотришь, я смотрю на тебя в ответ»? Да ты издеваешься, блин! Этого просто не может быть!

– Я был там, – упрямо ответил Дэмио.

– Думаю, «там» вы просто нанюхались каких-то интересных газов из вашей загадочной кольцевой трубы. Мало ли, – пожала плечами Кити. – Ты же сам сказал, что у вас в Кёнсане всё было «уникальное», «сделанное под заказ» из «уникальных материалов». Пары марихуаны как физический газ считаются уникальными?

– А может, это ваш сисадмин пошутил? – сделал предположение Рик. – В конце концов, взломать систему управления, получить доступ к монитору и написать там какую-то хрень не так уж и сложно.

– В Кёнсане – сложно, – возразил Дэмио. – Обычные хакеры по сравнению с программистами коллайдера – как гекконы по сравнению с варанами, мелкие и беззубые… Что же касается доступа к мониторам… А как можно получить доступ ещё и к мониторам личных мобильных телефонов? Ты об этом не подумал?

– В общем, думайте, что хотите, – продолжил Демио, его голос звучал с ноткой усталости, но твёрдо, словно он пытался донести до собеседников нечто давно наболевшее. – Я находился в том зале лично. И всё, что происходило там, видел собственными глазами. Позвольте напомнить лишь об одном: всё это случилось 28 июля 2016-го года. В день который помнит каждый из вас. Каждый кто пробудился после Анабиоза.

Рик и Кити переглянулись, их взгляды были полны тревоги. В воздухе повисло напряжение.

– Последняя дата воспоминаний всех проснувшихся, – нахмурилась Кити, её лицо затянула тень беспокойства. Тонкие брови сошлись к переносице, а в глазах мелькнула искра раздражения, словно ей не хотелось снова копаться в прошлом. – Эксперимент твоего отца завершился в день начала Анабиоза, ты на это намекаешь?

– Не совсем, – Демио горько усмехнулся. Его потускневшие глаза на миг уставились в пустоту. – Эксперимент моего отца, судя по всему, и вызвал Анабиоз. Я – это хочу сказать.

На этот раз переглянулись уже все трое – Кити, Рик и мисс Мэри.

– Причиной каннибализма и гибели десяти миллионов жителей Мегаполиса является вовсе борьба за выживание между одичавшими людьми, не делёж кварталов между группировками отморозков, американскими военными и бандами людоедов, – продолжил Демио уверенным, но слегка дрожащим голосом. – Всё началось с события, которое предшествовало этому хаосу. С запуска Коллайдеров! Вот и всё…

Демио словно в изнеможении опустил голову, поник всем телом, будто произнесённые слова вытянули из него последние силы. Его плечи сгорбились, взгляд упёрся в потёртый пол.

– Подожди-ка… – Кити не собиралась так просто отставать от него с расспросами. Она подалась вперёд, внимательно вглядываясь в лицо Демио.

– Ты сказал «коллайдеров»? То есть ускорители частиц перед Анабиозом были включены не только в Кёнсане?

– Я об этом вам и толкую уже битый час, – буркнул Демио и с раздражением провёл рукой по лицу, словно стирая капли усталости. – 28 июля 2016 года, в день начала Анабиоза, был осуществлён синхронный запуск всех крупных коллайдеров планеты! Самый большой – ЦЕРН в Женеве. Второй по мощности и самый новый – в Сколково, под Москвой. Третий – в Университете Мумбаи, Индия. Четвёртый – в Массачусетском технологическом, США. И, наконец, последний – в Кёнсане, там, где трудился мой отец.

Демио на мгновение замолчал, словно заново переживая неприятные воспоминания. Его пальцы невольно сжались, пытаясь ухватиться за неосязаемые образы из прошлого.

– Однако за событиями в ЦЕРН, Сколково, Массачусетсе, Мумбаи и Кёнсане следили учёные со всего мира, а не только сотрудники самих коллайдеров, – продолжил он, его голос стал тихим, почти зловещим. – Эксперимент был слишком важен и… слишком глобален. Его результат стал достоянием не одного человека или лаборатории, а именно – учёных со всего мира, всего научного сообщества планеты. Ибо теоретическая физика с её грандиозными, воистину космическими по масштабу проблемами – это не ноу-хау бесшумной стиральной машины и не технология производства крекеров. Это нечто большее, нечто, способное перевернуть всё, что мы знаем о мире. Мой отец намекал, что эксперимент станет переломным для основ теоретической физики. Возможно, говорил он, сама Теория относительности будет низвергнута или  до основания потрясена! В подробности, к сожалению, он меня не посвящал. Да и, честно говоря, даже если бы он объяснил всё в научных терминах, я бы мало что понял. Как, например, возможна физическая связь между разгонным коллайдером в подмосковном Сколково и лабораторией моего отца в Кёнсане, пригороде Сеула? Это кажется нереальным, почти мистическим. Но она есть, эта связь. Она есть, и по сути это единственное, что не подлежит сомнению!

– А с чего ты это взял? – мисс Мэри невольно сжала пальцы, пытаясь связать все детали сказанного воедино. – Возможно, твой отец, как всякий учёный, просто волновался, ожидая результатов одновременного запуска всех коллайдеров. У тебя есть какие-то конкретные доказательства и версии того, что именно пошло не так?

Демио хлопнул себя по коленям и нервно расхохотался, однако без капли веселья – лишь с горечью и отчаянием. Его глаза сверкнули от какой-то яростной внутренней муки.

– Ты издеваешься? – в его голосе сквозила обида. Он вскинул руки, словно обводя одним широким жестом весь окружающий мир и хаос, в который они все были брошены. – А-НА-БИ-ОЗ… Вот она, версия того, что случилось! Вот доказательство, которое нельзя отрицать! Что же касается объяснений – есть только тени и полунамёки, обрывки фраз, которые я слышал от отца. Всё это знал лишь он, ну а я… – Демио сокрушённо покачал головой, его голос дрогнул. – Я всего лишь недоучка. Я не учёный. Ничего в этом не смыслю… Да какого чёрта?! – вдруг вспылил он, его голос сорвался на крик, а тело затряслось от переполняющих эмоций. – Почему всегда знают и умеют только наши отцы? Почему не мы?! Мне не хватает моего папы, ведь он мог бы всё объяснить! Но давал лишь обрывки знаний, словно крошки со стола, словно милостыню калеке, словно подачку! Он никогда…

Парень явно был не в себе, его трясло, он балансировал на грани нервного срыва. Его лицо побледнело, губы дрожали, в глазах заблестела влага. Мисс Мэри, не в силах спокойно смотреть на его страдания, шагнула к Дэмио и мягко обняла за худые плечи. Но не как женщина обнимает мужчину – а как мать прижимает сына.

– Вот именно, никогда, – ласково проговорила она, её голос был тёплым, успокаивающим, словно тихая мелодия в бурю. – Если у тебя нет версий, забудь. Не объяснял – и не объяснял. Старикам принадлежало всё в прошлом, их время ушло безвозвратно. Нам всё принадлежит в настоящем. Путь в израненном, но всё ещё живом мире. А в будущем оно будет принадлежать кому-то другому, надеюсь, нашим детям, следующему поколению. Конечно, если человечество не пожрёт самое себя в этом безумии… Мир после Анабиоза, как бы ни был жесток, принадлежит молодым и сильным. А старое поколение… его больше нет, и, возможно, так и должно быть.

– Это странно, – вновь подал голос Демио, поднимая на Мэри мокрые глаза, в которых сквозила глубокая тоска. – Ты говоришь, мир принадлежит сильным и молодым… Но большинство из нашего старшего поколения были вполне способны за себя постоять. Мой отец, например, находился в отличной спортивной форме, был значительно сильнее меня физически и гораздо более опытен. Мама, хотя и сильно тосковала по прошлому, успешно работала врачом, была обаятельна и красива даже в свои годы. Они хотели родить мне брата, строили планы на будущее. С её знаниями практикующего хирурга мама могла бы стать бесценным жителем нового мира, могла бы спасать жизни… Так почему я выжил, а они нет? Почему судьба оставила меня одного, а их забрала?

На это ответил Рик с нескрываемой горечью в голосе:

– Да потому что они просто привыкли жить так, как жили, приятель. Ты разве не понял? – Рик скрестил руки на груди, его взгляд стал обвиняющим и тяжёлым. – Бороться, выживать – это не для стариков, какими бы сильными они ни были физически. Прошлое поколение – потребители, целая нация потребителей, понимаешь? Даже раса потребителей, если хочешь. Биологический вид, привыкший к комфорту и стабильности!

– Точно, – поддакнула напарнику Кити, её тон был резким, но в нём чувствовалась уверенность. – Работа, дом, накопления, социальная страховка. Всю жизнь копить на шикарный кондоминиум, раз в год ездить на Гавайи или Сайпан – в этом был смысл жизни для стариков! Они жили ради иллюзии стабильности, ради мечты, которая рассыпалась в прах с первым же днём Анабиоза.

– Ну, и семья, конечно, – добавил Рик, его голос смягчился, но лишь на миг. – Старое общество пропагандировало семью как высшую ценность. Не спорю, семья и дети, возможно, это высшее достижение человека. Но не тогда, когда идёт битва за выживание! Вспомни древний Рим и его легионеров. Солдаты Рима не имели права заводить семью до окончания службы. Потому что семья – это слабость. Любовь – это слабость. Волк должен быть голодным, свирепым, одиноким. Его силу питает пустой живот, а вовсе не тяга к любимым!

– Дубина ты, Рик, – как-то странно заметила Кити, посмотрев на него с лёгким прищуром. Её губы дрогнули в грустной полуулыбке.

– Ну, может, и так, – не стал спорить её напарник, пожав плечами. – Однако одно я скажу с уверенностью. Мои ведь тоже ушли. Их нет. И это жестокая правда: умереть в сложной ситуации всегда проще, чем остаться жить и бороться. Они не смогли принять новый мир, не смогли перестроиться, и этот мир их просто выплюнул.

Демио изучающе посмотрел на Рика, будто пытался понять, скрывается ли за его грубыми словами что-то большее, чем просто цинизм.

– А ведь ты прав, – очень медленно произнёс он. – Не знаю, как остальным старикам, но конкретно моему отцу умереть было проще. До сих пор не могу забыть, как пытался его отговорить, как молил остаться с нами, но он лишь смотрел на меня с такой тоской, что слова застревали в горле.

– Постой, как он умер? – вспыхнула Мэри, её глаза расширились от внезапного понимания и тревоги. – Разве не от голода? Его не убили?

– Какое там убили, – ей резко, с неожиданным ехидством в голосе ответил Рик и его лицо исказила неприятная усмешка. – Кто ж в наше прогрессивное время людей мочит просто так? Убили бы – так сожрали, каннибалы хреновы. Тут было иначе. Я ведь прав, Дэм?

Очкарик оскалился, его лицо стало острым, как битое стекло. В глазах мелькнула какая-то дикая, почти животная боль.

– Прав, приятель. Папашка мой драгоценный всё сделал сам, – выдавил он, будто каждое слово резало его изнутри.

– А-а, ясно, – Рик только равнодушно махнул рукой. – Доброжмурик, значит. И как он это сделал?

– Как он убил себя? – переспросил Демио и его голос дрогнул.

– Ну.

Выкрутив шею, Демио сглотнул тяжёлый комок, подступивший к горлу. Его лицо побледнело, дыхание стало прерывистым, но он всё же заставил себя говорить.

– Да обычный самострел, – хрипло выдавил он, каждое слово давалось с трудом. – Ствол к подбородку, двенадцатый калибр, мозги долой, потолок в красном. Элементарно и просто.

– Ого! Так у него и пушка была? – расширив глаза, удивился Рик .

– Да. Мы же были в Кёнсане. Там оружие не ржавело.

– Ну, тогда вообще понятно, – со знанием дела заключил Рик. – Если и оружие у твоего старикана имелось, вышибить себе мозги – обыденность.

– В смысле? – очкарик напрягся, его взгляд стал почти враждебным.

– А ты не врубился? – насмешливо переспросил крепыш. – Кроме тех, кто умер от голода, и тех, кого замочили в Уличных войнах за еду или на еду, слишком много тех, кого не мочили и не жрали. Понимаешь, к чему я?

– К чему? – Демио нахмурился, не понимая, куда клонит Рик.

– Опять не врубился? – Рик деланно покачал головой. – Точных цифр, конечно, у меня нет, но в первые дни после пробуждения я лично осмотрел множество трупов на улицах. Не препарировал, упаси Господь, не устанавливал причину смерти. Просто отметил странную вещь: примерно каждый третий мертвец кончил жизнь самоубийством, поверишь? Не могу говорить за всю планету и за всю страну, но за свой Южный Сеул, микрорайон Гуннак, отвечу. Чудовищно много людей прикончило себя самостоятельно, без всяких явных причин. Ведь в первые дни им не угрожало рабство или съедение, не угрожали пытки и изнасилование. Да, им угрожал голод, но с голодом ведь сражаются трудом или боем, а не суицидом, – Рик говорил неспешно, его голос был полон мрачной уверенности, словно он сам не раз обдумывал эту мысль. – Я думаю, всем этим людям, в число которых попал твой отец, не по плечу оказался именно новый мир. Мир без цивилизации, без привычных опор и правил. Улавливаешь суть? Я слышал, что некоторые млекопитающие, например крысы, в случае, если численность популяции превышает определённую норму для данной конкретной территории, кончают жизнь самоубийством, сбрасываются с обрыва. Для планеты без инфраструктуры, техники и науки наша популяция превысила все допустимые нормы. Вот тебе и ответ!

– ОН УБИЛ ЕЁ… – тихо, но каким-то чуждым, почти дьявольским голосом прохрипел Демио, его лицо исказилось от боли, а взгляд застыл, словно он видел перед собой не Нору в развалинах небоскрёба, а нечто о совсем иное, неизмеримо более чуждое и ужасное.

– Чего? – Рик недовольно вскинул бровь.

Но мисс Мэри уже поняла. Её лицо омрачилось, а глаза наполнились сочувствием. Она мягко положила руку на плечо Демио.

– Не стоит об этом, Дэм. Что было, то прошло, и нет надобности снова переживать этот кошмар. Нет надобности..

– Он убил её!!! – в исступлении заорал Дэмио, глядя невидящими глазами в стену. Его крик эхом отразился в тесном помещении, заставив всех невольно вздрогнуть. Его руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, а тело затряслось от ярости и бессилия. – Пулю себе в подбородок отец пустил после. А сначала – убил её! Мама не хотела. Она хотела жить! А я… я убежал. Сначала уговаривал его, умолял, а потом просто сбежал, как последний трус! А после… после сидел над их трупами, не в силах даже закрыть им глаза…

– А что ружьё-то не взял, дубина? – Рик, не меняя выражения лица, ковырялся длинным ногтем в зубах. – Ружьё-то надо было прихватить.

Отпрянув от стены, как пружина, очкарик подскочил, сжимая тонкие пальцы в кулачки. Его лицо покраснело от гнева, глаза сверкнули, а голос вновь сорвался на крик:

– Да как ты смеешь так говорить?! Да я разорву тебя, слышишь?! Прямо сейчас, голыми руками!

Но напасть на крепкого Рика задохлик не решился. Его руки дрожали, взгляд метался, словно он сам не знал, чего хочет больше – ударить или разрыдаться. Рик же молча поправил куртку, размял свои здоровенные кулаки, но не сделал даже шага вперёд. Бить очкарика ему явно было не в жилу. Какая уж тут «хорошая драка»? В его глазах читалось скорее раздражение, чем желание затеять потасовку.

– Ты присядь, приятель, – очень мягко проговорила Кити, вставая между молодыми людьми. Её голос был мелодичным, но жёстким. – И никогда не повышай голос, когда находишься в Норе. У нас это тайное убежище, если помнишь.

Несколько долгих секунд они сверлили друг друга глазами. Наконец, Демио не выдержал. Его силы, кажется, иссякли, и, закрыв лицо локтями, он рухнул на пол. Сел, зарылся лицом в колени и стал покачиваться, словно перевёрнутый маятник. Он не издавал ни звука, но по его содрогающимся плечам было понятно, что слёзы катятся по лицу.

– Зачем вы так с ним? – осторожно спросила мисс Мэри, переводя взгляд с одного на другую.

– Мы зла ему не желаем, – негромко ответил Рик, видимо, испытывая некоторый стыд, за подтрунивание над беззащитным, в общем то, Дэмио. Он отвёл глаза, чтобы встречаться взглядом с мисс Мэри, и неуклюже провёл рукой по затылку, будто пытаясь стряхнуть с себя эту неловкость. – Просто… иногда правда, даже горькая, гораздо лучше, чем молчание. Парень должен выговориться, иначе это всё сожрёт его изнутри… Не принимай близко к сердцу, ладно?

Мисс Мэри грустно кивнула.

Разговор был закончен, так что Кити вскоре раздала дырявые пледы и компания спокойно улеглась спать. Только в углу, как показалось мисс Мэри, вздрагивал безмолвно ком ткани, под которым прятался от новых друзей очкарик-найденыш.

Пуля 12. Человек из тьмы

Пуля 13. Песни и сказки

Рик нежно провёл ладонью по шероховатой поверхности массивного стального штурвала, намертво запирающего тяжёлый входной люк.

– Нижний уровень, – его голос звучал глухо, почти зловеще в узком, замкнутом коридоре, где каждый звук отдавался эхом, будто стены сами перешёптывались между собой. – Здесь всё герметично, мисс Мэри. Для северных видов морских животных температура должна была держаться на отметке четыре градуса по Цельсию. Соответствен

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.